Глаголева Екатерина Владимировна

Лишённые родины

Екатерина Глаголева

УДК 821.161.1-311.6

ББК84(4)

Г52

©Глаголева Е., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

ОБ АВТОРЕ

Дипломированный переводчик Екатерина Владимировна Глаголева (р. в 1971 г.) начала свой литературный путь в 1993 году с перевода французских романов Александра Дюма, Эрве Базена, Франсуа Нурисье, Фелисьена Марсо, Кристины де Ривуар, а также других авторов, претендующих на звание современных классиков. На сегодняшний день на ее счету более 50 переводных книг (в том числе под фамилией Колодочкина) — художественных произведений, исторических исследований. Переводческую деятельность она сочетала с преподаванием в вузе и работой над кандидатской диссертацией, которую защитила в 1997 году. Перейдя в 2000 году на работу в агентство ИТАР-ТАСС, дважды выезжала в длительные командировки во Францию, используя их, чтобы собрать материал для своих будущих произведений. В тот же период публиковалась в журналах «Эхо планеты», «History Illustrated», «Дилетант», «Весь мир» и других. В 2007 году в издательстве «Вече» вышел первый исторический роман автора — «Дьявол против кардинала» об эпохе Людовика XIII и кардинала Ришелье. За ним последовали публикации в издательстве «Молодая гвардия»: пять книг в серии «Повседневная жизнь» и семь биографий в серии «ЖЗЛ». Книга «Андрей Каприн» в серии «ЖЗЛ: биография продолжается» (изданная под фамилией Колодочкина) получила в 2020 году диплом премии «Александр Невский».

Краткая библиография:

Дьявол против кардинала (роман). Серия «Исторические приключения». М.: Вече, 2007, переиздан в 2020 г.

Повседневная жизнь во Франции во времена Ришелье и Людовика XIII. М.: Молодая гвардия, 2007.

Повседневная жизнь королевских мушкетеров. М.: Молодая гвардия, 2008.

Повседневная жизнь пиратов и корсаров Атлантики от Фрэнсиса Дрейка до Генри Моргана. М.: Молодая гвардия, 2010.

Повседневная жизнь масонов в эпоху Просвещения. М.: Молодая гвардия, 2012.

Повседневная жизнь европейских студентов от Средневековья до эпохи Просвещения. М.: Молодая гвардия, 2014.

Вашингтон. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2013.

Людовик XIII. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2015.

Дюк де Ришелье. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2016.

Луи Рено. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2016.

Ротшильды. ЖЗЛ и вне серии: Ротшильды: формула успеха. М.: Молодая гвардия, 2017 и 2018.

Рокфеллеры. ЖЗЛ и NEXT. М.: Молодая гвардия, 2019.

Путь Долгоруковых (роман). Серия «Россия державная». М.: Вече, 2019.

Аль Капоне. Порядок вне закона. ЖЗЛ и NEXT. М.: Молодая гвардия, 2020.

Польский бунт (роман). Серия «Всемирная история в романах». М.: Вече, 2021.

I

Смотрит недреманное око с горных высей на грешную землю и видит опутавшую ее паутину дорог, по которой снуют туда-сюда люди-букашки, себе и другим на погибель. Там идут отрядом, бодро, с песней, тут толкают тяжелые телеги — надрываясь, упираясь ногами в жидкую грязь; здесь бредут устало, парами или поодиночке; там гонятся за кем-то, здесь убегают; там едет кто-то на возу, вглядываясь тревожным взором в туман, а тут-то его как раз и подстерегают в лощине, держа наготове топор. Торопится чиновник, требует себе свежих лошадей, да поскорее; колышется толпа арестантов под кандальный звон и окрики конвоя; скрипит колесами крытая фурманка, из которой выглядывают несколько пар испуганных глаз; шагает человек с заплечным мешком на спине, опираясь на палку, — солнце низко, а дорога дальняя… Каждого гонит с места на место нужда, все проклинают дороги, да и за что их любить, коли всякая дорога — неволя: не своей же охотой пускается в путь человек — либо от смерти бежит, либо лучшей доли ищет, либо чужой воле повинуется. И не замрёт, не остановится эта дьявольская круговерть…

Кружным путем везли в Санкт-Петербург «шляхтича Шиманского» — вождя восставших поляков Тадеуша Костюшко, взятого в плен полумертвым после сражения при Мацеёвицах: сначала на восток, через Венгрув и Брест, до Киева, а оттуда на север через Чернигов, Могилев, Витебск, Псков и Новгород. Потерявший ногу на Буге Валериан Зубов, младший брат всесильного фаворита императрицы, ехал туда же, но кратчайшим путем, забирая на каждой станции всех сто десять приготовленных для него лошадей. Граф Людвиг фон Кобенцль, посланник кесаря, добирался в Петербург из Вены, чтобы обсудить с тайными советниками Остерманом, Безбородко и Морковым детали договора об окончательном разделе Польши. Тем же путем, с застывшими слезами на глазах и жгучей ненавистью в сердце, следовали два княжича Чарторыйских, Адам Ежи и Константин, чтобы стать заложниками при дворе Екатерины, отнявшей у их отца все поместья в Литве. Катила на север карета молодой вдовы, княгини Святополк-Четвертинской, желавшей припасть к ногам императрицы, чтобы вернуть себе и детям имения, отнятые палачами её мужа…

Подпрыгивает на ухабах многострадальная английская карета, увозя из Вены на юг «шляхтича Михаловского» с графиней Огинской. Изабелла дуется на мужа: Адам Ежи Чарторыйский распустил слухи о «романе» графини, чтобы Михала Клеофаса Огинского, командовавшего летучим отрядом во время восстания, не схватили австрийские власти и не выдали России, а чопорные великосветские дамы отказали ей от дома… Огинскому смешна её досада. Как там спрашивали у кандидатов при приеме в клуб якобинцев? «Что ты сделал для того, чтобы тебя повесили, если восстановится прежний режим?» Он сделал достаточно. Поэтому — прочь, за горы, за долы… За Карнийскими Альпами открылась долина Джемоны, теперь путь лежал уже по равнине, прорезанной рукавами Тальяменто. В Местре Огинские оставили карету, погрузились на паром и через пару часов были уже в Венеции. Михал жадно вглядывался близорукими глазами в каменное кружево дворцов с арочными окнами и резными балюстрадами, в стройные линии церквей и бронзовые фигуры в нишах, но к чувству восторга примешивались другие: омерзение от вони давно не чищенных каналов, тревога и тоска при виде толп нищих, воров, проституток и неприкаянных беженцев на улицах и площадях…

Посильный из Варшавы привез ему письма от друзей. В одном пакете были российский паспорт и письмо от Суворова с гарантиями безопасности, добытые хлопотами двух дам, в другом — письмо от воеводы Хоминского и черновик покаянного письма к императрице, записанный под диктовку Репнина. Граф должен признать свою вину, отречься от революционных идей, пообещать загладить свои преступления примерным поведением и, не считая себя достойным прощения, довериться великодушию государыни, испросив дозволения вернуться в Польшу и смиренно ожидать там решения своей участи, тогда, возможно, ему вернут все конфискованные имения.

Брат! Из источников я знаю несомненных:

Мир заключен меж нами навсегда.

Тебе об этом объявляю

И от души тебя обнять на радостях желаю.

Не медли и ко мне спуститься поспеши.

Слова этой басни Лафонтена немедленно пришли на память Огинскому, вызвав у него горькую усмешку. Нет, умудренный опытом Петух не поддастся на увещевания Лисы. Свобода и честь или имения? Он выбирает свободу и честь.

В Польше и Литве стоят жестокие морозы, снегу навалило по брюхо лошадям. В экипажах не проехать; их снимают с колес, ставят на полозья — и опять: но, пошли! Морды лошадей обындевели, пар валит столбами из ноздрей; мерзнут путники, но им-то еще ничего, терпимо, а каково тем, кого гонят сотнями, тысячами по дороге от Кобрина на Барановичи, через Минск и Оршу в Смоленск! Взятые в плен под Любанью, Крутицами и Брестом, оборванные, а то и босые, с не зажившими ранами — бредут, ковыляют, падают, подымаются или остаются лежать…

Посреди большого зала стоит длинный стол, за которым сидят пять человек в генеральских мундирах — следственная комиссия; тут же секретарь и переводчик. «Следующий!» Адъютант раскрыл дверь; вошел человек в польской одежде, с повязкой на лбу, припадая на правую ногу. Один из генералов кивнул, и адъютант принес стул.

— Садитесь. Как зовут? Какого сословия и вероисповедания?

— Томаш Городенский. Шляхтич, католик.

— Сколько лет?

— Тридцать два.

— В каком чине состоите?

— Подполковник.

— Присягали?

— А как же. И не раз.

— Кому была последняя присяга?

— Поклялся защищать Отчизну до последней капли крови, в том присягал и крест целовал.

— Вас не о том спрашивают. Государыне присягали? Императрице Всероссийской Екатерине Алексеевне?

— Ту присягу у меня вырвали под принуждением, она не в счет. Отчизне же я присягал добровольно и от той присяги никогда не отступлюсь.

— Встать! — закричал один из генералов и вскочил сам. — Увести его!

Снова длинный узкий коридор, тесная камера, освещенная закопченной лампой, которая горит день и ночь: два окна с железными решетками наглухо забиты досками. Ночью спать невозможно: за стеной слышны крики — кого-то бьют, мучают. Каждый день, принося обед, глумливый солдат объявляет Городенскому, что столько-то поляков засекли, а столько-то повесили. Трясца побери этих катов! Но он всё равно от своего не отступится, слов покаянных у него не вырвут.

После третьего допроса его перевели в старый домик у кладбища. Вот и развлечение появилось: смотреть сквозь решетку на похороны под пение попов. А то и еще веселее бывает: из окон монастыря выбрасывают веревочные лестницы, и по ним спускаются черницы, помогая друг другу. Солдаты зубоскалят, похабничают, а Городенский мысленно желает им счастья. Если бы не зима да не нога искалеченная, он и сам непременно бежал бы. Один или, к примеру, с Зеньковичем — он тоже здесь, Городенский однажды столкнулся с ним в дверях, возвращаясь с допроса. Придумали бы способ сговориться. До весны бы дотерпеть, а там… Вот только охраняют арестованных крепко. Пленных солдат скопом в подвалах держат, откуда поутру десятки окоченевших трупов вынимают. А в недавно построенном бараке на четыре печи за одну ночь угорело несколько сот человек. За шляхтичами, офицерами да ксендзами, по доносу схваченными, присмотр особый. Игнаций Дзялынский и Кароль Моравский аж с апреля здесь томятся: их схватили в самом начале восстания. Ну да ничего, к весне видно будет…

В Рождественский сочельник в Варшаве арестовали Яна Килинского, героя варшавской «революции», и купеческого старшину Андрея Капостаса. Пару дней спустя их отправили в Петербург вместе с Закжевским, бывшим главой городского совета, Игнацием Потоцким, состоявшим в правительстве мятежников, каштеляном Рачёнжа Тадеушем Мостовским и полковником Сокольницким, добровольно предавшим себя в руки москалей, чтобы не покинуть Закжевского. Тяжким было прошлое расставание с женой, а это — много горше: Ян покидал Марылю с шестью малыми детьми, оставив ей всего семь червонцев — двадцать пять взял с собой на дорогу. Квартиранты теперь чурались их дома, как зачумленного, — десять комнат пустовали; друзья отвернулись. Как она без него проживет? Увидит ли он ее снова?..

Подходит к концу 1794 год — славно начался, бесславно закончился. Трусит за возками конвой — полтора десятка казаков и три офицера: подполковник, ротмистр и хорунжий. Господам с черной костью общаться не велено, но Закжевский на каждой станции справляется о том, выдан ли обед Килинскому с Капостасом, а то и посылает кое-что со своего стола. Вот ведь какой человек! В Гродно вереница шляхетских карет тянется ко дворцу Тизенгауза, где теперь поселился князь Репнин, генерал-губернатор Виленский и Гродненский, — присягать на верность русской императрице. Для чего только мы революцию делали… В Ковно и Митаве переночевали — и снова в путь, в Ригу попали на русское Рождество и два дня просидели все вместе в одной комнате, не имея разрешения выйти в город. После ж неслись без отдыха до последней станции под Петербургом; подполковник хотел доставить арестованных к императрице на русский Новый год, но не поспел: полозья саней часто ломались. В десять часов вечера по свинцовым волнам зимней Невы поляков доставили в лодках к пристани Петропавловской крепости и посадили в Трубецкой бастион, каждого по отдельности. Комнатка маленькая, холодная, на узком оконце решетка толстая; пол в щелях, по нему бегают мыши и крысы, покушаясь на скудный арестантский обед и немудреные пожитки. Солдатам с арестантами говорить не велено; отхожее место во дворе, туда водят под конвоем, с саблей наголо. На другой день с утра к Килинскому пришел генерал с офицерами, допросил и велел описать всё, что делал он во время революции. Принесли ему бумаги и чернил, и всё время, пока он писал, в той же комнате сидел секретарь — смотрел, чтоб не утаил он какой из листов: в переписку вступать арестантам запрещено, видеться между собой не дозволено.

Все поляки скрипели перьями. Двадцативосьмилетний Тадеуш Мостовский, бывший самым молодым сенатором на Четырехлетием сейме, который принял Конституцию 3 мая 1791 года и чудом избегнувший гильотины в охваченном красным Террором Париже, озаглавил свои показания «Моя исповедь». Даже Тадеуша Костюшко не избавили от этой работы; правда, поселили его не в каземате, а в доме обер-коменданта Андрея Гаврилыча Чернышева — высокого седого старика, разменявшего восьмой десяток. Долго писать, впрочем, Ко-стюшко не мог: мутилось в глазах, перо выпадало из ослабевших пальцев. Друга же его, Юлиана Немцевича, и адъютанта Фишера, привезенных в Петербург вместе с ним, посадили в одиночки.

…«Прислать сюда под стражей Игнация Потоцкого, нагло оскорбившего преступническим сношением своим с губителями рода человеческого, свирепствующими во Франции, — гласил рескрипт императрицы, полученный Суворовым. — Короля в Варшаве не держать».

Сумно на душе у Александра Васильевича. Помилуй Бог, победа — войне конец! Поляки храбро сражались, но поражение свое признали; он обещал им забвение прежнего и свободу, а теперь что же? Выходит, пароль он свой не сдержал, раз людей, ему доверившихся, под стражу забрали. Стыдно России их бояться! И уж совсем не нужно лишать их своей страны. Ну, покричали бы на сеймах, побушевали, а потом разъехались бы по своим деревням и имениям на лето, зимой бы снова вернулись в города мазурку на балах плясать, только и всего. Оставили бы им страну — не было бы у них ничего, что бы их объединило. Известно ведь: где два поляка, там три мнения. А теперь? Теперь у всех одна идея в голову засядет — Польшу восстановить. А для того они у врагов России помощи искать станут. Эх, политика — тухлое яйцо…

Волю императрицы главнокомандующий объявил Понятовскому незамедлительно, но Станислав Август медлил, тянул с отъездом. Между тем народ, прознавший о том, что у него отбирают короля, начал собираться на площади у Замка. Тот самый народ, что три месяца назад грозился повесить Понятовского, теперь не хотел с ним расставаться. Но эти шумные сборища и подтолкнули короля ускорить сборы: он не желал новых бедствий своей стране. В исходе декабря королевский поезд выехал из ворот и меж двумя рядами солдат; сдерживавших толпу, спустился к мосту через Вислу.

Впереди ехали казаки, за ними — вереница карет во главе с королевской, следом — эскадрон русских драгун, затем фурманки, нагруженные разными вещами и припасами, необходимыми королю. С обеих сторон берлины Понятовского, с которым ехали Эльжбета Грабовская и их дочь Изабелла, скакали штаб-офицер и обер-офицер — «охраняя от приключений и готовые оказать пособие», на самом же деле — для воспрепятствования попыткам отклониться от намеченного пути и его конечной цели.

Говорят, что страдания закаляют душу. Не зря же у людей, часто подвергаемых наказанию розгами, становится дубленая кожа, и они уже не так восприимчивы к боли. Но душа Понятовского, наоборот, стала ранимой и кровоточила от каждой царапины. При виде пожарища на месте Праги король не мог сдержать слёз. А дорога шла через Кобылку, и в окно был виден курган, насыпанный над глубокой ямой, в которой лежали бывшие подданные его величества… Сколько жертв, Господи, сколько напрасных жертв! Как он хотел бы лежать сейчас под этим курганом, чтобы больше ничего не чувствовать, не видеть, не слышать — и не быть обязанным смотреть на всё это, кивая и улыбаясь!

На станции в Букштеле под Белостоком дожидались восемьдесят свежих лошадей, выделенных князем Цициановым из числа полковых и артиллерийских. В Соколке, где королевский поезд остановился на ночлег, возле отведенного Понятовскому дома выстроилась рота гренадер; короля приветствовали барабанным боем и наклонением знамени. Другую же роту, с пушкой, распределили по городу «для поддержания порядка», то есть для острастки. Кузница, последняя станция перед выездом из Польши. Скованный льдом Неман — граница Литвы. Карета катит со стуком через мост, вот уже и Гродно. От грохота пушек, салютовавших монарху сто одним залпом, Понятовский вздрогнул. Мелькают одинаковые лица стоящих во фрунт гренадер и пеших драгун; от ворот с укрощенными львами до самого крыльца Нового замка вытянулась в шеренгу караульная рота с белым знаменем, напротив нее — взвод драгун с литаврами и военной музыкой; ползет вверх по флагштоку белое полотнище с красным тельцом-циолеком — гербом Понятовских… На крыльце Станислава Августа встречает Цицианов; надо принимать рапорт, благодарить, да, доехали благополучно, нет, ничего не нужно… Ах, вот еще что, князь… Шестого января мой день рождения… так я прошу вас, чтоб не устраивали никаких торжеств и никак меня не беспокоили. Благодарю.

***

«Для предупреждения смут, коих зародыши, постоянно развивающиеся в умах, пропитанных до глубины самыми нечестивыми принципами, не замедлят рано или поздно возобновиться, если в Польше не будет устроено твердое и сильное правление, императрица Всероссийская и римский император, убежденные опытом прошедшего времени в решительной неспособности Польской республики устроить у себя подобное правление или жить мирно под покровительством законов, признали за благо, в видах сохранения мира и счастия своих подданных, предпринять совершенный раздел этой республики между тремя соседними державами. Императрица решила условиться с каждым из двух высоких союзников отдельно, а потом с обоими вместе о точном определении частей, которые им достанутся по их общему соглашению. Впредь границы Российской империи, начинаясь от их настоящего пункта, будут простираться вдоль границы между Волынью и Галицией до реки Буг, оттуда граница направится по течению этой реки до Брест-Литовска и до пограничной черты брестского воеводства в Подляхии, затем границами воеводств Брестского и Новогрудского до реки Неман напротив Гродно, откуда пойдет вниз по этой реке до места, где она вступает в прусские владения, а потом, проходя по прежней прусской границе с этой стороны до Полангена, она направляется без перерыва до берегов Балтийского моря на нынешней границе России близ Риги».

II

Все разговоры вертелись вокруг военных успехов французов, громивших австрийцев и англичан в Голландии. Должно быть, ужасный пример Польши вдохнул в солдат Республики новую решимость: нельзя щадить себя в бою, победа или смерть, ведь в случае поражения враги тебя всё равно не пощадят! Военная кампания не прекратилась даже с наступлением суровой зимы: генерал Макдональд первым перешел реку Ваал; Утрехт и Роттердам захватили с бою; войска под командованием генерала Пишегрю шли вперед по льду рек и каналов, застигая голландцев врасплох. Расположившись на зимние квартиры в Амстердаме, в ночь на четвертое плювиоза, то есть 23 января, французы неожиданно атаковали и захватили голландский флот в заливе Зюдерзее, вмерзший в лед у острова Тексел, — Пишегрю послал туда гусарский эскадрон! Разве могла кому-то еще прийти в голову столь безумная и гениальная идея — бросить кавалерию на приступ кораблей? Но гусары, посадив на круп своих коней пехотинцев и обмотав лошадиные копыта тряпками, чтобы цокот подков по льду не разбудил моряков, пошли на абордаж и захватили пятнадцать кораблей с экипажами и многими сотнями пушек, не позволив им уйти в Англию. Огинский, Лазницкий и Про-зор, снова встретившиеся в Венеции, жадно набрасывались на газеты, чтобы узнать как можно больше подробностей. Всей операцией командовал бригадный генерал Ян-Вильгельм де Винер — голландец, служивший Франции с 1787 года и перешедший на сторону Революции. Истинные патриоты среди его соотечественников становились республиканцами и, вместо того чтобы давать отпор французам по призыву Вильгельма Оранского, открывали им ворота. Штатгальтер вместе с семьей бежал в Англию, и Соединенные провинции вновь обрели независимость. О Франция, страна свободы! Когда-нибудь ты поможешь и Польше!

С каждым днем в Венецию прибывали всё новые эмигранты, занимая место тех, кто выезжал в Париж и Дрезден. Огинский встречал их повсюду — на площади Святого Марка, в церкви Святой Марии, куца сам приходил поклониться гению Вивальди, в театрах и просто в лабиринтах узких калле или в проплывающих мимо гондолах. Порой они сходились на квартире у Станислава Солтыка, жившего в Венеции дольше всех (он был арестован в Вене еще до начала восстания в Польше и уехал в Италию, как только был выпущен из тюрьмы) и спорили до хрипоты о будущем государственном устройстве Польши. Здесь был и Петр Потоцкий, бывший посол Речи Посполитой в Константинополе, и Францишек Дмоховский, выпустивший последний номер «Правительственной газеты» перед самым приходом Суворова. На этих собраниях они снова чувствовали себя, будто в Варшаве или в Вильне, но выходя из душной гостиной в холодную мглу, слыша гнусавые окрики нищих, Михал словно спускался с небес на землю, энтузиазм сменялся меланхолией, а печальные песни гондольеров еще больше растравливали душу своей тоскливой красотой. Облупившиеся фасады некогда богатых домов, тусклый свет фонарей в зимнем мареве — всё это наводило на мысли о конце, упадке, смерти… Увидит ли он когда-нибудь родину? Что будет, когда они с Изабеллой проживут сто золотых дукатов — всё его состояние? Возвращаясь к себе в гостиницу, он садился за расстроенное фортепиано и наигрывал по памяти песни гондольеров, а потом, увлекшись, придавал грустной мелодии ритм полонеза. Все его полонезы были в миноре; один он назвал «Расставанием», другой — «Похоронным»…

Однажды, когда они с Прозором вдвоем вышли от Солтыка, Кароль вдруг толкнул Михала в бок и шепнул: «За нами хвост». В голове тотчас промелькнули не раз слышанные рассказы о венецианских «брави», убивающих своих жертв стеклянным кинжалом; нет, чушь какая; хотя… Не оборачиваясь, они дошли до моста Риальто, и там Михал спрыгнул в гондолу, а Кароль смешался с толпой. Это происшествие встревожило Огинского; он уже слышал от других поляков, что полиция установила за ними слежку, но не придавал этому значения, теперь же перспектива оказаться в положении «подозрительного», не говоря уже арестанта, серьезно его напугала. Если его вышлют из страны, выдадут Австрии, то… Нужно срочно искать защиты. У кого? Конечно же, у французского посла!

Солтык и Дмоховский, люди старшего поколения, согласились сопровождать Огинского, но говорил он один. Жан-Батист Лаллеман был дипломатом старой школы, воспитанным в духе графа де Шуазеля. Он очаровал Михала своими манерами, ободрил своей уверенностью, и к концу их непродолжительной беседы Огинский был готов полюбить этого старика, доверившись ему, как родному. Конечно же, Лаллеман прекрасно осведомлен о собраниях польских беженцев, которым он сочувствует всей душой и обещает свою защиту и покровительство наряду с гражданами Франции. Любой, кто соблюдает законы и обычаи Венецианской республики, не навлекая на себя нареканий со стороны местных властей, может рассчитывать на гарантии личной безопасности. Правительство Венеции никоим образом не будет препятствовать собраниям польских патриотов. Если же у вас существуют какие-то сомнения на сей счет — пожалуйста, собирайтесь здесь, в моей резиденции, в любое удобное для вас время! Огинский осторожно заметил ему, что среди поляков нет единства во мнениях: Отчизну пришлось покинуть и сторонникам Конституции 3 мая, и подписавшим Акт восстания 1794 года, и если… Ах, не всё ли равно? — перебил его Лаллеман. Да посадите вы на трон хоть турецкого султана — была бы только Польша, это единственное пожелание Франции, и оно непременно сбудется! Вечером Огинский отправился в театр «Ла Фениче» и бурно аплодировал Луиджи Маркези после его традиционной арии о надежде.

Сбудется, непременно сбудется… Письма, приходившие в Венецию из Парижа, были тоже полны надежд: Франция никогда не смирится с исчезновением Польши, великой европейской державы; она настроит против России Швецию и Турцию и принудит прусского короля выйти из коалиции. Нам следует проявлять стойкость в несчастье, ждать и не утрачивать веры; придет момент, когда французы протянут нам руку помощи.

Терпеть и верить — именно это говорилось в посланиях, которые триестские купцы увозили с собой из Венеции в Галицию.

***

В шесть часов утра за окном еще темно, но Станислав Август всё равно вставал с постели, зажигал свечу и читал газеты, романы, письма — что угодно, лишь бы отвлечься от горьких мыслей, пробивавшихся сквозь тонкую оболочку ночного сна и обуревавших его днем.

Дворец понемногу пробуждался; слышался простуженный кашель шамбеляна из соседней комнаты, быстрые шаги по коридору; постучавшись, в спальню входил камердинер, начиналась обычная процедура утреннего туалета. Побритый, напудренный и одетый, король отправлялся на службу в дворцовую церковь. Если день был воскресный, во дворе уже ждала карета, чтобы отвезти его в какой-нибудь костел — иезуитский или при доминиканском монастыре, и в ней сидел генерал-поручик Илья Андреевич Безбородко, приставленный следить за каждым шагом Понятовского. По всему дворцу расставлены солдаты; если король просто гулял с дамами по двору, по террасе или даже по галереям своего дворца, за ним непременно следовали дежурные пажи.

С террасы открывался вид на Неман. Понятовский не мог провести ни дня, не увидев этой реки, пусть и под ледяным панцирем: там, за ней — Польша… А еще он часто прогуливался по тем залам, где проходил последний сейм, оживляя их своей памятью. Тогда, осенью девяносто третьего, ему казалось, что это конец — но нет, после сейма он вернулся в Варшаву, оставив Неман за своей спиной, и мог спокойно выезжать за город или на охоту без конвоя из двух-трех десятков русских драгун, а дежурный офицер не составлял ежедневные рапорты о его времяпрепровождении для князя Цицианова, который лично выписывал пропуска во дворец, решая, кому можно видеться с королем, а кому нет…

Разумеется, с ним любезны и учтивы. Безбородко послал в Варшаву капитана, и тот привез из Замка бильярд — вот и развлечение на послеобеденные часы. Иногда к королю допускали музыкантов; он вел обширную переписку. Более того, ему разрешили устроить судьбу дочери Изабеллы: Эльжбета сосватала ей кузена Валента Соболевского, сына своей родной сестры, и за разрешением на брак в Рим отправили итальянского священника. Наконец, помимо Цицианова, свиты и родных, за обеденный стол с ним садились гости — приятно видеть новые лица, слышать свежие речи, говорить о чем-то ином, кроме погоды и недугов. Станислав Август искренне обрадовался, увидев Адама Ежи Чарторыйского: они с братом Константином застряли в Гродно, поскольку Екатерина не давала им разрешения на въезд в Петербург. Императрица считает княжичей дурно воспитанными своею матерью Изабеллой, которая, как Гамилькар с Ганнибала, взяла с них клятву быть непримиримыми врагами России. Репнин показал королю письмо с припиской об этом. Откуда она это взяла? Верно, какой-нибудь «доброжелатель», пресмыкающийся у русского трона в надежде поживиться за счет своих врагов, прислал анонимное письмо с предупреждением. И всё же как это похоже на Екатерину! Ей мало, чтобы ее воля исполнилась: эта воля должна быть дарована как милость, преподнесена как проявление великодушия. Она хочет прежде усмирить «львят, взращенных на погибель» Третьему Риму, чтобы они приползли лизать ей руки и даже не пытались укусить.

Адаму Ежи недавно исполнилось двадцать пять лет. Станислав Август вглядывается в его лицо, пытаясь найти опровержение упорным слухам, но нет: разрез глаз, очерк бровей, хрящеватый нос, маленький рот — это от Репнина, а не от Чарторыйского. У Изабеллы, надо признать, рот несколько великоват, да она и вообще никогда не была красавицей… И Константин ни капельки не похож на брата. Кстати, герцог де Лозен похвалялся, что младший сын Изабеллы — от него… Интересно, бросилось ли это сходство в глаза самому Репнину? Хотя… нам бывает трудно узнать себя даже в подставленном зеркале. Король перевел взгляд на Михала Грабовского — узнал ли бы он сына при случайной встрече? Все говорят, что сходство между ними несомненно. Неужели он был таким?

Молодой Чарторыйский тоже бросает беглые взгляды на Понятовского. Стар, но не дряхл, осанки своей не утратил и держится с достоинством, без нелепой заносчивости. Лицо его всё еще приятно и располагает к себе. Почему матушка так его ненавидит? Конечно, он привел Польшу к гибели, а потому в ее сердце нет и не может быть жалости к этому человеку — не менее несчастному, чем его страна. Но, несмотря на молодость, Адам уже достаточно опытен, чтобы понять: ненависть — оборотная сторона любви, острие, растравляющее рану страсти, чтобы не дать ей зарубцеваться…

Французский разговор за столом не клеится: Чарторыйского тяготит присутствие Цицианова. Дамы расспрашивают Адама о венских новостях, балах, театральных премьерах, а он просит его извинить за неспособность удовлетворить их любопытство, поскольку обстоятельства не располагали его вести в столице светскую жизнь. Война; его величество Франц II даже был вынужден передать все императорские театры в аренду барону фон Брауну. Говорят, что новая опера-буффа маэстро Сальери провалилась. Ещё бы: кому сейчас интересен «Мир наизнанку», если это происходит на самом деле, и смеяться тут нечему? Как сказано в пословице, когда говорят пушки, музы молчат.

— Впрочем, — добавил Чарторыйский, в упор глядя на Цицианова, — у Цицерона эта фраза звучит иначе: Silent enim leges inter arma — «ибо молчат законы среди лязга оружия».

— Речь в защиту Милона, — кивнул Цицианов, поддевая вилкой кусочек форели. — Там еще сказано, что сами законы иногда вручают нам меч для убийства.

— Да, но Цицерон говорит о самозащите, о справедливой войне.

— И уточняет, что справедливый правитель не станет прикрывать авторитетом государства бесчинство возбужденной толпы.

Все с интересом следили за этой словесной дуэлью. Михал бросил быстрый взгляд на отца, а Понятовский перехватил взгляд Изабеллы, устремленный на Чарторыйского: такие блестящие глаза побуждали рыцаря хвататься за меч, сломав копье.

— Ликург Спартанский, своими мудрыми реформами возвысивший и усиливший свою страну и самой жизни своей для нее не пожалевший, почитал главной добродетелью верность своему Отечеству, народ же сделал хранителем и носителем законов, дабы он следовал не букве их, а духу. Долгими неустанными трудами он внушил лакедемонянам, что основой процветания страны является не принуждение, а свободная воля; между людьми нет иного различия, иного первенства, кроме их дурных и добрых дел. Цари же спартанские продлили свое правление тем, что отказались от чрезмерной власти в пользу народа.

Цицианов усмехнулся.

— Я вижу, вы хорошо знакомы с Плутархом, — сказал он. — А не припомните ли то место, где он приводит басню о змее? Хвост взбунтовался против головы и потребовал чередоваться с нею, чтобы ему не тащиться постоянно сзади, а когда занял место впереди, то, будучи слеп и глух, и себя погубил, и разбил вдребезги голову, которой пришлось за ним следовать. Плутарх уподобляет сей голове вождей народа и правителей государства, которые ни в чем не хотели идти народу наперекор, а потом уже не могли ни сами остановиться, ни смуту прекратить.

Понятовский почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

— Иная голова, не заботящаяся о хвосте, достигает лишь того, что отделяется от тела, и сие уже не Плутархом, а новейшими событиями доказано, — отчеканил Чарторыйский, и в комнате настала такая тишина, что, казалось, был слышен учащенный стук сердец. — Вернейший же способ для змеи утратить голову таким способом — искать помощи у ястреба. Впрочем, довольно аллегорий. Любой народ сам вправе выбирать себе вождей и правителей, а также устанавливать законы, которым он намерен подчиняться. Предоставьте нам самим решать, что хорошо, а что дурно.

Цицианов положил приборы на тарелку, и лакей, стоявший за его спиной, тотчас заменил ее.

— Расскажу я вам одну историю. — Князь откинулся на спинку стула. — Было это лет восемь тому назад. Мой полк стоял в летних лагерях. Однажды приходит ко мне мужик с жалобой: ехал он на телеге по своим делам, вдруг откуда ни возьмись — солдат, стал требовать отвезти его в роту, а потом прибил мужика, лошадь отобрал и ускакал. Сделай милость, барин, вели лошадь вернуть. Я обещал ему, что разыщу виновного, и разыскал. Показываю ему солдата: он? Этот самый. Которая твоя лошадь? Вон та, мохнатенькая. Всё верно, по спискам выходит — лошадь лишняя. Ну, я велел солдата прогнать сквозь строй, огласив перед этим его вину, а мужику сказал, чтоб при экзекуции присутствовал. После спрашиваю его: доволен ли ты? А он бледный, трясется весь и говорит: кабы я знал, что так будет, пусть бы лучше лошадь моя пропала.

Князь прервал свой рассказ, чтобы отпить глоток вина. Адам Чарторыйский смотрел на скатерть перед собой, и ему представлялась белая рубаха, покрывающаяся алыми полосами…

— Так я вас спрошу: хорошо я поступил или дурно? Солдат скажет, что дурно: его наказали за то, что сам он дурным поступком не считал. И мужик скажет, что дурно — не по-христиански: врагам своим надобно прощать. Однако сам ко мне за защитой прибежал. Другой бы полковник его и слушать не стал, хотя и раздал всем офицерам и ротным командирам приказ главнокомандующего о том, чтобы местному населению не чинили никаких обид. Я тот приказ выполнил, обидчика наказал, причем так, чтобы другие солдаты знали, что им подобные проказы с рук не сойдут; мужик получил назад свою лошадь и видел, что бывает с шалунами, так что подставлять кого-то под палки по ложному навету у него охота не возникнет. Так хорошо ли я поступил или дурно? Как вы считаете, ваше величество?

Все взгляды обратились на Понятовского. Рука его смяла салфетку, лежавшую на столе; голос был хрипловат, когда он наконец ответил:

— Разумеется, проступок должен быть наказан. Но я всегда был против телесных наказаний: они ожесточают и виновного, и тех, кто приводит их в исполнение.

— В таком случае я взял бы на себя смелость рекомендовать вам, ваше величество, обратиться к нашей государыне с просьбой отменить ее высочайший приказ о строжайшем наказании тех, кто станет притеснять жителей Литвы, Белоруссии и Жемайтии, о чем его светлость князь Репнин недавно получил рескрипт.

За столом наступило неловкое молчание. Адам испытывал неприятное чувство: он был совершенно не согласен с князем, однако не мог найти аргументов, чтобы ему возразить. Княгиня Сапега заговорила о недавнем бале у князя Репнина, Эльжбета Грабовская подхватила разговор, чтобы увести его от опасной темы.

После обеда Чарторыйский подошел к королю, чтобы откланяться; тот увлек его к окну и, пока Цицианов любезничал с дамами, заговорил с ним по-польски.

— Вам будет трудно, князь. — Глаза Понятовского были печальны. — Я виноват: я не смог ни спасти Отечество, ни пасть за него. Надеюсь, Господь вскоре призовет меня к себе, но вам надобно жить, а для этого вам потребуется терпение — много терпения. Только терпением можно превозмочь это… несчастье и дожить до того момента, когда, быть может… Уповайте на Господа нашего, не теряйте веры. Храни вас Бог.

***

Прошел целый месяц, прежде чем Килинского вызвали на допрос. Три солдата — один впереди, двое сзади — провели его по коридорам в полупустую комнату со сводчатым потолком, где полковник, который уже не раз посещал арестантов, зачитал ему допросные пункты, сидя за столом, а секретарь записал ответы. Спрашивали в основном про вождей восстания: кто какие отдавал приказы, к чему призывал народ. Несмотря на строгий надзор, Килинскому за эти дни всё же удалось перемигнуться с Капостасом, который видел краем глаза Немцевича и прочих, а потому он всё валил на Мадалинского, избежавшего русского плена. Это Мадалинский своим походом через Великую Польшу начал восстание, чтобы свергнуть иго ненавистных немцев. Поляки не желали видеть немца своим королем, а в Варшаве Игельстрём не хотел их слушать, когда они через него просили русскую царицу посадить на польский трон ее внука, Константина.

Закончив с пунктами, полковник поднял на Килинского бесстрастное лицо.

— Всем ли вы довольны? Имеются ли жалобы?

Ян решился: распахнул полы полушубка, задрал подол рубахи, показав впалый живот и выступающие ребра.

— Ваше высокоблагородие, господин полковник, я уже никоим образом на солдатском содержании выдержать не могу! — заговорил он, оправив одежду. — В Польше самый бедный работник в пятницу лучше ест, чем я здесь, а я ведь полковник двадцатого полка! Покорнейше вас прошу: изложите в вашем рапорте мое ходатайство, что если государыня-императрица будет меня держать в неволе, да еще и голодом морить, то это будет лишь одно тиранство, пусть уж лучше велит лишить меня жизни. А ежели она хочет, чтобы я жив оставался, то смилуйтесь надо мною, назначьте иную порцию. Я так прошу, потому что боюсь, как бы не впасть в бешенство и не наделать безобразий от голода. Мы так жестоко с москалями не обращались. Вы спросите их, пусть они сами расскажут, как им у нас в плену жилось, мы им разрешали всё, что бы они ни пожелали. А мне здесь не позволяют покупать еды на собственные деньги! Утром холодную воду дают, чего уж совсем никак невозможно.

Полковник выслушал его, не поведя даже бровью.

— Хорошо. Я сообщу о вашей жалобе.

Килинского увели.

В тот же день ему на ужин принесли обед из трактира и бутылку пива. При виде дымящейся похлебки в животе заурчало; Килинский сдерживался изо всех сил, чтобы не набрасываться на еду, а есть не спеша — берег нутро. С неделю всё шло исправно, и он уже начал мечтать о кофе и горилке, но потом его порция вновь начала уменьшаться. Осмелев, Килинский заявил караульному офицеру во время поверки, что желает видеть полковника; тот и ухом не повел. Глядя в дверь, захлопнувшуюся за офицером, и слыша скрежет засова, Килинский понял причину наложенной на него «епитимьи»: казенные денежки вечно липнут к грязным рукам. Ничего, перетерпим как-нибудь, а только, как бы вы ни измывались над патриотами, всё равно наша возьмет!

III

В доме не было ни души, хотя всё указывало на недавнее пребывание в нем благородного семейства: на фортепиано лежали раскрытые ноты, к кровати со снятой постелью прислонена гитара с бантом — не иначе спальня какой-нибудь паненки, повсюду следы поспешных сборов. Хлев и конюшня стояли нараспашку. Солдаты изловили управляющего, но капитан Палицын не мог от него ничего добиться: панов нема, а гдже — не вем.

— Ваше благородие! Тут жид какой-то до вас просится.

Палицын велел привести к нему жида.

Немолодой еврей мял в руках шапку и мелко кланялся. Капитан спросил по-польски, что ему нужно.

— Ясновельможный пан! Я местный корчмарь, Иосель. Спросите кого угодно, меня все знают, и пани госпожа всегда говорила: «Иосель — честный человек», и пан граф, чтоб он был здоров, не велел меня обижать, потому что если я не продаю водку его людям, так это он сам мне приказал, а Иосель не может ослушаться пана, даже себе в ущерб…

Капитан сделал нетерпеливый жест, и еврей закивал, показывая, что сейчас перейдет к делу.

— Как два дня тому назад начали палить из пушек, а пан граф в отъезде, так пани госпожа со всем своим семейством ушли в лес. Ой вэй мир, мы же знаем, что такое война: сначала палят из пушек, потом приходят солдаты и отбирают лошадей у пана, у мужиков требуют харчи, а у еврея деньги… Так вот пани госпожа сидит себе в лесу, а ко мне прибегает мой знакомый шинкарь и говорит: не ходить мне по этой земле, если я своими ушами не слышал, как бывший графский приказчик подбивал нескольких шляхтичей и поил мужиков, чтобы пойти с ним в лес и захватить там всё, что пани взяла с собой, а пани же не может спать на голой земле, тем более что с нею дети, и всем им надо что-то кушать. Как вы себе думаете, отдадут ее люди всё это просто так? Не отдадут, и там в лесу будет жестокое убийство, так я вас умоляю, ясновельможный пан: защитите невинное семейство!

Палицын испытующе смотрел на еврея. Врет или нет? Увиденное в доме как будто подтверждало его слова, но вдруг он хочет завести его в засаду? Однако, если он говорит правду, убийство целой семьи падет на совесть Палицына, а разбойники к тому же запросто могут выдать эту резню за зверства русских, раз помещица бежала, опасаясь прихода войск.

— Пойдешь со мной, будешь показывать дорогу! — велел капитан Поселю. — И если ты заведешь нас в какую-нибудь ловушку, то я тебя повешу на первом же дереве!

— Как можно, ясновельможный пан! — начал уверять его корчмарь, но Палицын его уже не слушал и отдавал распоряжения: еврея связать, пятидесяти гренадерам идти с ним в лес; остальным солдатам разместиться на постой в деревне, офицерам занять флигель барского дома, а в самом доме ничего не трогать; управляющему же приказал немедленно загнать скот и лошадей, спрятанных в лесу, обратно в хлев и на конюшню.

…Семен и Кондратий с ружьями шли впереди, выглядывая, нет ли какой опасности. За ними, шагах в двухстах, продвигался караван: навьюченные пожитками лошади, пани Анеля с двумя дочерьми, приживалкой, служанками, нянькой, поваром, лакеями и стрельцами, один из которых нес на руках пятилетнего Тадеуша. После бессонной ночи, проведенной в страхе перед разбойниками, пани решила уйти с поляны к опушке леса, поближе к дому, а там — что Бог даст. Шли уже часа два, в полнейшей тишине, изредка нарушаемой треском случайно сломленных веток, щебетом птиц или дробью дятла. Вдруг впереди послышались голоса, громкие окрики, а потом из-за кустов замелькали зеленые мундиры, красные штаны и русские гренадерские шапки. Ноги пани подкосились, и она, закатив глаза, опустилась на замшелое бревно.

Служанки бросились к ней, пытаясь привести в чувство; дочери плакали, Тадеушек, посаженный у ног матери, теребил ее за подол; панна Клара вопила: «Господи, умилосердись! Езус-Мария! Благословенная Бронислава, защити! Святой Казимеж!..» Сбившись в дрожащую стайку, женщины обнялись и закрыли глаза, ожидая конца, и тут раздался знакомый голос:

— Не бойтесь, не бойтесь, пани! Это добрые москали, я сам привел их сюда!

Иоселя развязали; нескладный и долговязый, он бежал, спотыкаясь, по тропинке и махал руками.

— Не бойтесь! Ничего не будет худого! И пана графа ожидают нынче в Глуск, он к вечеру будет дома!

Паненки Елизавета и Антонина бросились к нему и стали обнимать и целовать; панна Клара в истерике билась на земле, смеясь и плача; пани Анеля пришла в себя, но еще не имела силы встать. Иосель подошел и с поклоном поцеловал ей руку, а потом поцеловал руку Тадеушу, не понимавшему, что происходит, и вложил в нее пряник, вынутый из кармана. Из глаз у пани Анели брызнули слезы:

— Иосель! Этого пряника я во всю жизнь тебе не забуду!

Капитан Палицын представился помещице и уверил ее, изъясняясь по-польски, что от солдат Фанагорийского гренадерского полка, которыми он командует, не будет никаких обид ни ей самой, ни самому распоследнему мужику. Потом взял на руки Тадеушка и поцеловал его:

— Хочешь со мной подружиться?

— Хочу. Если ты никого из нас не убьешь, — ответил мальчик и обнял его за шею.

— Я, дружочек, только тогда убиваю, когда на меня нападают. До дому еще далеко, вы не дойдете пешком, — сказал он, обратившись к дамам. — Извольте обождать немного, я помогу делу.

Посадив ребенка на колени матери, капитан ушел обратно в лес со своими солдатами, оставив всех в недоумении. Елизавета и Антонина шепотом обсуждали между собой офицера, как он хорош собой и как идет ему мундир. «Не может быть, чтоб он был русский: это или поляк, или лифляндец, или курляндец», — говорила всем пани Анеля, успокаивая саму себя. Палицын вернулся через полчаса; за ним шестнадцать солдат несли наскоро сделанные из сучьев носилки, по четыре человека на каждые; на эти носилки, положив на них подушки, предложили усесться дамам. Саженный гренадер с длинными усами взял на руки Тадеуша. Основной отряд дожидался впереди. «Песельники, вперед!» — скомандовал капитан. Семья Бенедикта Булгарина вернулась домой на руках русских солдат под «Соловей, соловей, пташечка!» Пани Анеля попросила у капитана позволения дать каждому солдату по рублю и угостить всю роту во дворе ее дома.

Пушки, гул которых так напугал обитателей Маковищ, рассеяли картечью последний отряд, уцелевший во время разгрома Цициановым Стефана Грабовского при Любани. О сопротивлении русским более никто не помышлял; с прошлой осени Минское воеводство кишело дезертирами, которые неожиданно появлялись и так же внезапно исчезали, а в промежутке буйно гуляли в корчмах, швыряя деньги направо и налево. Люди говорили, что деньги те были украдены из полковой кассы или на большой дороге, а у кого-то якобы даже видели на лбу клеймо-виселицу, поставленное генералом Сераковским. Случалось, что дезертиров ловили и брали под стражу. Минский генерал-губернатор Тутолмин, впавший в немилость у императрицы за то, что проглядел восстание и не задавил его в зародыше, теперь боялся снова дать маху и запрашивал у Репнина списки тех, кого надлежит арестовать, разделив на разряды: мятежники, присягавшие императрице, и те, которые не присягали, зачинщики бунта и простые участники, пособники и сочувствующие. Репнин на это отвечал, что ему проще составить список эмигрантов, которых не было в стране во время мятежа, все же остальные так или иначе к нему причастны — не хватать же всех подряд. Русские генералы и офицеры, вынужденно превратившиеся в чиновников, были рады-радешеньки переложить тяжкие для них обязанности на местную шляхту. Вот так Бенедикт Булгарин, которому Костюшко, зная его горячий, шальной характер (и получив тайное письмо от его жены), не доверил командование отрядом, а сделал военно-гражданским комиссаром, теперь был назначен комиссаром Новогрудского воеводства и должен был явиться в Несвиж в распоряжение Ивана Евстафьевича Ферзена, который за пленение Костюшки получил чин генерал-аншефа и стал из барона графом. Но прежде чем перевезти туда свое семейство, следовало как следует отпраздновать его счастливое избавление от опасности и отблагодарить избавителей — или мы не поляки?

Со всей округи созвали гостей, из Глуска выпросили музыку графа Юдицкого — и пошло веселье! Весна в тот год выдалась ранняя и дружная, в конце апреля было уже так тепло, что мужчины спали на гумне, предоставив комнаты дамам. Обеденные столы накрывали во дворе; из повалуши туда несли блюда с колдунами, миски с бигосом, колбасу, ветчину, зразы, сыр — закуски, всё это запивали пивом, а потом начинался сам обед с вином, перед которым полагалось выпить чарку горилки для аппетита. После обеда, там же во дворе, танцевали ходзоный (полонез), краковяк, мазурку, а когда уставший оркестр сменяли песельники, русские солдаты пускались плясать вприсядку, выкидывая диковинные коленца. Маленький Тадеуш сновал между гренадерами, нося им водку, вино, булки, пироги, даже выпрашивал у родителей деньги для них. Те в ответ дарили ему новые «игрушки»: пули, штык, тесак, а капитан Палицын повязал ему через плечо свой офицерский шарф. Иногда вместо танцев или в перерывах между ними удальцы соревновались друг с другом в стрельбе — гасили пулей свечу или попадали в туз из пистолета с двадцати шагов. Вечером садились ужинать: верещака с блинами, пячисто из баранины, еще несколько блюд из мяса и птицы, кулага на сладкое… Офицеры варили пунш, а солдаты снова пели русские песни. Так продолжалось целую неделю. Последний бал длился до самого утра; на рассвете рота фанагорийцев выступила в поход, и всё общество вместе с музыкой провожало ее верст пятнадцать. Там устроили прощальный завтрак и наконец-то расстались: Палицын со своими молодцами потопал в Слуцк, а Булгарины вернулись домой, чтобы готовиться к отъезду в Несвиж. Тут-то и обнаружилась пропажа панны Клары: какой-то бравый гренадер забрал ее с собой.

Запряженную четвериком бричку с поваром и поварятами, нагруженную кухонной утварью, выслали вперед, сообщив повару маршрут: в назначенных для остановки местах он должен был стряпать обед и ужин, чтоб был готов к прибытию основного поезда; завтрак и полдник везли с собой. Впереди скакали четыре стрельца с ружьями и охотничьими рогами (подъезжая к какой-нибудь усадьбе или местечку, они стреляли в воздух и трубили в рог, чтобы дать знать, что едет пан); за ними следовала громоздкая карета на ремнях, запряженная цугом в шесть лошадей, с двумя гайдуками в волчьих шапках на запятках, — ее занимала пани с дочерьми и сыном; за каретой ехала коляска, которую везли четыре жеребца с высокими хомутами, унизанными бубенчиками: в ней поместился камердинер пана, а на запятках стоял казачок-бандурист; следом доезжачий с помощником вели на сворах гончих и борзых; три брички, каждая в четыре лошади, были нагружены постелями, бельем и столовыми сервизами, в них сидели служанки и лакеи; дворецкий и конюший ехали верхом; ездовой вел в поводу парадную лошадь пана, покрытую попоной с гербами, а сам пан скакал на сером жеребце; другой ездовой — в куртке с галунами и шишаке с перьями — вез длинный турецкий чубук и запас трубочного табаку; замыкали поезд крестьянские подводы со съестными припасами. Вся эта процессия продвигалась легкой рысью, а то и шагом: дороги такие, что не расскачешься.

У моста пришлось остановиться. Неширокий летом ручей в половодье превратился в бурный поток, а мост, кое-как державшийся на подгнивших сваях и лишившийся нескольких досок, никак не выдержал бы кареты, переезжать по нему нечего было и думать. Люди разошлись по берегу в разные стороны в поисках брода, и через некоторое время конюший прискакал назад, уверяя, что нашел. Пан Бенедикт первым въехал в реку верхом на своем жеребце, благополучно достиг противоположного берега, но не остался там, а вернулся, чтобы руководить переправой кареты. Пани Анеля посадила Тадеушка себе на колени и мысленно творила молитву; девушки прижались друг к другу и со страхом смотрели, как в щели под дверцами заливается вода. Но воды было немного, так что даже ног не промочили. Зато когда лошади начали выбираться на крутой берег, кучер, сидевший на передней из них, зачем-то погнал ее влево, хотя тропинка шла вправо; лошади стали путаться, постромки натянулись, карета накренилась набок, девушки завизжали… Увидев опасность, отец дал шпоры своему коню, тот рванулся вперед, но увяз ногами в иле, поскользнулся и упал, придавив собой всадника. Женщины с криком и плачем выскочили из кареты; слуги подняли коня и высвободили хозяина. Оказалось, что у него сломана нога: под илом прятался острый камень. Стрельцы раздобыли где-то две дощечки, привязали их к ноге пана, отнесли его в коляску и во весь дух поскакали в Несвиж, до которого оставалось не более двадцати верст. Побледневшая пани Анеля тоже просила кучера погонять. Когда карета добралась до дома, отведенного Булгарину магистратом, пан Бенедикт уже лежал в постели, а вызванный к нему доктор, наложивший шину более умелой рукой, уверил пани Анелю, что через полтора месяца ее муж будет совершенно здоров и никакой опасности нет.

Явился адъютант от Ферзена, который уже проведал о несчастье и справлялся о здоровье пана Булгарина. Он стал приходить каждый день, а когда у больного спал жар, к нему явился сам граф. В светелке пана находился доктор, поэтому Ферзена встретила пани Анеля, предложила ему кресло в гостиной и представила своих детей.

— Для меня большая честь — принимать вас в моем доме, ваше сиятельство, — сказала она учтиво, но довольно холодно.

— Ну что вы, — с поклоном отвечал ей Ферзен. — Вы мать русского воина, имеете полное право на покровительство российского правительства, и я прошу вас стать моей предстательницей перед нашей государыней.

Пани Анеля смутилась. Елизавета и Антонина были ее дочерьми от первого брака; их брат Юзеф, служивший в конной гвардии, еще в девяносто третьем году принес присягу императрице и перешел на русскую службу. Конечно, нет ничего удивительного в том, что Ферзену это известно, однако… Впрочем, он сказал это искренним тоном, и у нее нет никаких причин подозревать в криводушии этого доброго и обходительного человека.

Тадеушек искоса рассматривал подслеповатого старика, имя которого ранее произносилось в их доме с гневом и негодованием. Почему же теперь матушка так с ним любезна? Сколько у него морщин! А лицо всё белое от пудры! Взгляд мальчика приковала к себе трость с набалдашником, усыпанным драгоценными камнями.

— А ну-ка, поди сюда. — Старик поманил его к себе… — Поди-поди, не бойся.

Матушка спустила Тадеуша с колен и слегка подтолкнула в спину. Он подошел к креслу и поклонился, шаркнув ножкой, как его учили. Ферзен улыбнулся и привлек его к себе.

— В следующий раз я принесу тебе конфет и игрушек, — сказал он, целуя мальчика в лоб. — Какую ты хочешь игрушку?

— Саблю! — не задумываясь ответил Тадеушек.

— Зачем же тебе сабля?

— Бить всех, кого дядя Костюшко прикажет!

Пани Анеля и девушки оцепенели от страха. Но Ферзен и бровью не повел.

— Разве ты не знаешь, что у тебя есть король и что ты должен слушать его, а не Костюшку?

— Круль Понятовский, кеп з ласки Боски![1] — выпалил мальчик.

Его мать схватилась за сердце, но Ферзен неожиданно расхохотался. Посидев еще немного, он простился с дамами и поднялся наверх.

Несмотря на постельный режим, прописанный больному, дело стоять не могло. В спальне Булгарина стал ежедневно собираться комитет из польских помещиков и русских штаб-офицеров, занимаясь учреждением земской полиции и Провиантской комиссии. За месяцы реквизиций, проводившихся уполномоченными порядковых комиссий, ротмистрами повстанческих войск и вообще всеми, кому не лень, помещики и крестьяне научились прятать свои запасы в ямах, выкопанных в лесах, среди болот. Теперь русская армия, стоявшая в Литве, испытывала потребность в провианте и фураже, и обеспечить ее ими должны были местные уроженцы, знающие о доходности каждого поместья и о местах, где можно устроить тайники. Разумеется, без чрезмерного отягощения жителей, чтобы те не взялись за вилы. Когда генерал-поручик Голицын в Жемайтии приказал собрать в январе подати в российскую казну за весь предыдущий год, мудрый князь Репнин, генерал-губернатор Литовский, сей приказ отменил и распорядился взыскивать только те подати, что следовало внести в прошлом сентябре, поскольку в январе, марте и июне их уже собрали с народа прежние власти, пусть и незаконные. Кстати, все распоряжения этих властей, порядковых комиссий и земских судов, особенно содержащие имя Тадеуша Костюшки, — газеты, печатные универсалы и частные письма, — Репнин приказал изымать и уничтожать, о чём было объявлено во всех костелах и церквях. Папский нунций Лоренцо Литта разослал ксендзам циркулярное письмо о том, что им следует призывать население повиноваться новым властям; Пий VI еще в январе издал бреве, назвав восстание под руководством Костюшки богопротивным предприятием.

По вечерам члены комитета возвращались в гостеприимный дом Булгарина, приводя товарищей и семьи, чтобы послушать, как музицируют барышни, воспитанные в бенедиктинском монастыре (у Антонины было прелестное сопрано, она играла на фортепиано, арфе и гитаре, а Елизавета на кларнете), потанцевать и перекинуться в карты, отдавая предпочтение фараону, мушке и стуколке, где главную роль играет случай. Пикет и вист — для стариков!

На офицерских квартирах, в отсутствие дам, играли рьяно, запойно, ожесточенно. Червонцы ставили на кон, наполняя ими стаканы; проигрывали — или выигрывали — драгоценное оружие и конскую сбрую, набранные по шляхетским усадьбам, серебряную и золотую посуду, часы, жемчуг, алмазные перстни и серьги, в которых потом щеголяли хорошенькие дочки экономов и панны, украшавшие своим обществом жизнь русских офицеров, преимущественно пожилых. Польские дамы, включая пани Анелю, даже избегали ездить в церковь, чтобы не встретиться там с этими женщинами, не разделявшими их представлений о чести. Ходили слухи, что и панну Клару видели в Несвиже — в богатом экипаже какого-то майора и в умопомрачительном наряде. Среди игроков отирались виленские и варшавские шулеры, переезжавшие из Слонима в Гродно, из Минска в Ковно, — лишь бы там находился русский штаб, — увозя с собой богатую добычу или наоборот: с переломанными ребрами и выбитыми зубами или глазом. Рассудительнее всех вели себя немцы, для которых выигрыш был важнее упоения азартом: все добытые в Литве сокровища они немедленно отправляли домой, чтобы приобрести мызу в Лифляндии или Эстляндии, выйти в отставку и заделаться помещиками. Не всем же государыня раздает деревни и крестьян.

Граф Ферзен занимал в Несвиже замок Радзивиллов, законный владелец которого, восьмилетний князь Доминик, уехал с матерью в Галицию, где та снова вышла замуж. Вся обстановка, мебель, сервизы, приборы, столовое белье и прислуга остались в замке и находились в распоряжении временного постояльца, с которым поселились и три молодые польки из числа тех, кого сторонилась пани Анеля. Зато Тадеушек повадился ходить в замок каждый день — завтракал там и порой оставался до обеда, бегая по комнатам, играя с моськами и попугаями графа и веселя его самого, адъютантов и прислугу своей детской непосредственностью, восторгом от необычных вещей и простодушием. Ферзен называл его своим полуадъютантом, потому что передавал с мальчиком бумаги для его отца. Свое обещание он сдержал: Тадеушек получил свою саблю. Вне себя от радости, он забрался на колени к графу, обнял его, весь измаравшись пудрой.

— Тебя я не убью, даже если дядя Костюшко прикажет! — поклялся он искренне.

— Спасибо, очень благодарен, — рассмеялся Ферзен.

***

В пустых комнатах, из которых вынесли всю мебель, голоса звучали непривычно громко. Адъютант сказал, что фельдмаршал работает в кабинете, и князь Станислав просил его не утруждаться: он знает дорогу, но тот всё же настоял, чтобы проводить гостя (гостя? в его собственном загородном доме?), и оказался прав: кабинетом Суворову служил чуланчик, где Понятовскому когда-то приготовляли кофе; теперь там стояли стол и два стула, каких не найти и в самом жалком кабаке.

— Мне совестно, что вы находите меня здесь, — сказал Суворов, выйдя навстречу племяннику польского короля, — зато посмотрите, как я содержу ваш дом.

Понятовский хотел сразу перейти к делу. В Варшаве, куца он прибыл из Рима через Флоренцию, Болонью, Падую, Грац, Вену, Брно, Остраву и Лодзь, он намеревался провести всего один день, чтобы повидаться с отцом, и тотчас выехать в Петербург. Князь никогда бы не покинул Вечный город и не отважился на столь дальний путь в апреле, по отвратительным дорогам, если бы не боязнь остаться нищим. Все его письма к членам русского правительства по поводу восстановления его прав на секвестированные поместья остались без ответа, между тем Платон Зубов хлопотал, чтобы их передали ему. Николай Васильевич Репнин дал князю дружеский совет: надо ехать в Петербург и явиться на глаза императрице, это единственный способ избежать конфискации. Хотя Станислав Понятовский заочно присоединился к Тарговицкой конфедерации вслед за дядей и не участвовал в восстании (в отличие от кузена Юзефа), не протестовать и соглашаться мало — надо лично просить и угождать, иначе его земли и мужички могут уплыть в чужие руки, а вернуть их после будет мудрено. Репнин же дал и еще один совет: паспорт в Петербург можно попросить у Суворова, тогда Понятовского нигде не задержат, а иначе придется посылать за паспортом курьера и ждать его возвращения.

Суворов оставался в Варшаве, хотя на 29 апреля была назначена свадьба его дочери с Николаем Зубовым. В приданое за Наталкой Александр Васильевич отдал имение с полуторатысячами крестьян обоего пола, часть наградных бриллиантов и еще кое-что деньгами. Жених остался этим недоволен, он рассчитывал на большее (его брат Валериан получил от императрицы бывший дворец Бирона в Петербурге, чин генерал-поручика с пенсией в 113 тысяч рублей серебром и еще триста тысяч на уплату долгов). Суворов лично жениха не знал, хотя и был наслышан о его храбрости, ходатайствовать перед государыней через Платона Зубова об увеличении приданого отказался наотрез и сам в столицу не поехал. В воздухе пахло новой войной; фельдмаршал чувствовал, что ему предстоит путь дальше на запад, так зачем же зря ездить туда-сюда.

Успехи французских республиканцев, успешно сражавшихся на нескольких фронтах, захватив несколько немецких городов и громя роялистов, напугали прусского короля Фридриха-Вильгельма, и он решил заключить с Францией мир: Пруссия не смогла бы воевать с ней, постоянно опасаясь нового восстания в польских землях; прежде нужно было обезопасить тыл и навести порядок железной рукой. Польские эмигранты в Париже, знавшие о судах и расправах над схваченными повстанцами, воспрянули духом при новости о мирных переговорах: французы могут поставить прусскому королю условие — отказаться от захваченных польских земель. Однако воодушевление быстро спало: Франция нуждалась в отдыхе не меньше Пруссии. Нужно залечить раны, залатать дыры в финансах, восстановить внутренний мир в стране и накормить народ. Из-за массовых мобилизаций деревни опустели, урожай было некому собирать, да и крестьяне, боясь реквизиций, припрятывали хлеб до весны. Чтобы избежать голода, правительство закупило зерно в Прибалтике и Северной Африке, но доставить его в столицу зимой было нельзя, потому что реки сковало льдом. В Париже хлеб и мясо отпускали по карточкам (мясо — полфунта на пять дней), и чтобы их отоварить к полудню, очередь занимали еще до рассвета. По парижским окраинам бродили волки, по дорогам Пикардии и Нормандии — толпы нищих и банды разбойников. В политике же нет ничего надежного; сегодня прусский король говорит о мире, а завтра опять примкнет к врагам Республики. Единственное, в чем могут быть уверены польские патриоты, — упорства республиканцев не сломить; со временем, усилив свою мощь, они силой вырвут Польшу из лап захватчиков, чтобы вернуть ей былое величие.

Российская императрица как раз и не хотела дать Франции это время. В феврале война в Вандее вспыхнула с новой силой, поскольку Конвент не сдержал своего обещания об амнистии мятежникам и возмещении им ущерба при условии подчинения республиканским законам. Первого апреля толпа санкюлотов ворвалась в зал заседаний Конвента как раз в тот момент, когда комиссар по снабжению Буасси д’Англа, прозванный в народе «Буасси Голод», делал доклад об успехах в обеспечении населения продовольствием, но были оттуда изгнаны генералом Пишегрю, разоружившим «террористов». Голодные бунты вспыхнули в Руане и Амьене, где толпа требовала «хлеба и короля». Впрочем, Екатерина уже не верила в способность Бурбонов вернуть себе трон своими силами. Измена прусского короля пришлась очень некстати; если он не одумается, придется его припугнуть.

Суворов зорко следил за событиями во Франции. Здесь, в Польше, отныне велась кабинетная война, до которой он никогда не был охотником, зато неожиданные успехи Франсуа Шаретта в Вандее приводили его в возбуждение, он даже отправил Шаретгу письмо с похвалами. Но на успех его не надеялся: храбрый человек, а погибнет зря.

— Знаете, князь, почему якобинцы торжествуют во Франции? — спросил он Понятовского. — Потому что их воля тверда и непреклонна, а роялисты не умеют желать. Чтобы иметь успех, надо иметь силу воли.

Князь воздержался от ответа, только его бледные щеки слегка порозовели.

— Войне во Франции быть, — решительно заключил Суворов, — и вести ее мне.

План кампании фельдмаршал уже составил и подробно изложил его своему гостю. Понятовский слушал его с ужасом: он нагляделся на разоренные предместья и проехал через остов сожженной Праги, на которую печально смотрел занятый русскими варшавский Замок, теперь же перед его мыслен-ным взором разворачивались сцены жестокой резни, которую русский полководец уготовил Франции.

Закончив разговор, Суворов пригласил князя отобедать с ним на правах старого знакомого. Тот отнекивался: он не располагает временем, отец ждет его в карете, однако обед был уже подан, адъютант разливал по тарелкам горячее. Суворов налил себе водки и выпил, потом наполнил другой стакан и предложил Понятовскому. Князь тоже выпил, чтобы отделаться от него, и поспешил уйти. Голова его была ясная, однако ноги заплетались; сев в карету, он понял, что совершенно пьян. Отец, Казимир Понятовский, посмотрел на него с удивлением, но ничего не сказал и велел кучеру трогать.

Только дома, пообедав с отцом и придя в себя, князь Станислав вспомнил, что паспорт Суворов ему так и не выписал. Ну и к дьяволу его, курьер так курьер. На следующий день Понятовский уехал в Гродно.

***

Адам Чарторыйский поднялся к себе, на ходу срывая галстук, дал камердинеру себя раздеть и рухнул на постель, совершенно измученный и опустошенный. Праздник у княгини Голицыной длился почти сутки: сначала завтрак, потом танцы, затем прогулки, наконец, спектакль и ужин, затянувшийся до поздней ночи. Голова была словно налита свинцом, но сон не шел, хотя нужно непременно выспаться, ведь завтра снова ехать с визитами. Вернее, уже сегодня.

С тех пор как братья прибыли в столицу первого мая, отпраздновав Пасху в Гродно, их жизнь превратилась в калейдоскоп: они «вращались в свете», и перед ними складывалась меняющаяся картинка из лиц, мундиров, платьев, париков, масок… Отец, с болью в сердце отправивший сыновей ходатаями за себя в логово врага, снабдил их рекомендательными письмами к давним знакомым, а главное — бесценным наставником Якубом Горским, который не упускал из виду главную цель и был полон решимости ее достичь. Каждый день он почти силком тащил княжичей делать визиты, причем говорил больше сам, несмотря на свой отвратительный французский. Как ни странно, польский акцент Горского не вызывал ни насмешек, ни иронических улыбок, а его горделивая осанка и немногословные ответы, лишенные всяческого заискивания, внушали даже уважение. Чарторыйских начали приглашать на вечера, домашние концерты, любительские спектакли, балы; там можно было завязать новые знакомства, а это значит — новые визиты, новые связи, позволяющие шажок за шажком приблизиться к заветным дверям Зимнего дворца, которые перед ними по-прежнему держали закрытыми. Более того, их не пускали даже в Таврический дворец, куда двор переехал как раз первого мая. И вот сегодня, кажется, удалось подняться на ступеньку крыльца: приглашение к Прасковье Андреевне Голицыной было одобрено в высших сферах, ведь матерью княгини была обер-гофмейстерина графиня Шувалова, а праздник устраивался в честь молодого двора — великого князя Александра и его супруги Елизаветы.

До этого Адам видел великого князя всего только раз — в самый день приезда, во время гуляния в Екатерингофе, где Александр и его брат Константин со своими свитами несколько раз прошлись взад-вперед по аллее. Тогда ему были ненавистны все русские, и для великих князей он исключения не делал, но теперь, когда прошло несколько недель и Чарторыйский, лучше узнав обитателей Петербурга, был вынужден признать, что и среди них встречаются умные молодые люди и любезные дамы, Александр показался ему милым и добрым, а его юная жена — невероятно изящной и очаровательной. Несмотря на любезные улыбки, расточаемые собеседникам, и непринужденный разговор, от Адама не укрылась грусть, наполнявшая собой голубые колодцы глаз великого князя. Всезнающий Иван Барятинский, составлявший вместе с двумя молодыми Голицыными ареопаг петербургских салонов, пояснил Чарторыйскому, что Александр грустит об отъезде своего учителя и друга Фредерика-Сезара Лагарпа. Официально было объявлено, что восемнадцатилетний великий князь более не нуждается в уроках, однако истинная причина крылась в другом. Пользуясь своим правом назначать наследника, императрица намеревалась передать венец Александру в обход его отца, но прежде следовало заручиться его согласием. Единственным человеком, способным склонить старшего внука государыни к принятию своей царственной участи, был его наставник-швейцарец, который, однако, притворился, будто не понял намеков императрицы, хотя и угадал, к чему она клонит. Ей стало ясно, что он постиг ее игру, и она дала ему отставку, позолотив пилюлю десятью тысячами рублей.

Цесаревич Павел внушал всем лишь презрение и ужас; петербургский высший свет потешался над обитателями гатчинского королевства и нелепыми мундирами прусского образца, которые там было принято носить; Екатерине искренне желали долгих лет, боясь прихода к власти ее сына, пугавшего своим мрачным нравом и фанатизмом, а в Александре видели отражение его бабки. Еще ни при одном дворе — а Чарторыйский побывал и в Вене, и в Лондоне, и в Париже — Адам не встречал такого раболепия, такого истового поклонения кумиру, каким была для русской аристократии императрица Екатерина. Люди, воспитывавшиеся за границей или гувернерами-иностранцами, говорившие по-французски и плохо понимавшие по-русски, толковавшие о Вольтере, Дидро и парижском театре, пока вереница дворовых людей несла вокруг огромного обеденного стола блюда, приготовленные французскими поварами, насмешники, которые ничего не уважали и всё критиковали, при одном упоминании августейшего имени становились серьезны и принимали покорный вид. Екатерина была непогрешима, и даже разврат в ее дворце воспринимался как нечто освященное ее особой. Высший свет подражал двору: ни для кого не было секретом, что хозяйки двух самых блестящих салонов, княгиня Екатерина Долгорукова и княгиня Прасковья Голицына, в свое время состояли в близких отношениях со светлейшим князем Потемкиным; ради Голицыной он покинул «прекрасную гречанку» Софию де Витт. Теперь же первая заигрывала с австрийским послом Кобенцлем, пудрившим свою плешь и страдавшим косоглазием, а вторая часто принимала в своем доме графа де Шуазеля-Гуфье, отлученного от двора за интриги и корыстолюбие. Когда при нем говорили об императрице, его глаза тотчас наполнялись слезами. Низкопоклонство русских становилось заразным, охватывая и людей иного происхождения, принявших русское подданство, и французов, бежавших в Петербург от якобинского террора, и, что было особенно больно Адаму, поляков, заискивавших перед губительницей их Отчизны…

Адам повернулся на спину и подавил стон, готовый вырваться из его груди. Днем он был развлечен делами и светскими обязанностями, но ночью, когда он оставался наедине с собой, неотступные мысли о доме набрасывались на него со всех сторон, терзая и не давая покоя. Пока они развлекаются на балах и кланяются ничтожным людям, в чьих руках честь их отца (ведь секвестированные имения заложены, и если князю Чарторыйскому будет нечем платить по долгам, он прослывет бесчестным человеком), польские патриоты ведут полуголодное существование на чужбине, томятся в тюрьмах или бредут дорогою смерти в Сибирь. Адам знал об этом почти что из первых рук: в Петербурге он встретил Порадовского, некогда служившего офицером в полку его бывшего зятя — принца Вюртембергского; теперь Порадовский, надевший русский мундир, состоял на службе у Платона Зубова и знал о приговоре, вынесенном участникам восстания. Из тех шляхтичей, кто содержался в Смоленске, шестнадцать человек были оправданы, но тринадцать, включая Городенского и Зеньковича, приговорены к смертной казни, а остальные шестьдесят один — к ссылке в Сибирь. Смертную казнь Екатерина, впрочем, не утвердила, заменив ее бессрочной ссылкой в Восточную Сибирь и на Камчатку — какое изощренное «великодушие»! Но это касалось лишь «зачинщиков», а рядовых и младших офицеров, откликнувшихся на их зов, тысячами зачисляли в матросы, в рекруты для службы во внутренних губерниях или переправляли из Риги в Финляндию для употребления в работах. За любовь к родине и свободе — на каторгу! В Петербурге же в крепости остаются только Немцевич, Капостас и Килинский; Игнаций Потоцкий, Тадеуш Мостовский, Игнаций Закжевский и полковник Сокольницкий содержатся в доме на Литейном, охраняемом снаружи и внутри, а Костюшко, страдающего от ран, перевели в бывший дом Штегельмана на набережной Мойки, доверив заботам лейб-медика императрицы и майора Титова; ему даже разрешили держать при себе чернокожего слугу по имени Джон, привезенного из Америки двенадцать лет назад. Адам и Константин неоднократно ездили на Литейный в надежде увидеть хотя бы тень в окне проклятого дома, перед которым запрещали останавливаться каретам, и один раз проехали берегом Мойки. Майор Титов, человек малообразованный и заурядный, но, кажется, добрый, о чьем существовании раньше никто и не подозревал, теперь вызывал к себе интерес своими бесхитростными рассказами о славном узнике. Так люди в зверинце расспрашивают служителя о том, чем он кормит слона или гепарда…

Адам повернулся на бок и ткнул кулаком подушку. Неужели милосердный Господь спокойно взирает с небес на всё это? Возможно, поляки прогневили его своими глупыми раздорами, но почему же он карает их руками людей далеко не праведных? Почему он, князь Чарторыйский герба Погоня, потомок великого князя Литовского Гедимина, он, чей род внесен в Бархатную книгу, должен идти на поклон к потомкам татарских баскаков, нетитулованным дворянам, лишь недавно возведенным в графское достоинство, да и то лишь римским кесарем, с девизом «Mentis crescunt honores» — «из услуг рождаются почести», причем всем известно, какого рода услуги к этим почестям привели!

Горский чуть ли не на аркане потащил братьев во дворец Валериана Зубова, отряд которого разрушил их родные Пулавы и разграбил окрестные поселки. Возможно, Зубов не отдавал приказа своим солдатам жечь, крушить и ломать, но он и не помешал им это сделать! Теперь же ограбленные должны были просить разбойника оказать им особую милость — исхлопотать аудиенцию у своего брата Платона. Пока они дожидались приема, у Адама так стучала кровь в висках, что он боялся потерять сознание. Валериан жил на первом этаже: его левая нога была отнята по самое колено, и он передвигался на костылях. Ему сделали протез, но Зубов как-то вскочил в пылу спора, забыв, что у него нет одной ноги, и грянулся оземь; рана раскрылась, ремешки протеза порвались; ему заказали в Англии новый — за казенный счет, разумеется. Говорили, что тем же самым ядром, только в правую ногу, был ранен полковник Рарок, однако все бросились на помощь брату царского фаворита, позабыв о другом раненом, и полковник, истекший кровью, на следующий день скончался.

На вопросы хозяина отвечал Горский, княжичи не могли выдавить из себя ни слова. Однако Валериан произвел на них, скорее, благоприятное впечатление, выслушав их дело серьезно и со вниманием и пообещав свое содействие. Правда, в последующие дни, когда нужно было снова отправляться с визитом во дворец на Милионной, Адам и Константин отбывали эту повинность, точно прикованные к веслу рабы на галерах, страдая от скуки: говорить с Валерианом было совершенно не о чем.

Как странно: тот же князь Барятинский, записавшийся волонтером в русскую армию в Польше и получивший Георгиевский крест за штурм Праги, был вполне интересным собеседником; Адам вовсе не испытывал к нему личной ненависти. Война как способ отличиться и проявить свою доблесть — это было можно понять. Барятинский, в свою очередь, высоко отзывался о храбрости поляков, не поучая и не порицая, а в его рассуждениях о деспотизме толпы, не менее страшном, чем деспотизм тирана, имелось рациональное зерно. И среди русских встречались люди, способные мыслить самостоятельно, не превращаясь в колодец, где эхом звучит лишь то, что говорится при дворе. Вице-канцлер Остерман, которому Чарторыйские тоже нанесли визит, хотя он уже и не играл большой роли в Коллегии иностранных дел, единственный из членов Государственного совета восстал против раздела Польши, справедливо полагая, что эта мера лишь усилит Австрию и Пруссию. Впрочем, старый граф, словно сошедший со старинного гобелена, длинный, худой, бледный, с черной повязкой на шее, казался привидением, явившимся из иной эпохи. Оттеснивший его в сторону граф Безбородко, обладавший грубой внешностью и тонким умом (именно он вел де-факто всю внешнюю политику), не лебезил перед Зубовыми и даже не посещал их; весь свет восхищался его мужеством, но подражать ему боялся. Зато смешной в своей глупой гордости генерал-прокурор граф Самойлов, в руках которого находилась судьба польских инсургентов, старался только угодить Зубовым, безбожно льстил им и делал зло от трусости. И если бы только он! Тайный советник Аркадий Иванович Морков, обязанный своей карьерой Безбородко, тоже переметнулся на сторону Платона Зубова, за что получил графский титул, ордена, поместья и подарки, позволявшие ему покупать любовь корыстолюбки мадемуазель Гюсс — бывшей актрисы «Комеди-Франсез», всегда выбиравшей любовников среди очень состоятельных мужчин.

Зубовы, Зубовы… Нет, пожалуй, надо было выпить на ночь успокаивающего отвара…

Валериан не обманул: Платон удостоил Чарторыйских аудиенции в Таврическом дворце. Князь Куракин, пытавшийся вернуть себе милость императрицы, поехал с ними, но остался дбжидаться в передней, не посмев явиться пред светлые очи без приглашения. Граф принял их стоя, в коричневом сюртуке, картинно облокотившись на низкий шкафчик. Если он и был старше Адама, то ненамного. Стройный брюнет со взбитым надо лбом хохолком; голос звонкий и довольно приятный. На взгляд Адама, Валериан был красивее брата, обладая более мужественной красотой. Не зря же в него влюбилась полька — Мария Потоцкая, жена киевского воеводы Антония Потоцкого. Они познакомились еще в девяносто втором году, и княгиня настроила против себя всю Варшаву своей неприкрытой супружеской неверностью. Теперь она уехала за предметом своей страсти в Петербург и жила с ним в одном доме, но Валериан не мог показываться с ней в свете: Потоцкий не дал Марии развод, а Екатерина не разрешала Валериану вступить в брак. Зато это сожительство примирило двух братьев, избавив Платона от ревнивых подозрений.

Во время аудиенции на вопросы графа снова отвечал Горский. Продлилась она недолго; Зубов пообещал сделать всё возможное, однако решать императрице, а он над ней не властен. Чарторыйские откланялись и теперь каждый день приезжали к Зубову с визитом, чтобы напомнить о себе.

Нет, это невозможно. Как забыться, перестать думать? Раньше он изливал свои чувства в стихах, но теперь этот ручей иссяк. Адам принялся вспоминать Пулавы своего детства, пикники на природе, резвящихся сестер… Из его глаз потекли слезы; вскоре он уже плакал навзрыд и, выплеснув горечь, наконец-то заснул.

…Утром его разбудил Горский: уже десятый час, надобно одеваться и ехать к «вице-императору» — так он называл Платона Зубова. Хмурый Адам умылся, дал себя побрить и одеть, наскоро выпил чашку кофию и вместе с братом сел в наемную карету.

Вся Шпалерная улица была запружена экипажами в четыре-шесть лошадей: Чарторыйских опередили. Братья пересекли парадный двор, поднялись на крыльцо портика с шестью стройными колоннами и прошли по галерее направо. В приемной было уже полно людей: генералы в эполетах, кавалеры в лентах, черкесы в мохнатых шапках, напудренные придворные, бородатые купцы… Все стояли вдоль стен, переговариваясь вполголоса. Часы пробили одиннадцать, и гудение голосов на мгновение стихло, но заветные двери не раскрылись, и оно возобновилось.

Адам и Константин заметили в толпе князя Александра Любомирского и стали пробираться к нему. Он тоже пытался спасти остатки своего имущества; молодые люди часто встречались, нанося визиты одним и тем же лицам. Князь обладал ровным, веселым нравом, не утратив бодрости даже в несчастье, и это притягивало к нему Чарторыйских. Нашлись и другие знакомые лица: молодой шляхтич Рафал Оскерко, пытавшийся добиться помилования для своего отца, стражника литовского, которого сослали в Сибирь, отняв имения; митрополит Сосновский, желавший не только вернуть свои деревеньки, но и спасти униатские обряды: на территории, захваченной Россией, привилегии отныне принадлежали православной церкви… Присутствие товарищей по несчастью ободряло и скрашивало ожидание. Наконец, в половине первого обе створки двери распахнулись; просителей и визитеров впустили в туалетную комнату, где они вновь выстроились вдоль стены. Через некоторое время раскрылись двери напротив, появился Зубов в белоснежном халате и проследовал к туалетному столику. Все поклонились ему, он на поклоны не отвечал. Парикмахер занялся его прической, вооружившись расческой и щипцами.

Чарторыйские попытались встать так, чтобы оказаться в поле зрения графа, если тот обернется: никто не мог подойти к нему и заговорить с ним, если он сам не позовет. Зубов как раз сказал что-то лакею, тот вышел и вернулся с двумя стульями. Один из них предложили невысокому большеголовому старику с голубой лентой ордена Андрея Первозванного, ко-торый постоянно гримасничал и поддергивал штаны («Граф Салтыков», — шепнул на ухо Адаму Александр Любомирский), другой — пожилому генералу с двумя звездами и тремя крестами, но тот лишь присел на минутку на краешек и снова встал. «Тутолмин», — пояснил Любомирский. Как?! Тот самый генерал-губернатор Тутолмин — деспот и душитель польской свободы?

Секретарь Зубова, малоросс Грибовский, время от времени подавал графу на подпись бумаги, которые тот небрежно просматривал, прежде чем поставить свой росчерк. Когда он проходил мимо с важным видом, присутствующие перешептывались о том, сколько ему надо дать в руку, чтобы замолвил словечко перед барином. Вот граф обернулся на просителей, встретился взглядом с Адамом Чарторыйским и слегка улыбнулся ему: помню-помню, но подозвал кого-то другого (даже Любомирский не знал, кто это), и тот подошел к туалетному столику, сделав по пути не менее шести поклонов, обменялся с Зубовым парой слов и на цыпочках вернулся на место.

С начала графского туалета прошло уже три четверти часа. Платон погрузился в чтение газеты. Как только он отложил ее, от стены отделился молодой человек в мундире полковника Тобольского пехотного полка, но с галльским орлиным профилем, который показался Адаму смутно знакомым, и двинулся прямо к князю, хотя бывший с ним товарищ пытался его удержать. До Чарторыйского долетели обрывки фраз на французском языке, он уловил фамилию «Морков». Не ответив полковнику, Зубов подозвал к себе другого. Вспыхнув, молодой человек повернулся на каблуках и вышел в двери приемной, которые распахнули перед ним два лакея. «Арман, Арман!» — шепотом окликнул его товарищ, но не смог остановить.

Зубов встал, ему подали сюртук, он облачился в него и церемонно двинулся к выходу. Прием был окончен, пресыщенный взгляд фаворита скользил мимо кланявшихся ему людей. Возле товарища сбежавшего полковника граф неожиданно остановился.

— А где ваш друг? — спросил он по-французски.

— Господин герцог просил его извинить: неотложные дела потребовали его присутствия, и он позволил себе уйти, не простившись с вами, поскольку вы были заняты…

— Очень жаль, я хотел переговорить с ним об его деле… Вам следует обратиться в Военную коллегию.

Зубов ушел, а Чарторыйский вспомнил, где видел этого полковника. Это был герцог Арман Эммануэль де Ришелье, они изредка встречались в Вене, в салоне графини фон Тун… Значит, его товарищ — Александр де Ланжерон… Два героя измаильского сражения…

— Герцог здесь часто бывает? — спросил Адам у Любо-мирского, когда они вместе шли к выходу.

Тот не сразу понял, о ком он спрашивает, и ответил, что видел Ришелье впервые в жизни. На душе Чарторыйского стало еще тоскливее. Потомок одного из величайших и богатейших французских родов, покрывший себя славой на поле битвы и потерявший в Революцию всё до последнего гроша, тревожащийся о судьбе сестер и жены, оставшихся в руках якобинцев, не стал унижаться перед чванливым фаворитом ради перевода в гвардейский полк, предпочитая остаться без средств к существованию, но сохранить свою честь. А он, Адам Ежи Чарторыйский, завтра снова вернется в эту треклятую приемную, чтобы ожидать выхода «вице-императора»…

IV

Расправив письмо и держа его двумя пальцами сверху и снизу, Огинский стал аккуратно водить им над пламенем свечи, и между написанных чернилами строк начали проступать другие, рыжеватые.

«Секретные инструкции:

1. Вам предстоит начать тайные переговоры с Высокой Портой о предоставлении пристанища для польских беженцев на территории Молдовы. Самым подходящим местом для этого могли бы стать Ботошани или Хотинская райя, находящиеся между Буковиной и Подолией, дабы наши соотечественники оказались под двойной юрисдикцией князя Молдовы и Хотинского паши. В этом случае, если Порта не сочтет возможным немедленно выступить против России, польские беженцы могли бы перемещаться из одной области в другую, в зависимости от того, куда российский комендант Каменца обратится с протестом против поляков: в Яссы или в Хотин.

2. Глава польской миссии в Константинополе постарается показать выгоды для Османской империи от предоставления убежища бывшим польским военнослужащим, из коих будет создано вполне боеспособное воинское подразделение. Следует заранее уточнить права поляков на этой территории и возможности их обеспечения продовольствием.

3. При условии, что обе предыдущие статьи принимаются:

I. Просить Высокую Порту сообщить французским представителям, что она дает свое согласие на поставку Французской республике артиллерии, оружия и боеприпасов для передачи полякам.

II. Просить о присылке турецких артиллерийских офицеров на берега Днестра.

Ш. Рекомендовать Высокой Порте перебросить основные силы турецкой армии к Очакову. При этом часть войск должна пройти через Грузию, чтобы напасть на Крым с тыла, когда морские пути будут перекрыты флотом. Это единственная возможность для Порты вернуть территории, захваченные русскими. Осуществить сей план несложно, ведь польские военные будут сковывать российскую армию на берегах Днестра».

Идея создать коалицию из пяти государств: Франции, Турции, Швеции, Дании и Польши — принадлежала французскому послу в Константинополе Раймону Вернинаку, молодому человеку тридцати трех лет, прежде служившему в Стокгольме. В том, что новая война между Россией и Турцией неизбежна, мало кто сомневался, и как только она разразится, необходимо поднять восстание в Галиции — это уже была идея Иоахима Мокосея Дениско, который бежал в Турцию от австрийцев. Год назад Костюшко назначил его бригадиром и отправил на Волынь, но Дениско слишком долго проваландался в Люблине: нужного количества людей не собрал, все деньги потратил… На Волынь он пробрался уже во второй половине октября, когда Костюшко был пленен под Мацеёвицами, и начал проводить там реквизиции в пользу повстанцев, но его небольшой отряд очень скоро разметали казаки. Императрица Екатерина велела конфисковать имущество Дениско, однако выделила ежегодное пособие его жене на содержание детей — 162 рубля серебром. Щедро… Дениско тем временем притаился на молдавской границе, получая помощь от хотинского паши, и стал собирать отряд из поляков. К осени девяносто пятого года под его знаменами стояло уже несколько сотен солдат и офицеров, и тридцатилетний Дениско стал величать себя генералом польских и литовских войск. Этот титул у него оспаривал Ксаверий Домбровский, но Вернинак предпочел иметь дело именно с Дениско, которого генерал-майор Францишек Рымкевич, в свое время командовавший авангардом Яна Генрика Домбровского в боях с пруссаками и отличившийся при взятии Быдгоща, рекомендовал Станиславу Солтыку как «верного и благонравного гражданина». Однако султан еще не принял решения, и чтобы заставить его действовать в правильном направлении, необходимы опытные дипломаты…

Когда Огинский выразил согласие стать польским представителем в Турции, соотечественники засыпали его письмами, благословляя и прося не затягивать с отъездом. Если бы это были кредитные билеты… За последние полгода граф не получил ни гроша, а его скромные сбережения таяли на глазах. В начале августа он уговорил Изабеллу вернуться к отцу в Бжезины, чтобы не разделять с ним нищенское существование изгнанника. Михал проводил ее до Вероны, где они провели несколько дней, бродя вечерами по улочкам и площадям, любуясь зубчатыми стенами Кастельвеккьо и арками Скалигеров, послушали оперу в римском амфитеатре. На Огинского вновь нахлынула меланхолия: прихотливое течение Истории, подобное реке Адидже, которая то несет свои воды спокойно, то бурлит у порогов и отмелей, сметает всё, что казалось незыблемым. Что сталось с римлянами, построившими великую империю и до сих пор вдохновляющими нас примером своих доблестей и добродетелей? И почему на смену республикам, завоевавшим свободу путем кровавых жертв и самоотречения, всегда приходит безжалостная и бесчестная тирания? Неужто люди не способны учиться на своих ошибках? Или свободу нельзя завоевать раз и навсегда, а приходится сражаться за нее каждый день? Такое не каждому под силу…

Вернувшись в Венецию, Огинский стал ждать возвращения надежного человека, которого он послал в Варшаву за деньгами, оставленными на сохранение двум старым друзьям. Путь в Константинополь долог и опасен, нельзя отправляться туда совершенно без средств. Тем временем ему переправили необходимые документы, карты и шифр, который надлежало использовать в переписке с французскими властями.

Посланный вернулся только первого ноября, привез две тысячи дукатов — всё, что осталось от состояния Огинского, — и дурные новости: все его земли, приносившие ежегодный доход почти в миллион злотых, конфискованы, а путь на родину ему заказан навсегда. Навсегда… Разве есть на земле что-то вечное, кроме смерти? И всё же в сердце вонзилась иголкой мучительная мысль о матери, Изабелле, Варшаве, Литве… Увидит ли он их снова, или ему суждено погибнуть на чужбине? Но пока он жив, он будет к ним идти, пусть даже ныне избранный им путь на время отдалит их друг от друга. В Константинополь!

***

Октябрь выдался сухим и погожим. Небо приветливо улыбалось синевой, но к концу месяца всё чаще заволакивалось по уграм серой пеленой, а с лесов начала облезать позолота. Поэтому, получив приказ о прибытии в Петербург, Суворов не стал медлить с отъездом, пока дороги не развезло от осенних дождей.

Всё лето прошло в тревожном ожидании. Переговоры между Петербургом и Берлином шли непросто, и Репнин, понуждаемый Суворовым, излагал в письмах к Платону Зубову планы возможной военной кампании: войск, стоящих в Литве, достаточно для взятия Кёнигсберга и оккупации Восточной Пруссии, а из Варшавы можно в три-четыре перехода дойти до Торуня, переименованного пруссаками в Торн. Фельдмаршал между тем вносил последние поправки в свою «Науку побеждать», но применить ее в очередной раз на практике не пришлось, чем он был весьма раздосадован.

На станции Кузница остановились переменить лошадей. Суворов спешил и даже отказался от чая, хотя самовар уже стоял на столе. Спросил смотрителя, как он думает: успеют ли они нынче добраться до Воложина, на что тот ответил, что вряд ли, поскольку Гродно не миновать, а там с утра приготовлена торжественная встреча. Помилуй Бог, вот уж некстати! Зряшная трата времени. Подозвал к себе Ивашева, начальника штаба:

— Поезжай, голубчик, вперед, вели все почести отставить, а перед князем Репниным извинись за меня, скажи, что нога разболелась, мочи нет, так не имею чести быть у него.

Ивашев ускакал.

Когда он нагнал карету главнокомандующего, тот уже отъехал от Гродно на семь верст. Репнин, конечно же, обиделся, и его можно было понять: рано встал, затянулся в корсет, надел мундир со всеми орденами, ждал у дороги, выстроив полковую музыку со знаменами… «Доложите, мой друг, графу Александру Васильевичу, что я, старик, двое суток не раздевался, вот как видите, во ожидании иметь честь его встретить с моим рапортом…» Суворов задумался. В самом деле, неловко получилось. Не вернуться ли? Репнин моложе его четырьмя годами, но старше в чине полного генерала, однако его после усмирения бунта повышением обошли, а отставку не приняли. Хотя… Князь Николай Васильевич больше в дипломатических изворотах упражнялся, солдатского в нем мало. Поехали далее!

* * *

Проведя недолгое петербургское лето в Царском Селе, двор вернулся в Таврический дворец, а там и в трехсторонних переговорах наконец-то наступил перелом. К тому времени на всех территориях, де-факто присоединенных к России, уже привели к присяге дворянство, духовенство и мещан всех исповеданий, объявили высочайший манифест, подтверждающий прежние права и привилегии, а воеводства заменили на губернии с русским управлением. Пруссия, сопротивлявшаяся до последнего, всё же была принуждена уступить Австрии Краков и часть Малой Польши; сама она получала Варшаву, левобережье Вислы и одну область в западной Литве; Вильна вместе со всеми литовскими и украинскими землями к востоку от Буга отошла к России. Двадцать четвертого октября 1795 года был подписан договор об окончательном разделе Польши, а вслед за ним и долгожданный указ о распределении конфискованного имущества, вызвав удовлетворение и разочарование. Поместья эмигрантов и осужденных Екатерина раздавала фаворитам, министрам, генералам, губернаторам, канцеляристам и полякам-изменникам. Графу Суворову-Рымникскому императрица пожаловала тринадцать с лишком тысяч душ под Кобрином. Платон Зубов, не выезжавший из Петербурга дальше Царского Села, получил двадцать восемь с половиной тысяч душ в Жемайтии и Белоруссии и дворец Антона Тизенгауза в Шавлях; Морков, подготовивший конвенцию о разделе Польши, — четыре тысячи душ в Подольской губернии; Цицианов — тысячу двести душ в Минской губернии, Беннигсен, Денисов, Исленьев и Шевич, герои сражений при Мацеёвицах, Кобылке и Праге, — по тысяче. Граф Ферзен, пленивший Костюшку, единственный из всех генералов отказался от имений, конфискованных у поляка (Тадеуша Чацкого), и попросил наградить его из государственных земель; ему пожаловали поместья на Украине.

Братья Чарторыйские всё же были представлены императрице и великокняжеской семье, но это лишь добавило новые пункты в расписание визитов. В дни аудиенции, когда приходилось долго ждать августейшего выхода, они останавливались у Ксаверия Браницкого, имевшего собственный дворец в Царском Селе, и тот учил их, как правильно преклонять колено перед государыней. Кому как не ему раздавать советы в подобных делах! У себя дома, среди своих, Браницкий по-прежнему строил из себя польского магната, сыпал шутками на родном языке, рассказывал анекдоты былых времен, избегая, впрочем, упоминать о предательской Тарговицкой конфедерации и своей роли в ней, но при дворе мигом превращался в покорную овцу, ничем не выделяющуюся из общего стада… Когда Константин спросил его, должны ли они поцеловать императрице руку, Браницкий ответил: «Целуйте ее, куца она захочет, лишь бы вернула вам состояние». Он не сказал только, как долго нужно это делать…

В Царское Село братья ездили дважды в месяц по воскресеньям; в праздники присутствовали при туалете Зубова, а в остальные дни мотались с визитами по дачам петербургских аристократов, возвращаясь домой совершенно измученными. Наконец, Зубов дал им понять, что единственный способ для них получить свое имущество обратно — вступить в русскую службу.

Тонкая ниточка, удерживавшая молот над их головой, оборвалась; оглушенные ударом, Чарторыйские сникли. Конечно, они должны были это предвидеть. Они всего лишь пленники, игрушки в аккуратных, но безжалостных руках. И если их до сих пор не сломали, то лишь потому, что они дорого стоят: лучше оставить их при себе, чтобы другим показать. Так не всё ли равно, в какие одежки хозяйка нарядит своих кукол — в сюртук или в мундир? Глупо притворяться, будто имеешь свою волю, выбирая между статской и военной службой стране, которую ненавидишь.

Им объявили о монаршей милости: Адам Чарторыйский будет определен в конногвардейский полк, Константин — в Измайловский. Щедрая императрица подарила новым русским офицерам сорок две тысячи душ из имений, принадлежавших их родителям; только Каменец отобрала да Летичев отдала графу Моркову, удачно завершившему переговоры с пруссаками. В свете были уверены, что с молодыми поляками обошлись до невозможности великодушно, а потеря двух поместий — что ж, это своего рода штраф. За милость нужно было благодарить — коленопреклоненно, с целованием руки…

Станислав Понятовский тоже провел всё лето в Царском Селе, так и не продвинувшись в решении своего вопроса: сам он не мог заговорить о секвестре, а императрица всячески избегала этой темы. Она была превосходно осведомлена о жизни королевского племянника после его отъезда из Отечества и предпочитала расспрашивать его о доме, который он строит в Риме, или вести более интересные разговоры — о южных и восточных соседях России, лишь бы не о Польше. После объявления указа Понятовский наконец решился и написал Екатерине письмо о том, что не имеет никаких доходов и живет на средства от продажи с молотка его посуды и мебели в Варшаве. Имения ему милостиво возвратили, но к тому времени их успели привести в самый плачевный вид…

Полковник «Эммануил Осипович Деришелье», которого Военная коллегия определила в Орденский кирасирский полк, с июля находился под Ковелем, квартируя в деревне Броды; графа Александра Федоровича Ланжерона отправили в Луцк с Малороссийским гренадерским. Будущее герцога вырисовывалось в виде дилеммы: либо он сменит бригадира Миклашевского, когда того повысят до генерал-майора, то есть месяцев через пятнадцать, либо лишится всех перспектив вообще, если какой-нибудь шустрый полковник со связями уведет у него полк. Францию, похоже, он не увидит еще долго: чего ждать от Директории, пришедшей на смену Конвенту, пока неизвестно. Но, вероятно, ничего хорошего, раз Франция находится в руках людей, обогатившихся на спекуляции национальным имуществом — национализированным имуществом аристократов-эмигрантов.

***

Всё лето и всю осень они были в пути — Городенский, Зенькович, доминиканский приор Раковский и двое ошмянских шляхтичей, вина которых состояла лишь в том, что они оказались однофамильцами двух знатных офицеров, привезенных под арестом в Смоленск: магнаты откупились, и шляхтичей погнали в Сибирь вместо них.

Каждого везли в отдельной кибитке, напоминающей деревянный сундук: снаружи обита кожей и железными полосами, сбоку — окошечко для подачи пищи, в полу дыра, чтобы справлять нужду. Два вооруженных солдата сидели на крыше и по пьяному делу не раз падали на ходу, ломая себе руки и ноги; приходилось делать лишние остановки. На одной из станций, когда офицер, унтер и два нижних чина ушли за лошадьми и водкой, Городенский заговорил со старым солдатом, оставленным его караулить, и сумел-таки соблазнить его двумя пятаками: заставив арестанта побожиться, что не скажет об их разговоре офицеру, тот открыл ему, что их команду наняли до Иркутска, а уж оставят его там или отправят еще дальше, о том ему не известно.

На содержание арестантов выделялось по тридцать копеек в день, но на руки им денег не выдавали. В Казани Городенский выменял у солдата на чарку водки бумажный образок Богоматери — с ним он чувствовал себя спокойнее в диких краях. В Поволжье и башкирских степях еще повсюду встречались следы Пугачевского бунта: развалины крепостных стен и валов, остовы спаленных деревень. А ведь прошло целых двадцать лет! Бывало, что поля обрабатывали одни женщины: мужчин не осталось. Когда перевалили за Уральский хребет и углубились в Сибирь, на каждом перегоне встречались клейменые и безносые люди, а из поляков, сосланных сюда еще со времен Барской конфедерации, образовались многочисленные поселения. Там жили и пруссаки, и шведы из числа бывших пленных. Их-то уж давно должны были освободить, но в бумагах они показаны умершими — местным чиновникам меньше возни.

Тюмень, Тобольск, Ишим, Тара, Томск, Красноярск, Нижнеудинск… На всём этом пути кибитки обгоняли толпы ссыльных, мужчин и женщин, которые шли пешком с небольшим конвоем. А куца тут сбежишь? От жилья до жилья путь неблизкий, в лесах дикие звери. Вот и бредут они пеши месяц за месяцем, год за годом. По пути колонна тает: арестантов сдают в рудники, на заводы — в Екатеринбург, Минусинск, Барнаул… Осужденные не на каторгу, а на поселение дорогою вступают в браки по жребию; их венчает капитан-исправник, а потом, как случится проездом какой-нибудь поп, так утвердит венчание: церкви тут редки.

В каждом крупном городе офицер брал конвой до следующего: боялся разбойников. Беглые из рудников и заводов часто соединялись с местными дикими ордами и нападали в глухих лесах на купеческие караваны, а долго ли и впрямь кибитки с сундуками перепутать? Узнав об этом, Городенский стал мечтать о нападении разбойников: нога уже почти зажила, ушел бы с ними, — но офицер, словно прочитав его мысли, объявил, что имеет приказ в подобном случае убить его первым. Пся крев…

Последняя остановка перед Иркутском была в селе; сюда же привезли полковника Копеца, четырежды раненного при Мацеёвицах и взятого в плен вместе с Костюшкой. Солдаты охраны были уже настолько измучены и искалечены, что всех арестантов уложили спать не по кибиткам, а в одной избе. Офицер погасил лампу, хотя та должна была гореть целую ночь; Городенский был этому только рад: спал он в этот раз крепко. А наутро офицер бился на полу в конвульсиях. Перетряхнул всю постель — деньги, деньги украли! Бумажника нет, а в нем были все арестантские деньги, казенные — на почту до Иркутска, по копейке за версту, на двадцать две лошади, жалованье на всю команду на шесть месяцев и на обратный путь для него самого! Что теперь делать? На что дальше ехать? Пошел в село, привел станового, велел ему всех обыскать. Полиция ничего не нашла, только у ксендза Раковского отобрали часы. Офицер отправил в Иркутск курьера — сообщить, что везет важных и секретных арестантов, однако его обокрали разбойники, хотя и при карауле. В подтверждение своих слов он собрал свидетельства от местных купцов — то ли задобрил, то ли те искренне ему поверили, потому что прежде и сами так пострадали. Копец, однако, шепнул украдкой Городецкому и Зеньковичу, что офицер, видно, где-то спрятал свой бумажник: полковника мучила бессонница, и ночью он слышал, как офицер встал и вышел из избы. Курьер воротился с деньгами и приказом поспешать.

V

Пенье трубы ворвалось в путаный сон, окончательно смешав явь и грезы; барабанная дробь прогнала его окончательно. Юлия рывком села на постели, в испуге натянув одеяло под подбородок. Кто здесь? В спальне было еще темно, только ночник мерцал на прикроватном столике. Но в освещенном прямоугольнике двери китайскими тенями обрисовались фигуры трубача и двух барабанщиков.

— Отставить! — скомандовал им тот, кто их привел.

Константин. Её жених.

За последние полтора месяца спокойное течение жизни Юлии Саксен-Кобургской, не менявшее своего направления четырнадцать лет, превратилось в бурный водоворот, от которого у нее захватывало дух и становилось дурно. В начале октября она с матерью и двумя сестрами приехала в Петербург. От Антуанетты и Юлии не скрывали цели этой поездки: одна из них может стать женой великого князя Константина, это большая честь и баснословная удача. Их старшая сестра София уже была помолвлена с одним австрийским генералом, к которому питала нежные чувства, но мать, герцогиня Августа, всё же испросила для нее разрешения приехать: возможно, дочь одумается, увидев «настоящую жизнь» при самом блестящем европейском дворе — не сравнить с затхлым провинциальным Кобургом, — и найдет себе партию получше. А любовь… Она длится лишь до алтаря.

Герцогиня, впрочем, старательно выискивала положительные черты в будущем зяте, чтобы указать своим дочерям, за что его можно полюбить. Силен и крепок, уже мужчина, хотя ему только шестнадцать лет, а ведь он еще вырастет; почти красавец, если бы не курносый нос и слишком глубоко посаженные глаза, придающие ему порой угрюмое выражение. Его старший брат Александр, конечно, красивее и любезнее, но в его манере есть что-то ленивое и вялое, а Константин выглядит живее, мужественнее, к тому же он более общителен, каждое утро ходит по городу в сопровождении всего одного офицера, вступает в разговоры с народом и, если заметит какие-нибудь беспорядки, немедленно сообщает своей бабушке-императрице — это ли не задатки будущего правителя!

Юлия смотрела на всё вокруг большими распахнутыми глазами. Каменно-прекрасный Петербург; просторные проспекты и площади; широкая, холодная Нева; огромный Зимний дворец с бесчисленным количеством покоев, с люстрами, отражающимися в мраморе колонн, театром, бриллиантовым залом и редкостями Эрмитажа; разряженные дамы и кавалеры, рядом с которыми гостьи из Кобурга казались золушками, наконец, сама императрица Екатерина, которой они были представлены, — очень полная, с морщинистым лицом и дряблыми щеками, но с величественной осанкой и походкой и словно излучающая сияние — то ли от бриллиантов, то ли от ауры имперской славы… К принцессам тотчас прислали корзины с тканями и портних, чтобы одеть их по последней моде. Балы, густой запах духов и навощенного паркета, по которому скользят проворные ноги танцующих; кавалергарды; обеды за длинным столом, покрытым негнущейся скатертью и заставленным тонким фарфором; мрачный цесаревич Павел и его милая супруга, красавец Александр и душка Луиза — они ведь станут подругами, не правда ли? — его сестры рядом со строгой генеральшей Ливен (дамой лет пятидесяти, с грубоватым лицом и цепким, проницательным взглядом) и… Константин.

Они почти не разговаривали. Своим пробудившимся женским чутьем Юлия понимала, что она ему не противна, однако их не тянуло друг к другу. Конечно, он довольно мил, и образован, и шутлив… Смогла бы она полюбить его? Жена ведь должна любить своего мужа и угождать ему… Ах, если бы он выбрал Антуанетту!

Прошло три недели их жизни в Петербурге. Наступило четвертое ноября (для русских — двадцать четвертое октября). Когда около шести часов вечера за Юлией послали, сказав, что мать зовет ее к себе, у нее захолонуло сердце. Это неспроста. Она вошла в комнату на ватных ногах, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок. Там был Константин — бледный, потерянный. Шагнул к ней, молча поцеловал ей руку. Она смотрела на него, не зная, как отвратить неминуемое; черты его лица расплывались из-за слез, застилавших ей глаза; она услышала его сдавленный голос, донесшийся словно издалека: «Не правда ли, со временем вы полюбите меня?» Надо отвечать. «Да, — пискнула она, — я буду любить вас всем сердцем…» И разрыдалась.

Их поздравляли, благословляли… Матушка была счастлива, императрица довольна. Жизнь Юлии вновь переменилась: теперь она поступила под руководство баронессы Ливен, ее стали учить русскому языку и православному катехизису, ведь ей предстояло переменить веру и перейти в православие. Ей это было всё равно; ее пугало другое: что будет, когда она из невесты станет женой… Их с Константином заставляли больше времени проводить вместе. Он показывал ей ружейные приемы, порой, увлекшись рассказом об учениях, хватал за плечи и выкручивал ей руки. Однажды мать заметила на ее руке синяк. Юлия смутилась и покраснела, как будто в чем-то провинилась…

Как-то раз, рассеянно слушая болтовню фрейлин, Юлия вздрогнула, выхватив из разговора одно слово; ее словно ошпарило. Речь шла о чьем-то сватовстве, «и представляешь — она ему отказала!» Отказала!.. Могла ли она отказать Константину? Но нет, не может быть, чтобы они говорили о девице. Верно, это чья-нибудь матушка отказала ненадежному жениху…

…Барабаны снова выбивали дробь в глубине комнаты, куда Константин увел их от алькова. Проворно спрыгнув с кровати, Юлия шмыгнула за ширму и надела кружевной пеньюар, застегнув его под самое горло. Константин откинул крышку клавесина и звал ее к себе. Она повиновалась. Он стал насвистывать мелодию какого-то военного марша; барабанщики отбивали ритм.

— Spielen sie![2] — приказал он ей.

Юлия стала подбирать мелодию на клавесине; каждый раз, когда она ошибалась, трубач выдувал резкую ноту, и она пугалась еще больше. Когда с первым маршем было покончено, последовал второй; потом Константин запел какую-то русскую песню, Юлия совсем сбилась, а все четверо расхохотались — то ли словам песни, то ли потешаясь над ней… Когда они наконец ушли, она еще долго сидела в кресле, приходя в себя. Потом взглянула на каминные часы: четверть седьмого.

***

Отчего так холодно? Так ведь зима… Почему зима? Только что было лето… Ноги заледенели, никак не согреть, зубы стучат… Ручей переходили вброд, долго, потом шли вдоль берега… Там болото, туда нельзя… Сапоги… Кто снял с меня сапоги? Нет… Привал… костер… разведите костер… Где русские? Городенского послать… Стоять! Лошади не боятся… По моей команде! Огонь!.. Жарко… Зачем шубу, не надо… Пить… дайте пить…

Вода пролилась на грудь, намочила сорочку. Лицо расплывается мутным пятном. Чье же это лицо? Два лица. Одно усатое, другое в очках.

— You were talking again in your sleep[3].

Почему он говорит co мной по-английски? Ax да, мы же англичане. А во сне я говорил на каком языке? На польском? Усатый — генерал Колыско. А кто же рядом с ним?

— Это доктор Черилло.

— Здравствуйте, доктор. — Голос Михала звучал хрипло, и он откашлялся, прежде чем продолжить: — Я простудился дорогой…

— Боюсь, что это не обычная простуда, — ответил доктор также по-английски. — Я пропишу вам хинин. Пошлите кого-нибудь в аптеку и принимайте трижды в день.

Колыско пошел проводить врача, а Огинский бессильно откинулся на подушки. Он испытывал огромную усталость; волосы на лбу слиплись от пота, в глазах щипало. В дверь тихонько постучали, вошла молодая итальянка в чепце и переднике, держа в руках тазик с водой и губку. Тазик она поставила на пол возле кровати и быстро залопотала, показывая жестами, что Михалу нужно снять сорочку. Он безропотно позволил себя раздеть, не испытывая смущения; служанка обтерла его губкой, смоченной в теплой воде, переменила белье и ушла.

Теперь Огинский всё вспомнил. Он в Риме, в доме своей кузины Эльжбеты Радзивилл, урожденной Ходкевич. Они с Колыско выехали вдвоем из Венеции четвертого ноября, с английскими паспортами, направляясь в Неаполь, чтобы сесть там на корабль и к концу года быть в Константинополе. Равенна, Анкона, Лоретта, Витербо… В Рим он приехал уже больным.

Колыско осторожно заглянул в дверь.

— Ну? Как ты себя чувствуешь? — спросил он по-польски.

— Уже лучше, — ответил Михал, попытавшись улыбнуться. — Наверное, через пару дней… через неделю сможем двинуться дальше.

Колыско нахмурился.

— Не так всё просто. Для въезда в Неаполь нужно специальное разрешение сэра Актона, а он их выдает только по рекомендации римского правительства или иностранных послов.

Огинский сел на постели и закусил губу, размышляя.

Сэр Джон Актон появился в Неаполе пятнадцать лет тому назад, чтобы заняться реорганизацией флота. Блестящие успехи на этом поприще способствовали его быстрому возвышению: из главнокомандующего всеми вооруженными силами Неаполитанского королевства он стал министром финансов, а затем и премьер-министром королевы Марии Каролины — сестры казненной якобинцами Марии-Антуанетты. Ее супруг Фердинанд IV был только рад предоставить им все дела правления королевством, наскучившие ему еще в детстве, чтобы безраздельно предаться единственной страсти — охоте: на птиц, зверей и хорошеньких женщин. Неверность жены, казалось, не была ему досадна, зато она возмущала неаполитанцев. Но пикнуть они не смели: в октябре прошлого года, как раз во время разгрома Костюшко под Мацеёвицами, в Неаполе разгромили якобинский клуб «Республика или смерть», повесив троих его руководителей. Актон ни за что не должен узнать о том, что они поляки. Для него они — англичане, его соотечественники. Министру приходится считаться с английским послом в Неаполе Уильямом Гамильтоном. Значит, надо задействовать связи с Англией.

Михал попросил Колыско позвать к нему Эльжбету, но тотчас передумал, вспомнив слова доктора о том, что его болезнь — не обычная простуда. Вдруг она заразна? А у Эльжбе-ты двое маленьких детей… Он представил себе свою милую горбунью-кузину с теплыми карими глазами и обезоруживающей доброй улыбкой. Лучше он напишет ей записку.

Эльжбета обратилась к принцу Георгу, старшему сыну английского короля, прося рекомендации для своего родственника, фамилию которого она уточнять не стала. Принц, занятый личными проблемами, всё же уважил ее просьбу, и через три дня Огинский и Колыско получили все необходимые документы. Не время болеть. Вперед, в Неаполь!

***

Двадцать пятое ноября. День ее именин. Годовщина его коронации.

Утром Понятовский уехал верхом к Неману и больше часа гулял по берегу, бездумно, бесцельно, глядя на полинявшую медь деревьев, отражающуюся в ровном зеркале воды. Потом вдруг почувствовал усталость и вернулся назад уже в карете. Когда она остановилась у крыльца, по ступенькам сошел Цицианов. Генерал-губернатор Литовский, Эстляндский, Виленский и Курляндский просит его величество прибыть в его резиденцию, как только ему будет угодно. Станислав Август велел немедленно ехать, даже не стал переодеваться. Лучше покончить с этим поскорее.

Репнин занимал бывший дворец Тизенгауза. Хотя «дворец» было слишком громким названием для этого большого усадебного дома с двумя фасадами, мезонином и покатой крышей, утыканной печными трубами. Князь Николай Васильевич при всем параде ожидал короля в гостиной. Он сильно постарел и словно съежился; в нем мало что осталось от того, прежнего Репнина — гордого и запальчивого; теперь это был скромный, тихий человек, полностью покорившийся судьбе. Увидев Понятовского в дверях, он сделал несколько шагов ему навстречу и поклонился.

На столе лежал акт отречения. «Я, Станислав Август, милостию Божией король Польский и великий князь Литовский…» Понятовский наскоро пробежал текст глазами и поставил свою подпись. Не всё ли теперь равно. Он передаст Екатерине то, что она и так уже у него забрала. Польская корона не удержалась на его голове.

Зато он больше никому ничего не должен. Русское правительство оплатит все его долги — три миллиона злотых. Он останется жить здесь, в Гродно. В конце концов, Новый замок всё еще принадлежит ему, и Понемунь, и Августово за Неманом. В жизни частного лица есть свои положительные стороны. Пожалуй, она даже много предпочтительнее королевской. Он будет охотиться на Собачьей горке, читать, писать свои мемуары… О да, ему есть о чем порассказать… Эльжбета хочет съездить в Варшаву — посмотреть, как устроилась Изабелла после свадьбы. Он не поедет. Рана слишком свежа.

…Через две недели после отречения Понятовского Цицианов покинул Гродно: его миссия здесь была выполнена, более важные дела призывали его к себе. Грузинский царь Ираклий II отказался разорвать союз с Россией по требованию Ага-Магомет-хана, и в августе персы пошли на него войной. До последнего момента дожидаясь помощи из России, которая так и не пришла, Ираклий смог собрать всего пять тысяч воинов, и даже вместе с двумя тысячами имеретинцев, которых привел Соломон П, ему было не выстоять против тридцати пяти тысяч персов. Тем не менее грузины целых два дня сражались в горах у Крцаниси, подобно спартанцам Леонида у Фермопил, пытаясь не пустить врага в Тифлис. Из храбрых воинов уцелело только полторы сотни человек, а из шестидесяти тысяч жителей Тифлиса, который персы грабили пять дней, — не более пяти с половиной тысяч; остальных убили или угнали в плен. Россия же решила отомстить за своего верного союзника: в ноябре граф Гудович отправил в Грузию батальон гренадеров, батальон егерей и тридцать казаков; Цицианов тоже получил назначение на Кавказ. Он продал недавно пожалованные ему имения в Белой Руси, расплатился с кредиторами, а то, что осталось, раздал своим братьям, ведь он бездетен и не женат.

***

Николай Зубов отправился в Стрельну в придворной «георгиевской» карете на восемь лошадей, вместе с Исленьевым и Арсеньевым, — встречать тестя. Стоял трескучий мороз, генералы кутались в медвежьи шубы. При виде Суворова, вышедшего на крыльцо, Зубов лишился дара речи. На фельдмаршале был мундир, присланный от государыни еще в Варшаву, — со всеми звездами. И более ничего. Шляпу он держал в руках, а перчаток не носил никогда. Переглянувшись, встречающие тоже сняли шубы, сбросив их на руки адъютантам, и сняли шляпы.

Суворов внутренне хохотал. В начале этого года он уже проделал подобную штуку в Варшаве. Каре застыло на плац-параде; фельдмаршал вышел на середину в белом канифасном камзоле и начал речь. Он говорил, говорил, говорил — два часа кряду, нарочно. И лишь увидев белые пятна на щеках солдат, сжалился и распустил окоченевшие полки. Все генералы и офицеры схватили тогда жестокую простуду, один Суворов остался невредим и смеялся от души, слыша громкий кашель во всех горницах, — эта музыка его веселила.

Одно из окошек восьмиместной кареты было опущено и сейчас. Зубов чувствовал, как у него сводит челюсти от холода. Двадцать три версты до Петербурга проделали в полнейшем молчании, и только когда прибыли в Зимний, Зубов, поднявшись по маленькой лестнице вслед за необычайно подвижным для своих лет гостем, бросил на ходу адъютанту Суворова: «Ну, твой молодец нас всех заморозил!»

Все зеркала во внутренних покоях императрицы были завешены: Екатерина знала о причуде фельдмаршала, не желавшего видеть «другого Суворова». Генералы ушли, двери за ними закрылись; адъютанты остались в приемной. Здесь было тепло и уютно; молодые люди весело переговаривались, наперебой рассказывая разные истории. Чу! За дверью послышались голоса. Ровный женский, с едва уловимым немецким акцентом: «Вам нужен покой после дороги; теперь моя обязанность вас успокоить за все трудные и славные ваши подвиги на возвышение нашего Отечества». И знакомый фальцет: «Государыня! После Бога — вы; вами гремит в мире Отечество наше». Двери распахнулись, Суворов вышел.

Через час после того как граф приехал в свой петербургский дом, явился камер-фурьер с подарком императрицы: государыня прислала соболью шубу, крытую зеленым бархатом с золотой тесьмой, и строжайший приказ: не приезжать к ней без шубы и беречь себя от простуды. Фурьер стоял в дверях, прижимая свернутую шубу к груди. Суворов велел ему влезть на диван и развернуть царский подарок; трижды поклонился шубе в пояс, потом взял ее сам, поцеловал и отдал своему камердинеру Прошке — на сохранение.

***

«Тимофей Иванович, состоятся в губерниях, вашему управлению вверенных, имения, принадлежащие родственникам короля Польского, а именно: князю Станиславу Понятовскому, графу Михаилу Мнишеку, графу Викентию Тышкевичу, бывшему гетману Михайле Казимиру Огинскому и княгине Изабелле Любомирской, урожденной княжне Чарторыйской, всемилостивейше повелеваем возвратить им в прежнее их владение с теми правами, какими они пользовались до взятия сего имения в казенный секвестр и с доходами, с них собранными, которые еще в казну не поступили. Пребываем, впрочем, вам благосклонны». Этот рескрипт Тутолмину был издан третьего декабря — в тот самый день, когда в Петербурге встречали Варшавского героя.

Отдельный рескрипт касался поместий Чарторыйских, однако Платон Зубов почему-то не спешил передать его генерал-губернатору. Утренние визиты к графу продолжались, а императрицу братья больше не видели: приглашение на концерт в Таврическом дворце поздней осенью стало последней милостью, которую им оказали; вход в Зимний дворец был закрыт для всех, кроме придворных.

Гвардейские офицеры бывали там только по воскресеньям и в праздники, стоя в карауле у входа, через который проходили члены дипломатического корпуса и сама императрица, направляясь в церковь. Адаму Чарторыйскому выпало дежурить всего только раз. В своей конногвардейской казарме он видел, как молодые офицеры, затянутые в корсет, прихорашиваются, не жалея духов и помады: понравиться императрице — значит дать себе шанс сделать головокружительную карьеру, за примерами далеко ходить не надо… Адаму это было смешно и противно.

Его брат Константин, напротив, каждую ночь заступал в караул во дворце, и Екатерина как-то сказала ему, проходя мимо, что спит спокойно под его охраной. В остальном службой можно было не заниматься, достаточно явиться в полк хотя бы раз.

Братья не понимали волокиты с объявлением рескрипта, чувствуя в этом еще какой-то подвох. Очередные интриги завистников, которых здесь хватает? Какое-нибудь анонимное письмо наподобие того, о каком рассказал им Репнин в Гродно? Приезд в Петербург герцогини Кобургской с дочерьми вызвал оживление в Зимнем, великому князю Константину спешно составляли двор; видимо, именно это было сейчас важнее всего. Императрица обещала младшему внуку Мраморный дворец в качестве подарка на свадьбу, и тот говорил, что только ради этого готов жениться… В день наступления нового, 1796 года обоих Чарторыйских произвели в камер-юнкеры, что соответствовало армейскому чину бригадира. Теперь они должны были являться ко двору, участвовать в вечерах, танцах, играх с великими князьями и княжнами. Зато измучивший их вопрос наконец-то был решен; братья поскорее выписали отцу доверенности на его же собственные имения и отослали в Вену.

Своим унижением они сберегли честь отца и обеспечили будущность сестер. Им не в чем себя упрекнуть: они никому зла не сделали, никого не унизили, никого не обобрали. Адам Чарторыйский твердил это себе в тяжелые минуты, когда пустая, нелепая, ненужная жизнь, которую он здесь вел, казалась ему невыносимой. Они добились своего смирением, терпением и упорством. Но тотчас неумолимый внутренний голос напоминал о том, что их заслуги в этом мало, ведь многие достойные люди, не уступавшие им в этих качествах, остались ни с чем: Рафал Оскерко не смог освободить отца, митрополит Сосновский остался нищим…

Был вечер вторника; сегодня Адам должен дежурить в Бриллиантовой комнате и развлекать разговором фрейлин императрицы, пока та играла в карты со старыми придворными среди застекленных шкафов с государственными регалиями, алмазными украшениями, орденами, драгоценными часами, бантами, табакерками… Одна из фрейлин — Жанетта Святополк-Четвертинская, рыжая, сутулая, нелюбезная. Императрица держит ее при себе лишь из уважения к памяти ее покойного отца, повешенного мятежниками; ее младшую сестру Марию, напротив, наделенную ангельской красотой, она еще в прошлом году выдала замуж за Дмитрия Нарышкина, богача и хлебосола, вдвое ее старше, а их брат Борис был выпущен на днях из кадетского корпуса подпоручиком в Преображенский полк, хотя ему всего лет десять. Брат говорит, что великий князь Константин увлечен Жанеттой… Хм, у него не самый изысканный вкус.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, Чарторыйский свернул вправо, к парадным покоям. В полутемной приемной он заметил сгорбленный силуэт старика, присевшего на стул, который вскинул голову при его появлении, но, узнав, передумал вставать. Адам тоже его узнал: это был генерал Тутолмин, генерал-губернатор Минский, Изяславский и Браславский, гроза литовской шляхты. Его не пускали дальше приемной, а он, князь Адам Ежи Чарторыйский, камер-юнкер ее величества, спокойно мог войти в эти двери. Адам нарочно замедлил шаг, расправил плечи и прошел мимо Тутолмина с гордо поднятой головой, не удостоив его ни взгляда, ни поклона.

VI

На черно-белых плитах Мраморного зала словно разыгрывалось несколько шахматных партий сразу. Придворные, дипломаты, генералы собирались в группки, переходили из одной в другую; Фридрих-Вильгельм сидел в креслах возле статуи Карла Великого и поочередно беседовал с иностранными посланниками.

— Генерал Ян Генрик Домбровский! — громко возвестил церемониймейстер.

По залу пролетел шепоток: в открывшиеся двери вошел плотный седеющий мужчина в ярко-синем польском мундире с красным воротником и красных рейтузах, с красноверхой шапкой под мышкой, проследовал за церемониймейстером к креслам короля и поклонился, остановившись в нескольких шагах. Шепот усилился: Фридрих-Вильгельм указал Домбровскому на кресло, только что освобожденное его предыдущим собеседником.

Продолжая улыбаться, раскланиваться и обмениваться замечаниями с присутствующими, французский посол Кайяр не терял из виду короля и генерала, стараясь понять по выражению их лиц, какой оборот принимает их разговор. Ах, если бы можно было подойти поближе и подслушать!..

— Вы не знаете, кто этот Домбр…

— Домбровский, — быстро выговорил Кайяр фамилию, которую успел выучить — в отличие от пожилого камергера. — Польский генерал, отличившийся в последнюю войну во время сражений в Великой Польше.

— Как, революционер?! — ахнул придворный. — И его величество удостоил его аудиенции?

Кайяр принял загадочное выражение лица, означавшее: несомненно, это неспроста, и кое о чем можно догадаться, однако не обо всех догадках следует рассказывать всем подряд.

Варшава теперь была владением Пруссии. Девятого января туда ввели гарнизон в двенадцать тысяч прусских солдат с большим количеством артиллерии, а польских чиновников заменили прусскими подданными, обязав вести всё делопроизводство и судебные дела на немецком языке. Всем горожанам приказали сдать оружие под страхом наказания; доносчикам, сообщившим о спрятанном оружии, пообещали награду в полсотни дукатов с сохранением анонимности. Для предупреждения беспорядков по улицам постоянно патрулировали две тысячи солдат, которых было запрещено оскорблять словом и действием, — напротив, им следовало выказывать всяческое уважение. Но когда магистрат обязали воздать королевские почести посланнику Фридриха-Вильгельма, депутаты рады заявили, что Варшава всегда была столицей Польши и резиденцией ее королей, а потому будет изъявлять почтение только лично королю. Фридрих-Вильгельм решил не перегибать палку: в городскую администрацию вновь набрали поляков, а генералу Домбровскому разрешили приехать в Берлин, чтобы предложить ему перейти на прусскую службу.

Домбровский повел себя непредсказуемо. Во-первых, отказался от частной аудиенции, заявив, что в ней нет необходимости, поскольку он не намерен просить короля о милости или делать ему предложения. Явиться в Потсдам в польском мундире тоже было дерзостью, однако Фридрих-Вильгельм проглотил и это. Он начал разговор с расспросов о последней войне и о летней осаде Варшавы, которая была снята по вине русских. Ведь скольких жертв можно было бы избежать, если бы Варшава стала прусской полгода назад! Кстати, что думают об этом поляки? Какие сейчас настроения в обществе? Генерал ответил, что все поляки были бы преданы прусскому королю душой и телом, если бы тот, в свою очередь, пожелал возвратить им независимость и, по договоренности с другими державами, вернул бы Польшу в число существующих наций; после такого великодушного поступка они, несомненно, избрали бы его или одного из его сыновей своим конституционным монархом. Фридрих-Вильгельм на несколько минут лишился дара речи, а затем выдавил из себя несколько похвал храбрости и неутомимости поляков. Какой пример для подражания! И кстати, было бы очень хорошо, если бы генерал поступил на прусскую службу и собственным примером воодушевлял своих соотечественников — прежних и новых. Домбровский ответил, что не хочет пользоваться этой милостью один, когда его товарищи по оружию несчастливы и лишены возможности действовать. Он вступит в службу только вместе с тридцатью тысячами человек, если Фридрих-Вильгельм, с согласия Французской Республики, пожелает вернуть угнетенному народу его права и возродить Польшу. Судьба его несчастного Отечества — в руках прусского короля, и если его величество искренне захочет союза с Францией, он с легкостью вырвет у России и Австрии захваченные ими куски Польши, чтобы восстановить эту страну в том виде, в каком она приняла Конституцию 3 мая. Король дал понять кивком головы, что разговор окончен.

Кайяр продолжал следить за Домбровским: вот он о чем-то говорит с Гансом фон Бисхофвердером — министром иностранных дел, утратившим благорасположение короля за то, что втянул его в союз с Австрией против Франции, однако отхватившим несколько новых имений после окончательного раздела Польши. Теперь беседует со стариком Меллендорфом, который два года назад разбил французов при Кайзерслаутерне, командуя Рейнской армией, но через полтора месяца потерпел поражение, был вынужден отойти за Рейн, а 5 апреля 1795 года подписал Базельский мирный договор, по которому Франция забрала левобережье Рейна себе. Надо будет разузнать, о чем они говорили… А это кто? Какой-то священник…

Домбровский был польщен тем, что Игнаций Красицкий, архиепископ Гнезненский, пожелал с ним побеседовать; приглашение к нему домой он принял с трепетом и благодарностью. Игнаций Красицкий! Польский Вольтер! Всем было известно, кто автор «Монахомахии», — епископскую сутану он носил не по убеждению, а по принуждению отца, не желавшего дробить имение между сыновьями. В Берлине знаменитого литератора избрали членом Академии наук, и всё же бывший капеллан Станислава Августа был и остался вольнодумцем. Гостя он принял радушно и просто, как земляка.

Разговор снова зашел о Варшаве и о недавних печальных событиях. Шестидесятилетний поэт внимательно слушал своего собеседника; тень печали не сходила с его до сих пор красивого лица. Домбровский заговорил о том, как не хватает сейчас Польше его таланта, живительного слова, прогоняющего уныние и разящего, подобно клинку…

— Ах, оставьте. — Красицкий погрустнел еще больше. — Я достаточно долго живу на свете, чтобы понять: слово ничего не способно изменить. По правде говоря, нынешним сочинителям нет нужды марать бумагу: всё, что есть здравого и дельного, уже было сказано, и не раз, древними философами, учителями Церкви, Эразмом Роттердамским… «Лишь немногие, чье подлое благополучие зависит от народного горя, делают войны» — это было написано почти три века тому назад! И что же? Неужто люди избыли войны, неужто они не творят больше подлостей ради своего благополучия, повинуясь воле немногих? Увы, слово — не светоч и не меч, это ключ, причем может потребоваться несколько ключей, чтобы отомкнуть один-единственный замок. Слово способно изменить лишь того, кто пожелает измениться сам, вложить этот ключ в замок своего сердца… А чтобы изменить целый народ, весь мир… Увы, генерал: в тяжелые времена, как нынешнее, полководцы нужнее поэтов.

И тем не менее, прощаясь, Домбровский продекламировал на память строфу из «Мышеиды»:

Любить страну родную! Только тот,

Кто духом чист, имеет это право;

Для блага Родины он всё снесет,

Любая не страшна ему отрава,

Лишь был бы ей вовек неведом гнет,

Ничем ее не омрачилась слава.

Красицкий благодарно улыбнулся.

В театре Сан-Карло было душно — или это снова лихорадка напоминала о себе? Давали «Покинутую Дидону». Декорации были роскошны, оркестр весьма неплох, певица в заглавной роли обладала мягким, нежным сопрано, но в целом Михал остался недоволен. Всё-таки Паизиелло лучше удаются оперы-буффа, чем опера-сериа. Взять хотя бы его «Мельничиху», которую он слушал в Вене еще до войны…

На следующий день ему попался на глаза конверт, адресованный графу Огинскому и лежавший на подносе для почты. Оглянувшись по сторонам, Михал быстрым движением взял его, точно украл, и поскорее вскрыл. Там была записка от одной варшавской знакомой, уверявшей, что должна ему сообщить нечто крайне важное. Он поехал по указанному адресу. Дама ждала его и сразу перешла к делу: Огинскому грозит опасность. Вчера в театре его видел граф Головкин, русский посланник. Он тотчас пошел в ложу датского посла Бурке, зная о его дружеских отношениях с бывшим польским собратом, — а дама как раз находилась там, в компании его превосходительства, — и дал понять, что обязан сообщить в Петербург. Хотя приказа об аресте Огинского пока нет, он может поступить в любой момент, графу лучше покинуть город…

Огинский стал припоминать вчерашний вечер, пять краснозолоченых ярусов театра… Конечно, сам он никогда не разглядел бы там Головкина своими близорукими глазами. Вряд ли граф Фёдор Гаврилович — молодой легкомысленный шутник и записной остряк, вызвавший негодование Екатерины своим вмешательством в тяжбу князя Любомирского с наследниками Потемкина и назначенный в Неаполь на место покойного Скавронского лишь по протекции Платона Зубова, — может как-то ему навредить, но опасность действительно велика. Нужно немедленно уезжать — в Таранто или в Бари и там сесть на корабль.

В гостинице его нетерпеливо дожидался Колыско, только что узнавший удручающую новость: правительство наложило запрет на перевозку иностранцев по морю; из портов на Адриатике можно уехать только в Венецию или Триест! Это значит — все планы насмарку. Что же делать?..

Как назло, Михал снова свалился с приступом малярии, донимавшей его два дня подряд и отпускавшей на третий. Он похудел, глаза и щеки ввалились. А когда немного окреп и решил прогуляться по набережной, чтобы насладиться солнечным, хотя и прохладным, днем, за нанятым им экипажем неотступно следовал кабриолет с сидящим в нем незнакомым человеком…

Показалось или нет? Не хватало еще паранойи! Михал и так уже страдал от чувства вины, поскольку не справился с порученным ему делом и бездарно терял драгоценное время. Почувствовав, что у него вновь начинается жар, он велел везти себя обратно.

— Ah! Bonjour monsieur! — приветствовала его хозяйка гостиницы, зайдя к нему в комнату будто бы по делу. — À propos, connaissez-vous un certain prince Oginski? Il paraît qu’il est recherché par la police napolitaine[4]…

Михал ответил, что знает этого господина, но не настолько близко, чтобы переживать по поводу того, разыскивает его полиция или нет. Вот его паспорт, к нему у полиции никаких вопросов быть не может.

— Faites attention quand même, — шепнула ему хозяйка, уходя. — Quand je pense à tous ces malheureux dont regorgent les prisons[5]…

Как только за нею закрылась дверь, Михал заперся на ключ и стал доставать из саквояжа бумаги, бросая их в камин и тщательно перемешивая пепел кочергой. Письма от соотечественников первыми обратились в золу; за ними последовали записки о революции 1794 года, которые Огинский уничтожил с сожалением, надеясь в скором времени восстановить их хотя бы частично, пока память еще свежа. Последним в огонь полетел его личный дневник…

Перед тем как сжечь и его, Михал перелистал знакомые страницы, выхватывая взглядом записи разных лет. Как странно… Садясь записывать пережитое, он был во власти обуревавших его чувств, но ни одно из них не выплеснулось на бумагу: это был рассудочный анализ, рассуждение анатома, а не художника. Конечно, Михал тогда препарировал свои чувства, чтобы понять их и объяснить, нащупать в своем поведении логику — или ее отсутствие, чтобы в дальнейшем извлечь необходимые уроки. Теперь он перечитывал написанное — и не узнавал себя, точно это писал другой человек. Он вспоминал события, о которых там говорилось, но не находил былого их отзвука в своем сердце. Даже когда речь шла об Изабелле… А между тем в его памяти теперь откладывались сухие, точные слова, вытесняя образы, которые жили там до сих пор. Вот и вся ценность мемуаров людей, многое испытавших, любивших и страдавших! В огонь, в огонь!

…Колыско подтвердил его наблюдения: стоило кому-либо из них выйти на улицу, как следом непрерывно увязывался какой-то субъект. Соглядатаев было четверо, со временем генерал вычислил их всех. Михал уже знал в лицо «своего» шпика. Однажды он специально увлек его на неширокую и многолюдную улицу Толедо в надежде как-нибудь отвязаться от «хвоста», нырнув в лавку с черным ходом или в один из переулков. Из одной из таких улочек как раз и вышел пожилой господин, который шепнул Огинскому по-польски, незаметно пожав ему руку: «Пожалуйста, уезжайте из Неаполя! Спасайтесь! Полиция разослала ваши приметы, вас арестуют и передадут русским!» Человек растворился в толпе, а Михал тотчас отправился к господину Райоле — когда-то он представлял в Неаполе польского короля. Получив визу, дающую право вернуться в Рим, Огинский покинул негостеприимный город той же ночью.

VII

Март — тяжелый месяц. Солнце редко пробивается сквозь серый войлок неба, днем кажется, что уже вечер; дождь барабанит по крыше, забрызгивает оконные стекла, и от этого становится еще тоскливей. В больших залах Нового замка холодно и неуютно, сырость проступает изо всех щелей. За окном ноздреватый снег смотрится грязной ватой, земля неопрятна, деревья голы… Всё дышит безысходностью.

Станислав Август больше не ездил в дальние прогулки. Каждый день утром он выходил на террасу и стоял там, вглядываясь в мутную даль, пока влажный холод, поднимаясь от земли, не пробирался под отороченный мехом кафтан, вызывая озноб.

Зачем он влачит свое существование? В чем смысл этого прозябания? Или он настолько согрешил против своего высокого предназначения, что Господь хочет наказать его еще при жизни? А может быть, это новые испытания — поддастся ли он греху уныния, не станет ли роптать, подобно Иову?

«На что дан страдальцу свет,

и жизнь огорченным душою,

которые ждут смерти, и нет ее,

которые вырыли бы ее охотнее,

нежели клад, обрадовались бы до восторга,

восхитились бы, что нашли гроб?

На что дан свет человеку,

которого путь закрыт,

и которого Бог окружил мраком?

Вздохи мои предупреждают хлеб мой,

и стоны мои льются, как вода,

ибо ужасное, чего я ужасался,

то и постигло меня;

и чего я боялся, то и пришло ко мне.

Нет мне мира, нет покоя, нет отрады:

постигло несчастье».

Утром пятнадцатого числа Понятовский почувствовал, что не может выдохнуть. Воздух наполнял его грудь, но не выходил обратно, как будто это был не воздух, а вода, а сам он тонул и захлебывался. Вокруг него суетились, подкладывали под спину подушки, послали за врачом, чтобы пустить ему кровь. Станислав Август неожиданно сильной рукой оттолкнул медика, встал на кровати на четвереньки, — бледный как смерть, с выступившими на лбу капельками пота, издавая горлом хриплый свист, — и вдруг закашлялся, выплевывая мокроту, словно всамделишный утопленник, вытащенный на берег. Лицо и шея его покраснели, а сердце будто сжало тисками. Его снова уложили на постель полусидя, и врач всё-таки пустил ему кровь. К Понятовскому вернулся дар речи, он позвал к себе Мнишека и Горжевского, чтобы продиктовать им свою последнюю волю. К вечеру, однако, ему стало лучше. Невзирая на возражения сестры Изабеллы, приехавшей из Белостока, Станислав Август велел себя одеть и поехал в костел иезуитов — возблагодарить Господа.

***

Зиму и весну Городенский и Зенькович провели в Якутске, дожидаясь, пока вскроется Лена. Сюда они тоже прибыли водным путем — несколько дней плыли вдоль скалистых берегов, поросших низким бором, мимо сотен водопадов, поднимавших столбы водной пыли, в которых купалась радуга. Городенский был нездоров: еще в Иркутске заболел лихорадкой, мучился от удушья, насморка, головной боли и колотья в боку. У Зеньковича же на лице образовалась какая-то багровая опухоль угрожающего вида, которая ужасно чесалась. Офицер охраны, однако, отказался повременить с отъездом: в приказе сказано, что даже если арестант дорогой умрет, он должен доставить его в место назначения, а мешкать в пути ни в коем случае нельзя. К Зеньковичу он всё же согласился позвать доктора, опасаясь заразы. Местный эскулап, осмотрев больного, сообщил, что язва сия, верно, пришла от китайцев. К лечению есть простое средство: надо исколоть опухоль иглой и приложить листовой табак, смоченный в нашатырном спирте. Он уже собрался продемонстрировать свой метод, но Зенькович отказался наотрез, опасаясь непоправимого урона для своей внешности, и просил позвать к нему китайского лекаря. Офицер пригрозил вычесть плату лекарю из его жалованья, но Ян стоял на своем: он согласен голодать, лишь бы не остаться уродом. Пришел старый китаец с лицом, похожим на грецкий орех, и с прозрачными хвостиками усов; прилепил к язве Зеньковича красный пластырь с женьшенем и Городенскому тоже дал выпить какое-то снадобье. Обоим тогда полегчало; несколько компрессов, уже в пути, полностью вернули Зеньковичу прежний облик. А вот Городенский, должно быть, не исцелился совершенно, поскольку в марте, как только переменился ветер и воздух стал тяжелым и влажным, он вновь свалился в жару, головная боль доводила его до рвоты, а затем еще и всё тело покрылось красной сыпью.

Выхаживал его литвин из Минска. Комендант Якутска Богдан Карлович Гельмерсен участвовал в Польской кампании и неплохо похозяйничал в Минском наместничестве; в его доме было много утвари из костелов: дароносиц, чаш, дискосов и прочих вещей, и вся прислуга была из поляков. Здесь, в Сибири, он тоже не плошал: отбирал себе лучших соболей из ясака, который привозили туземцы.

Якутск был небольшой деревянной крепостью; большую часть населения составляли казаки, а оживал город в базарные дни, когда туда съезжались купцы из Иркутска и других мест, чтобы сменять на пушнину, рыбу и оленье мясо сукно, кожи, топоры и прочие нужные туземцам вещи. Получая дань и от купцов, комендант, однако, брезговал их обществом, не почитая за европейцев. Поэтому на свои именины он пригласил ссыльных поляков, бывших тогда в Якутске: Городенского с Зеньковичем, Копеца, стражника литовского Оскерко и волынского помещика Дубражского. Городенский идти не хотел, опасаясь, что нe сможет сдержаться и плюнет коменданту в рожу Но Зенькович его уговорил, обещая шутку, которая его позабавит.

Есть все блюда пришлось ложкой: вилок и ножей арестантам не давали. После обеда всё общество перешло в большую залу, украшенную китайскими деревьями в кадках; начались танцы. Поляки хмуро стояли или сидели у стен, танцевал один Зенькович, неизменно приглашая жену коменданта — уже немолодую шведку с лошадиным лицом и в платье с чересчур открытыми плечами. Он смотрел на нее всё умильнее, брал за руки всё нежнее и даже пару раз приобнял за талию; она наконец принялась ему улыбаться и пыталась кокетничать; лицо коменданта пошло красными пятнами, но скандала он не сделал. На Пасху поляков снова пригласили к нему в дом — всех, кроме Зеньковича. Городенский сказался больным и не пошел.

***

Гудел огонь, с треском рушились балки и стены, пронзительно кричали женщины в черных одеждах, хватаясь руками за голову, гомонили мужчины, бестолково бегавшие по улице, собаки лаяли и выли. Огинский издали смотрел, как горят бедные кварталы Смирны, как пламя пожирает один за другим ветхие деревянные дома и жалкие лавчонки. Он прибыл только вчера; едва устроившись, написал Вернинаку в Константинополь, а рано утром его разбудили шум и крики…

Как, однако, беспечны местные власти! Неужели нельзя было завести пожарную команду, чтобы каждый знал, что ему делать, а не метался без толку? Столько людей на улице, а нет ни багров, чтобы растаскивать головешки, ни бочек с водой для тушения, ни даже песка. Было бы достаточно, чтобы один знающий и решительный человек приехал на место и навел порядок: выстроил людей в цепь — передавать ведра, велел бы разрушить пару хибар с обеих сторон от уже горящих, чтобы предотвратить распространение огня, но нет, ничего подобного. А ведь уже завтра, если не сегодня, погорельцы, оставшиеся нищими, отправятся просить милостыню к мечетям в богатых кварталах, распространяя насекомых и какую-нибудь заразу. Какая дикая страна…

И всё же в Смирне было свое очарование. Между приступами лихорадки Михал гулял по живописным окрестностям города, среди прозрачных лиственниц и темных веретен кипарисов, бродил по руинам храма Артемиды Эфесской, пытаясь себе представить, как он выглядел до своего сожжения, часами простаивал на мосту Караванов через узкий мелкий Мелес, наблюдая за верблюдами и их погонщиками, неспешно курившими свои трубки. Когда-то здесь пел свои песни Гомер, прославляя подвиги греков под стенами Трои…

Лихорадка никак не отпускала Огинского. Сбежав из Неаполя, он снова застрял на много дней в Риме. Колыско тоже тяжело заболел, и Михал уехал во Флоренцию один. Оттуда он добрался до Ливорно, где пятого февраля сел на английский корабль, идущий в Константинополь. Капитан-венецианец был так любезен, что уступил ему свою каюту, а сам укладывался спать в кубрике. Другими пассажирами были несколько евреев из Ливорно и Александрии, испанский священник, глухой переводчик и паломник. До Мальты добирались недели три: после того как судно, миновав Эльбу и Сардинию, стало продвигаться вдоль побережья Сицилии, ветер сменился на встречный, а затем и вовсе стих. В Валетте на борт поднялся француз с дюжиной африканских невольников. Огинский испытал неприятное чувство при виде череды чернокожих людей, скованных одной цепью. А как же закон против рабства, принятый Конвентом еще два года тому назад? Все люди, проживающие в колониях, без различия цвета кожи, являются французскими гражданами и пользуются всеми правами… Понятно, что в любом законе есть лазейки. Однако как неприятно видеть уроженца страны, несущей свободу народам Европы, который лишает этой свободы африканских туземцев, чтобы продать их, точно скот или мебель… Да, у Огинского есть крепостные… Были крепостные. Но это же совсем иное! Хороший помещик радеет о своих крестьянах, об их благополучии, ведь у крестьян есть свое хозяйство, семьи, дети, скот. Да, их можно продать и наказать, но убийство крепостного в Польше карается смертью. Впрочем, он слышал, что императрица Екатерина отменила смертную казнь на захваченных территориях…

Средиземное море пересекли за четыре дня. За островом Цериго корабль попал в сильный шторм, бушевавший несколько дней, из-за чего пришлось провести неделю на острове Спеце, исправляя повреждения и латая паруса. Капитан объявил, что до Константинополя судно не дойдет, придется встать на ремонт в Смирне.

Три недели в Смирне пошли Огинскому на пользу: умелый итальянский врач вернул ему телесное здоровье, а дружеские разговоры с французскими купцами и голландским консулом укрепили его дух. Наконец, пришло письмо от Вернинака и паспорт на имя Жана Риделя, гражданина Франции. Устав дожидаться корабля, Михал решил продолжить путь верхом; французское консульство дало ему в спутники янычара.

Небольшой караван (к ним присоединились несколько турок) продвигался на север, оставляя справа предгорья Западного Тавра. Было уже совсем тепло, и из земли, покрывшейся свежей травой, пробивались диковинные цветы, каких Михал никогда раньше не видел. За кустиками арчи и зарослями барбариса тянулись кверху сосны, кипарисы, миртовые и лавровые деревья, ливанские кедры… Оглядываясь вокруг, Михал чувствовал комок, подступающий к горлу: прежде он только читал об этих краях и славных событиях, происходивших здесь много веков назад, и вот теперь сам едет по стопам великих воинов, поэтов и философов. В Магнесии он видел скромную и неказистую гробницу Фемистокла. Три дня спустя они перешли вброд речку Коджа-Су, и Огинский понял, что это Граник — та самая река, на которой Александр Македонский одержал свою первую победу над персами. В Пандерме он сел на турецкую фелуку, пустившуюся в плавание через Мраморное море — древнюю Пропонтиду.

Переезд длился сутки, судно было дрянное, как и настроение Михала. Что осталось от империи Александра, от его подвигов и славы? Где Троя? Где Византия? Стоило ли в своё время бороться за власть, пуская в ход жестокость и коварство, истреблять армии и целые народы, чтобы на месте великой империи остались жалкие поселки и неграмотные пастухи, бродящие с козами по горам?.. Впрочем, вид константинопольского порта с выстроившимися в ряд трехмачтовыми судами, угловая башенка дворца Топ-капы на холме, поднимающиеся уступами сады с частоколом кипарисов и похожие на кипарисы минареты возле величественных мечетей отвлекли его от мрачных мыслей — наконец-то он в столице Высокой Порты!

Спустившись по трапу, Огинский столкнулся с Данганом — переводчиком при французском посольстве, совершенно случайно оказавшимся в порту. Через час он уже беседовал с Вернинаком в его резиденции.

Посол встретил его тепло и радушно, но по его отрывистым фразам Михал быстро догадался, что ситуация изменилась — вернее, оказалась совсем не такой, какой они себе ее представляли несколько месяцев назад. Наследник шведского престола Густав Адольф намерен отказаться от брака с принцессой Мекленбургской, который поддерживала Директория, и склоняется к союзу с Россией: вероятно, шведов напугало январское появление в Финляндии Суворова, устроившего там смотр русским войскам. Турки не горят желанием помогать полякам, иностранные дипломаты плетут интриги, чтобы ослабить влияние Франции на Высокую Порту, поэтому нужно быть настороже, разборчивее заводить новые знакомства, особенно среди иностранцев, и ни в коем случае не выдавать своего польского происхождения. Он — Жан Ридель.

В гостинице Михал разложил на кровати ворох писем из Парижа и Венеции, переданных ему Вернинаком. Чтение только усугубило его тоску. Поляки перессорились и в Париже. Барс, назначенный представителем Речи Посполитой еще на Конституционном сейме, писал, что личные враги пытаются опорочить его в глазах французского правительства, и просил не верить никаким слухам о нем. Другие сообщали, что переписку с представителями польских патриотов за рубежом уполномочены вести только пять человек, избранных польской общиной в Париже: Мневский, Ташицкий, Дмоховский, Прозор и Гедройц, и больше ни с кем дела иметь нельзя, особенно с Барсом. В целом две фракции, сложившиеся еще несколько лет назад, так и не смогли найти общего языка и избрать общего лидера: революционеры считали, что цель (то есть возрождение Польши) оправдывает любые средства; приверженцы Конституции 3 мая проповедовали более умеренный подход. Имелось и письмо от «Польской депутации» за пятью подписями, которое добиралось из Парижа целых три месяца. В нем говорилось, что французское правительство обещало полякам выступить посредником в переговорах с турками о предоставлении займа в пятьдесят миллионов пиастров на закупку вооружения, а Огинский уполномочен просить турецкие власти о предоставлении артиллерии для армии в сто тысяч человек. Как только в этих переговорах наметятся положительные сдвиги, Депутация явится в Константинополь, чтобы заняться созданием польской армии на границе и разработать план польской конфедерации, с целью подготовки которой Гедройц направляется в Литву, а Ташицкий — в Галицию.

Пока Огинский плыл в Смирну, Польская депутация обратилась к французскому правительству с просьбой направлять всех польских военнопленных и австрийских дезертиров на турецкую границу: из них будут формировать армию для новой конфедерации. Французский консул в Молдавии и Валахии должен был оказывать помощь прибывающим туда польским военным. В честности и усердии консула никто не сомневался, и всё же лучше отправить туда кого-нибудь из поляков. Однако Огинский не может быть этим кем-то, ведь он вынужден выдавать себя за француза…

Таиться, скрываться, притворяться, обманывать самому и подозревать в коварстве остальных — всё это действовало на Михала похуже лихорадки. Кто говорит правду, а кто лжет? Армия, война, конфедерация — это провокация, обман или самообман? Вернинак то уверяет, что Турция готовится к войне: главнокомандующий в Андрианополе получил необходимые инструкции и отдал приказ набирать войска, то говорит, что Турция войны не хочет, а происки антифранцузской коалиции подрывают доверие султана к Франции. С одной стороны, султан удостоил Вернинака аудиенции, не дожидаясь присылки из Парижа традиционных подарков, а с другой — рейс-эфенди, то есть турецкий канцлер, выразил ему свое неудовольствие из-за доклада Буасси д’Англа в Конвенте о положении в Европе. Михал читал этот доклад, сделанный еще осенью прошлого года: автор превозносил широту ума и тонкую политику Екатерины И, ученицы французских философов, и утверждал, что она не может питать личной ненависти к французской Республике, разделяющей ее идеалы, и видит в ней не врага, но друга; коалиция с Пруссией и Австрией имела целью ослабить и разорить эти державы, ввергнув их в войну, а раздел Польши — обеспечить свободный проход русским войскам в Константинополь, чтобы посадить там на трон своего внука… Вернинак с трудом выкрутился из неловкой ситуации, объяснив рейс-эфенди, что мнение одного человека и даже нескольких людей не может повлиять на политику французского правительства, ищущего союзников против России не только в Константинополе, но и в Стокгольме и Берлине.

Между тем Вернинака собираются отозвать и заменить генералом Обером-Дюбайе. Хорошо это или плохо? Посол внушал Огинскому, что для поляков это хорошо: генерал найдет способы убедить турок начать войну с Россией и в случае необходимости сам сможет руководить военными операциями. Но для поднятия боевого духа турок нужен не генерал, облеченный дипломатической миссией, а французский флот в Дарданеллах. К тому же ходят слухи, что к Днестру направляется русская армия под командованием Суворова. А это значит, что войны не будет. Так что же должен делать Жан Ридель?

***

Блажен человек, которого вразумляешь Ты, Господи, и наставляешь законом Твоим, чтобы дать ему покой в бедственные дни… Когда только они закончатся, дни эти бедственные…

Доносят, что в Вильне объявились люди в черных шапках — почему в черных? Уж не знак ли это какой для новых злоумышленников? Николай Васильевич Репнин тотчас написал Александру Петровичу Тормасову, виленскому губернатору, чтобы усилил бдительность и велел евреям в шинках присматриваться к пришлым людям и прислушиваться к разговорам.

В Гродно вот тоже — донос поступил от шляхтича Хивовского о том, что Анджей Любовецкий, камердинер бывшего подскарбия литовского Дзяконского, с сообщником своим Томашем Снарским, бывшим поветовым ротмистром, подбивают других шляхтичей напасть на квартиры русских военных, арестовать Репнина и начать восстание. И снова в апреле! Репнин велел злоумышленников схватить, а войска вывести за город в лагеря, чтоб не случилось опять такого позора, когда б нас в постели застали, как в прошлое бунтование.

Двух юнцов отвезли в Слоним для проведения следствия. Репнин сам присутствовал при допросах. Дерзкие речи, гордо вскинутые подбородки — каждый мнит себя Муцием Сцеволой и той же славы жаждет. Что с ними делать? Заговор хотя и возмутительный, но, как выяснилось, самый вздорный, глупый и совсем несообразный. Николай Васильевич так и отписал генерал-прокурору Самойлову, отослав обоих молодцов в Петербург. Там их, «в рассуждении непричинения никакого вреда», приговорили к ссылке в Сибирь… Доносчика наградили.

Только с этим делом покончили — из Варшавы письмо: открылся заговор, относящийся до предприятий Иоахима Дениско в Молдавии. Тут уже не шутки; пруссаки пишут, что возмущению, которое должно начаться в Валахии, содействуют французский посол в Берлине Кайяр и агент Парантье, а главные соучастники — польские беглецы, собравшиеся в Париже и именующие себя Центральной администрацией Конфедерации Польского народа. И далее список из сорока трех персон, из коих многие Репнину знакомы: тут и Кароль Прозор, и Дмоховский, Мейер, Барс, генерал Гедройц, Григорий Грабовский, староста Потоцкий с сыновьями, Неселовский, Гельгуд, Казимир Сапега, генералы Домбровский и Мадалинский, Тизенгауз, Рымкевич, Лазницкий и Жан Ридель, секретарь Михала Огинского… Что-то больно много соучастников. Набралось бы их с десяток — была бы опасность, что сговорятся и до дела дойдут, а уж полсотни никак сговориться не смогут. Репнин написал генералу Ланскому, что заговоры в Гродно и Варшаве раскрыты, аресты произведены, государыне беспокоиться не о чем.

***

— Любезный братец и друг князь Платон Александрович. Описав вам обстоятельство относительно провианта, признаюсь, что у меня этим руки связаны. Должен вам сказать, что всё идет крайне медленно и далеко мы здесь отстали от вашего предположения, как и сами знать изволите.

Валериан Зубов замолчал, задумавшись; секретарь смотрел на него выжидательно.

В прошлом декабре генерал-майор Савельев выступил из Кизляра с пятью батальонами пехоты при шести орудиях, эскадроном драгун, четырьмя сотнями казаков и двумя с лишним сотнями калмыков. Дойдя к февралю до Дербента, Савельев предложил шейху Али-хану заключить союз против Персии, однако его письмо осталось без ответа, а с городских стен в русских палили из пушек. Это спутало все планы; стали срочно формировать Каспийский корпус, командовать которым поручили Валериану, недавно произведенному в генерал-аншефы. А в голове Платона родился новый проект: примерно наказав Ага-Магомет-хана, Валериан должен повернуть от Каспийского моря к Черному, наступая на Константинополь из Малой Азии; в это время Суворов перевалит через Балканы и пойдет туда же через Адрианополь, сам же Платон Александрович, вместе с императрицей, взойдет на корабль и во главе победоносного русского флота блокирует турецкую столицу с моря. Так, наконец, осуществится давний план государыни Всероссийской, ради которого ее младшему внуку было дано имя Константин. На бумаге всё это выглядело превосходно, но на деле…

— Из Кизляра не мог я прежде выступить, как 18 апреля. — Секретарь снова заскрипел пером. — Кавказский корпус князя Цицианова, который должен бы быть теперь на пути к Гяндже, не знаю когда соберется и по скорому наступлению жаров, которые до самой нашей осени почти здесь продолжаются, прежде окончания оных тронуться с места не может, а следовательно, весьма поздно со мною соединится, а еще позже пост свой займет; да и продовольствие его в Грузии заготовляется медленно и ненадежно, как полковник Сырохлев ко мне пишет. Также доносит, что ни повозок, ни мешков для подвижного магазина там достать ни за какую цену невозможно. До сих пор Платов с полком своим и казачий полк Орлова еще со мною не соединились и едва выступили из Кизляра, а они еще там должны были застать меня. Магазин частями отправляется, и когда остальные транспорты придут, Бог ведает; слышу только, что из Кизляра один транспорт вышел, но что волы изнемогают и падают.

Зубов вспомнил свой собственный переход из Кизляра до Дербента — по карнизам отвесных скал и ущельям бурных речек. Узкая дорога шла то в гору, то под гору; лошадей и волов выпрягали из повозок, солдаты перетаскивали орудия и грузы на себе… Он сутками не слезал с седла, ободряя людей, благо англичане смастерили-таки ему протез на культю левой ноги: солдаты любят в командирах удаль, лихость и озорство, за такими они пойдут в огонь и в воду. Генерала Булгакова Валериан отправил в обход, через Табасаранский перевал, дав ему три дня, чтобы не позже второго мая обложил Дербент с юга, в то время как главные силы атакуют город с севера. Булгакову нужно было преодолеть не более девяноста верст, только четверть этого пути пролегала через горы, заросшие дремучим лесом. Три версты подъема на главный хребет заняли полдня первого мая, да и то подняться смогли только казаки и один батальон егерей. От недавних дождей глинистая дорога раскисла; чтобы втащить в гору один двенадцатифунтовый единорог, нужно было несколько десятков человек. Артиллерию и обоз подняли только к середине дня второго мая, а теперь предстоял спуск по косогору, четырнадцать верст, да еще и по столь узкой дороге, что по ней рядом могли проехать только двое конных. Слева — отвесная стена, справа — пропасть сажен на сто; под ногами плывут облака, цепляясь за верхушки черных сосен; на вершине нависают камни — того и гляди сорвутся и задавят. Одна повозка изломалась, и вся колонна принуждена была остановиться. Только к ночи егеря и казаки спустились в долину и улеглись на биваке, но тут полил дождь; мелкая речушка, которую курица перейдет, ног не замочив, вдруг превратилась в ревущий поток; солдаты всю ночь стояли в воде, не смыкая глаз, и только утром смогли обогреться и обсушиться на солнце. А тут новая напасть — налетели разбойники в мохнатых шапках, верхами, пришлось от них отстреливаться и отбиваться. К Дербенту подошли в час пополуночи четвертого мая, рассыпавшись от гор до моря.

К тому времени крепость Нарын-Кала уже больше суток отбивалась от осаждающих. Русская полевая артиллерия не смогла нанести большого урона каменным стенам; штурм передовой башни силами одного пехотного батальона и двух гренадерских рот был отбит, полковник Кривцов и почти все офицеры ранены, нижних чинов выбыло более ста человек, и генерал Римский-Корсаков приказал отступить. Перед повторным штурмом Зубов велел бомбардировать город пять дней. Когда штурмовая колонна построилась, Валериан проехал перед нею и объявил, что башню надо взять непременно, на глазах у всего Дербента, неудача же может повлечь за собой торжество персиян, которые издревле привыкли трепетать перед русским именем. После этого он взобрался верхом на высокий курган, откуда ему было видно всё и он всем виден, и дал сигнал: с Богом!

Громовое «ура!» перекрыло шум ружейной пальбы. Через несколько минут поручик Чекрышев первым взобрался на стену; на верхнем ярусе началась жестокая рубка; перебив там всех, гренадеры разобрали половицы и вместе с досками и балками обрушились на тех, кто был внизу, переколов их штыками. В это время егеря захватили передовые укрепления. В тот же день русские заложили траншеи вблизи города и снова принялись обстреливать Дербент. Через два дня, десятого мая, на крепостной стене подняли белый флаг.

Обстрел прекратили. Городские ворота открылись, оттуда вывалилась толпа, впереди которой шел сам шейх Али-хан, повесив саблю себе на шею в знак того, что предается в руки победителя. Зубов выехал ему навстречу; толпа опустилась на колени. От нее отделился седой древний старец, несший на блюде серебряные ключи от Дербента. Семьдесят четыре года тому назад он же подносил те же самые ключи Петру Великому, на этом же самом месте… Зубов назначил Савельева комендантом; четыре русских батальона вступили в цитадель с распущенными знаменами, музыкой и барабанным боем. Торжественный въезд главнокомандующего отложили на несколько дней, чтобы привести город в порядок.

Вечером к лагерю из городских ворот направилась новая процессия: сестра пленного хана, сопровождаемая большой свитой из женщин, явилась просить о встрече с братом. Под ревнивыми взглядами Марии Потоцкой, сопровождавшей любимого в трудном походе, граф Зубов побеседовал с персидской красавицей и разрешил ей остаться на ночь в палатке шейха Али-хана, запретив всем прочим приближаться к их шатру. Утром он отпустил ее в город, а брат ее остался заложником. Наконец, тринадцатого мая Валериан отправился в Дербент во главе пышного кортежа. Ему салютовали пушки со стен; беки и старшины у ворот поднесли ему хлеб-соль; тут же стояло армянское духовенство и муллы; город украсили персидскими коврами и флагами. Савельев успел поставить походную церковь, где отслужили благодарственный молебен, после чего Дербент объявили присоединенным к Российской империи и жителей привели к присяге. Но это было лишь начало пути, ведь надлежало занять всю Переднюю Азию. Главный враг — не молодой шейх Али-хан, а грозный Ага-Магомет-хан, который временно отошел к Тегерану, собираясь вернуться к Арак-су со свежими силами, запасшись продовольствием. Русским необходимо сделать то же самое. До начала похода Гуцович считал, что для удержания Дербента достаточно двух рот, но Зубов теперь видел, что для этого потребуется не менее трех батальонов: азиаты вероломны и при этом храбры и дерзки. Он продолжил диктовку:

— В Астрахани, как в донесении к вам изъяснил, хлеба ни зерна нет и транспортных судов готовых только десять, а когда хлеб придет и всё по предположениям пойдет, не знаю; а обнадеживаниям здешним верить перестаю, потому что случалось, когда скажут: к двенадцатому числу поспеет, то и к двадцатому другого месяца не исполнено. Зайдя в Баку, боюсь, чтоб не оставили меня без хлеба. Также с нынешним числом войск, а особливо без Кавказского корпуса, нельзя там приняться за дело, как бы хотелось; потому что надобно занимать большую дистанцию и отделять сильные отряды, которых не можно отделять, если главные силы должны тем ослабиться; малые же части войск неминуемой подвержены опасности, как узнал я по вступлении в Дагестан, ибо даже на самые цепи мои наскакивают разбойничьи партии, которых в пяти верстах от лагеря обнаружить нельзя, а если и можно, то выжить их трудно.

Баку занял особый отряд генерал-майора Рахманова; Булгаков овладел Кубинским ханством. Зубов же намеревался идти из Дербента в Шемаху. Он велел подать себе письмо и перечитал его. Хм, конец уж больно жалостливый. Надо дописать:

— Всё сие предав благоразумному вашему, любезный друг, рассмотрению, прошу быть удостоверенным, что ни здоровья, ни самой жизни не пощажу, чтобы преодолеть всякие трудности к пользе милосердной Нашей Матери и тем привлечь на себя благосклонное ее воззрение и заслужить твои отеческие ко мне благодеяния.

Вот так, пожалуй, будет хорошо. Что там опять за шум?

Выстрелы, крики, беготня, удаляющийся топот копыт, снова выстрелы… Адъютант, посланный узнать, в чём дело, вернулся возбужденный: шейх Али-хан бежал! Все стояли и смотрели, какие штуки он выделывает на лошади: то висит у ней под брюхом, то скачет сбоку, так что его не видать, поднимает глазом монету с земли, а то становится ногами на седло и начинает плясать. Вдруг он пустил лошадь во весь опор; все думали увидеть еще какую-нибудь диковинку, он же взлетел на крутую гору — а там люди верхами, видно, его и дожидались. Дежурный офицер тотчас послал в погоню казаков…

Казаки к вечеру вернулись ни с чем.

VIII

Адам чувствовал легкое волнение, направляясь к Таврическому дворцу. Ему предстояла встреча с великим князем Александром, который сам назначил ему день и час. Это не визит, а встреча наедине, en privé; его высочество хочет показать ему сад при дворце, работу англичанина Гульда. Что это значит? И чего ему ждать от этой встречи?

Оба оказались пунктуальны: едва слуга отправился доложить о князе Чарторыйском, как великий князь появился сам, и вскоре оба уже шли по дорожке сада. Весна наверстывала упущенное время, оправляясь от холода, принесенного в Неву льдом с Ладожского озера: земля покрылась травой и первоцветами, деревья окутались дымкой недавно развернувшейся листвы, пахло свежестью и влажной корой.

Таврический сад и вправду хорош — вернее, это английский парк, разбитый по всем правилам искусства. Уильяму Гульду понадобилось более десяти лет, чтобы осуществить свой замысел: на месте речки Саморойки выкопали большой пруд с каналами, а из вынутой земли сложили холмы и насыпали два островка на пруду, превратив унылую плоскую местность в живописный ландшафт. Никаких расчерченных по лекалам французских клумб, павильонов и статуй, только ряды дубов, буков и вязов с проблесками берез, изящные в своей простоте купы деревьев на холмах, сочные зеленые лужайки да два железных мостика, перекинутых на большой остров. Дорожки проложены так, что края парка ниоткуда увидеть невозможно, гуляющие чувствуют себя в объятиях природы.

Адам и Александр обошли его целиком. Великий князь давал пояснения по-французски, гость с ним соглашался. С недавних пор Чарторыйский занялся рисованием; Александр видел некоторые его рисунки и акварели и находил их весьма недурными, а в парке можно найти немало мест, с которых он мог бы снимать виды… Впрочем, тема была быстро исчерпана, и между ними воцарилось молчание. Чарторыйский ждал: его пригласили явно не для разговора об искусстве.

— Я нарочно позвал вас в сад: здесь нас не смогут услышать, — заговорил наконец Александр. — Если б вы знали, как мне тяжело играть мою роль… Мне совершенно невыносимо думать, что меня считают не таким, каков я есть.

Сердце Адама забилось чаще. Они по-прежнему неспешно шли по аллее вдоль пруда, в котором плавали стерляди, но Чарторыйский уже не слышал ни шелеста ветвей, ни щебета птиц.

— Я догадываюсь о ваших чувствах, князь, и полностью их одобряю, — продолжал Александр. — Вы и ваш брат исполняете неприятные для вас обязанности с бесстрастностью и спокойствием, которые делают вам честь. Поверьте, это достойно уважения.

На персиковых щеках великого князя играл румянец, голос звучал мягко, однако в нем пробивались звонкие нотки вызова:

— Я хочу, чтобы вы знали: я не разделяю воззрений и принципов двора и правительства. Недавние события причинили боль моему сердцу: я искренне оплакивал падение Польши. Тадеуш Костюшко — великий человек, и я…

Голос Александра прервался; видимо, у него сжалось горло от волнения. Он остановился, чтобы взглянуть Адаму в глаза. Чарторыйский хотел что-то сказать, но не смог; вместо этого он протянул свою руку, и Александр крепко, порывисто ее пожал. Они пошли дальше, обрадованные этим жестом, который стал для них словно тайным знаком, приглашающим к откровенности. Теперь слова лились свободно и непринужденно, находясь сами собой. Александр говорил о том, что ненавидит деспотизм и любит свободу, всем сердцем желая успехов Французской Республике; его идеалы — правда и справедливость, их внушил ему наставник и единственный друг — Фредерик Лагарп, человек, которому он обязан в жизни всем, кроме рождения… Из-за кустов сирени, за которыми тропинка делала поворот, вышли две дамы. Адам узнал великую княгиню Елизавету и поклонился, сняв шляпу; она и сопровождавшая ее фрейлина присели в ответ, а Александр обменялся с женой улыбками.

— Моя жена — единственная поверенная моих чувств и помыслов, — сказал он негромко Адаму, когда дамы отдалились от них на достаточное расстояние. — Больше я ни с кем не могу говорить откровенно, даже с собственным братом: он тоже меня не понимает. Вы — первый человек, после отъезда моего дорогого учителя, кому я осмелился открыть свои истинные мысли…

Чарторыйский стал пылко благодарить великого князя и клясться в том, что никогда его не предаст. В их встрече он видит руку Провидения; обмануть доверие столь благородного и чистого душой человека значило бы совершить великий грех, какому даже не придумано названия! Его высочество может быть уверен в абсолютной преданности человека, прозябавшего во мраке отчаяния, пока их неожиданная встреча не осветила его беспросветное существование лучом надежды! Разумеется, он сохранит их разговор в строжайшей тайне, но просит сделать исключение для своего брата: он ручается, что Константин будет не менее предан и благодарен великому князю, чем он сам, а знание о том, что на чужбине есть человек, питающий теплые чувства к польским патриотам и разделяющий их идеалы, скрасит его жизнь и даст силы нести свой крест. Александр разрешил. Проговорив не меньше трех часов и исходив сад вдоль и поперек, они расстались, договорившись часто видеться, когда двор переедет в Царское Село.

***

Бесшумно ступая по коврам, айвазы убрали серебряные подносы с кофейниками и чашками и принесли сосуды с шербетом из розы, лимона и мяты, хрустальные стаканы и блюдо с мелко изрубленными фисташками. Князь Мурузи сделал приглашающий жест рукой, выпустив при этом колечко дыма изо рта. Огинский отпил немного освежающего напитка.

Когда он въехал сегодня вечером на мощенный булыжником двор конака с красивым деревянным балконом и высокой китайской крышей, поднялся на мраморное крыльцо, а затем, вслед за молчаливым слугой, по широкой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж селямлика — мужской половины дома, то ожидал увидеть пожилого турка в феске, халате и шароварах, с услужливым и хитрым переводчиком и парой евнухов, дожидающихся распоряжений. Хозяин действительно был в национальной одежде, но оказался молодым человеком лет двадцати восьми, приветствовавшим гостя на превосходном французском языке. Теперь они сидели друг против друга на подушках за низкими столиками с шербетом, в просторной комнате в четыре окна, по стенам которой, между нишами для ваз и зеркала, были развешаны в рамках суры Корана, выведенные каллиграфическим почерком, и подставки для трубок с чубуками из жасминного, розового и эбенового дерева, с янтарными мундштуками, а пол покрывали толстые ворсистые ковры.

Князь Мурузи был братом господаря Валахии и первым драгоманом Высокой Порты, уполномоченным вести переговоры с посланниками иноземных держав. «Драгоман» — значит переводчик; князь владел четырьмя иностранными языками и самой секретной информацией. Он прекрасно знал, с кем имеет дело, и похвалил Михала за то, что тот прибыл в Константинополь под чужим именем: в противном случае Турции пришлось бы отвечать на требования России, Австрии или Пруссии о его выдаче. Их встреча должна остаться тайной, зато он обещает говорить с ним вполне откровенно.

После пережитого в последние месяцы Огинский думал, что его трудно удивить, однако осведомленность турецкого драгомана о польских делах привела его в изумление. Князь Мурузи очень метко охарактеризовал Станислава Августа, его врагов-тарговичан, но также Игнация Потоцкого, Гуго Коллонтая и Тадеуша Костюшко, о котором высказался с большим уважением, говоря, что он был послан Аллахом для спасения Польши. Конституция 3 мая тоже была в его глазах достойна всех похвал, однако принявший ее сейм допустил просчет, не направив в Константинополь дельного человека на смену прежнему послу, который вел себя надменно и оскорбительно, как и его многочисленное окружение из бездельников, глупцов и мотов, сделав поляков достойными презрения в глазах турок. Однако главной бедой была неспособность поляков действовать сообща, что уже не раз губило их страну. Князь показал Огинскому целый ворох писем и проектов, полученных со всех концов Польши, в которых содержались идеи и планы восстановления Отчизны, — объединить их в некую стройную систему было совершенно невозможно, настолько они противоречивы и неопределенны. Несомненно, все поляки мечтают о возрождении своего Отечества и намерения у них самые благородные, однако, как говорится в пословице, благими намерениями вымощена дорога в ад. Люди благоразумные поневоле согласятся с французским послом в Швейцарии Франсуа Бартелеми, который сумел заключить договоры с Пруссией, Нидерландами и Испанией, потушив огонь войны в Европе, что «для поляков необходимо сделать всё без самих поляков». Однако как раз Бартелеми-то для них ничего и не сделал, хотя Франция, диктуя свои условия Пруссии с позиции победителя, могла бы предусмотреть в договоре и статью в пользу Польши. Турция же не пойдет одна воевать за поляков против трех держав, поделивших их страну между собой. Впрочем, у французов есть шанс исправить дело, ведь в скором времени может быть подписан мир с Австрией — почему бы не вставить в него пункт о Польше? А потом, как только Швеция будет достаточно сильна, чтобы выступить против России с севера, Турция немедленно нанесет удар с юга; тогда-то храбрые поляки, которых Порта приютила на своих границах, оказывая им поддержку и покровительство, и смогут отомстить за поругание своей родины. Но прежде этого им не следует предпринимать никаких опрометчивых шагов, чреватых печальными последствиями.

Муэдзин дважды призывал правоверных к молитве — вечерней и ночной, а князь Мурузи всё излагал свои взгляды Огинскому, который покинул его дом около полуночи — не вполне обнадеженный, но и не слишком разочарованный.

На следующий день Вернинак сообщил ему добрые вести из Берлина: прусский король уже не рад, что получил Варшаву, поскольку на содержание там гарнизона и новой армии чиновников уходит уйма денег, а буйные поляки в любой момент могут снова взбунтоваться. Восстановление Польши теперь кажется ему даже желательным, ведь ею Пруссия сможет отгородиться от опасных соседей — России и Австрии. Фридрих-Вильгельм дал аудиенцию в Потсдаме генералу Домбровскому, который явился в польском мундире и заверил короля, что поляки мечтают увидеть на польском троне одного из сыновей его величества, если тот восстановит Конституцию. Король не ожидал подобных слов, однако выслушал их благосклонно и в своем ответе похвально отозвался о мужестве польского народа. Семнадцатого марта в Берлине прусская принцесса Фридерика-Луиза, племянница Фридриха Великого, вышла замуж за Антония Генриха Радзивилла — молодого представителя древнего литовского рода. По случаю этой свадьбы из-под стражи освободили Антония Мадалинского, Ежи Грабовского и Гелгуца; Мадалинскому предложили перейти на прусскую службу, но он отказался… Пруссия тоже на нашей стороне? Терпение и вера…

«Жан Ридель» продолжал свою обычную жизнь, переехав из гостиницы на съемную квартиру. Пера, спускавшаяся к заливу Золотой рог в самом узком его месте, сохранила черты итальянского города, напоминая Геную и Венецию: с высокими каменными домами вдоль прямых параллельных улиц, круто уходящих вверх, с католическими храмами — капуцинов, миноритов, иезуитов, с дворцом подеста, превращенным в гостиный двор, с тюрьмой при здании суда, Галатской башней и остатками городской стены. О том, что ты не в Европе, а в Азии, напоминала лишь пестрота обитателей, сновавших по улицам: французы, итальянцы, греки, русские смешивались там с евреями и турками. Квартал, населенный европейскими дипломатами, переводчиками и их семьями, простирался на милю от городских ворот до Кампо-деи-морти — «поля мертвых», кладбища, где два века назад хоронили умерших от чумы, а затем католиков. Французских послов и дипломатов, скончавшихся в Константинополе, погребали, однако, в церквах Святого Бенедикта и Святого Людовика, что подчеркивало особый характер отношений между Высокой Портой и Францией. Огинский каждый день ходил на прогулку по Кампо-деи-морти в утренние часы, когда еще не слишком жарко. На обратном пути он заворачивал в кофейню — выкурить трубку и выпить чашечку крепкого кофе.

Михал уже не удивился, когда подсевший к нему в тенистом патио турок лет пятидесяти заговорил с ним по-французски, однако оторопел от услышанного. Покончив с обычными приветствиями и формулами вежливости, турок, не меняясь в лице, сообщил ему, что уже много недель за ним следит, но только третьего дня узнал от секретаря французского посольства, что месье Ридель на самом деле поляк. Это и побудило его познакомиться, чтобы дать уроженцу глубоко любимой им страны несколько ценных советов.

Собеседник Огинского родился французом, но в двадцать лет отрекся от своей веры и принял турецкое имя Ибрагим. Во время предпоследней войны с русскими он попал в плен, бежал с тремя собратьями по несчастью и оказался в Варшаве, где к ним отнеслись очень ласково и помогли совершенно бескорыстно. Поляки всегда благоговели перед французами, поэтому жизнь Ибрагима превратилась в восточную сказку. Он был представлен королю, его братьям, польским вельможам и познакомился с ними довольно близко, о чем Михал мог судить по верным и точным суждениям Ибрагима об этих людях. Дамы прозвали его красавцем-турком, его уговаривали остаться в Польше навсегда, однако он предпочел вернуться в свое приемное отечество, где разбогател, породнился с семьей великого визиря и стал весьма влиятельным человеком. Так вот, воспоминания о том времени побуждают его отплатить добром соплеменнику людей, которые были так добры к нему самому. Молодой грек Димитрий, которого Михал нанял в секретари, — русский шпион. Каждое утро, пока Огинский уходит на прогулку, и каждый вечер, когда он встречается с нужными людьми, Димитрий отправляется в русскую дипломатическую миссию с докладом о его делах: с кем переписывается, с кем видается. А на улицах Перы Огинского «пасут» еще несколько греков. И будьте уверены, что русский посол прекрасно осведомлен обо всем, что происходит в резиденции Вернинака. На этих словах Ибрагим откланялся и ушел.

***

Больше никогда.

Эта фраза засела в голове Станислава Августа после разговора с Генриеттой, которая взяла на себя роль почтальона и привезла ему из Варшавы целую пачку писем. Он обрадовался ее приезду, она всегда действовала на него ободряюще. Хотя, конечно, восьмидесятилетняя старушка в чепце, с острым носом и морщинистой верхней губой, уже не была той очаровательной Генриеттой Люлье — Люльеркой, как презрительно прозвали ее варшавские ханжи, — в чьем доме на Краковском предместье он провел столько упоительных минут. Этот дом ей подарил Казимир, тоже оценивший ее прелести… Казимир приезжал недавно и пробыл всего пару дней. Он не сказал этого вслух, но было ясно, что он приезжал проститься. Брат сильно сдал, ходил, опираясь на трость, и страдал одышкой. Ему уже почти семьдесят пять. Станиславу Августу шестьдесят четыре. Ему словно подставили зеркало из грядущего — вот что его ждет, вот он — конец его пути, и нельзя ни свернуть, ни вернуться обратно…

Интересно, видела ли это Генриетта в своих картах тогда, сорок три года назад в Париже, когда предсказала ему королевский венец? Как забавно: в двадцать лет перспектива стать королем представляется чем-то сказочно-прекрасным, таким уделом, лучше которого и пожелать нельзя. Что бы он подумал, если бы она тогда рассказала ему всё? Об изменах и унижениях, интригах и войнах?.. Наверное, не придал бы этому значения. «А потом король отдал ему свое королевство, стал Игнась править и правит им по сей день». Так бывает только в сказках. Но когда на голову Станиславу возложили корону Болеслава Храброго, он примерно так и представлял себе свою новую жизнь. Если бы он увидел себя не в Варшаве, среди вытянувшихся в струнку красномундирных богатырей польской коронной гвардии, а в Гродно, в окружении русских штыков…

Он в шутку предложил Генриетте погадать ему снова. Она так же шутливо ответила, что давно не занимается этим ремеслом и знает лишь одно: это их последняя встреча.

Больше никогда…

На переломе своей жизни, когда человек достигает вершины и теперь ему предстоит путь не в гору, а под горку, он впервые осознает это «больше никогда» и ужасается ему. Он больше никогда не будет молод, здоров и беспечен. Ему больше никогда не пожимать в волнении маленькой ручки в вихре танца; больше никогда юная прекрасная девушка не подарит ему такой взгляд — искренний, восторженный и чистый. Больше никогда он не прыгнет с кручи в бурный поток, веря, что выплывет. Человек оглядывается назад, на то, чего больше никогда не будет, и отчаянно пытается вернуться туда, сползая по склону, цепляясь за всё, за что можно зацепиться, и делая глупости… После отъезда Казимира Станислав Август многие часы провел в слезах, воочию увидев это «больше никогда». Генриетта совершила маленькое чудо. Она заставила его смотреть не назад и не вперед, а вокруг себя. Они больше никогда не увидятся, поэтому она здесь, улыбается ему своими тонкими губами, пряча поредевшие зубы. Он повез ее гулять на Неман — и словно впервые увидел это всё, увидел ее глазами: синее небо, носящихся над водой стрижей, ивы, полощущие свои длинные ветви в зеленых струях… Может быть, завтра он этого уже не увидит, так зачем же сегодня предаваться тоске по безвозвратному, а не радоваться тому, что имеешь?

В дверь постучали; вошел лакей с серебряным подносом, на котором лежала запечатанная записка от Репнина. Посланный внизу ждет ответа. Очки… Где очки? Князь приглашает его присутствовать на военных учениях под командованием подполковника Барклая-де-Толли, георгиевского кавалера, после чего в палатках будет дан обед в присутствии дам, каких его величеству будет угодно взять с собой. Станислав Август просит передать ответ на словах: он благодарит за приглашение и непременно будет, с тремя дамами. Князь Репнин тоже знаком с Генриеттой, и очень близко. В свое время он выбалтывал ей на подушке такое, чего при иных обстоятельствах, возможно, не сказал бы и под пыткой.

Пусть Генриетта посмотрит на молодых здоровых мужчин. Ведь больше никогда…

***

— Республика — единственная форма правления, отвечающая желаниям и правам человечества!

Александр и Адам шли проселком вдоль парка, направляясь к Новому дворцу, который великий князь недавно получил в подарок от бабушки. Каждое утро они уходили гулять и за оживленным разговором проделывали несколько верст. Предметом их споров обычно служило государственное устройство и принципы мудрого правления. Вот и теперь Александр развивал Чарторыйскому усвоенные им взгляды Лагарпа:

— Нет ничего более несправедливого и бессмысленного, чем наследственная монархия. Правление государством — такое же поприще, как и все прочие. Если, к примеру, сын живописца не чувствует в себе призвания к ремеслу своего отца и не имеет к нему ни склонности, ни способностей, никому и в голову не придет принуждать его стать преемником своего родителя. Но предположим, что он избрал для себя ту же стезю, однако его родитель скончался, работая над важным заказом, — заказ передадут другим мастерам, более сведущим и опытным в своем деле, не принимая во внимание уз родства между мастером и подмастерьем. Так почему же не поступать так же с правителями, чья ответственность куца более велика, а последствия их деяний могут оказаться благодатными или пагубными для многих тысяч людей? Верховную власть надлежит передавать не по случайности рождения, а по волеизъявлению народному!

Адам в молчании сделал несколько шагов, обдумывая свой ответ. За последнее время он достаточно хорошо узнал Александра, ведь они виделись в Царском Селе каждый день: гуляли, обедали или ужинали, играли в горелки у колоннады Большого дворца вместе с другими членами императорской фамилии, фрейлинами и кавалерами, на глазах у императрицы, которая, казалось, поощряла их дружбу. Первое впечатление, оставшееся после достопамятной прогулки по Таврическому саду, осталось неизменным: Адам верил в искренность великого князя и благородство его намерений. Однако от него не могло укрыться и то, что Александр склонен предпочитать слова делам, его образование крайне поверхностно, а суетливая праздность придворной жизни отнимает у него драгоценное время, которое можно было бы употребить с великой пользой, и губит его. Кроме того, помимо жизни в Царском Селе, протекавшей на виду у всего двора, под маской покорности бабушке, великие князья вели и другую, тайную, жизнь в Павловске, отстоявшем от Царского всего на версту. Владения их сурового отца, которого они страшно боялись, являли собой совсем иной мир — тоже выдуманный и искусственный, но совершенно в ином роде. Екатерина подражала Версалю «короля-солнце», Павел — Потсдаму Фридриха Великого, изгнав, впрочем, из нее философскую переписку и салонную игру на флейте: этот инструмент, вместе с барабаном, был нужен только для задания ритма марширующим солдатам, одетым в нелепую, неудобную форму, от которой в русской армии давно отказались. Маневры, парады, подчеркнутое внимание к мелочам — эта жизнь казалась Александру и Константину более насыщенной, ведь они служили, исполняли обязанности, трепеща перед отцом и млея от его редких похвал. В Петербурге Александр был шефом Екатеринославского полка, Константин — Санкт-Петербургского гренадерского; каждый имел по одному штаб-офицеру, несколько обер- и унтер-офицеров и по два взвода отборных солдат, но Александр мало ими занимался, зато Константин усердно муштровал своих гренадер во дворе Мраморного дворца, пренебрегая юной супругой. В Гатчине же или Павловске они были шефами особых батальонов и, стоя на флангах, командовали перестроениями в присутствии отца — это казалось им настоящим, ответственным делом. А потом тайком пробирались в Царское, стараясь не попасться бабушке на глаза в гатчинской форме, и льстили себе, принимая ее отвращение за страх. В Павловске всё становилось с ног на голову: Константин, изучивший все тонкости парадной шагистики и ружейных приемов, поучал старшего брата, который внимал ему, признавая его превосходство. Эта игрушечная жизнь подменяла собой настоящую. Великий князь Константин вел с Константином Чарторыйским долгие беседы о войске, но не о войне, хотя Персидский поход сильно занимал двор и правительство. Когда Екатерина наконец решилась доверить старшему внуку какое ни на есть поручение, отправив его вместе с генералом Кутузовым осматривать крепости на шведской границе, Александр отнесся к этой поездке совершенно равнодушно и не извлек из нее никакой пользы, хотя крепости были самые настоящие и войска в них — не потешные. Такими же неглубокими были его познания в областях, о которых он любил рассуждать, — политике, истории и законоведении. Адам имел возможность убедиться, что великий князь не прочел до конца ни одной серьезной книги, ограничившись экстрактами из них. «Трактаты о правлении» Локка, где обозначены принципы парламентаризма и народовластия, «Письма об изучении истории» и «Рассуждение о партиях» Болингброка, в котором он признает народные восстания неизбежными, считая их признаком истинной свободы, «Дух законов» Монтескье, «Принципы политического права» Руссо, «Об уме» Гельвеция, выступающего против просвещенного абсолютизма, «Социальная система» Гольбаха, ратовавшего за экономическую свободу, сочинения Кондорсе и Тюрго, выступавших за и против прямого народного правления, критические замечания Мабли в адрес английской конституции, — все эти труды Александр если и держал в руках, то лишь пролистал или вскользь пробежал глазами, не усвоив сути. Чарторыйский предложил руководить его чтением, и Александр с благодарностью согласился, однако продолжал вести прежнюю рассеянную жизнь, а книги так и лежали нераскрытыми.

— Случайность рождения и случайность избрания стоят друг друга, — заговорил наконец Адам. — Поверьте мне, Польша настрадалась от случайностей избрания не меньше, чем Россия — от случайностей рождения.

На мгновение ему представилась тонкая усмешка Цицианова: тогда, за обедом у короля, Чарторыйский говорил совсем иное. Что ж, с тех пор он многое пережил и передумал; мысль человеческая — субстанция живая и способная к развитию. Вот и Александру пора научиться думать самому, а не прятаться за чужими идеями.

— Для достижения целей важно уметь выбирать средства. Ведь живописцу, о котором вы говорили, важный заказ доверила не чернь, не способная судить ни о его дарованиях, ни о замысле его произведения, а люди, сведущие в искусстве…

Адам замолчал, подыскивая более удачную метафору. Дорога шла мимо фермы; несколько баб, согнувшись, пололи грядки в огороде.

— Россия еще не готова к республиканскому правлению, — продолжил Чарторыйский. — Прежде чем бросить в землю зерно, ее следует вспахать и удобрить, вырвать из нее сорную траву предрассудков, дабы те не заглушили ростков прогресса…

Александр остановился и тоже смотрел на баб. Его красивые голубые глаза заволоклись слезами умиления.

— Взгляните, Адам, как это прекрасно! — прошептал он. — Как я мечтаю об уединенной жизни на ферме, на лоне природы! Просыпаться с рассветом, ложиться на вечерней заре; руководствоваться лишь круглогодичным ходом светила; выезжать в поле на работу, предаваться сельским занятиям, коротая досуг за чтением книг…

Чарторыйский представил себе на месте баб в огороде великую княгиню Елизавету в фижмах и едва сдержал смех. Восторги великого князя перед каждым полевым цветком, резным кленовым листом или необычной формы деревом казались ему неуместными и по-детски наивными, а пейзажи в окрестностях Петербурга — унылыми, плоскими и блёклыми, особенно в сравнении с его родными Пулавами. Но в конце концов, Александр еще слишком молод, ему всего девятнадцать лет, и откуда же взяться зрелости суждений, если его всячески оберегают от жизни, не позволяя набраться опыта?

— Ваше высочество, — начал он мягко, — спуститесь на землю, раз уж вы грезите о ней. Есть вещи, не зависящие от вашей воли, но есть и те, которые вы в силах изменить. Вы рождены для трона; ваша забота о народе и его благе делает вам честь; так зачем же лишать ваш народ счастья получить, наконец, правителя, входящего во все его нужды и пекущегося о нем, приводя законы, устанавливаемые человеком, в соответствие с законами Бога и природы? Признайте, что раз уж вам выпал столь великий жребий, уклоняться от него было бы недостойно.

Александр посмотрел на него виновато, но как изнеженный, избалованный ребенок.

— Ах, если б вы знали, как это трудно!

— Вы думаете, что землепашец не сталкивается с трудностями? Зачем же только говорить о них, их надобно превозмогать! Цель сама по себе ничто, если ее не добиваться. Поверьте же в себя, в свои силы, в…

— Да-да, вы правы, — перебил его Александр, оборвав разговор, который вдруг ему наскучил.

Остаток пути они говорили о всяких пустяках.

Во дворец они зашли со стороны сада. Адаму показалось, что в цветнике мелькнуло белое платье, и его сердце забилось сильнее.

Его чувства к великой княгине Елизавете не были тайной для Александра, который, к удивлению Адама, поощрял их. Сначала Адам заподозрил в этом ловушку, но со временем убедился, что великий князь действительно не ревнует к нему свою жену и даже словно забавляется, глядя со стороны на его любовь, которую он уже не в силах скрывать. Как всё это понять? Разве он сам не сказал ему в самом начале их близкого знакомства, что жена — его единственный друг и единомышленник? А может быть, в этом-то всё и дело… Великий князь видит в своей супруге в большей степени подругу, чем жену (чем очень недовольна императрица); она же, как истинный друг, не может не замечать того, что очевидно и Адаму. Елизавета… Луиза не одобряет вылазок в Павловск, она хочет видеть мужа не капралом, а тем, кем ему уготовано стать самой судьбой, взяв на себя роль его верной помощницы. Она уже готовится к этой роли, много читает, думает; она выучила русский язык и довольно хорошо знает Россию… Но Александр, прячась за красивыми словами, не хочет ничего менять. Он раздувает искру в душе Адама, надеясь, что вспыхнувший костер перекинется и на Луизу, и тогда, занятые своей любовью, они наконец-то оставят его в покое…

Луизу такое положение тяготило; она избегала встреч с Адамом наедине и третьего дня, например, когда Александр, вернувшись из Павловска, уснул прямо на диване, отказалась ужинать в обществе Чарторыйского и ушла к себе. Адам видел, что она любит своего мужа, страдая от его равнодушия, и мучился: ему хотелось упасть перед ней на колени и целовать ей руки, говоря о том, что этот человек — теплый, поверхностный, не способный на сильные чувства, мысли и поступки, — ее не достоин… И в то же время он понимал, что этим только оттолкнет ее.

Адам порой удивлялся себе: он никогда не думал, что способен на низкие поступки. Разве не низко — добиваться жены своего друга? Хорошо, допустим, Александр сам этого хочет, но разве не низко сначала заискивать перед фрейлиной Луизы, Варварой Головиной, а потом, получив отказ в помощи, интриговать, чтобы разлучить ее с великой княгиней? Ее муж, граф Николай Головин, назначенный гофмейстером «молодого двора», посмел сделать Александру замечание относительно его поведения, наносящего ущерб репутации Елизаветы. Неужели он, князь Адам Ежи Чарторыйский, способен погубить женщину?..

Его брат Константин влюбился в великую княгиню Анну, жену Константина, и имеет гораздо больше успеха. Юлия лишена брони, делающей неприступной ее невестку: она не любит своего мужа. Она просто одинокая, несчастная девочка, жаждущая душевного тепла и мечтающая о романтических приключениях, не подготовленная к ударам жизни и не усвоившая строгих нравственных правил. И она права! Обречь себя на положение жертвы, хранить верность мужу-тирану, этому грубому мальчишке-солдафону, из страха сплетен, осуждения, гнева старой императрицы? Во имя чего? На что она может рассчитывать в будущем? Боль, слезы, обиды и одиночество — вот ее вечный удел, а время приведет с собой только старость и болезни. Зачем же упускать сейчас свой единственный шанс быть счастливой?

В саду никого не было. Александр с Адамом направились в левое крыло, где находились библиотечные комнаты. Там их и нашел запыхавшийся слуга, чтобы сообщить важную новость: рано утром, без четверти четыре, у великого князя родился брат. Александр немедленно простился с Чарторыйским и отправился к матери.

Еще вчера Мария Федоровна медленно прогуливалась по аллее, а Константин притворно ужасался размерам ее живота, говоря, что в нем могли бы уместиться четверо. Младенец действительно родился огромным — аршин без двух вершков. Бабушка, всегда больше радовавшаяся мальчикам, чем девочкам, была в восторге и уверяла, что если этот богатырь будет продолжать, как начал, его старшие братья покажутся пред ним карликами. Слышавший эти слова низкорослый Павел еще больше помрачнел. При дворе ходили слухи, что цесаревич, давно не ладящий с женой, не приписывает себе заслуги в рождении этого сына. Павел не хотел даже присутствовать на крещении, но всё же прислушался к уговорам своих приближенных. Сразу после обряда, во время которого орущего басом младенца нарекли Николаем, он уехал в Павловск, не оставшись обедать.

Новорожденного, как обычно, отлучили от родителей и отдали под присмотр бабушки. Он отличался отменным аппетитом. Кормилицу ему подобрали заранее — здоровую и крепкую крестьянку, но и она не справлялась, и уже через две недели малыша пришлось подкармливать кашкой. На должность няни императрица, по рекомендации фельдмаршала Суворова, назначила Джейн Лайон, дочь лепного мастера-шотландца, проявившую храбрость, мужество и самоотверженность во время несчастных варшавских событий.

Суворов еще в марте уехал к войскам; на июньском празднике в Царском Селе присутствовали только его зять и дочь с одиннадцатилетним братом Аркадием. Граф Александр Васильевич сына своим не признавал и жизнью его не интересовался, подозревая жену в супружеской измене и добиваясь расторжения брака, в чем ему неизменно отказывал Синод. Екатерина П, однако, призвала мальчика ко двору и сделала камер-юнкером великого князя Константина. Николай Зубов подыскал ему воспитателя — своего боевого товарища Шарля Оде-де-Сиона, савояра, звавшегося теперь Карлом Осиповичем.

IX

Ромуальд Гедройц глазам своим не поверил, когда в салон фрау Циберг вошел Ян Домбровский в сопровождении гнусного интригана Тремо! Так значит, это правда: французы делают ставку на Домбровского, а его, Гедройца, поездка в Жемайтию — только способ удалить его от дел, вместо того чтобы доверить главное дело ему! А Домбровский тоже хорош — связался с этим авантюристом, полуполяком-полуфранцузом, бахвалом и краснобаем. Гедройцу уже пришлось как-то в Париже выслушивать рассказ Тремо о его побеге из Познани с Ксаверием Домбровским — сам Казанова бы ему позавидовал! Улучив минуту, Гедройц подошел к соотечественнику и попросил по-польски уделить ему пару минут для приватного разговора.

— Что вы здесь делаете, генерал? — начал он без обиняков, когда они остались вдвоем.

Домбровский удивился.

— Я полагаю, то же, что и вы — вращаюсь в обществе.

— Я хочу сказать: что привело вас в Дрезден?

Домбровский смерил его недоверчивым взглядом, прежде чем ответить.

— Не понимаю, почему я должен давать вам отчет в своих поступках, но если уж вам так хочется знать — я хочу поступить на службу в Саксонии.

— Брехня! — вырвалось у Гедройца. Он поспешил загладить свою грубость: — Генерал, со мной вы можете быть откровенны, и здесь нас никто не подслушает.

— Я вас решительно не понимаю.

Гедройца прорвало. Перестав сдерживаться, он высказал всё, что наболело, постепенно повышая голос. Польская депутация в Париже поручила создание польской армии ему, и он больше никому не позволит вмешаться и вновь всё испортить! Если бы он в октябре командовал обороной Варшавы, ее не сдали бы русским; если бы его план похода в Великую Польшу удалось осуществить, раздела бы не было; но нет, всегда находился кто-то еще, кто действовал у него за спиной, так вот больше этого не будет — слышите? — не будет! В Польше сейчас нет имени более известного, чем Гедройц; люди начнут собираться под его знамена; он знает, чем он рискует, ведь на карту поставлено благополучие его родных, оставшихся в Литве, и его собственное благосостояние, но он пожертвует всем ради Отчизны и не позволит всяким французским прохиндеям сделать так, чтобы эта жертва оказалась напрасной!

Тремо прибежал на шум и пытался утихомирить разошедшегося генерала, но только еще больше распалил его; растерянная хозяйка не понимала, что происходит; Домбровский был вынужден извиниться перед ней и поспешно уйти, а Гедройц еще продолжал кричать ему вслед, свесившись через перила лестницы. Расстроенный этой безобразной сценой, с пылающими от стыда щеками, Домбровский вскочил в седло и дал шпоры коню. Из-за углового дома в конце площади выехала карета; испуганный возница натянул поводья, генерал осадил коня, тот встал на дыбы — не удержавшись, Добровский грянулся на булыжную мостовую…

Добродушный врач-немец осмотрел пациента, заключил, что все кости целы, однако из-за общего сотрясения организма прописал постельный режим, посоветовав сохранять тело в покое, а дух, напротив, в бодрости и веселии. Домбровский не мог последовать этой рекомендации: встреча с Гедройцем повергла его в уныние. Она словно сдернула рогожу с соломенной подстилки, открыв взгляду кишащих в ней насекомых.

Польша всегда страдала от того, что ей не хватало единства, и вот теперь эмигранты в Париже вновь грызутся между собой, точно свора собак из-за кости… Красицкий говорил, что книги бесполезны, исторические примеры ничему не учат, а тут выходит, что люди не учатся и на собственных ошибках! Кого слушать? Кому верить?..

Освободить Польшу смогут только сами поляки; независимость, дарованная иноземной державой, будет новым видом зависимости. Генерал был уверен, что сможет собрать целый корпус из бывших повстанцев, эмигрантов и военнопленных, но этого всё равно слишком мало, поневоле придется просить о помощи и покровительстве. Кого же просить? Францию или Пруссию? Да, ему близки идеалы Республики, но цель — воссоздание Отчизны, какими средствами, с чьей помощью — неважно.

Кайяр объяснил ему, что, согласно французской Конституции, иностранцы не могут находиться на службе Республики, то есть поляки не могут вступить во французскую армию, не приняв французского гражданства. Однако он всячески старался отговорить Домбровского от перехода на службу прусскому королю, пока его намерения в отношении восстановления Польши не прояснились. Дипломат в очередной раз проповедовал терпение: «Вы можете быть полезны своей стране, умеряя пыл ваших сограждан: всё, что они предпримут без помощи Франции и Пруссии, обернется против них, — писал он. — Если русские, возбуждая храбрость и нетерпение поляков, заставят их выступить с оружием в руках, это ловушка! Их хотят настроить против Пруссии, а Пруссию — против них, чтобы императрица подчинила своей власти остальную Польшу; это худшее, что может произойти, поскольку им останется лишь склонить голову под игом восточного деспотизма». Тем не менее Кайяр прислал Домбровскому рекомендательное письмо к генералу Журдану, успешно сражавшемуся против австрийцев в долине Мааса. Взяв с собой тринадцатилетнего сына Яна Михала, Домбровский выехал в Париж.

***

Все предосторожности были соблюдены, но Михал всё равно зашел в несколько лавок и кофеен — без всякого дела, чтобы сбить соглядатаев с толку и сделать так, чтобы важная встреча затерялась среди множества пустых. Карман ему жгло письмо, переданное французским офицером, следующим в Персию через Константинополь. Дома Огинский заперся в своей комнате и принялся за чтение. Он так волновался, что ему пришлось несколько раз пробежать глазами узкие стремительные строчки, прежде чем до него дошел смысл послания. Два его письма получены; генерал Бонапарт поглощен разработкой военных планов и не станет в данный момент отвлекаться на иные дела, однако письмо от имени наших соотечественников будет воспринято благожелательно, а если мы сможем заинтересовать генерала Бонапарта, то наши надежды на возрождение Отчизны обретут реальные контуры, поскольку французы ему доверяют и недалек тот день, когда возглавит правительство он — Сулковский.

Наконец-то Михалу удалось сделать хоть что-нибудь для общей пользы! Выйти на связь с Сулковским оказалось очень непросто, но он в этом преуспел. Теперь главное — не выпустить из рук эту ниточку, которая может стать для них нитью Ариадны.

Юзеф Сулковский — юноша замечательный и целеустремленный, пламенный патриот и истинный республиканец, восемью годами моложе Огинского. Он с юных лет интересовался военным делом, строил макеты фортеций и разыгрывал сражения с участием кавалерии и артиллерии — раскрашенных оловянных солдатиков. Тюренн, Вобан, Монтекукколи были его кумирами. Дядя Август Сулковский дал ему блестящее образование: Юзеф говорил на нескольких языках, знал латынь, геометрию, оптику и механику. Лет десяти он был представлен императрице Екатерине, которая пожаловала ему звание кандидата на офицерский чин в конногвардейском полку, однако его обошел «соревнователь из титулованных особ», поэтому кадет Сулковский стал подхорунжием в полку своего дяди. После поражения Польши в войне 1792 года он, двадцатилетний, уехал в Париж, был арестован по требованию Варшавы, провел некоторое время в тюрьме, а обретя свободу, получил французское гражданство, женился на француженке и попытался вступить в армию, в чем ему было отказано; тогда он сменил путь военного на карьеру дипломата, отправившись на Восток. Когда в Польше вспыхнуло восстание, он, разумеется, всем сердцем был со своим народом. Осенью он проделал путь в две тысячи верст, переодетый армянским купцом, чтобы передать шифрованные письма от французского посла к Тадеушу Костюшке и Игнацию Потоцкому, но когда добрался до родины, восстание было уже разгромлено, а Костюшко и Потоцкий в плену. Сулковский не отчаялся и создал партизанский отряд, который, однако, был разбит в первом же сражении. Тогда он вернулся в Париж через Константинополь и подал прошение о зачислении его в армию, действовавшую в Италии.

Военные операции этой армии разрабатывались преимущественно бригадным генералом Наполеоном Бонапартом, командовавшим артиллерией и отличившимся при осаде Тулона. Войска успешно продвигались по побережью Средиземного моря в направлении Генуи, однако после падения Робеспьера Бонапарт был арестован. Две недели спустя его освободили, но он не мог вернуть себе прежнее положение в армии и отправился в Париж, в Военное бюро при Комитете Общественного спасения, пытаясь пробить свой стратегический план Итальянской кампании. Над ним довлели подозрения в якобинстве, и всё же Поль Баррас, возглавивший Директорию, взял молодого генерала под свое крыло, дав ему возможность отличиться. Тринадцатого вандемьера IV года Республики, то есть 5 октября 1795-го, Бонапарт вместе с капитаном Иоахимом Мюратом разогнал картечью из сорока пушек повстанцев-роялистов, пытавшихся восстановить монархию законодательным путем. Стрельба длилась с три четверти часа; на узкой улочке Сен-Рош и на паперти одноименной церкви остались лежать три сотни повстанцев, направлявшихся в Тюильри, чтобы побрататься с национальными гвардейцами, охранявшими Конвент. Республика была спасена; двадцатишестилетний Бонапарт заставил говорить о себе и получил прозвище «генерал Вандемьер»; 24 октября его произвели в дивизионные генералы — самый высокий чин в республиканской армии. Однако ему потребовалось еще несколько месяцев, чтобы преодолеть настороженность со стороны Директории. Только второго марта его сделали командующим Итальянской армией вместо заболевшего генерала Шерера. Успев перед отъездом вступить в брак с Жозефиной де Богарне, одной из жертв якобинского принято благожелательно, а если мы сможем заинтересовать генерала Бонапарта, то наши надежды на возрождение Отчизны обретут реальные контуры, поскольку французы ему доверяют и недалек тот день, когда возглавит правительство он — Сулковский.

Наконец-то Михалу удалось сделать хоть что-нибудь для общей пользы! Выйти на связь с Сулковским оказалось очень непросто, но он в этом преуспел. Теперь главное — не выпустить из рук эту ниточку, которая может стать для них нитью Ариадны.

Юзеф Сулковский — юноша замечательный и целеустремленный, пламенный патриот и истинный республиканец, восемью годами моложе Огинского. Он с юных лет интересовался военным делом, строил макеты фортеций и разыгрывал сражения с участием кавалерии и артиллерии — раскрашенных оловянных солдатиков. Тюренн, Вобан, Монтекукколи были его кумирами. Дядя Август Сулковский дал ему блестящее образование: Юзеф говорил на нескольких языках, знал латынь, геометрию, оптику и механику. Лет десяти он был представлен императрице Екатерине, которая пожаловала ему звание кандидата на офицерский чин в конногвардейском полку, однако его обошел «соревнователь из титулованных особ», поэтому кадет Сулковский стал подхорунжием в полку своего дяди. После поражения Польши в войне 1792 года он, двадцатилетний, уехал в Париж, был арестован по требованию Варшавы, провел некоторое время в тюрьме, а обретя свободу, получил французское гражданство, женился на француженке и попытался вступить в армию, в чем ему было отказано; тогда он сменил путь военного на карьеру дипломата, отправившись на Восток. Когда в Польше вспыхнуло восстание, он, разумеется, всем сердцем был со своим народом. Осенью он проделал путь в две тысячи верст, переодетый армянским купцом, чтобы передать шифрованные письма от французского посла к Тадеушу Костюшке и Игнацию Потоцкому, но когда добрался до родины, восстание было уже разгромлено, а Костюшко и Потоцкий в плену. Сулковский не отчаялся и создал партизанский отряд, который, однако, был разбит в первом же сражении. Тогда он вернулся в Париж через Константинополь и подал прошение о зачислении его в армию, действовавшую в Италии.

Военные операции этой армии разрабатывались преимущественно бригадным генералом Наполеоном Бонапартом, командовавшим артиллерией и отличившимся при осаде Тулона. Войска успешно продвигались по побережью Средиземного моря в направлении Генуи, однако после падения Робеспьера Бонапарт был арестован. Две недели спустя его освободили, но он не мог вернуть себе прежнее положение в армии и отправился в Париж, в Военное бюро при Комитете Общественного спасения, пытаясь пробить свой стратегический план Итальянской кампании. Над ним довлели подозрения в якобинстве, и всё же Поль Баррас, возглавивший Директорию, взял молодого генерала под свое крыло, дав ему возможность отличиться. Тринадцатого вандемьера IV года Республики, то есть 5 октября 1795-го, Бонапарт вместе с капитаном Иоахимом Мюратом разогнал картечью из сорока пушек повстанцев-роялистов, пытавшихся восстановить монархию законодательным путем. Стрельба длилась с три четверти часа; на узкой улочке Сен-Рош и на паперти одноименной церкви остались лежать три сотни повстанцев, направлявшихся в Тюильри, чтобы побрататься с национальными гвардейцами, охранявшими Конвент. Республика была спасена; двадцатишестилетний Бонапарт заставил говорить о себе и получил прозвище «генерал Вандемьер»; 24 октября его произвели в дивизионные генералы — самый высокий чин в республиканской армии. Однако ему потребовалось еще несколько месяцев, чтобы преодолеть настороженность со стороны Директории. Только второго марта его сделали командующим Итальянской армией вместо заболевшего генерала Шерера. Успев перед отъездом вступить в брак с Жозефиной де Богарне, одной из жертв якобинского Борисфена возрожденные народы прославляют Вас — друга рода человеческого, воина-освободителя!»

Михал еще раз перечитал письмо. Не чересчур ли? Нимало. Бонапарт молод, напорист, любит славу и почет и готов на всё, чтобы их получить. С Богом!

X

— En avant et en arrière! Chasser et déchasser! Attention! Le moulinet des dames! La petite chaîne! Attention, messieurs! Le moulinet des hommes! La grande chaîne! Traversez![6]

Танцмейстер отбивал ритм своей тростью; аккомпанементом небольшому оркестру из двух скрипок, флейты и кларнета служили шелест шелковых платьев и шуршание ног по паркету. Великие княжны и фрейлины старательно проделывали шассе вперед, назад, вправо, влево: императрица приказала им. ежедневно упражняться во французском контрдансе, поскольку он сейчас в моде при шведском дворе. Братья Чарторыйские в камер-юнкерских мундирах отбывали танцевальную повинность вместе с ними; Адам стоял в паре с Елизаветой Алексеевной — Луизой, а Константин — с Анной Федоровной: Юлией. Обе раскраснелись и слегка запыхались. Кареглазая темноволосая Юлия с пухлыми губками и щечками выглядела еще совершенным ребенком; она искренне радовалась танцам, музыке, вниманию к себе. Белокурая Луиза напоминала статуэтку мейсенского фарфора, однако Адам даже сквозь две перчатки чувствовал тепло ее рук, только ее серые глаза смотрели холодно. Платон Зубов, выставлявший напоказ свою неразделенную любовь к Елизавете и часами предававшийся тоске по ней, лежа на диване или играя на флейте, уже не казался ему смешным. Луиза обладала не кукольной, а идеальной красотой, от которой перехватывало дыхание; при этом на ее челе лежала печать ума, а длинные тонкие пальцы говорили об одаренности и чуткой нежной душе, способной сопереживать, — но, увы, не переступая при этом через свой долг…

В начале августа, гораздо раньше обычного, двор переехал из Царского Села в Таврический дворец, а в Зимнем срочно заканчивали ремонтные работы. В Петербурге ждали прибытия графа Гаги и графа Вазы, то есть шведского короля Густава IV Адольфа, еще не достигшего совершеннолетия и не коронованного официально, и его дяди-регента герцога Сёдерманландского. Инкогнито августейших особ всегда было секретом Полишинеля и очень часто создавало недоразумения, вместо того чтобы позволить избежать их. Поскольку визит не являлся официальным, он не должен был насторожить другие державы, имевшие те или иные виды на Швецию, однако всем было понятно, что принц и герцог намерены провести в российской столице некие важные переговоры. Граф Эстергази, спасавшийся в Петербурге от якобинцев, пресмыкаясь перед Зубовыми, уверял, что Швеция примкнет к антифранцузской коалиции. Передавая его слова в очередной депеше, английский посол Уитворт всё же счел нужным отметить, что граф, скорее всего, принимает желаемое за действительное. Однако нет никаких сомнений, что императрица строит планы нового союза — по крайней мере, брачного.

У причала возле Зимнего дворца одна за другой швартовались баржи с разными припасами: на берег сгружали огромные корзины с морошкой и клюквой, бочонки с солеными рыжиками, греческими оливками, английским элем и испанским хересом; тянулись чередой обозы с Волги, доставляя осетров, стерлядь, берестяные туески с икрой, астраханские арбузы. Все прилегающие к дворцу улицы и Невскую перспективу тщательно мели и поддерживали на них чистоту; кавалергардам, заступавшим в караул, выдали новые черные перья на серебряные шлемы; а по ночам над Петропавловской крепостью взмывали в воздух одинокие шутихи: выписанный из Дрездена мастер Иоганн Вайсмюллер готовил фейерверки под надзором генерал-поручика артиллерии Петра Ивановича Мелиссино.

У семидесятилетнего Мелиссино было много и других забот. Помимо руководства Артиллерийским и инженерным кадетским корпусом, он должен был надзирать за формированием конной артиллерии, исполняя поручение светлейшего князя Платона Зубова. Одной из рот командовал Сергей Тучков — герой Вильны. Дело было хлопотное: всем ротным дали по сорок человек старых артиллеристов, по столько же конников и рекрутов; артиллеристы должны были учить кавалеристов обращению с пушками, те, в свою очередь, обучали их верховой езде и уходу за лошадьми, рекрутов же приходилось учить и тому, и другому. Офицеры сбивались с ног, но дело потихоньку подвигалось, и смотры, назначаемые один за другим перед приездом высоких гостей, прошли успешно; императрица осталась довольна и наградила Тучкова за исправность в службе орденом Святого Владимира третьей степени, пожаловав чином майора конной артиллерии, что соответствовало армейскому полковнику. Генерал-инженер Алексей Васильевич Тучков явился благодарить государыню за милости к его сыновьям (старший, Николай, стал полковником и получил за штурм Праги Святого Георгия четвертой степени). Екатерина выслушала его с благосклонной улыбкой и вздохнула:

— Я завидую вашему счастью, вы благополучнее меня в сем случае.

В последнее время ее что-то часто тянуло на откровенность…

В понедельник, 11 августа, королевская яхта прибыла в Выборг, где шведских гостей встречал генерал-аншеф Кутузов, воздав им почести как коронованным особам. Через день к вечеру вся свита молодого короля, насчитывавшая сто сорок человек, съехалась в Петербург по морю и по суше и разместилась в нескольких домах вдоль Крюкова канала. Поутру к гостям явился обер-гофмаршал Барятинский — поздравить их с приездом от имени императрицы и ознакомить с программой пребывания. Пешая прогулка с осмотром памятника Петру Великому; прогулка в карете по Летнему саду; посещение Александро-Невской лавры; смотр конной артиллерии… Артиллерией Густав остался весьма доволен и пригласил всех штаб- и обер-офицеров к себе на аудиенцию. Вечером же предстоял смотр ему самому — в Эрмитаже.

Двери четырех комнат, составлявших Китайские антресоли, оставили открытыми; Екатерина дожидалась в середине этой анфилады. У нее уже не первый месяц сильно отекали ноги, взбухая веревками вен и покрываясь язвами; ванны из морской воды не помогали, а на операцию, предлагаемую лейб-медиком Роджерсоном, она не соглашалась. Императрице было тяжело ходить и стоять, особенно к вечеру, но нынешний прием очень важен — ничего, она потерпит. Позади нее и чуть сбоку стояли Платон Зубов и старый граф Остерман; князь Понятовский, которого она тоже попросила прийти, рассматривал шкафы с антиками. Гости оказались пунктуальны: точно в назначенное время, в начале восьмого, в противоположном конце анфилады показался невысокий юноша с рассыпанными по плечам светлыми волосами в сопровождении нескольких мужчин; все в черных костюмах с белыми отложными воротниками и шляпах с перьями, как на старинных испанских портретах.

Шляпы гости сняли. Подойдя к Екатерине, Густав склонился в поклоне с намерением поцеловать ей руку, но та не позволила этого сделать:

— Я помню, что граф Гага — король.

— Если вашему величеству не угодно оказать мне этой чести как императрице, разрешите мне засвидетельствовать таким образом мое уважение к великой женщине, которой восхищается весь мир, — нимало не смутился Густав.

Екатерина посмотрела на него с интересом. Крупные черты лица, пухлые губы, щеки, не знакомые с бритвой, ямочка на подбородке, большие серые глаза глядят спокойно и прямо, голос тихий, но твердый, и французское произношение превосходно, держится свободно и уверенно. Конечно, он еще юн, ему семнадцать, но он уже мужчина, она это чувствует. Ах, вот с кого следует брать пример Александру и тем более Константину!

Герцог Сёдерманландский — на тонких кривых ножках, с непомерно длинными руками и немного косящими глазами, но при этом выглядящий весьма импозантно, — занял место племянника. Он вздумал вдруг извиняться за то, что имел несчастье командовать флотом, сражавшимся против российского. Екатерина любезно улыбнулась:

— Должна сообщить вам, герцог, об одной невзгоде, коей подвергаются люди моих лет: я потеряла память.

Но она не могла не подумать про себя, что командование герцога в самом деле было несчастьем — только для шведов, ведь он не выиграл ни одного сражения. А покойный братец его Густав III, затеявший ту войну, не сумел взять Нейшлот, обороняемый небольшим гарнизоном под командованием безрукого коменданта Баранова. Это ее настолько позабавило, что она со своим секретарем Храповицким написала тогда оперу «Горебогатырь Косометович»; Сашенька и Косик выучили ее наизусть… Ну да дело прошлое; сейчас ее больше занимает Густав Адольф.

В это время Понятовский вел оживленную беседу с особами из свиты короля — послом и министрами, что не укрылось от внимания императрицы. Пригласив гостей пройти с нею в соседнюю комнату, она успела на ходу спросить князя Станислава:

— Вы разве знакомы?

— Нет, но это шведы, — ответил тот.

И тотчас выругал себя за столь опрометчивые слова: что подумала Екатерина? Что он оказывает предпочтение шведам перед русскими, поскольку первым необязательно быть ему представленными? Она могла и оскорбиться этим, хотя и не показала виду. Впрочем, она могла вспомнить, что его дед-тезка был личным представителем короля Станислава Лещинского при шведском короле Карле ХII, а после Полтавской битвы служил адъютантом Карла, когда тот жил в изгнании в Османской империи… И снова неловкость: дед прилагал усилия к заключению союза между Турцией и Швецией, чтобы втянуть турок в войну против России, и находился в турецком лагере во время несчастливого Прутского похода Петра Великого… Ах, как неудачно он ответил…

Екатерине не было никакого дела ни до Понятовского, ни до его деда. Болели ноги, ломило в затылке, а ведь ей еще нескоро на покой, и нужно держать себя ровно, любезно улыбаться и, в случае чего, сгладить какой-нибудь конфуз, какого вполне можно ожидать от гатчинского двора. Цесаревич Павел с супругой и детьми дожидался в соседней комнате. Он молча раскланялся с Густавом и обменялся масонским знаком с герцогом Карлом. Александр и Константин тоже держались церемонно; Мария Федоровна со старшими дочерьми и невестками присела перед гостями в глубоком реверансе. Екатерина внимательно смотрела на Густава, когда он приветствовал тринадцатилетнюю Александру, но король остался невозмутим.

Теперь предстояло представление двору. В большой зал Эрмитажа Екатерина вошла, опираясь на руку Густава. Стол был накрыт на сто двадцать кувертов. Шведский король сел справа от императрицы, и та впервые увидела его в профиль. Это был словно другой человек: крупный орлиный нос и выступающий подбородок придавали ему сходство с Савонаролой… Впрочем, у нее слишком разыгралось воображение. За обедом Густав молчал, наблюдая за окружающими, и ни разу не улыбнулся — даже из простой любезности, отвечая на вопросы дам. Зато герцог Карл всех очаровал своей светской обходительностью.

После обеда был бал, продолжавшийся до часу ночи. Великие княжны Александра и Елена смогли продемонстрировать свои успехи в контрдансе; Густав тоже танцевал — довольно изящно и непринужденно. Правда, в менуэте, любимом танце Александры, уже вышедшем из моды в Европе, он перепутал две фигуры, но ловко исправил свою ошибку. Екатерина смотрела на него, не отрываясь; она всё еще находилась под впечатлением их первой встречи. Да, барон Спарре и граф Гилленстолпе достигли больших успехов в воспитании наследника шведского престола и тем обрели бессмертную славу… Эти слова она невольно произнесла вслух.

— Точно так, ваше величество; подданный, доставивший такое воспитание своему государю, достоин, чтобы в память о нем воздвигли золотую статую, — тотчас отозвался Остерман.

— Правда! — согласилась с ним Екатерина. — А нашему графу Салтыкову жаль свинцовой.

Ей уже донесли, чем был вызван внезапный взрыв веселья в углу бальной залы: великий князь Константин назвал герцога Карла Полишинелем. Лишь бы не брякнул ему это в глаза, с него станется…

Константин доставлял бабушке всё больше забот и неприятностей. Через две недели после приезда короля, на балу у генерал-прокурора Самойлова, он скандализировал и русских, и шведов, не оставляя без грубых комментариев ни одного мужчины и ни одной женщины, а Густав впервые не нашелся что ответить, когда великий князь огорошил его вопросом: «Знаете ли, у кого вы в гостях? У самого известного пердуна в городе!» Наглый, бесстыжий, бессовестный мальчишка! Якшается со всяким подлым сбродом, даже и по улицам. Того и смотри, что где-нибудь прибьют — к ее великому стыду. Екатерина посадила внука на неделю под домашний арест: еще не хватало, чтобы он сорвал все ее планы. Он, впрочем, не унялся: бедняжка Юлия была вынуждена уехать с очередного бала, потому что негодный супруг потребовал ее к себе.

Планы императрицы между тем понемногу начинали осуществляться. Кроткая Сашенька, хотя, возможно, и не такая красавица, как ее сестра Елена, мало-помалу привораживала к себе заморского гостя. Не зря же она сама его выбрала из альбома с принцами, предложенного ей бабушкой, когда ей было только десять лет! На домашних концертах великие княжны пели дуэтом, Alexandrine играла на клавесине весьма трудные пьесы, и на балах Густав стал всё чаще задерживаться возле ее кресла, провожая после танцев; было видно, что они ведут разговор, занимательный для обоих. Екатерина им не мешала: пусть дети привыкают друг к другу. Достаточно и того, что госпожа Ливен всегда где-нибудь поблизости, да и мать тоже зорко следит за старшей дочерью. Раз Alexandrine и Густав целых полдня гуляли по дорожкам Таврического сада, не замечая жары, и Мария Федоровна, следовавшая за ними на некотором отдалении, просто расцвела. Как она желала этого брака! Разумеется, ей важно счастье Александры, но ведь у нее есть еще четыре дочери: Елена, Мария, Екатерина и Анна, которой не исполнилось и двух лет, она обязана думать и об их будущем; супруг ею пренебрегает, и ей во что бы то ни стало надо заслужить расположение свекрови, чтобы взаимная нелюбовь между матерью и сыном не ввергла во мрак ее собственную жизнь. И потом — почему Софии Марии Доротее Августе Луизе Вюртембергской не удастся то, что удалось осуществить Софии Августе Фредерике Ангальт-Цербстской? Они обе родились в Штеттинском замке, в котором их отцы служили комендантами, обе были несчастны в замужестве… Екатерина Алексеевна сумела привлечь на свою сторону двор и гвардию, умело выбирая любовников, и заняла трон, освобожденный ее постылым супругом; Мария Федоровна будет действовать иначе: завоюет любовь императрицы, сделавшись ей необходимой. Все говорят, что государыня хочет оставить трон Александру, а тот слишком ленив и слабохарактерен, он вполне может передать бразды правления матери…

Екатерина не скрыла от невестки, что Густав влюблен и намерен просить руки Alexandrine, однако спешить не следует: прежде надо окончательно решить вопрос с мекленбургским сватовством. Король не может быть женихом двух невест. Так что нам надлежит молчать и не обнадеживать его: пусть покрепче увязнет в любовной паутине. Однако Мария Федоровна не утерпела и утром перед маскарадом на загородной даче графа Строганова в Новой Деревне намекнула Густаву, что ее дочь приняла бы его предложение, но всё зависит от воли государыни.

Александр Сергеевич Строганов умел удивлять: на лугу выложили шахматную доску из квадратиков желтого и зеленого дерна, по которым перемещались живые фигуры — слуги, одетые в средневековые костюмы. В это время Екатерина и Густав разыгрывали свою партию, перешедшую в эндшпиль. Императрица поставила два условия: официальный разрыв помолвки с принцессой Мекленбургской и право для Alexandrine исповедовать после замужества ту религию, в которой она была рождена и воспитана. Первое разумелось само собой, но что касается второго, Густав подчеркнул, что по шведским законам супруга короля должна быть с ним одной веры, в противном случае его подданные могут взбунтоваться. Ах, вот как? Что ж, пусть тогда решает сам. Он же король.

На другой день бал в честь шведских гостей устраивал граф Безбородко в своем дворце на Почтамтской. Массивный балкон с бронзовыми перилами нависал над входом, украшенным четырьмя гранитными колоннами с бронзовым основанием; мраморная парадная лестница была устлана персидскими коврами, но для императрицы граф распорядился сделать деревянный пандус, истратив на него пятьдесят тысяч серебром. В глубине большого парадного зала с колоннами под мрамор висел ростовой портрет Екатерины кисти Левицкого, в белой тунике и парчовой мантии, а по углам стояли две огромные мраморные вазы с барельефами, изготовленные во времена Нерона. Мебель для танцевальных залов Безбородко скупил у французских эмигрантов; хрустальная люстра в столовой была привезена из Пале-Рояля; жирандоли и шелковые занавеси когда-то украшали кабинет Марии-Антуанетгы в Малом Трианоне. Александр Андреевич, бесспорно, обладал превосходным вкусом, о чем можно было судить по его картинной галерее, состоявшей сплошь из шедевров, и коллекции восточного фарфора, но чтобы обзавестись подобным собранием, одного вкуса мало, надобны деньги — огромные, немыслимые деньги. Смогли бы в Стокгольме поддерживать так долго столь расточительную жизнь?

Праздники, концерты, театральные представления, катания с деревянных гор… Третьего сентября король с императрицей и великокняжеской семьей любовался из павильона, поставленного у входа в Летний сад, трехактным фейерверком над Невой. В первом действии брызги разноцветных огней соединились в вензели G и Е, лавровые венки, пальмовые ветви и звезды; во втором зрителям был представлен извергающийся вулкан на фоне дворца; наконец, завершилось всё запуском тысяч шутих, из-за которых стало светло как днем. Сколько тысяч было сожжено таким образом? Шведам явно хотят показать, насколько Россия богата, куца им с нею тягаться…

Наутро после фейерверка король отправился в Павловск и наблюдал из ложи вместе с Марией Федоровной и великими княжнами, как цесаревич лично командует сводным полком из пехоты, гусар, казаков и артиллерии. Потом были прогулки по парку, посещение зверинца, вечером — итальянская опера; на другой день — бал по случаю дня рождения Елизаветы Алексеевны, который давал великий князь Александр; затем всё семейство отправилось в Гатчину.

Мария Фёдоровна томилась; ожидание казалось ей нестерпимо долгим. Разве можно так мучить двух влюбленных детей! Они еще так молоды и неопытны, им нужно помочь сделать первый шаг. Она возьмет это на себя и проделает всё очень тонко, свекровь останется довольна.

Они шли втроем по темной неширокой аллее, обсаженной мохнатыми лиственницами, в глубине которой светлела беседка. Фрейлины благоразумно отстали. Густав хранил молчание, подлаживаясь под мелкие шаги дам; Alexandrine семенила слева от матери.

— Вы печальны, ваше величество, — заговорила Мария Федоровна участливым тоном. — И мою бедную малютку это беспокоит. Прошу вас говорить со мной, как с другом. В чем причина вашей грусти? Надеюсь, вы здоровы?

— Совершенно. Вам нечего опасаться. Когда Alexandrine будет у меня в Стокгольме, всем моим печалям настанет конец.

Мария Федоровна затрепетала от радости. Нужно поймать его на слове!

— Но ведь вы еще так долго не увидитесь! — сказала она с отчаянием в голосе. — Я знаю, вы любите друг друга и будете тосковать — ах, как я это понимаю! Когда любишь, даже день разлуки кажется годом, а вы… на сколько месяцев вы расстаетесь?

Густав принялся за подсчеты с самым серьезным видом и, когда закончил, в глазах его стояли слезы.

— На восемь месяцев, — выдавил он из себя.

— Восемь! — ахнула его будущая теща. — Ах, это очень долго.

— Да, это очень долго, — эхом отозвался король.

— Так почему бы вам не приблизить минуту встречи? Вы же сами сказали, что ваши печали окончатся, как только Alexandrine будет в Стокгольме.

— Я очень желал бы этого, но для бракосочетания короля существуют лишь два времени года: осень и весна, зимою это невозможно.

Мария Федоровна весело рассмеялась.

— Так отчего бы вам не жениться теперь?

— Двор не составлен, апартаменты не готовы…

— О, двор составить недолго, а если кто кого любит, то не обращает внимания на апартаменты.

— Море опасно.

На этих словах раздался тоненький голосок Alexandrine:

— С вами я всегда буду считать себя в безопасности.

Король почувствовал комок в горле и снова замолчал; Мария Федоровна тактично выждала некоторое время, прежде чем возобновить разговор и привести корабль в нужную гавань:

— Доверьтесь мне, Густав, — мягко сказала она и тронула его за руку. — Вы ведь желали бы поскорее окончить это дело?

— Я очень бы этого желал, но всё зависит от герцога.

Как глуп он был, в самом деле, объявив, что женится только после коронации! Впрочем, в тот момент это спасло его от союза с горбатой дурнушкой. Его вовремя предупредили об изъянах немецкой принцессы и о красоте русской. Правда, Густав ни разу не видел Луизу-Шарлотту Мекленбургскую, однако ему не присылали и ее портретов, это неспроста! Зато Alexandrine в самом деле прелестна, и он… да, он любит ее.

— Хотите, Густав, я переговорю с императрицей? — подсказала ему выход из положения Мария Федоровна. — Принимаю это на себя и не сомневаюсь в том, что ее величество не поставит вас в ложное положение.

Густав посмотрел на нее с благодарностью.

— Да, ваше высочество! Только нужно, чтобы она сделала это предложение регенту как бы от себя, а не от меня.

У него словно камень с души свалился.

Весь вечер король пребывал в отличном расположении духа, целовал своей невесте руки, говорил ей нежности и даже обнимал ее при всех; Мария Федоровна этому не препятствовала.

На следующий день, в понедельник, был бал в Большой зале Таврического дворца. Стройные ряды белых колонн искусно подсвечивались снизу; в восьми вызолоченных люстрах горели сотни свечей. Екатерина завела разговор с герцогом Сёдерманландским и между прочим спросила, почему бы не обручить короля и Александру Павловну прямо сейчас, не откладывая. Герцог согласился, что это разумное решение, нужно лишь узнать мнение министров и самого монарха. Через час он вернулся к императрице: король желает этого всем сердцем.

— Это будет обручение с церковным благословением или без оного? — невинно поинтересовалась Екатерина.

— С благословением, по вашей вере, — успокоил ее Карл. — Соблаговолите назначить день.

Императрица задумалась.

— В четверг, в моих покоях, — ответила она, всё взвесив. — Так будет лучше: они ведь желают, чтобы это произошло частным образом, не в церкви — в том соображении, что в Швеции брак должен быть объявлен публично лишь по совершеннолетии короля.

— Совершенно справедливо, — подтвердил регент.

— При этой церемонии, полагаю, со стороны короля будете вы и еще… трое государственных чинов, а с нашей стороны — я, мое семейство, министры, коим будет назначено подписать брачный договор, граф Николай Салтыков и генеральша Ливен.

Герцог поклонился.

Утром следующего дня в Зимний дворец явился шведский посол — просить руки Александры Павловны для Густава IV Адольфа. О расторжении помолвки с мекленбургской принцессой было объявлено официально; русским и шведским уполномоченным министрам дали два дня на согласование союзного трактата и брачного договора, подготовленных Коллегией иностранных дел.

***

— Нет, каково, а? — густо хохотал Булгарин. — Приезжай, говорит, ко мне в Константинополь, тут много поляков, как пончик в масле купаются! Герсдорф — басурманин! Поверить не могу! В гарем к себе приглашает! Да я тебе сейчас прочитаю!

Он начал рыться по карманам в поисках письма, но не нашел.

— Э, видно, обронил где-нибудь или дома забыл. Ну ничего, в другой раз!

Герсдорф был минским адвокатом, из лифляндцев, умный, веселого нрава и приятного обхождения. С Булгариным они дружили с детства, познакомившись еще в школе в Новогруцке. Отправляясь в армию к Костюшке, Герсдорф занял в Минске несколько сот червонцев в одном католическом монастыре под поручительство Булгарина. После разгрома повстанцев о нем не было никаких вестей, и Булгарин почитал его погибшим. Монастырю он выдал вексель на свое имя: обязательство есть обязательство. Жаль, что деньги пропали, но деньги — дело наживное, а вот друга уже не вернешь никогда, его жаль вдвойне. И вдруг, приехав в сентябре девяносто шестого года в Вильну по делу о продаже своего имения, он узнал, что не утратил ни тех, ни другого! Его разыскал какой-то грек, купец из Константинополя, вручил деньги в уплату долга, с благодарностью за поручительство, и письмо от Герсдорфа, который сумел пробраться в Турцию, принял там магометанство, получил даже какой-то важный пост в артиллерии и обзавелся гаремом. Обрадованный и позабавленный, Булгарин читал письмо всем своим знакомым, каждый раз смеясь и шутя над тем, уж не податься ли и ему к туркам, переменить веру и зажить припеваючи?

Заметив в дверях своего камердинера, он оборвал смех и пошел узнать, что случилось. Слуга ответил, что на квартире его ожидает какой-то господин по весьма важному делу и просит немедленно приехать. Простившись с хозяевами и извинившись, что покидает их так рано, Булгарин поехал к себе.

Хорошее настроение в миг улетучилось, когда он увидел во дворе две кибитки с почтовыми лошадьми и часовых у входа. В его квартире хозяйничали полицейские чиновники, рывшиеся в его вещах и бумагах, складывая последние в мешок; тут же находился офицер с командой. Булгарин побагровел.

— Что это значит? — рявкнул он. — По какому праву у меня производится обыск? Извольте объясниться!

Офицер предъявил полученный им приказ: доставить господина Булгарина в Гродно со всеми бумагами, добавив, что о причине ареста ему ничего не известно.

Вышли во двор, сели в кибитки: в одну — Булгарин с офицером и солдатом, в другую — полицейский чиновник с двумя нижними чинами; кони понеслись во всю прыть. Ехали всю ночь и к утру прибыли в Гродно, где Булгарина заключили под стражу в монастыре бернардинцев.

…Получив письмо об аресте мужа, пани Анеля схватилась за сердце. Но тут же взяла себя в руки и принялась распоряжаться об отъезде в Минск. Вперед выслали слуг, чтобы подготовили городской дом к прибытию хозяев; служанки собирали вещи — возможно, в городе придется зазимовать, увязывали в узлы постели, перины и одежду; повар запасал провизию в дорогу. Тадеушек бегал по двору, глядя, как запрягают лошадей и укладывают на телеги тюки и корзины.

В Минске госпожа Булгарина сразу отправилась к генерал-губернатору Тутолмину — просить совета и покровительства. Тутолмин уже знал от Репнина о том, что случилось, и не стал скрывать, что граф Бенедикт сам навлек на себя неприятности своей несдержанностью и легкомыслием, усугубив дело своим поведением на допросах, то пытаясь обратить всё в шутку, то слишком горячась и пускаясь в политические рассуждения. Конечно, он знает Булгарина лично и с самой хорошей стороны, соболезнует его участи и непременно вступится за него, даже напишет в Петербург, но сейчас ещё не время: пусть первый жар пройдет, пыль уляжется. Если даже и отправят его в Сибирь, то Сибирь не могила: оттуда возвращаются. Государыня сейчас занята устройством шведского брака великой княжны Александры Павловны; как только всё уладится к ее удовольствию, можно будет и хлопоты начинать. Терпение и вера…

***

В седьмом часу вечера одиннадцатого сентября (для шведов это было двадцать второе) митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил в праздничном облачении, сопровождаемый многочисленным духовенством, проследовал в придворную церковь Зимнего дворца. В Кавалергардском зале собрались придворные дамы и фрейлины в фижмах — нарумяненные, с тщательно взбитыми и напудренными прическами и с бриллиантовыми украшениями; здесь же были министры, Сенат, генералы, кавалеры с лентами и весь двор, включая камер-юнкеров Чарторыйских. Всем им прислали пригласительные билеты на бал, устраиваемый цесаревичем Павлом Петровичем, и ни для кого не было тайной, по какому случаю дается этот бал: во внутренних покоях императрицы должно состояться обручение Александры Павловны и Густава Шведского. Ровно в семь явилась и невеста в сопровождении родителей, братьев и сестер. Великие княжны с матерью устроились на бархатных табуретах, все прочие стояли. Ждали прибытия короля, к которому императрица послала графа Моркова.

Ожидание становилось томительным; даже тихая музыка, лившаяся с антресолей соседнего, Георгиевского зала, его не облегчала. Оркестром дирижировал маэстро Джузеппе Сарти, придворный капельмейстер, двенадцать лет назад сменивший Джованни Паизиелло. Для сегодняшнего вечера он положил на музыку оду Гавриила Державина; при появлении императрицы и короля хор должен был грянуть:

Орлы и Львы соединились,

Героев храбрых полк возрос,

С громами громы породнились,

Поцеловался с шведом росс.

Но пока и хористы лишь переминались с ноги на ногу. За окнами было уже темно. Воздух в зале густел, насыщаясь запахом крепких духов, разгоряченного тела и свечного воска, становилось душно. Дамы, затянутые в корсеты, обмахивались веерами; кавалеры сходились в кучки и тихо скользили в мягких туфлях от одной к другой; перешептывания сливались в гудение пчелиного улья. Оно тотчас стихало, как только кто-нибудь выбегал из покоев императрицы или, наоборот, протискивался в двери, но эта беготня продолжалась, ожидание всё тянулось, и никто не знал положительно, что происходит.

…Союзный трактат проблем не создал: Россия и Швеция обещали друг другу помощь в случае нападения со стороны третьей державы или дискриминации в торговле (подразумевалось, что этой «третьей державой» может оказаться Франция); повторная демаркация границы между русскими и шведскими владениями в Финляндии будет завершена в двухмесячный срок; новый торговый договор заключат на условиях, благоприятных для каждой стороны, Швеция сможет ежегодно закупать в русских портах зерно на пятьдесят тысяч рублей; преступники из одной страны, укрывшиеся на территории другой, должны быть выданы по первому требованию. Но с брачным договором возникла заминка — вернее, с сепаратным артикулом к нему из четырех статей: став королевой Швеции, Александра Павловна получит полную свободу вероисповедания, и этот вопрос никогда не подвергнется обсуждению; внутри или вне покоев королевы в Стокгольме будет находиться часовня, где ее величество сможет внимать божественной службе; служители этой часовни будут находиться под защитой естественного права в силу закона о веротерпимости, установленного в Швеции; королева будет сопровождать короля при посещении лютеранских церквей и принимать участие в религиозных церемониях, если ее присутствие сочтут необходимым. Артикул переписывали несколько раз, заменив, в частности, «православную апостольскую греческую религию», которую намеревалась исповедовать будущая королева, на «вероисповедание, в котором она была рождена и воспитана». Герцог Сёдерманландский и большинство министров не возражали, однако молодой риксмаршал граф Флеминг оказался настоящим религиозным фанатиком и окончательно сбил с толку короля. Почему бы русской принцессе не переменить веру, приняв религию своего супруга, как это сделали обе великие княгини и, кстати, сама императрица в момент своего замужества, причем вопреки воле своего отца? Екатерине сообщили, что Густав имел беседу с невестой по вопросу о вере, и та якобы сказала, что согласна сделаться лютеранкой. Государыня тотчас вызвала себе Alexandrine с матерью для допроса; Мария Федоровна была бледна как смерть; Сашенька плакала и клялась, что ничего не обещала. Грозная бабушка успокоилась, поверив в ее искренность. Ничего, не всё еще потеряно.

Очередной бал в Таврическом дворце был устроен для избранного круга, редкие пары танцоров терялись в огромной Большой зале. Екатерина усадила Густава в кресло рядом с собой и за разговором, прикрываясь веером, передала ему записку — прием, прекрасно освоенный ею еще в молодости, с Салтыковым и Понятовским. После бала, проходя мимо племянника своего бывшего любовника, она весело сказала:

— Завтра мы покончим с королем наше дельце!

Это было накануне венчания.

Отказ короля подписать секретный артикул всех огорошил. Платон Зубов, оттеснивший в сторону Безбородко и доверивший переговоры Моркову, чтобы после приписать себе в заслугу еще и шведский брак, похолодел, вообразив гнев императрицы, однако быстро овладел собой и решил взять дело в свои руки. Он никогда не знал отказа, не будет его и в этот раз. Захватив с собой документ, светлейший князь отправился на набережную Крюкова канала.

Пробежав глазами пункты, составленные по-французски, Густав обмакнул перо в чернильницу, перечеркнул их крест-накрест и приписал внизу: «Дав уже слово чести Вашему Императорскому Величеству, что Великая Княжна Александра никогда не будет испытывать принуждения в вопросе религии, и полагая, что Ваше Величество были этим удовлетворены, я в полной мере отдаю себе отчет в священных узах, кои налагает на меня сие обязательство, и считаю любое другое письменное заявление с моей стороны совершенно излишним». Под этими словами он поставил свою подпись и число, после чего протянул бумагу Зубову:

— Передайте ее величеству, что это мое последнее слово.

Князь Платон настолько растерялся, что лист, выпущенный из королевских пальцев, упал на пол.

Часы в покоях императрицы прозвонили одиннадцать раз. Ждать дольше было уже невозможно. Двери раскрылись; гул голосов в Кавалергардском зале мгновенно сменился звенящей тишиной. Вошла Екатерина — как всегда, спокойная, величественная, опираясь на трость. Александра, с трудом удерживавшая слезы, устремила на нее умоляющий взгляд. В этот момент распахнулись противоположные двери зала, но на пороге появился не король, а граф Морков в парадном камзоле, с голубой андреевской лентой через плечо. Его некрасивое, рябоватое лицо с коротким носом было непроницаемо; быстрыми мелкими шажками он пересек весь зал, приблизился к императрице и что-то прошептал ей на ухо. Екатерина побагровела, пошатнулась, ловя воздух полураскрытым ртом, у нее словно отнялся язык; расторопный камердинер Захар Зотов сбегал за водой, она отпила большой глоток и пришла в себя.

— J’apprendrai à ce morveux![7] — воскликнула государыня, погрозив тростью в сторону двери, и удалилась под руку с великим князем Александром.

Гостям объявили, что бал не состоится по причине нездоровья императрицы, и просили разойтись; послали в церковь — извиниться перед священнослужителями за доставленное беспокойство: обряд откладывается.

Екатерина не хотела никого видеть. Ее тошнило, затылок жгло, было трудно дышать. Когда она уже лежала в постели в ночной сорочке, явился лейб-медик Роджерсон и предложил отворить ей кровь.

— Дайте ему две тысячи рублей, — промычала государыня, обращаясь к Зотову.

Это была обычная плата, которую Роджерсон получал за каждую такую операцию. Можно подумать, он это делает ради денег! Врач обиделся и ушел.

На следующий день праздновали рождение великой княгини Анны Федоровны. В придворной церкви служили торжественную литургию в присутствии всех чинов первых четырех классов по Табели о рангах. В Петропавловской крепости палили из пушек, а Константин с супругой принимали поздравления. Явились и Густав с регентом, в сопровождении свиты. Поздравив именинницу, они вслед за князем Барятинским прошли в покои императрицы.

За креслом государыни стояли Платон Зубов и Аркадий Морков, которому вчера пару раз досталось тростью. Екатерина приняла холодно-учтивое выражение, на лице Густава было написано упрямство, а на лице регента — отчаяние. Король положил на стол письмо, полученное третьего дня на балу. Императрица предложила ему обсудить и внести в договор те изменения, какие он сочтет нужным, но Густав твердил слова Пилата: «Quod scripsi, scrips!»[8], не желая ничего слушать. Куда только девались его воспитанность и учтивость! Регент то и дело переходил на шведский, пытаясь что-то ему втолковать; король отвечал ему с гневом. Эта перебранка продолжалась около часа, после чего оба удалились; регент рыдал, король даже не смотрел в его сторону. Екатерина велела прервать переговоры: сейчас всё равно ничего не добиться.

Вечером был назначен бал в галерее Зимнего дворца. Мария Федоровна просила у свекрови разрешения остаться дома: Alexandrine, кажется, простудилась, к тому же у нее глаза распухли от слез. Екатерина ответила, что обе обязаны явиться: ничего не случилось, разрыва нет, просто досадное промедление, на которое все мы сердимся. Пусть Alexandrine протрет веки льдом и примет бестужевских капель.

Ничего не случилось! Это не нам отказали, это мы не приняли их условий. Вся великокняжеская семья явилась на бал — нельзя же оставить именинницу одну. Понятовский беседовал о каких-то пустяках с великим князем Константином, который вдруг отошел в сторону и встал за одной из колонн, заложив ногу за ногу. Удивившись этому поступку, князь Станислав, однако, быстро отгадал его причину: в галерею входил шведский король. Густав подошел поприветствовать Константина, но тот едва кивнул головой; король оторопел. Видевший эту сцену князь Юсупов поспешил уведомить императрицу, которая не замедлила явиться — с любезной улыбкой, расточая приветливые взоры. Правда, от Понятовского не укрылось, что у нее слегка тряслась голова. Внуку она приказала немедленно удалиться, имениннице — танцевать с королем. Однако контрданс был забыт — оркестр играл менуэт. Константин Чарторыйский, отменный танцор, шел в паре с великой княгиней Елизаветой; Александр метал в шведов возмущенные взгляды.

— Браво, ваше величество, — с поклоном сказал Понятовский, когда Екатерина проходила мимо.

Императрица улыбнулась:

— Когда не в чем упрекнуть себя, всегда идешь с высоко поднятой головой.

Надо полагать, что Густаву тоже было не в чем себя упрекнуть, хотя регент, казалось, был иного мнения. Шведы держались несколько принужденно, но отнюдь не виновато. Зато на следующее утро императрица с удовольствием прочитала донесение о том, что весь шведский двор, от короля с регентом до последнего слуги, перессорился друг с другом и теперь все отказываются выходить из своих комнат, сказавшись больными.

Прошло четыре дня, и членов Государственного совета вместе с двором вновь созвали в Кавалергардский зал. На сей раз Густав пришел — со всей своей свитой. Стороны подписали брачный договор, который, однако, не имел силы без его утверждения королем после его совершеннолетия, то есть через два месяца. Пустая бумажка pour sauver la face[9]. На следующий вечер король пришел проститься и поблагодарить за прием; Екатерина усадила его с собой на диван в Бриллиантовой комнате и терпеливо выслушала заготовленную речь, которую он произнес довольно сбивчиво, но искренне. Он помнит о своем долге перед своим народом и намерен исполнить его, однако это вовсе не умаляет его власть. Императрица на это отвечала, что тоже действовала сообразно своим убеждениям и обязанностям. Затем Густав наконец задан вопрос, занимавший его более всего: как здоровье Александры Павловны? Екатерина сказана, что все четыре великие княжны подхватили простуду. Что поделаешь — осень! Между ними начался простой человеческий разговор, и лишь в конце его Екатерина мягко пожурила своего юного гостя: ему не следовало заговаривать с Alexandrine о религии и смущать ее. Если бы она оказалась настолько слаба, что согласилась переменить религию из любви к нему, то потеряла бы всякое уважение к себе в России, а следовательно, и в Швеции.

В субботу, 20 сентября, праздновали день рождения цесаревича Павла. Графы Гага и Ваза отбыли в свое отечество, и никто не пришел их проводить. Графа Моркова тоже нигде не было видно: его сразил внезапный недуг. Разумеется, по двору поползли слухи об опале, которые Екатерина сочла нужным опровергнуть, громко заявив при всех, что он в точности исполнял ее приказания. Два дня спустя отмечали годовщину коронации императрицы; на торжественный выход в Мраморном зале, за которым следовал бал, пригласили дипломатический корпус, который был совершенно забыт в продолжение целого месяца, пока в столице находились шведы. Дипломатов это задело, и Екатерине нужно было найти верные слова, чтобы извиниться перед ними, не уронив своего достоинства. Князь Понятовский стоял справа от трона (в последнее время императрица словно не могла без него обойтись), и прежде чем направиться к послам, выстроившимся с противоположной стороны, Екатерина шепнула ему:

— Мне было бы приятнее сделать десять тысяч шагов, чем эти десять.

Во время бала она снова подозвала Понятовского к себе и спросила, обмахиваясь веером, не расположен ли он жениться на великой княжне Александре?

— Я не осмелился бы претендовать на руку великой княжны, не имея возможности предложить ей трон, — ответил князь. — Но я был бы безмерно счастлив, если бы это могло привести к возрождению Польши.

Фрейлины танцевали полонез и менуэт с иностранными послами. Великие княжны всё еще были простужены и остались дома. Не бойся, Alexandrine, ты не пойдешь под венец с сорокадвухлетним стариком. Не восстанавливать же ради этого Польшу.

XI

В мертвом свете луны поле, усеянное трупами, казалось еще более зловещим. Бонапарт медленно обходил его в сопровождении пары адъютантов. В сегодняшнем сражении австрийцы были наголову разбиты, граф Вурмзер бежал, бросив пять знамен, тридцать пять орудий и столько же зарядных ящиков, понтонное снаряжение и более двухсот фургонов обоза. Битва при Бассано войдет в историю, но это не финальная точка, а всего лишь запятая. Будут новые сражения, новые победы… Генерал взял в привычку возвращаться на поле битвы и смотреть на тех, кто не убежал и не сдался. Драться придется именно с такими людьми.

Он вздрогнул и попятился, когда из темноты вдруг выскочила собака. Она с лаем набросилась на людей, однако тотчас вернулась к мертвому хозяину, жалобно скуля. Пес то лизал безжизненное лицо, то снова кидался к людям, захлебываясь лаем; он просил о помощи и жаждал мести.

Бонапарт остановился, охваченный трепетом. Ночь, равнодушная луна, живая собака, оплакивающая мертвеца… А ведь у этого человека, верно, есть друзья, которые сейчас, в эту самую минуту, разбили где-то бивак и радуются тому, что живы. Он же лежит здесь, покинутый всеми, кроме верного пса. Какой урок преподает нам природа!

Генерал почувствовал стеснение в груди; у него вдруг увлажнились глаза. Еще сегодня утром он не дрогнув отдавал приказы, обрекая на смерть сотни людей; он видел, как его солдаты шли вперед и погибали, однако воспринимал это как должное. Теперь же горе скулящей собаки тронуло его до глубины души; если бы в этот миг враг вздумал умолять его о милосердии, точно Приам, просящий Ахилла отдать ему тело Гектора, то добился бы желаемого… Прочь, прочь отсюда!

***

Письмо со штампом генерального штаба Итальянской армии под Леньяго, датированное пятнадцатым сентября, пришло в Константинополь двадцать третьего октября. Леньяго… Это на полпути из Венеции в Парму. В этом городе родился великий композитор Антонио Сальери, протеже Глюка и друг Гайдна, сделавший карьеру при венском дворе. За два года до революции во Франции его опера «Тарар» на либретто Бомарше произвела в Париже фурор — тридцать три представления за год, не считая публичных репетиций с платой за вход! Потом Да Понте написал итальянское либретто, и ту же оперу сорок раз сыграли в Вене под названием «Аксур, царь Ормуза»; в Польше ее поставили в девяносто третьем году, в переводе.

Вспомнив об этом, Огинский задумался о вольности искусства и о провидчестве артиста. В финале «Тарара» восставший народ, явившийся спасти своего героя, вынуждает тирана отречься от власти и покончить с собой. Ни Людовик XVI, ни Иосиф II не запретили этой оперы и не потребовали внести в нее изменений: они считали себя просвещенными правителями, а не восточными деспотами, а потому не приняли намеков на свой счет. Общество же в большей мере занимал не сюжет, а революционные новшества Сальери, объединившего драму с комедией. Партер освистывал то, чему рукоплескали в ложах, и наоборот. Зато когда во Франции покончили с тираном, новые власти потребовали переделать либретто: теперь в финале народ Ормуза провозглашал республику, вместо того чтобы возвести Тарара на трон. Чего они испугались?

Незнатный Тарар назначен генералом, но, обманутый царем, пытается ему противостоять. Ему грозит смерть, однако восставшие солдаты и рабы его освобождают и провозглашают любимого полководца своим государем…

Этим летом французский народ дважды пытался освободить арестованных вождей «Равенства» во главе с журналистом Бабёфом, сделавшим своим псевдонимом имя народного трибуна — Гракх; эти люди требовали равенства для всех — мужчин и женщин, отмены частной собственности и истинной демократии. На парижскую чернь обрушились репрессии, тогда за дело решили взяться солдаты, но в сентябре их выдал предатель. Несколько десятков человек погибли в перестрелке с войсками, лояльными Директории; более сотни арестовали, судили и тридцать приговорили к смерти. С Конституцией I года Республики было покончено навсегда — вместо нее приняли другую; со свободой слова тоже. Казнив просвещенного монарха, Франция получила взамен пятерых алчных и жестоких деспотов, расправившихся с последними из тех, кто еще верил в Республику… Даже в опере переделанный финал звучал фальшиво. А в жизни переписать партитуру не так-то просто.

Теперь Директория с тревогой следит за ростом славы генерала Бонапарта, который действует уже вполне независимо. В середине октября он образовал в Италии новое государство, объединив герцогство Модена, Реджио, Феррару и Болонью в Циспаданскую республику, вассальную Франции. Этот человек не позволит себя арестовать, не попытается покончить с собой, как Робеспьер, и не станет командовать своим расстрелом, как Шаретт. Скорее всего, он уже готов, подобно Тарару, навеки сковать себя цепью со счастьем своей страны. А из этой цепи ничего не стоит выковать корону… Вот что пугает политиков, в то время как военачальники теряют рассудок от зависти и ревности.

Сулковский передал генералу письмо Огинского после победы при Бассано. Прочитав письмо, Бонапарт задумался, потом сказал: «Что я должен ответить? Что я могу пообещать? Напишите вашему соотечественнику, что я люблю поляков и высоко ценю их. Раздел Польши — это беззаконие, и пора положить ему конец. Когда закончим войну в Италии, я сам поведу французов в Польшу, и мы заставим русских воссоздать эту страну. Но напишите вашему другу: пусть поляки не уповают на помощь из-за границы, а сами позаботятся о своем освобождении. Пусть объединяются, вооружаются, действуют! Красивые речи ни к чему не приведут. Дипломаты краснобаи, турки — бездельники. Угнетенный народ сможет вернуть себе свободу лишь с оружием в руках».

***

«Известно, что территория России выгодно увеличилась от уничтожения Польши; сия держава приобрела столько военных и реальных сил, что может в любой момент напасть на Турцию, держать Швецию в зависимости от себя, грозить Пруссии и удерживать Австрию в сетях выгоды и страха. Такое положение на Севере весьма тревожно для держав Юга. Поляки, могущие уповать единственно на Францию ради своего политического существования, всё еще способны многое сделать для развития крепкой и удовлетворительной системы на Севере. Не вызывает сомнения, что наша последняя революция, хотя и поспешно начатая и проведенная без поддержки держав, заинтересованных в независимости Польши, произвела очень полезную диверсию для дела свободы и способствовала внезапному изменению облика Конституции. От нового плана восстания, родившегося из продуманной и связной системы и имеющего целью подготовить средства, дабы вовлечь Пруссию в войну против Австрии и России, можно ожидать всяческих успехов. Речь идет о формировании нескольких вольных польских легионов при армиях Республики — Рейнской и Итальянской. 1) Легионы станут ядром и питомником будущей армии Польши. 2) В них войдут нескольких генералов, отлично служивших во Время двух последних кампаний Польши против России и ее союзниц. 3) Корпуса легионов будут составлены из младших офицеров, уволенных со службы в Польше, которые из патриотизма почти все отказались от службы, предложенной им правительствами государств-захватчиков, а также галичан, насильно взятых на службу в австрийские войска. 4) Легионы примкнут на добровольных началах к армиям французской Республики, подчиняясь генералам-республиканцам, и будут действовать на направлениях, указанных им французским правительством в результате переговоров. Когда сей план будет приведен в исполнение, будут предприняты усилия, в соответствии с планом Франции в отношении Турции, для объединения польских эмигрантов в провинциях, подвластных Высокой Порте, и подготовки там ядра отдельного корпуса. С этим корпусом мы привлечем к себе недовольных русских из заднепровских провинций, которые во время нашей последней революции объявили тайным комиссарам свое желание сражаться вместе с нами. Они могли бы одновременно воздействовать на движения в Трансильвании и Венгрии, лишив Австрию возможности продолжать нынешнюю войну и надолго отвратив ее от попыток возобновить войну по другим причинам. Трудность с изысканием средств для организации польских легионов можно преодолеть, рассчитывая на помощь польских патриотов. Хотя они и разорены последними событиями в Польше, на эти цели пожертвования будут. За средствами можно обратиться и к голландским обывателям, также заинтересованным в существовании Польши, под заклад польского национального имущества. Голландцы наверняка выделят деньги, если увидят, что данный проект одобрен и поддерживается французским правительством. Можно также найти кредит в Турции, непосредственно заинтересованной в восстановлении Польши, если Французская Республика выступит в качестве посредника. Если не создать ядро будущей польской армии, новый взрыв в этой стране невозможен, несмотря на пламенное желание патриотов. Не вызывает сомнений, что только план восстания в Польше может сорвать новые козни союзников из Северной Европы. Взрыв в Галиции пробудит дух недовольства в Венгрии, и тогда Австрия, вместо того чтобы употреблять все свои силы против Франции, будет вынуждена разделить их для замирения своих земель. Пруссия, естественный союзник Франции, из интереса самосохранения согласится с активной системой, когда Польша вновь появится на политической сцене. Когда турки увидят огонь войны в Польше против Австрии и России, они стряхнут с себя апатию. С началом новой революции Швеция откажется от невмешательства, и Россия, видя угрозы себе со всех сторон — от соседних народов и от собственных подданных, по большей части недовольных, и в особенности от жителей земель, отнятых у Польши, — будет вынуждена отказать в покровительстве заговорам французских эмигрантов, прекратить распалять войну против Франции и расширять свои пределы за счет Европы. Ей придется, наоборот, сосредоточить все свои военные и денежные ресурсы на собственной обороне. Я чувствую, что принятие сего проекта во многом зависит от доверия французского правительства к лицу, представившему оный. Льщу себя надеждой, что через посредство граждан Декорша, прежнего посла Франции в Варшаве, Бартелеми и Каяйра я получу ручательства польских патриотов, облеченных всей полнотой доверия нации. Париж, 19 вандемьера V года Республики. Польский генерал-лейтенант Ян Генрик Домбровский».

***

— Как же, я думаю, была прекрасна императрица в молодых летах! — Впечатления от посещения Эрмитажа переполняли Сергея Тучкова. Он был представлен государыне и благодарил ее за майорский чин. — Немногие из молодых имеют такой быстрый взгляд очей и такой прекрасный цвет лица.

— Этот прекрасный цвет лица всех нас заставляет страшиться, — тяжело вздохнул Алексей Васильевич, сопровождавший сына.

Петербург окутали холодные туманы, серое небо сливалось с темно-серой водой, солнечный диск уже несколько недель был скрыт от глаз, а императрица почти не выходила из своих апартаментов. Разговоры о войне со Швецией, будоражившие столичные салоны после неудачного сватовства, постепенно стихли, но в воздухе разлилось тревожное ожидание беды.

В воскресенье, второго ноября, государыня неожиданно появилась в полном людей Кавалергардском зале, хотя обычно проходила в церковь из дежурной комнаты через столовую. На ней было траурное одеяние: 16 октября скончался ее «кузен» Виктор-Амадей III — король без королевства, которое было расчленено и отнято у него французами, — однако выглядела императрица много здоровее, чем в последние дни. После службы она долго пробыла в Тронной зале, рассматривая парадный портрет великой княгини Елизаветы, недавно законченный госпожою Виже-Лебрен. Портрет был хорош: сходство изрядное, свежестью лица Луиза не уступала розам из венка на своей очаровательной головке; жемчуга, подаренные ей императрицей, были воспроизведены совершенно точно, как и орден Святой Екатерины; синяя мантия спадала с плеч мягкими бархатными складками, а рядом на кресле дожидалась своего часа красная, подбитая горностаем… Вот только мраморный бюст венценосной бабушки, проступающий из темноты, казался образом отлетевшей души, взирающей с небес на близких ей людей… Портрет стал главной темой обсуждения за столом, к которому была приглашена и сама прославленная художница. Спешно покидая Париж в октябре 1789 года, она бросила всё, что у нее было: дом, картины, заработанный ею миллион франков, — забрав только малолетнюю дочь с ее гувернанткой и сотню луидоров, и после шестилетних скитаний по Европе оказалась на берегах Невы. Это позволило ей избежать печальной участи многих знатных особ, позировавших ей для портретов, включая несчастную королеву Марию-Антуанетту…

Александр и Константин были приглашены к обеду вместе с супругами; Павел уже месяц безвыездно жил в Гатчине.

С портрета Луизы разговор плавно перешел на готовящееся издание Гомера на греческом языке с русским переводом, которое будет украшено гравюрами с самых замечательных античных произведений. Стали сравнивать достоинства переводов — прозаического, Петра Екимова, и стихотворного, Ер-мила Кострова. Понятовский вставил несколько похвальных слов в адрес Францишка Дмоховского, полностью переведшего «Илиаду» на польский.

— Видали вы гравюру, изображающую Мраморный зал? — спросила его Екатерина. И добавила, получив отрицательный ответ: — Мне хочется, чтобы вы имели ее, и лучше не откладывать этого.

После обеда императрица удалилась в свои покои, попросив Понятовского обождать и сделав знак Платону Зубову. Зубов подал князю бумагу:

— Вот указ, который вам желательно иметь.

То были распоряжения губернаторам в связи со снятием секвестра с имений Понятовского. Он сам просил об этом указе всего несколько дней тому назад и был удивлен: обычно подобные дела не выполнялись с такой быстротой. Императрица снова вышла к ним:

— Вы найдете снимок с Мраморного зала в вашей карете. Понятовский рассыпался в благодарностях.

Перед отходом ко сну явился Роджерсон — проверить самочувствие августейшей пациентки. Его круглое курносое лицо с толстыми щеками и двойным подбородком было, как всегда, приветливым и жизнерадостным, однако, измерив пульс и осмотрев глазные яблоки государыни, оттянув ей нижнее веко, он снова настоятельно просил позволения сделать ей кровопускание.

— Дайте мне покончить в среду мое дельце, — весело отвечала она, — а после я буду в полном вашем распоряжении.

…Граф Суворов-Рымникский еще в июле получил тайное повеление составить шестидесятитысячный корпус по собственному избранию из войск, состоящих под его началом, и быть в готовности выступить за границу по первому приказу. Всё лето и осень Александр Васильевич штудировал иностранные газеты, в которых говорилось об Итальянском походе, и размышлял над картами, составляя планы кампаний. О, как шагает этот юный Бонапарте! Герой, чудо-богатырь, колдун! Не заботясь о числе, везде нападает на неприятеля и разбивает его начисто. Он постиг неодолимую силу натиска и разрубил Гордиев узел тактики. Его противники подчинены перьям кабинетным, а у него военный совет в голове! Если так дело пойдет, то карманьольцы двинутся и на Вислу… Война родится от французов, а не от турок, за них и приняться надобно, причем не откладывая. Когда французы окажутся в Польше, их будет уже тысяч двести-триста; если к ним примкнут пруссаки, шведы, турки, России надо будет выставить против них полмиллиона, а где ж их взять? Нет, ныне же! Искать французов в немецкой земле. Эх, отдали прусскому королю Варшаву, дали ему хлыст в руки…

Известие о том, что Фридрих-Вильгельм вооружается против России в угоду цареубийцам, заставило Екатерину отринуть привычную осторожность. Приказ Суворову выступать был готов. Она подпишет его в среду утром.

Накануне вечером был «малый Эрмитаж» — собрание для избранного круга с играми, забавами, веселыми разговорами и карточной игрой. Государыня много шутила и смеялась, однако ушла к себе раньше обычного. Встревоженному Роджерсону она призналась, что у нее мухи мелькают в глазах, тот снова схватился за ланцет, но пациентка просила отложить операцию до утра.

Проснулась она в шесть часов совершенно здоровой, выпила кофию, села писать письма… А в десять Захар Зотов, встревоженный тем, что государыня уже час не выходит из нужника, осторожно заглянул в дверь — и обмер: императрица с красным, как мясо, лицом лежала на полу возле стульчака и хрипела.

Забили тревогу, началась суета и беготня. Втроем поднять и перенести государыню в опочивальню не получилось — тяжеленька, матушка; едва дотащили вшестером. Послали на дом за Роджерсоном и митрополитом Гавриилом; гоф-медик, живший на первом этаже, хотел было отворить кровь, но Платон Зубов не дал: путь уж лучше Роджерсон. Сам он был бледен, взъерошен и напуган. В двери ворвался брат Николай:

— Что стоишь? Давай скорее ту бумагу!

Платон отпер трясущимися руками потайной ящик секретера и подал ему какой-то пакет; Николай сунул его за пазуху, опрометью выбежал из комнат, скатился по лестнице, вскочил в седло и умчался.

Роджерсон приехал только через полтора часа. Пустили кровь из руки, но она еле текла, густая и черная. Екатерина не открывала глаз, тяжело и хрипло дышала. Ей приставили к ногам шпанских мушек; она вздохнула и застонала. Дали рвотное, поставили несколько клистиров — лучше не становилось. Позвали духовника, отца Савву Исаевича, который стал читать Канон на исход души; приехал и отец Гавриил; к тому времени рвота прекратилась, и государыню смогли приобщить Святых Тайн.

Зимний дворец наполнялся людьми всякого звания, томимыми любопытством и страхом. В шестом часу великого князя Александра с супругой наконец-то пустили к бабушке. Екатерина лежала на матрасе, постеленном прямо на полу, за ширмами; ее хрипы сливались с рыданиями камер-фрейлины Протасовой и камер-фрау Алексеевой. Больше никого рядом не было. Александр и Елизавета тотчас ушли; обоим чуть не сделалось дурно.

…Мелькали стоящие вдоль дороги столбы, выкрашенные черно-белыми полосами наискосок; Зубов издали поднял руку, чтобы открыли шлагбаум. Спросил, где наследник; ему сказали, что катается в санях в роще. Зубов снова пришпорил коня. К счастью, он быстро нашел Павла и сообщил ему важную новость. Оба немедленно направились во дворец; там, когда за ними затворились двери великокняжеских покоев, Николай достал из-за пазухи пакет. Павел распечатал его, проглядел бумагу и тотчас ее разорвал, после чего подошел и обнял Зубова. Из дверей тот вышел уже с орденом Андрея Первозванного.

К семи часам вечера к Зимнему подъехала вереница маленьких саней; в первой кибитке были Павел Петрович и Мария Федоровна. Наследник сразу поднялся по Малой лестнице в покои императрицы. Увидев бесчувственную мать, распростертую на матрасе, он бросился к ее ногам; по его щекам текли крупные слезы. Потом поднял глаза на Роджерсона: что с ней? Тот покачал головой: государыню постиг удар в голову, надежды нет. Павел прошел в кабинет, оставив дверь открытой, чтобы видеть мать.

Прибывшие вслед за цесаревичем гатчинцы постепенно заполнили приемные. Екатерининские царедворцы удивленно вскидывали брови при виде неотесанных болванов в прусских мундирах с отворотами фалд, в ботфортах, перчатках с раструбами и напудренных париках с косой на железном пруте, которые носились по комнатам, расталкивая встречных безо всякой учтивости. Что это за остготы, которых здесь прежде и не видывали? Кто их пустил во внутренние покои и почему туда теперь не пускают приличных людей? «Остготы» пробегали в кабинет за приказаниями и обратно, беспрестанно снуя мимо еще дышащей императрицы, будто ее уже и не было на свете!

В ту ночь в Зимнем никто не спал: трепетали, размышляли, действовали. Павел велел своим невесткам сидеть дома, и они томились неведением. В три часа утра в дверь Елизаветы постучали; делившая с ней тревоги фрейлина Головина пошла открыть. Елизавета вскрикнула: на пороге стояли Александр и Константин в гатчинских мундирах! Тех самых мундирах, над которыми она прежде столько насмехалась и которые они теперь носили не таясь! Так значит, всё кончено, ей не быть императрицей? Великая княгиня разрыдалась.

Человек предполагает, а Бог располагает. Не собираясь жить вечно, Екатерина не раз воображала свою кончину, точно пьесу: она испустит дух среди цветов, под звуки музыки, в последний раз окинув взглядом лица самых близких друзей… Разве могла она себе представить такой ужасный конец?! Вторые сутки ее душа отчаянно цеплялась за немощное тело, а близкие были далеко. Павел распоряжался, как хозяин, в ее кабинете, изъяв оттуда все бумаги.

Придворные лекари сменяли друг друга возле тела, распростертого на сафьяновом матрасе, и, стоя на коленях, вытирали жидкость, текущую изо рта. Когда к вечеру она из желтой стала черной, Роджерсон понял, что конец не за горами. Позвали наследника с супругой и детьми, которые встали по правую сторону от тела; напротив расположились лекари, слуги и наперсник Павла, Сергей Плещеев. Так, в молчании, стояли около двух часов в полутемной комнате, глядя на умирающую, пока наконец ее страдания не прекратились без четверти одиннадцать.

Единственным человеком, сохранявшим полное спокойствие, была Мария Федоровна. Её мечта сбылась, и раньше, чем она рассчитывала. Спокойно и деловито новая императрица занялась обмыванием и одеванием покойницы и уборкой в ее комнате. Там же отслужили панихиду, а затем все, поцеловав руку усопшей, перешли в Большую церковь, где Павел начал принимать присягу на верность себе.

Все караулы во дворце уже сменили, теперь там стояли гатчинцы с алебардами и эспонтонами. Войскам было велено присягать на плацу у своих казарм. Новый император принял звание полковника Преображенского полка, назначив великого князя Александра полковником Семеновского полка и военным губернатором Петербурга, а его брата Константина — полковником Измайловского полка. Без путаницы не обошлось: измайловцам кто-то сказал построиться на Дворцовой площади, и они успели пройти несколько улиц, пока их не воротили назад; пустились бегом в темноте; Константин в голубой андреевской ленте, нервно разъезжавший верхом между Фонтанкой и Обводным каналом, облегченно вздохнул при виде нашедшихся рот. Но оказалось, что полковой священник отец Прохор пьян.

— Как думаешь, отчего? От радости или от печали? — спросил Константин своего адъютанта Комаровского.

— Я думаю, ваше высочество, и от того, и от другого.

Константин рассмеялся.

Развод Измайловского полка был назначен на 11 часов, и император обещал присутствовать; Константину очень хотелось ему угодить. В пять утра он отправил Комаровского закупать трости и перчатки с раструбами для офицеров — всё должно быть по-нашему, по-гатчински! Еще не рассвело, и адъютант предвидел много затруднений в исполнении этого поручения. К счастью для него, лавочникам тоже не спалось, и закупки прошли успешно. К тому же офицеров налицо было мало: одни находились в отпуску, а другие, узнав о кончине матушки-императрицы, тотчас подали в отставку.

Зимний дворец оделся в траур. Тело покойной императрицы положили в Тронном зале под балдахином, выставив руку так, чтобы ее было удобно целовать прощающимся. В Кавалергардском зале потолок, стены и пол затянули черной материей; отсветы огня из камина дополняли сходство с мрачной пещерой. Адам Чарторыйский был там, среди других кавалергардов, в красном колете и сверкающей каске. Стало доподлинно известно, что в полк вольется гатчинская кавалерия, а форму изменят: уже заказали кирасы, давно упраздненные Потемкиным. Подобное воссоединение ожидало и все другие полки; великие князья радовались встрече с гатчинскими сослуживцами, но во всех прочих офицеров такая перспектива вселяла уныние: даже гвардейские солдаты не желали быть под началом гатчинцев — неотесанных, грубых, развратных, ходивших по кабакам. В Измайловском полку, где служил Константин Чарторыйский, усердный великий князь уже велел всем стричься по новому образцу, заказывать прусские мундиры, серебряные галуны и темляки; из отложных воротников торчали тощие шеи без галстуков, сзади нелепо оттопыривались косы… Никто не знал, что его ждет. Николай Зубов был пожалован в обер-шталмейстеры, Платон выслан в Литву, Валериан снят с поста главнокомандующего Каспийским корпусом и самый Персидский поход остановлен; Безбородко стал светлейшим князем, Репнин — фельдмаршалом; Морков уволен и выслан в свое имение в Подольской губернии; граф Игельстрём, уволенный Екатериной после восстания в Варшаве и тихо живший в Риге с графиней За-лусской, вновь призван на службу и назначен военным губернатором Оренбурга; князь Куракин возвращен из саратовской деревни, куда был сослан покойной императрицей за то, что посвятил Павла в масоны, и сделан вице-канцлером, действительным тайным советником, получив орден Святого Владимира и дом в Петербурге; комендант Гатчины полковник Алексей Аракчеев, протеже Мелиссино и непревзойденный мастер муштры, в самый день присяги был назначен петербургским комендантом, на следующий день произведен в генерал-майоры, а затем в майоры гвардии Преображенского полка. С прежней вольной жизнью было покончено: всех офицеров, числившихся в отпуску, вытребовали в их полки; тысячи детей, с пеленок записанных в гвардию сержантами, исключили оттуда «по малолетству»; совмещать придворную службу с военной или статской отныне запрещалось; офицеры были обязаны исполнять свои прямые обязанности, а не ездить с визитами, в театры и на балы; новые шефы гоняли их, точно рекрутов. Среди военных начался исход в гражданскую службу, однако и все министры были сменены, повсюду появились новые лица.

На третий день после воцарения Павла князь Куракин сообщил Понятовскому, что государь удивлен тем, что до сих пор не видел его. Он может представиться на первом же выходе. Понятовский не преминул этого сделать, и Павел милостиво пригласил его обедать.

Они были ровесниками, довольно часто встречались в Царском Селе и не испытывали друг к другу личной неприязни: Павлу импонировало, что Понятовский держит себя на высоте и третирует Зубовых так, как они того заслуживают, а князь Станислав мог по достоинству оценить ум и решительность наследника, хотя последняя часто переходила в самоуверенность. Невзрачная наружность Павла не была отталкивающей, он умел располагать к себе людей, а невысокий рост, как и у матери, восполнялся величественной осанкой.

Разговор скользил мимо самых разных тем, точно струи ручья между камешков, пока император не сказал:

— Вы знаете, насколько я люблю Польшу; я приложил бы все усилия, чтобы восстановить ее, но нахожу всё до того законченным, что сие решительно невозможно.

Понятовский внутренне напрягся: если государь считает что-то невозможным для себя, значит, он намерен потребовать чего-то от других.

— Я хочу попросить вас оказать мне услугу, — отозвался Павел на его мысли. — Меня огорчает, что король, выстрадавший так много, вдобавок вынужден жить в России. Пусть выберет себе место пребывания там, где ему будет приятно; я ручаюсь, что сумма, выплачиваемая тремя державами на его содержание, будет ему туда регулярно доставляться. Вы потрудитесь написать ему?

Разумеется, Понятовский согласился, сказав, что это крайне приятное поручение, однако где бы мог поселиться его дядя? Он долго ломал над этим голову и не находил ответа; спросил совета у Репнина, примчавшегося в столицу, чтобы присягнуть новому государю, — тот тоже оказался в затруднении. Впрочем, на следующий день к ужину император уже передумал:

— Я написал королю, приглашая его приехать в Петербург, — сообщил он.

— Разве ваше величество желаете уехать из Петербурга? — удивился Понятовский.

— Почему это?

— Но как же ваше величество сможет иметь перед глазами короля, которого Россия лишила престола?

— Лишь от него зависит — видеть или не видеть меня, жить здесь или выбрать другое место в моей империи.

На этих словах разговор был окончен. Павел всё решил.

***

Стёршиеся от времени каменные зубцы Балкан торчали из побуревших десен покатых склонов, местами поросших лесом. По узким тропинкам можно было пробраться только пешком или верхом на местных лошадях, привыкших карабкаться на кручи. Четыре всадника ехали гуськом в полном безмолвии, закутавшись в кожаные плащи, которые, однако, плохо защищали их от ветра и проливных дождей. За неделю пути они повстречали всего двух человек — болгар, потомков древних фракийцев. Завидев к вечеру деревеньку в несколько бревенчатых домов, янычар, ехавший впереди, останавливался на почтительном расстоянии и орал во всё горло:

— Burada veba var miydi? Здесь была чума?

Получив ответ: «чок» (да) или «йок» (нет), — путники ехали дальше или останавливались на ночлег.

В Рущуке Огинский приказал янычару и лейтенанту Жодкевичу задержаться на сутки, а сам вместе с Дениско, называвшим себя «генералом Кременецким», отправился на поиски лодки, чтобы переправиться через Дунай.

Река разлилась, ветер подымал волны, из лодки приходилось постоянно вычерпывать воду, и переправа, растянувшаяся на три часа, отняла много сил. Но отдыхать было некогда; Огинский с Дениско снова забрались в седла и отправились в Бухарест, до которого оставалось семьдесят с лишком верст. Дениско уже тут бывал, поэтому они без труда нашли дом генерала Карра-Сен-Сира, генерального консула Франции в Валахии. Огинский вручил ему письмо от нового посла в Константинополе Обера-Дюбайе, у которого Карра-Сен-Сир прежде служил адъютантом.

То, что поведал ему генерал, было малоутешительным. Щеки Огинского стали пунцовыми от стыда, пока француз перечислял ему все свои жалобы на польских военных — шумных, нахальных задир, ведущих себя так, будто они у себя дома. Михал ухватился за предложение поселиться у Ксаверия Домбровского: так он сможет присмотреться к самопровозглашенному генералу и узнать о его планах из первых рук.

Город с трудом вмещался в пределы крепости, заложенной на Дымбовице три века назад; узкие улочки кишели народом: здесь были и местные уроженцы, спасавшиеся от чумы, и беженцы из Галиции, и почти две тысячи солдат и офицеров из Польши и Литвы. Войдя в отведенную ему комнату, Огинский, многое повидавший за последние месяцы, уже не состроил брезгливую гримасу, а лишь отметил про себя, что вещи лучше подвесить к потолку, хотя и это не спасет их от тараканов и клопов, а постель необходимо прожарить сразу. И держать наготове склянку с микстурой, которую ему дал с собой константинопольский лекарь.

— Прошу любить и жаловать, Панове! Наш соотечественник граф Огинский!

В комнате находилось около сорока польских офицеров в разных званиях; Михал вглядывался в их лица сквозь сизый табачный дым, но никого не узнавал. После представлений он коротко сообщил, что прибыл сюда по поручению Польской депутации в Париже и французского посла в Константинополе для ознакомления с ситуацией и информирования о ней.

Им, вероятно, известно, что в настоящий момент формируются польские легионы в составе французской армии; им могут предоставить возможность создать такой легион для военных операций близ русской границы.

— Считайте, что он уже создан, — перебил его Домбровский. — Вы говорите с генерал-аншефом Польско-литовских войск в Валахии и Молдове; эти господа, — он обвел рукой присутствующих, — подписали акт о присвоении мне этого звания.

— Ах, вот как, — отозвался Огинский. — В таком случае прошу вручить мне этот документ для передачи французскому послу; я уверен, что он будет им утвержден; это существенно облегчит нашу задачу.

Между ними сразу возникла неприязнь. Домбровский отнесся к Огинскому подозрительно, возможно, видя в нем соперника или интригана; Огинского же раздражало самомнение этого наглого и недалекого человека, погрязшего во всех смертных грехах. При первой же встрече Огинский предупредил, что он — «месье Мартен», французский купец, ведущий дела в Константинополе; неосторожность Обера-Дюбайе, назвавшего его по имени во время дипломатического приема, как раз и побудила Михала покинуть столицу Порты; за ним по пятам следуют два курьера — русский и австрийский, ему грозит арест. Однако Домбровский тотчас пренебрег его предостережением. По глупости? Из вызова? Или нарочно, желая навлечь на него неприятности? В любом случае выходит, что по глупости, et la bêtise coûte cher[10].

Прочитав пресловутый акт о присвоении Домбровскому звания генерал-аншефа, Огинский был удивлен и озадачен: никогда еще он не держал в руках столь безграмотного и плохо составленного документа. Однако он не стал делать замечаний, наоборот: расположить к себе людей можно только похвалой и одобрением. Здесь собрались самоотверженные патриоты, мечтающие о возрождении своей Отчизны и готовые пойти ради нее на любые жертвы, а вовсе не сброд с контрактовых ярмарок, любящий драку ради драки и готовый продаться кому угодно, — по крайней мере, нужно делать вид, что он в это верит. Такая тактика принесла свои плоды: после нескольких бутылок молодого болгарского вина, распитых с офицерами, и без того не слишком сдержанные языки развязались, и Огинский узнал много интересного. Например, о том, что в Бухаресте существует клуб, где собираются поляки, по очереди избираясь его председателем (о, эта страсть поляков к выборам!), а еще о некоем плане военной кампании, разработанном Домбровским. В клуб Михал отправился на следующий же день; пробежал глазами протокол, который вёл секретарь, увидел в нем свою фамилию и тотчас швырнул в огонь, после чего именем французского посла потребовал клуб закрыть и более никаких собраний не проводить: рядом неприятель, кругом шпионы, поляков всего тысяча восемьсот семьдесят — и что они будут делать, когда придет Суворов с шестьюдесятью тысячами солдат? Вернувшись домой, он завел разговор с Домбровским о партизанской войне, вспомнив свой рейд на Динабург, ведь, имея в своем распоряжении столь малочисленное войско, единственное, что можно делать, — тревожить неприятеля вылазками, диверсиями, нападениями на обозы и тому подобным. Домбровский не удержался и с видом превосходства положил перед Огинским несколько листов, исписанных своим корявым почерком, — план вторжения в Галицию.

Читая, Михал прилагал большие усилия к тому, чтобы сохранять невозмутимость и не выдать своих чувств. Этот план был составлен не военачальником, а главарем разбойничьей шайки! Перейдя границу, Домбровский намеревался захватить казенные деньги на австрийских таможнях, чтобы набрать на них рекрутов и закупить оружие. Составленное таким образом войско двинется на Лемберг (бывший польский Львов), чтобы попасть туда к началу контрактов, когда в город съедутся богатые люди со всей Галиции. Под лозунгом «Свобода, равенство и братство!» из тюрем выпустят преступников, вооружат слуг и рабочий люд, привлекут к борьбе патриотов из числа студентов университета, чтобы они все вместе напали на богатеев и завладели их капиталами. А уж тогда… Тогда — что Бог даст.

В душе графа Огинского клокотало возмущение, однако он преспокойно сложил листы и сунул их за пазуху, пояснив Домбровскому, что должен ознакомить с его планом Обера-Дюбайе. На самом деле он намеревался немедленно сжечь эти позорные бумаги, чтобы от них не осталось и следа. На другой день он собрал всех офицеров и объявил им, что отправляется в Галицию для переговоров, просил их быть благоразумными и не предпринимать никаких действий без ведома генерала Карра-Сен-Сира. Домбровскому же в разговоре наедине запретил выступать в поход без разрешения французского посла, пригрозив арестом в случае неповиновения.

Верховых лошадей оставили в Бухаресте, отправившись далее в почтовом экипаже: так будет быстрее. До Фокшан добрались часов за десять, но там выяснилось, что ехать далее нельзя без особого разрешения господаря Молдавского княжества, а получить его можно только в Яссах. Огинский же как раз хотел миновать молдавскую столицу, зная, что господарь Александр Каллимаки, грек-фанариот, хотя и служил ранее Великим драгоманом Высокой Порты, был лоялен русским и совсем недавно велел арестовать несколько польских военных, передав их в русское консульство. Никакие просьбы, увещевания, посулы действия не возымели; пришлось проделать еще двести верст. В Яссы прибыли глубокой ночью; у городских ворот экипаж остановили, Огинского хотели вести во дворец господаря… Но тут янычар, своей головой поклявшийся Оберу-Дюбайе доставить курьера на границу в целости и сохранности, начал шуметь и грозиться по-турецки. Его господин имеет фирман, подписанный самим султаном, ему не нужно никакого иного разрешения! Ошарашенная стража пропустила экипаж, который благополучно прибыл на почтовую станцию, где «месье Мартен» остался дожидаться своей участи, янычар же помчался в княжеский дворец.

Огинский предусмотрительно нарядился в синие шаровары и красную доламу, водрузив на голову феску; он уже немного говорил по-турецки — достаточно, чтобы объясняться с янычаром, и всё же ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы не выдать своего волнения. Почтовые служители, два молодых грека, не спускали с него глаз; кроме того, к нему то и дело подходили молдавские дворяне, пытаясь выяснить, кто он такой и что здесь делает. Огинский кратко отвечал на смеси турецкого с немецким, припоминая, как вели бы себя коренные константинопольцы в подобной ситуации. Возвращение янычара доставило ему огромное облегчение, к тому же тот принес добрые вести: фирман подействовал, лошади готовы, можно ехать.

Ну, с Богом — в Буковину!

На пятом перегоне от Ясс в здание почтовой станции зашел немолодой человек благообразной наружности, с хорошими манерами, и учтиво обратился к Михалу по-немецки, попросив разрешения разделить с ним трапезу. Огинский ответил, что почтет это за честь, и спросил своего собеседника, откуда он едет и куда направляется. Услышав, что из Петербурга в Константинополь, Михал слегка встревожился, однако путешественник не производил впечатления полицейского агента и вообще не походил на русского. Когда Огинский сбился во время разговора (он уже начал подзабывать немецкий), тот с легкостью перешел на французский. Со стариковской словоохотливостью он выложил все столичные новости: императрица Екатерина скончалась, на престол взошел ее сын Павел, который начал свое царствование с поистине великого поступка — посетил в тюрьме Тадеуша Костюшко, главу польских инсургентов, и отпустил его на свободу.

Михал вскочил и в волнении заходил по комнате. Радость переполняла его, хотелось петь, танцевать, кричать! Удивленному старику он назвался французским купцом, едущим из Константинополя в Париж, и тот как будто удовлетворился этим объяснением: всем известно, с каким сочувствием французы относятся к полякам. Кстати, император Павел любит французов и, несомненно, в ближайшее время пойдет на сближение с французским правительством для установления всеобщего мира в Европе. Дай-то Бог…

Огинский не решался спросить, как зовут старика и откуда он родом. И всё же он полюбопытствовал, какие дела зовут его в Константинополь. Тот ответил, что на него возложена весьма приятная миссия: он везет изгнанным из отечества полякам слова Павла о мире, забвении прошлого, прощении и великодушии. Вот, не угодно ли взглянуть…

У курьера был при себе список эмигрантов, которым новый император даровал прощение. Михал нашел в нем свою фамилию… На счастье, в этот момент вошел Дениско — сообщить, что лошади готовы. Поскорее простившись с незнакомцем, Огинский почти выбежал во двор.

Верить ему или не верить? — неотступно думал он дорогой. А вдруг это всё-таки провокатор? Ах, если бы это было правдой… Неужели он снова увидит места своего детства, обнимет своих родных? Жить, не таясь, в своем доме, называться собственным именем, принимать гостей и отдавать визиты, выбирать друзей по душевной склонности, а не по необходимости, ходить в оперу, не опасаясь быть узнанным… Всё, что когда-то было его нормальной жизнью, теперь казалось пределом мечтаний. Но этого никогда не будет, пока Польша под чужой пятой.

***

Зал гудел, словно в нем заперли пчелиный рой; братья Чар-торыйские изумились, увидев столько людей; это всё были поляки, проживавшие в Петербурге. Им навстречу быстро шел молодой человек, гневно жестикулируя и возмущаясь вслух; перед ним расступались. Адам узнал его: это был Ириней Хрептович, младший сын канцлера великого литовского Иоахима Хрептовича, который в свое время убеждал короля Станислава Августа поддержать Тарговицкую конфедерацию. Его старший брат Адам во время восстания служил адъютантом генерала Мокроновского, а после раздела Польши остался в Вильне и стал школьным инспектором, продолжая дело отца, стоявшего у истоков Эдукационной комиссии. Иреней тоже поступил в российскую службу… Проводив его взглядом, Чарторыйские пошли туда, откуда он сбежал, — вглубь зала, где стоял стол, покрытый сукном, с разложенными на нем листами бумаги, перьями и чернильницами. Там их встретил Александр Борисович Куракин с озабоченным выражением на лице. Всем приглашенным полякам предлагалось подписать ручательство о том, что Игнаций Потоцкий в случае своего освобождения не предпримет ничего против России. Так вот что разгневало Хрептовича! Многие люди из прежнего окружения короля считали Потоцкого предателем и не сомневались, что, оказавшись на свободе, он вновь начнет строить козни против России — зачем же компрометировать себя? Чарторыйские подписали бумагу не колеблясь; Куракин пробежал ее глазами, убедился, что она составлена в ясных и точных выражениях, и любезно им улыбнулся. Братья отошли к стене, уступив место за столом другим.

Когда ручательства были получены от всех присутствующих, двери смежной комнаты отворились, и оттуда вышли Игнаций Потоцкий, Юлиан Немцевич, Игнаций Закжевский, полковник Сокольницкий, Тадеуш Мостовский, Ян Килинский и Андрей Капостас. Их обступили, обнимали, поздравляли; Чарторыйские тоже подошли пожать руку Потоцкому, который выглядел взволнованным и смущенным: чтобы обрести свободу, всем узникам пришлось подписать присягу на верность императору Павлу и его наследнику Александру, а теперь еще и любезные соотечественники сковали себя круговой порукой ради него… Коспошко не было: он всё еще не мог ходить и оставался в Мраморном дворце, где государь отвел ему покои на первом этаже.

…Следствие по делу польских мятежников завершилось давно, летом 1795 года; в своих ответах на вопросы генерал-прокурора Самойлова Костюшко был краток и старался упоминать как можно меньше имен. Его содержали без особой строгости: разрешали выписывать книги и газеты, гулять во дворике (то есть лежать на походной кровати под деревом, укрывшись пледом); лейб-медик Роджерсон докладывал о его здоровье императрице; приговор же по его делу вынести так и не успели. Через десять дней после кончины государыни к Костюшко приехал сам Павел:

— Vous êtes libre, je voulais vous apporter cette bonne nouvelle moi-même.[11]

Император приезжал еще не раз — один и с супругой: Марии Федоровне тоже было любопытно посмотреть на вождя людей, восставших против власти ее свекрови. Цель у этих посещений была одна: император предложил польскому генералу поступить на русскую службу, поскольку его Отечество восстановить уже невозможно. Впервые Тадеуш порадовался своим ранам, предоставившим ему благовидный предлог для отказа. Когда Павел хотел подарить ему свою шпагу, он ответил: «Зачем мне шпага, коли нет больше страны, которую я защищал бы ею?» Тогда Павел потребовал от него присяги на верность и обязательства защищать интересы его самого и наследника. Взамен он получит пенсию, имения в России, тысячу душ… Костюшко отказался от денег и поместий, попросив вместо этого свободу для всех пленных поляков — двенадцати тысяч человек. Император разрешил ему уехать; Костюшко намеревался отправиться в Филадельфию: американцы, за независимость которых он сражался, провозгласили его почетным гражданином своей страны.

Попрощаться с императорской семьей польский герой явился седьмого декабря; кавалергарды несли его в кресле, еще недавно принадлежавшем императрице Екатерине. На следующий день, завернувшись в соболью шубу, надев теплую шапку и меховые сапоги — подарок императора, Костюшко сел в подаренную им же карету и вместе с верным Немцевичем, силачом Либишевским, который должен был переносить его на руках из кареты в кровать и обратно, негром Джоном, а также сопровождающим их русским офицером, уехал из Петербурга, держа путь в Швецию. Павел распорядился выдать ему в дорогу столовое серебро и 12 тысяч рублей — столько стоили тысяча казенных крепостных. По одному рублю за каждого освобожденного поляка…

***

КОНВЕНЦИЯ

между генеральной администрацией Ломбардии, от имени ломбардского народа с одной стороны, и гражданином Домбровским, польским генерал-лейтенантам, от имени его соотечественников, предоставляющих ему свои услуги для обретения свободы Ломбардии, с другой стороны, подкрепленная генерал-аншефам Бонапартом, главнокомандующим Итальянской армией.

1) Польские части, образованные в Ломбардии, сохранят название вспомогательных польских легионов в Ломбардии.

2) Мундиры, знаки отличия и организация этих войск будут максимально соответствовать польским обычаям.

3) Для удовольствия ломбардского народа вводятся контрэполеты национальных цветов Ломбардии с надписью: Gli uomini liberi sono fratelli (свободные люди — братья); кроме того, офицеры и солдаты польских войск будут носить французскую кокарду — знак нации-покровительницы свободных людей.

4) Жалованье, пропитание и всё, что предоставляется французским войскам, будет общим для польских войск.

5) Генеральная администрация Ломбардии выдаст патенты офицерам и служащим оных войск, оставляя за собой право высказывать свои соображения об отдельных лицах, если сочтет необходимым. Оные патенты подлежат одобрению и подписанию генерал-комендантом Ломбардии, уполномоченным на то главнокомандующим Итальянской армией. 6) Ломбардский народ заявляет, что всегда будет смотреть на поляков, вооружившихся для защиты свободы, как на истинных братьев, а не как на иноземные войска; вследствие чего генеральная администрация официально предоставляет им права граждан Ломбардии, что не помешает им вернуться в свои дома, если потребуется, когда Ломбардия будет признана свободной и не будет находиться в состоянии войны.

Милан, 20 нивоза V года Французской Республики и I года свободы Ломбардии (9 января 1797 года).

ХII

Сильный ветер, взметавший колкие пылинки сухого снега, еще усиливал холод, хотя от мороза и так уже била дрожь. Все гвардейские полки в парадных мундирах с раннего утра выстроились на берегу Невы против здания Сената, подковой огибая черный крест Иордани; от берега к беседке за Иорданью разостлали ковры, на которых стояли кавалергарды; император и оба великих князя верхами были при войсках. От Зимнего дворца приближался крестный ход, с которым шли императрица, великие княгини и княжны, а также весь двор в парадных костюмах при шелковых чулках и туфлях, с непокрытой головой. Дамы тоже были без шуб, с простой вуалью на голове. По прибытии священного синклита к Иордани снесли знамена и штандарты для окропления их освященной водой, а после погружения святого креста был произведен троекратный беглый огонь. Началось дефилирование войска, и Адаму Чарторыйскому, окоченевшему в своем придворном костюме, казалось, что оно никогда не кончится. Конечно, все потрудились надеть теплое нижнее белье, но оно не помогало: руки и ноги онемели, ледяной холод пронизывал до костей, волосы, ресницы и брови покрылись инеем, зубы стучали. Не обращая внимания на торжественность ситуации, многие переминались с ноги на ногу или прыгали на месте, чтобы не упасть и не замерзнуть окончательно. Наконец, Чарторыйский не выдержал этой муки и ушел домой — казнить его за это не казнят, а здоровье дороже. Посиневшая Анна Федоровна проводила его беспомощным взглядом… После парада императорская семья поковыляла назад, к Иорданскому входу Зимнего; полкам была дана избавительная команда «разойдись!».

Подходя к лестнице, Павел заметил полоску белого снега на треуголке поручика, стоявшего в карауле.

— У вас белый плюмаж! — пошутил он.

— По милости Божией, ваше величество! — гаркнул тот.

— Что ж, я никогда против Бога не иду! Поздравляю тебя бригадиром! — сказал государь и прошел во дворец.

Товарищи поздравляли ошеломленного поручика, скакнувшего вверх сразу на пять чинов, думая про себя, что бывает же дуракам счастье, а тот ломал голову над тем, где и на какие деньги теперь покупать настоящий белый плюмаж и заказывать бригадирский мундир…

Хорошее настроение не покидало Павла во весь день. Вечером во дворец съехались придворные и старшие гвардейские офицеры с поздравлениями: на другой день было рождение великой княжны Анны Павловны. Император давал всем мужчинам целовать свою руку; отвесив глубокий поклон, поздравляющий становился на одно колено, прикладывался к государевой руке долгим и отчетливым поцелуем, а затем с таким же коленопреклонением подходил к императрице, после чего удалялся, пятясь задом — с риском наступить на ногу следующему в очереди. Когда к руке подошел Комаровский, адъютант великого князя Константина, государь весело спросил:

— Что, брат, справился ли ты, всё ли у тебя цело?

— Благодарю покорно, ваше величество, я совершенно здоров.

Зато императрица, княжны и многие царедворцы на следующий же день захворали. Павел нарочно посылал справляться об их здоровье и мстительно улыбался.

Придворная служба из синекуры превращалась в каторгу. Обер-церемониймейстер муштровал камер-юнкеров, камергеров и камер-фрау, точно фельдфебель рекрутов. Не прошло и трех месяцев по воцарении Павла Петровича, а Чарторыйские уже успели дважды проштрафиться. Сначала Константин, выехав в город, едва успел выскочить на ходу из саней при виде экипажа императора, чтобы отвесить ему глубокий поклон.

— Вы могли разбить себе голову! — крикнул государь, проезжая мимо.

И приказал обер-полицмейстеру Архарову конфисковать на неделю лошадей и сани у любителя слишком быстрой езды.

Затем император с императрицей пожелали стать крестными сына Дмитрия Ивановича Хвостова, нареченного Александром в честь деда — фельдмаршала Суворова; обряд крещения проводился в дворцовой церкви, дежурные камергеры и камер-юнкеры должны были шествовать впереди их величеств при выходе из апартаментов. В тот день дежурили Чарторыйские, но их вовремя не предупредили; они опоздали к императорскому выходу и примчались, запыхавшись, к уже закрытым дверям церкви. Испуг на лицах собравшихся там придворных, опасавшихся за их участь, невольно передался и братьям; когда двери раскрылись, император метнул в них гневный взгляд и прошел мимо, громко пыхтя. Их посадили под домашний арест.

Арест продлился две недели. Великий князь Александр хлопотал за своих друзей, заручившись поддержкой Ивана Кутайсова — камердинера и брадобрея государя, сделавшегося его наперсником и влиятельной особой, этакого русского Фигаро. Адам однажды видел, как Кутайсов — то ли грузин, то ли турок, в детстве вывезенный Тотлебеном из Кутаиси и обучившийся затем в Париже и Берлине парикмахерскому искусству, — приносил в экзерцисгауз бульон для своего господина. Утренняя рабочая блуза обтягивала его округлое брюшко, на смуглом лице с печатью чувственности играла неизменная улыбка, а генералы и прочие офицеры, надзиравшие за упражнениями вверенных им войск, бежали со всех сторон, чтобы пожать руку царскому лакею, обратить на себя его внимание, рабски-почтительно кланялись ему…

Чувство гадливости при виде этой сцены сменилось тогда новым болезненным уколом в сердце: почему же гордая выя сарматов согнулась перед этими червями, рожденными пресмыкаться в пыли?.. И тотчас щеки ожгло от стыда: ведь он сам являлся на поклон к Зубовым, часами подпирая стену среди таких же беспозвоночных… Самолюбие тотчас начало подыскивать себе оправдание: он унижался не ради себя, а чтобы вернуть отнятое отцу, матери, сестрам!.. «А эти люди унижаются, чтобы не утратить нажитое и передать его сыновьям», — нашептывал внутренний голос. Но если им велят попрать ногой других униженных, отнять последнее у обобранного, они это сделают. За свое унижение они будут мстить слабому, а не сильному, потому что сами слабы.

В памяти неожиданно всплыл разговор с Цициановым в Гродно, который Адам позже многократно разыгрывал сам с собой заново, досадуя на себя: вот здесь он мог бы ответить иначе, и это он сказал неудачно… «А не припомните ли то место, где Плутарх приводит басню о змее?..» Три стервятника растерзали отчаянно трепыхавшееся тело Отчизны, потому что оно уже было без головы. Старый граф Строганов, в дом которого Адам теперь ездил не по светской обязанности, а по велению души, испытывая к Александру Сергеевичу почти сыновнюю привязанность и подружившись с его сыном Павлом, был при дворе, когда тарговицкие вожди явились благодарить императрицу за «заступничество». Узнав, что Потоцкий, Браницкий и Ржевуский дожидаются аудиенции, Строганов расхохотался: «По крайней мере, ваше величество не затруднится с ответом — не стоит благодарности!» Смеялся, впрочем, только он один, Екатерине шутка не понравилась, она даже рассердилась. Однако никаких громов не последовало; государыня была умна и не бросалась умными людьми…

Благодаря хлопотам Александра Чарторыйские перешли в армию, получив там чины бригадиров. Им оказали особую милость: Адама назначили адъютантом наследника, а его брата — адъютантом Константина. Их новые обязанности заключались в том, чтобы следовать за великими князьями во время вахт-парадов, отнимавших каждое утро по два часа, стоять позади них, когда император проходил по Дворцовой площади мимо шеренги офицеров, а после обеда являться за приказаниями. Александр теперь был занят с утра до вечера: поездки по казармам, осмотр постов, исполнение поручений государя… В семь часов пополудни он был обязан явиться в дворцовую гостиную и дожидаться там его величество, хотя тот часто приходил только к ужину, к девяти часам. После ужина великий князь докладывал императору военный рапорт; в это время великая княгиня Елизавета присутствовала при ночном туалете императрицы. Приходил Александр — пожелать матери спокойной ночи — и уводил ее домой, где сразу ложился спать, покинув жену в одиночестве… Какая пустая, глупая, нелепая жизнь!

***

«Фельдмаршал граф Суворов отнесся к Его Императорскому Величеству, что так как войны нет и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы».

Дата: 6 февраля 1797 года. Подпись: Павел.

Даже без подписи видно, от кого писано; не матушка-императрица.

Со времени своего восшествия на престол новый государь успел пожаловать в фельдмаршалы восемь человек, включая графа Николая Салтыкова, назначенного президентом Военной коллегии, и старого маршала де Брольи, доживавшего восьмой десяток и лишь недавно приехавшего в Россию. Хромой ханжа и интриган Салтыков, не бывавший на поле брани со времен Хотина, но не оставивший за последние четверть века ни одной придворной интриги без своего участия, таскавшийся по салонам и кабинетам в вечно расстегнутом мундире, в штиблетах вместо сапог, с костыльком и с полными карманами образков, — генерал-фельдмаршал! Помилуй Бог, вот уж достойный выбор! Брольи же славу свою заслужил во время Семилетней войны, там же она и осталась; короля своего в начале революции защитить не сумел, военным министром пробыл всего пять дней и уехал в Трир — командовать вдвоем с маршалом де Кастри армией принцев, которую вез в своем обозе герцог Брауншвейгский, пока не надоела. После первой же победы якобинцев, при Вальми, от этой армии не осталось и следа; с эмигрантами еще возился австрийский генерал-фельдмаршал Вурмзер, ныне бегущий от натиска Бонапарте. И вот граф Суворов-Рымникский, генерал генералов, стало быть, поставлен с сим Брольи наравне!

А всё потому, что любит правду без украшений. Новую форму по прусскому образцу у себя в войсках вводить отказался, прямо заявив: «Пудра не порох, пукли не пушки, коса не тесак, а я не немец, а природный русак!» Павел тогда отменил собственный приказ о назначении Суворова шефом Суздальского пехотного полка. Вслед за этим распоряжением полетели выговоры, доставляемые фельдъегерями (слово-то какое! никогда его в России в употреблении не бывало!): за посылку офицеров курьерами, за увольнение их в отпуск без разрешения императора, за их аттестацию для производства в чины… «Удивляюсь вам, ваше сиятельство, — сказал Суворову полковник Каховский, его адъютант, бывший с ним под Очаковом и в Праге, — как вы, боготворимый армией, имея такое влияние на умы русских людей, соглашаетесь повиноваться Павлу, в то время как близ вас находится столько войск?» Суворов аж подпрыгнул, услыхав такие слова, и перекрестил рот Александру Михайловичу: «Молчи, молчи! Не могу. Кровь сограждан!»

На рапорт о предоставлении годичного отпуска пришел отказ, тогда Суворов и написал прошение об отставке, раз уж от всего прежнего, екатерининского, ему осталась только вольность дворянская.

Что войны нет — это он с иронией написал, с издевкой. Бонапарте разгромил цесарцев при Риволи и с часу на час возьмет Мантую, грозя Святейшему отцу в Риме; унять бы молодца, да некому. Граф Александр Васильевич Суворов теперь сельский дворянин: команду сдал и едет в свои деревни — в Кобринский Ключ под Брестом, подарок матушки-государыни за Варшаву. Имение сие слишком велико для него одного. Дочь, слава Богу, замужем, не нуждается. Своими польскими владениями он поделится со своими штабными офицерами, тоже отправленными в отставку. Те, кто решится разделить с ним добровольное изгнание, получат по несколько десятков крестьян с землей и угодьями в вечное владение.

***

К концу февраля метели стихли, подтаявший на ярком солнце снег, по-прежнему глубокий, был уже не рыхлым, а плотным и накатанным санями, поэтому Сергей Тучков, выехав до свету из Пскова, безо всяких происшествии проделал за день сто тридцать верст и к вечеру миновал развалины крепостного вала Опочки. Там его встретил брат Николай, полковник Севского пехотного полка, чтобы вместе пойти к генералу Долгорукову.

Павловские новшества не вызывали у обоих братьев ничего, кроме раздражения и досады. Вместо того чтобы учить солдат и заниматься делами службы, офицеры тратили время на безделицы, заменяя галуны на своих мундирах, разучивая прусские барабанные бои и перестроения. Распоряжения менялись чуть ли не ежедневно; офицеры попадали на гауптвахту, так и не поняв, за что; великий князь Константин потом бегал туда справляться, как они содержатся, и еще ужесточал наказание, а великий князь Александр, наоборот, пытался за них заступаться, хотя и трепетал перед отцом. Заслуженный боевой генерал мог впасть в немилость из-за совершенно незначительной ошибки на параде, зато ловко отсалютовавший эспонтоном капитан получал повышение в чинах и занимал его место. Вот и князя Долгорукова, тучного и одышливого, Тучковы застали за упражнением в салютовании. Князь был назначен шефом Севского полка, которым Николай Тучков командовал уже несколько лет. Кстати, называть офицеров по именам теперь было запрещено: в списках оставляли лишь фамилию или прозвище. Поэтому Николай был Тучков 1-й, а Сергей — Тучков 2-й.

На исходе минувшего года всех офицеров-артиллеристов вызвали в полночь в Зимний, заставили там прождать два часа в полнейшем недоумении (генерал Мелиссино знал не больше майора Тучкова), а затем какой-то офицер-гатчинец объявил им, что на прежней службе им опалы не миновать, как бы хорошо они ее ни исполняли, и чтобы этого не случилось, пусть ищут себе места. Тучков был совершенно сбит с толку: где же он найдет себе место в России, если император им недоволен?

Видно, придется ехать за границу и служить прусскому королю, благо он хорошо говорит по-немецки. Но старый генерал Михаил Михайлович Философов его от сего проекта отговорил и всё ему растолковал: император просто не хочет сохранять Инженерный и артиллерийский корпус, созданный ненавистным ему Зубовым, а против офицеров ничего не имеет. В самом деле, генерал-инженер Алексей Васильевич Тучков, исключенный против воли из военной службы, был произведен в генерал-аншефы, сделан сенатором и награжден имением в тысячу душ, Сергея же из майоров конной артиллерии перевели подполковником в Московский гренадерский полк, шефом которого был Философов — смоленский генерал-губернатор. Он сделал молодого офицера своим помощником по военной и гражданской части.

Начало новой службы оказалось не из легких. С начала зимы в разных губерниях вспыхивали волнения крестьян: в Орловской, Московской, Ярославской, Пензенской, Калужской, Вологодской, Новгородской; усмирять их государь отправил генерал-фельдмаршала Репнина. В феврале обнаружились беспорядки в Псковской губернии и Полоцком наместничестве — в Себежском, Невельском, Городецком, Суражском и Несвижском уездах: мужики грабили господские дома, грозя барам расправой. Туда хотели отправить Философова, однако Михаил Михайлович, сам будучи псковским помещиком, полагал, что вышло недоразумение, и убедил государя не делать из мухи слона. Вразумлять крестьян в случае необходимости надлежит при помощи военной команды под началом какого-нибудь майора: если этим станут заниматься генералы в столь высоких чинах, иноземные посланники могут неверно сие истолковать. Император с ним согласился, подчеркнув, однако, необходимость выявить корень возмущения. Поэтому Тучков, отправленный в Себеж, вез с собой членов комиссии, которым и предстояло во всём разобраться.

— Зачем вам туда ехать, да еще с войском? — пытался его урезонить генерал Долгоруков. — Я уже послал туда батальон с майором и местным исправником. Завтра наверняка всё будет кончено.

Сергей Алексеевич на это возразил, что даже если завтра всё будет кончено, он должен отправиться с членами комиссии на место беспорядков для выяснения причины оных, а потому просит подготовить еще один батальон и две легкие пушки, которые можно будет поставить на сани. Князь пожал плечами, но отдал соответствующие распоряжения.

Наутро он всячески задерживал отъезд Тучкова, уговаривая хотя бы позавтракать. Да и посланный им давеча батальон вернется с минуты на минуту. Когда закуски уже стояли на столе, за окном действительно показалась вереница саней — в них лежали раненые солдаты. Батальон был разбит восставшими крестьянами, майор и исправник взяты в плен.

Захватив свежий батальон и пушки, Тучков немедленно отправился к месту происшествия, но мятежники уже покинули эту деревню. Местные же крестьяне в бунте не участвовали; избитых майора с исправником они отнесли в дом своей помещицы, своевременно уехавшей в город. Убедившись, что жизни раненых ничего не угрожает, Сергей Алексеевич бросился в погоню за злодеями, чтобы изловить их и наказать.

…Взойдя на престол, император Павел велел присягать на верность себе всем без изъятия. Некоторые сельские священники, которые должны были приводить к присяге крестьян, толковали им это так, что они отныне не помещичьи, а государевы. Тотчас пошли слухи о воле — дескать, новый государь освободил крестьян, только помещики это скрывают. Равенства захотели мужики — чтоб, как дворяне, быть только в воле царской. А того не понимают, думал про себя Репнин, что на злого помещика они могут государю пожаловаться, а на государя где управу найдешь? У Господа разве. Только прежде надобно предстать перед ним.

Чаще всего крестьяне, завидев солдат, тотчас каялись, падали на колени и просили у своего барина прощения; в таких случаях Репнин ограничивался отеческим увещеванием и разъяснениями, строго-настрого приказав войскам обывателей не обижать и спокойно живущих не притеснять, поддерживая порядок и дисциплину. Но некоторые ослушники, озлобленные дурным обращением с ними помещиков, упорствовали, не страшась даже и ружей; войско же должно было сохранить к себе почтение и уважение, а это значит — применить силу.

В село Брасово Орловской губернии, где взбунтовались крестьяне генерал-лейтенанта Апраксина, вступили восемь гусарских эскадронов генерал-майора Линденера. Между кавалерийскими авангардом и арьергардом шел батальон пехоты с четырьмя пушками и четырьмя единорогами; ружья, карабины и пистолеты зарядили пулями, пушки — ядрами и картечью, и фитили держали наготове. Толпу было приказано подпускать не ближе чем на сто шагов, а после стрелять, как по неприятелю. Сии мятежники имели наглость потребовать, чтобы фельдмаршал Репнин явился к ним сам. Крестьян было более двух тысяч человек, они не сдавались и не покорялись. После тридцати трех пушечных выстрелов начался пожар, охвативший шестнадцать домов; ружейной пальбой убили два десятка человек и ранили еще семь, но и крестьяне, вооруженные дубинами и цепами, больно ранили двух гусар, упавших вместе с лошадьми, а Репнина, оказавшегося от усердия среди толпы, вытянули дубиной по спине. Бой продолжался таким образом добрых два часа, после чего крестьяне наконец пали на колени, прося помилования. Тогда пожар принялись тушить, раненых крестьян перевязывать, отыскивая при этом зачинщиков; главного из них, Емельяна Чернодырова, вытащили из погреба, где он скрывался. Собрав на следующий день крестьян всей вотчины в церкви Брасова, Репнин обратился к ним с увещанием и взял подписку о беспрекословном повиновении помещику.

Тела убитых зарыли в особую яму, отказав им в христианском погребении на кладбище, и над ямой поставили знак: «Здесь лежат преступники против Бога, Государя и помещика, справедливо наказанные огнем и мечом по закону Божию и Государеву». Дом Чернодырова, находившийся в деревне Иваново, разломали, чтоб и следа от него не осталось.

Такая расправа наделала страху, и в Медынском уезде Калужской губернии крестьян привели в повиновение без употребления силы и оружия, так что коннице генерала Шевича с мужиками воевать не пришлось. Гражданские власти справились сами: вице-губернатор Митусов прибыл в деревню помещицы Давыдовой, не обнаружил там никого из крестьян и, чтобы выманить из укрытий старост и зачинщиков возмущения, зажег отдельно стоящую клеть и перепорол всех баб и детей-подростков, однако никто так и не явился. В имении Воейковых крестьяне, напуганные именем Репнина, поверглись перед Митусовым с раскаянием; тот представил зачинщиков в уездный суд, а развратителей, то есть сельских священников, предал суду духовного правления. Фельдмаршал распустил войска.

Тучков со своей задачей тоже справился дней за десять; главных злодеев били кнутом, наиболее опасных сослали в дальние губернии. Священников и бродяг, в свое время добывших себе дворянство, подполковник отослал к высшему начальству. Павел лишил их духовного и дворянского звания, после чего велел высечь кнутом и сослать на каторгу в Сибирь, разрешив таким образом вопрос о равенстве. Тучков же получил крест командора ордена Святой Анны второго класса, — голштинского ордена, принятого теперь и в России. Его командорство, состоявшее из ста пятидесяти душ, находилось в Московской губернии, но Сергей Алексеевич его так и не увидел, поскольку вместе со своим начальником выехал в Минск.

Бывший король Понятовский со всем двором всё еще пребывал в Гродно; охваченные беспорядками губернии находились в опасном соседстве с Литвой, и власти опасались, как бы искры пожара не переметнулись и туда. Философов уверял Репнина, что никаких заговоров в Литве и Белоруссии нет и противу государя ничего не открыто, однако подозрительный Павел всё же велел схватить воеводу Хоминского — того самого, что год назад призывал Огинского вернуться в Россию и молить о прощении: на него поступил донос. Произвести арест надо было осторожно и скрытно.

Хоминский проживал в своей деревне в шестидесяти верстах от Минска; посылать за ним пехоту было неудобно, а конницы в городе не имелось. Полицмейстер подсказал Тучкову выход из положения: надо использовать татар, прежде служивших в польском войске; они верны присяге, и если им объявить что-либо именем государя, они это исполнят. Татары и явились ночью за Хоминским. Воеводу привезли к генералу Философову, который препроводил его в Петербург, написав, однако, императору, что донос о нём ложный. Старика вернули обратно и даже наградили.

***

Три недели Огинский провел в Яблонове, наслаждаясь домашним уютом, возможностью говорить по-польски, музицировать, быть в кругу друзей.

Когда он явился в этот дом глубокой ночью, граф Дзедушицкий сперва его не узнал: перед ним стоял исхудавший человек в боснийском наряде и овчинном тулупе, с ввалившимися щеками и длинными усами. Узнав же, хотел обнять, но вовремя спохватился: ему было известно, что по пятам Огинского идут австрийские стрелки. Верному камердинеру, единственному в доме, кто не спал, сразу нашлось много работы: побрить Огинского, наполнить для него ванну, выдать чистое белье и новую одежду, спрятав старую, а его бумаги аккуратно сложить в кабинете графа. Блаженствуя в теплой воде, Огинский смывал с себя усталость последних дней и особенно ночей.

…Через границу их провел лейтенант Ильинский, прекрасно изучивший все тайные тропы. И всё равно они проблуждали пять часов в ночной темноте, на ветру и морозе, потому что все приметы потонули в снегу. Только к утру, промерзшие до костей, добрались до мельницы, хозяина которой Ильинский хорошо знал, а вечером, как стемнело, снова двинулись в путь. Метель помогла им уйти от австрийских стрелков, которых стянули к границе, чтобы не пропустить чуму из Руме-лии и Болгарии. В загородном доме господина Туркула их приняли как дорогих гостей и накормили вкусным обедом, хотя сам хозяин и был в отъезде. Ильинский купил лошадь, сани и крестьянскую одежду; десятого декабря окольной дорогой приехали в Яблонов.

Утром граф познакомил Огинского с женой и дочерью, не скрыв от них его настоящего имени. Для соседей же он был паном Рачинским, музыкантом из Варшавы, которого Дзедушицкий пригласил к себе, чтобы давать уроки дочери. Анжелика прекрасно играла на фортепиано, Михал аккомпанировал ей на скрипке. С ее отцом он часами говорил о делах в Польше, о положении в Константинополе; они строили планы и делились своими надеждами. Десятого января они вместе выехали в Лемберг. Общество Антония Дзедушицкого отводило подозрения от его спутника, хотя на всех постоялых дворах висели плакаты с описанием примет Огинского, разыскиваемого полицией. Получив паспорт на имя Валериана Дзедушицкого, Михал простился с графом и не вылезал из саней до самого Кракова: по этой почтовой дороге он ездил много раз, его могли узнать, — лишь сильный голод вынудил его глухой ночью остановиться на пару часов в гостинице.

В Тарновице пришлось задержаться на сутки, чтобы сменить экипаж: в прусских землях не было снега. Кроме того, Михал узнал, что его единоутробный брат Феликс Любенский как раз находится неподалеку. Они встретились и проговорили всю ночь напролет, но это была нерадостная встреча: Феликс рассказывал Михалу о последних минутах матери, умершей у него на руках… Они обнялись, не надеясь увидеться снова, и Огинский уехал в Бреслау — бывший польский Вроцлав.

С Одера дул пронзительный ветер; скрываясь от него, Михал прогуливался по Рыночной площади в обществе Казимира Рачинского — бывшего надворного коронного маршалка, который успел уехать из Варшавы в самое утро восстания, бросив свой дворец, и теперь третий год жил в Силезии. Кирпичная Ратуша со стрельчатыми окнами, эркерами и двумя ступенчатыми башенками, разноцветные расписные фасады домов — всё это дышало старой Польшей, Огинскому было больно слышать здесь немецкую речь. Рачинский уверял его, что вопрос о восстановлении польского королевства из провинций, отошедших к Пруссии, уже был решен в Берлине и согласован с правительством Франции; королем предстояло стать одному из младших сыновей Фридриха-Вильгельма — Генриху или Вильгельму, однако с восшествием на российский престол Павла все разговоры об этом затихли. Вот уж пришла беда, откуда не ждали, а ведь все так надеялись, что со смертью Екатерины Польша вернется к жизни…

В Дрездене Гедройц и другие эмигранты набросились на Огинского с расспросами: после перемен в России они полностью утратили связь с Польшей и не знали, что там происходит. В Берлине Михал сразу отправился к французскому послу Кайару, с которым подружился еще в Гааге; тот выдал ему паспорт в Гамбург, откуда Огинский через Брюссель приехал в Париж. Было уже второе февраля девяносто седьмого года.

Министр иностранных дел Шарль Делакруа принял его в своем рабочем кабинете и проговорил с ним несколько часов, внимательно слушая и задавая много вопросов. Но лишь только Огинский задал вопрос ему — каковы намерения Директории? На что конкретно могут рассчитывать поляки? — он спрятался за туманом слов: правительство на стороне поляков и непременно воспользуется возможностью восстановить Польшу, но время пока не пришло… Французские войска одерживают славные победы в Италии: заняли Мантую, Фаэнцу, Анкону, но вот роялисты, священники и эмигранты мутят воду, разжигая мятежи внутри страны. Давайте встретимся еще раз через две недели? А вы пока подробно опишите всё, что рассказали мне сегодня.

Работая над своей запиской о политической ситуации в Константинополе и положении в Галиции, Огинский узнал о заключении мирного договора в Толентино между Францией и Папской областью. После девятимесячных бесплодных потуг Бонапарт произвел кесарево сечение: девять тысяч французских солдат вошли на территорию Папской Романьи, не оставив понтифику выбора. Пий VI должен был разорвать все заключенные им союзы против Франции, признать Республику, окончательно отказаться от Авиньона вместе с графством Венессен, оккупированных французскими войсками, уплатить контрибуцию в тридцать шесть миллионов франков, передать Франции восемьсот кавалерийских и столько же упряжных лошадей, буйволов и тому подобное. Но наибольшее возмущение итальянцев вызвал пункт о вывозе из Ватикана более сотни произведений искусства и пятисот древних рукописей по выбору французских комиссаров, получавших право войти в любое помещение, включая храмы. Когда аббат Лоренцо Калеппи, ведший переговоры от имени Римской курии, заявил свой протест, Бонапарт ответил ему кратко: «Vae victis» — горе побежденным…

***

Тутолмин как уехал в Петербург в конце ноября, получив известие о кончине императрицы, так и не возвращался, а о муже ни слуху ни духу. Пани Анеля не сидела сложа руки: писала к своим братьям в Белоруссию, сыну Юзефу в Петербург, всем знакомым, там проживавшим, даже графу Ферзену, отозванному в столицу еще позапрошлым летом, — просила похлопотать, разузнать, сообщить ей, что да как, заступиться за пана Бенедикта, если надо… Ответ пришел только от Юзефа, да и то не по делу.

Юзеф писал, что курляндский генерал-губернатор Пётр Пален был в декабре назначен шефом Рижского кирасирского полка, но тут же попал впросак. В Риге готовились встречать бывшего польского короля Станислава Августа Понятовского, приглашенного императором в Санкт-Петербург: на улицах расставили почетный караул, во дворце наместника приготовили обед… А король в назначенный день не приехал. Зато в Риге оказался опальный князь Зубов, Платон Александрович, следовавший в Литву. Путешествовал он в генеральском мундире; кто же мог знать, что он теперь лицо партикулярное? Караул отдал ему честь, князь отобедал за парадным столом, а генерал-губернатор еще и проводил его до Митавы. Государь, узнав об этом, пришел в неистовство, и за «подлости», оказанные в проезд князя Зубова через Ригу, Пален был уволен от должности губернатора, а потом и вовсе выключен из службы. Между тем Таврический дворец, где когда-то светлейший князь Потемкин устраивал сказочные праздники в честь великой Екатерины, император отдал под казармы конногвардейскому полку. Мебель, печки, паркет — всё, вплоть до дверных ручек и прочих мелочей, оттуда забрали для нового неприступного замка, который государь строит для своего постоянного пребывания на месте обветшалого Летнего дворца, при слиянии Мойки с Фонтанкой. В Таврическом же устроили манеж и конюшни, прибив к мраморным колоннам бального зала доски, чтобы сделать стойла для лошадей…

Зачем пани Анеле об этом знать? Или сын так ей намекает на переменчивый характер нового императора? Мол, лучше лишний раз не напоминать о Булгарине, еще неизвестно, как всё обернется в следующий момент?

Февраль на исходе; девятого марта в Минск съедутся помещики, мещане и купцы на контракты. Будут продавать, закладывать и выкупать имения, судиться и рядиться, разговаривать о ценах на хлеб, водку, шерсть, лес, смолу, голландское полотно и китайский чай… Разве можно это вынести женщине с истомившимся сердцем? Пани Анеля снова велела всем домочадцам собираться и выехала в деревню. И что же — на крыльце их встречал сам пан Бенедикт! Он возвратился только накануне.

За эти четыре месяца Булгарин ужасно переменился: похудел, поседел, постарел лет на десять. Веселость его исчезла; он больше не шутил, был молчалив и мрачен, никуда не выезжал и никого не принимал; ходил, как бирюк, с ружьем вокруг дома или по опушке леса. Сына не отпускал от себя ни на минуту, словно не мог на него наглядеться; играл с ним, даже спать укладывал в одной комнате с собою. Пани Анеля плакала тайком, опасаясь тяжелой болезни. Такая меланхолия и мизантропия, отнюдь не свойственные ее супругу, могли быть следствием разлития желчи, а ей совсем не хотелось овдоветь в другой раз…

Однажды в Маковищи пришел стрелец — проситься на службу — и привел с собой охотничью собаку. Хмуро выслушав управляющего, пан Бенедикт сказал:

— Человека не надобно, а собаку куплю: собаки не изменяют и не торгуют своею породой!

ХIII

Петербург… Зачем ему в Петербург? Там сейчас холодно, сыро и уныло, от свинцовой Невы и черной Мойки поднимаются густые туманы, проникают в легкие и скапливаются там в виде жидкости, мешая дышать (так объяснил доктор Беклер), а у Понятовского недавно вновь был тяжелый приступ удушья после прогулки по берегу Немана. Нет, он поедет в Рим, как и собирался. Зайдет в церковь Санта-Мария-Маджоре на Эсквемелине, похожую на двуликого Януса своими разными фасадами, поклонится святому вертепу — яслям младенца Христа, застынет в немом восхищении перед древними мозаиками… Посетит церковь Иисуса, где покоится прах Игнатия Лойолы, — наглядно показывающую, что внутренний мир важнее внешнего лоска; именно по ее образцу строили все иезуитские храмы в Речи Посполитой… Может быть, если хватит сил, поднимется по Лестнице Пилата в Санкта-Санкторум… Хотя вряд ли он сможет взойти на коленях на все двадцать восемь ступеней… Да и полученное таким образом отпущение грехов не исправит последствий его ошибок, совершенных в земной жизни…

Орден иезуитов, опору папства, распустил в 1773 году Климент XIV — ради примирения с Францией и Неаполем и восстановления власти над Авиньоном и Беневенто. Авиньон сейчас в руках французских республиканцев, которые национализировали всё церковное имущество, запретили все монашеские ордены, кроме тех, что занимались благотворительностью и образованием, и велели духовенству принимать гражданскую конституцию, вызвав в Церкви новый раскол. Папа Пий VI эту конституцию осудил, пригрозив анафемой, но слишком поздно и слишком вяло. Фактически он умыл руки, бросил французское духовенство на произвол судьбы, лишив его моральной поддержки, предоставив каждому решать самому: покориться новым властям или сопротивляться им… Он, Станислав Август, сначала призвал всех своих подданных покориться, а потом не мешал им сопротивляться. Они с папой — два сапога пара…

Эльжбета не хочет в Рим, она уговаривает его принять приглашение императора Павла. Урсула тоже хочет в Петербург. Она вместе с матерью (старшей сестрой Понятовского, Людвикой), мужем и тремя детьми с прошлого лета живет у него в Гродно: на жизнь в Варшаве у них не осталось денег. Вишневцы вместе с дворцом заложены и перезаложены, а Урсула не допускает и мысли о том, чтобы потерять это имение, и надеется на милости нового российского императора, чтобы вернуть его себе. Ведь именно в Вишневцах останавливались «граф и графиня Северные», то есть цесаревич Павел с супругой Марией Федоровной и частью своего двора, совершая в 1781 году вояж по Европе. Урсула тогда всего полгода, или около того, как вышла замуж за Михаила Мнишка, разведясь с Винцентом Потоцким. Для этого пришлось запрашивать разрешение Его Святейшества, ведь Мнишек — ее двоюродный брат. Как, впрочем, и Потоцкий… Станислав Август специально приехал в Вишневцы из Варшавы. Бывший дворец Вишневецких Мнишки переделали в «малый Версаль» с точной копией знаменитой зеркальной галереи на первом этаже и садами, спускающимися к реке тремя каскадами. Стены апартаментов были увешаны портретами предков и историческими полотнами; разумеется, Павлу не преминули показать картину, изображающую коронацию Димитрия и Марины Мнишек в Москве… Обед на полторы сотни персон, грандиозный бал… Высокие гости собирались пробыть всего пару дней, а в итоге прогостили целую неделю. Павлу тогда было двадцать семь лет, он грезил о престоле, узурпированном его матерью, и вел откровенные разговоры с Понятовским. А его супруга как-то раз, показывая Урсуле свои бриллианты, надела ей на голову свою диадему, а затем, шутки ради, увенчала ею Мнишка. «Я принимаю это как предзнаменование!» — воскликнул Мнишек под общий смех и тотчас понял, что сморозил глупость… Императрица тоже ласкала Мнишков, понимая, что это еще один крючок, которым она сможет зацепить Понятовского. Она собственноручно возложила на Урсулу орден Святой Екатерины… А на Гродненском сейме граф Михаил Мнишек, маршалок великий коронный, отказался подписывать акт о разделе Речи Посполитой и подал в отставку. Станислав Август остался один на один со своим позором… На должность Мнишка заступил Фредерик Мошинский, которого потом чуть не повесили в Варшаве во время восстания;

Игнацию Закжевскому чудом удалось его спасти. Год спустя все оказались в Гродно; Мошинский вместе с королевским камергером Онуфрием Кикой должны были противостоять интригам Мнишков, образовавших русскую партию… Смешно.

Конечно, Павел примет его хорошо. Но не потому, что уважает. Он делает всё наперекор своей матери, мстит покойнице, поскольку не смел перечить ей при жизни. Но туда, где сейчас Екатерина, ему не дотянуться, там он по-прежнему бecсилен, — вот и страдают те, кто всё еще живет… Павел велел выкопать кости своего отца и захоронить родителей рядом, унизив попутно графа Алексея Орлова, который должен был идти за гробом убиенного им императора, неся его корону. Справедливость? Нет — злопамятство. Как нет справедливости и в опале министров и царедворцев, возвышенных Екатериной, и в милостях, расточаемых тем, кто ей не угодил. Императрица была пристрастна и порой слаба, но в одном ей не откажешь: она умела судить о людях по их делам. А Павел… Бедовый Федор Головкин, отозванный Екатериной из Неаполя за его никчемность, был послан Павлом в Стокгольм, чтобы возобновить переговоры о свадьбе великой княжны Александры, но окончательно всё запутал…

Сергей Салтыков, первый сердечный друг Екатерины, тоже отправился послом в Стокгольм — по приказу императрицы Елизаветы. Великая княгиня тогда только-только разрешилась от бремени сыном, и нужно было избежать всяческих криво-толков. Хотя при взгляде на Павла сразу видно, чей он сын… Когда ей представили молодого поляка, личного секретаря английского посланника Вильямса, Екатерина бросилась в любовь, как в омут. О, что это было за время! Чувство опасности еще больше подогревало кровь, и без того бурлившую в жилах; по ночам Понятовский крался в ее покои мимо гвардейских караулов, а покидал дворец, закутавшись в плащ и надев чужой парик. Великая княгиня родила дочь, и по двору сразу поползли слухи, что отец девочки — не Петр… Понятовский тогда уже находился при русском дворе в качестве саксонского посланника.

Хотя нет, она никогда не теряла головы. Он — да, она — нет. Роль просто женщины, желающей любить и быть любимой, была не для неё, она уже тогда серьезно занималась политикой. Старый пьяница канцлер Бестужев, вышедший из милости у императрицы Елизаветы, увлек Екатерину мечтой о власти, чтобы с ее помощью вернуть себе руководство тремя коллегиями: иностранных дел, военной и адмиралтейской. Тогда началась Семилетняя война; Бестужев оплошал дважды: на поле дипломатии, проглядев союз Англии с Пруссией и настроив против себя французов, и на поле брани, добившись назначения главнокомандующим Степана Апраксина, который после победы при Гросс-Егерсдорфе практически обратился в бегство, опозорив русское оружие. Екатерина писала Апраксину через Бестужева, прося его поторопиться, когда он неделю сидел сложа руки; в письмах увидели интригу по делу о престолонаследии, к тому же императрица тогда серьезно захворала. Поправившись, она лишила канцлера графского титула, чинов и орденов. Арестованный Бестужев сардонически улыбался, не выказывая ни страха, ни отчаяния, и даже грозил своим врагам; все компрометирующие его бумаги он успел сжечь, но дал маху, сообщив о том Екатерине: это письмо перехватили… Бывшего канцлера приговорили к смертной казни; милостивая Елизавета заменила ее вечной ссылкой. Вильямса и Понятовского выслали из России.

Екатерина слала ему нежные и страстные письма, но свято место пусто не бывает. Когда умерла Елизавета, момент, удобный для дворцового переворота, был упущен, потому что Екатерина растерялась — она тогда опять была беременна. Этого ребенка Петр своим признавать не собирался и был совершенно прав: отцом будущего графа Бобринского был Григорий Орлов. Младенец родился в апреле 1762 года, а в июне Орловы посадили Екатерину на трон. Узнав об этих событиях, Понятовский стал рваться в Россию, но получил от возлюбленной дружеский совет: писать ей только в случае крайней нужды…

Павел предложил ему на выбор несколько дворцов в Петербурге: Каменноостровский, Таврический и Мраморный. Похоже, он хочет, чтобы король поселился в первом, принадлежащем самому императору; говорят, там даже начали ремонт к его приезду: переделали Морской салон в Малиновую гостиную, Большой зал — в Зеркальный, а аванзалу украсили фресками с видами Рима. Рима! Какая насмешка… Таврический дворец был наградой Потемкину, и светлейший пытался его использовать, чтобы вернуть себе благорасположение дарительницы, когда у той прорезался «зуб», лишивший ее мудрости… Там повсюду изображения Екатерины — в полный рост, без аллегорий, сходство поразительное… А Мраморный дворец строили для Григория Орлова, но тот умер, так и не дождавшись завершения строительства… Вот там, пожалуй, Станислав Август и поселится. Да, это будет очень символично. Когда-то Орлов получил то, на что рассчитывал Понятовский… Там он и закончит главу своих мемуаров о годах своей службы посланником при дворе императрицы Елизаветы.

…В большом зале на первом этаже Нового замка повисла мрачная тишина: всё семейство Понятовского и многочисленная челядь собрались проститься с теми, кто уезжал. Александр Безбородко сделал последнюю запись в дворцовом журнале; солдаты в последний раз взяли на караул… Денег на дорогу удалось раздобыть, продав через евреев драгоценности в Гамбург. «Наг родился на свет и нагим я уйду!» — вспомнилось Понятовскому из Книги Иова.

Павел стоял у окна Мраморного дворца и смотрел, как во двор въезжают несколько карет о восьми окошках, меся колесами мартовскую снежную жижу. Было около шести часов вечера, солнце еще не село, но уже клонилось к закату. Одну из карет занимали восемь камергеров во главе с князем Куракиным, которые встречали бывшего польского короля за шесть верст от столицы, у дачи вице-адмирала Литты. Куракин был в свите «графа Северного» и гостил вместе с ним в Вишневцах пятнадцать лет тому назад…

Константин был расстроен тем, что его выселяют. Конечно, он этого не сказал, но у него всё на лице написано. Ничего, довольно с него и Шепелевского дома.

Вот и король — постарел, располнел, обрюзг… Добирался сюда почти целый месяц. Павел встал на помост в тронной зале рядом с супругой и принял величественную позу, готовясь всё правильно рассчитать. Как только двери распахнулись и в их проеме появился Понятовский, они вдвоем сошли со ступеней — медленно, чтобы Станислав Август успел дойти до середины залы, — потом по очереди обняли и поцеловали своего гостя. Мария Федоровна подала одну руку супругу, а другую Понятовскому, и все втроем отправились обедать.

***

В начале жерминаля Бернадот захватил Триест, а Жубер — Бриксен в Тироле. Не сегодня завтра будет подписан оборонительный и наступательный союз с Сардинским королевством; Австрия стремительно сдает позиции, генерал Бонапарт уже может идти на Вену. Конечно, оккупации столицы будет недостаточно, чтобы заставить австрийского императора заключить мир, но это не беда: судя по донесениям из Венгрии, Трансильвании, Хорватии и Далмации, местное население готово начать восстание и провозгласить там республики, как в Италии. Самое время зажечь пожар в Галиции! Разумеется, Директория не может компрометировать себя связями с польскими эмигрантами в этой провинции. Но если поляки желают возрождения своего Отечества, надо дать им понять, что лучшего момента не найти, — надо действовать! Но только придерживаясь разумного, четкого и основательного плана, иначе нет никаких шансов на успех. Галиция должна выступить одновременно со всеми, проложив путь французским войскам в австрийские земли, поэтому польской депутации надлежит немедленно послать своего представителя в Италию к генералу Бонапарту и согласовать с ним план этой операции.

Огинский разглядывал Делакруа, пока тот вводил его в курс событий. Заурядное, невыразительное, круглое лицо исправного чиновника, исполнительного служаки, неукоснительно придерживающегося данных ему указаний, которые он не смеет ни толковать, ни критиковать. Он даже не пытается замаскировать происки Директории! Французы хотят загребать жар руками поляков, которые не получат взамен ничего, кроме ожогов! Открыть французским войскам путь в австрийские земли вовсе не значит воссоздать Польшу; восстание в Галиции может оказаться подавлено, и ничто не спасет тогда истинных патриотов от жестоких репрессий; в случае же удачи дело кончится всего лишь подписанием мирного договора между императором и Французской Республикой. Где гарантия, что одним из пунктов этого договора станет возрождение Польши и возвращение ей Галиции? И кто заставит Россию и Пруссию расстаться с недавно приобретенными территориями? Полякам нужна уверенность в том, что их усилия и жертвы не пропадут втуне.

Теперь настала очередь Делакруа рассматривать Огинского. Он словно увидел своего собеседника впервые. Поляки смеют подавать голос? Раз они не доверяют французам, пусть ищут пристанища и защиты в другой стране. Французское правительство в них не нуждается и вполне способно обойтись и без них. Им оказали такое доверие, позволили сформировать польские легионы, посвятили в тайный план, единственной целью которого является восстановление их страны! Предложение действует три дня, по истечении этого срока о нём придется забыть.

Огинский колебался. Мечта о возрождении Отчизны была слишком притягательна, чтобы отказаться от нее, а надежда на Францию уже превратилась в единственную точку опоры. Снять розовые очки, увидеть разверзшуюся под ногами пропасть, отчаянно искать, за что бы еще уцепиться?.. На это у него не хватит душевных сил. Лучше придерживаться своей веры, соглашаясь на испытания во имя ее. Претерпевший до конца — спасется…

Михал вышел на улицу и машинально пошел вперед, куца глаза глядят, — надо было остудить гудящую голову, привести мысли в порядок.

Он, разумеется, навел справки о Шарле-Франсуа Делакруа, чтобы знать, с кем имеет дело, и был слегка озадачен его назначением на столь ответственный пост. Этот человек не отличался ни гибкостью, столь нужной в дипломатии, ни проницательностью и был крепок задним умом. Будучи депутатом Конвента, он голосовал за казнь короля; после термидорианского переворота выступал с осуждением Террора, которому уже настал конец, но при этом возражал против возвращения имущества казненных их родственникам — из политических соображений, хотя эта мера ничуть не обременила бы государственный бюджет, поскольку речь шла о не национализированном и еще не проданном имуществе. Нет, похоже, что единственный человек, способный принимать здравые решения и действовать, — это генерал Бонапарт. Вот с ним и надо иметь дело. Видимо, Огинскому в самом деле придется поехать в Италию…

Было только начало шестого, но мастерские и лавки закрывались, а улицы, площади, бульвары, сады стремительно наполнялись людьми, выходившими прогуляться целыми семьями. Пяти лет не прошло с тех пор, как ввели революционный календарь, заменивший неделю декадой и упразднивший воскресенья, а люди уже прекрасно приспособились, устраивая себе праздник каждый вечер. В Париже теперь работало больше двадцати театров, где шли комедии-однодневки, мелодрамы, водевили и пантомимы, и это не считая самых разных балаганов, уличных акробатов и канатоходцев, а также киосков, торговавших всякой дребеденью. Великий пост отменили, но уже через год ввели пост «гражданский», сводившийся единственно к отказу от мяса, которого всё равно было не достать. Едой, подаваемой в кафе, можно было только обмануть желудок, но не насытиться, как низкопробная продукция бульварных литераторов и музыкантов раздражала чувства, не насыщая ума. Всё, что сложно, отвергалось, да здравствует простота и легкость! Неслучайно в моде сейчас Игнац Плейель — автор незатейливых, простых для исполнения пьес. Огинский познакомился с ним, купив в его магазине подержанное фортепиано; к тому же они оба принадлежали к братству вольных каменщиков. Плейель похвалялся, что дела его идут хорошо, и делился планами открыть музыкальное издательство. Огинский уважал в нём ученика великого Гайдна и автора революционных пьес; говорили, что он приложил руку к новому национальному гимну — «Марсельезе»… Но всё же Плейелю никогда не сравниться ни с Гайдном, ни с Моцартом.

Сначала Михал досадовал на прохожих, которые толкали его, спеша прокатиться на качелях или сыграть в кольца, купить себе маску в виде мерзкой рожи или полакомиться фруктовым мороженым с вишневым соком, но постепенно начал приглядываться к ним. Вот они — те самые французы, единственная надежда поляков на обретение утраченной Родины! Заглянув в бездну смертного страха во время Террора, они теперь уподобились стрекозе из басни, живя одним днем. Хлеба и зрелищ! Жизнь-фейерверк под визг флейт и гром барабанов! Похоже, они уже не верят в воскресение. В бывшей Польше скоро будут праздновать Вербницу, понесут в костелы «пальмы» — букетики из веток вербы, черной смородины и вечнозеленого барвинка, перевитые лентами, готовясь к Страстной неделе и светлому празднику воскресения Господня, который в этом году вновь падает на один день у католиков и православных; во Франции же Пасха теперь под запретом, зато вместо нее есть целый месяц жерминаль — «месяц зарождения новой жизни». Вот это — новая жизнь?

Возможно, он несправедлив и судит поверхностно. Поляки тоже умеют приспосабливаться к обстоятельствам, но стоит блеснуть лучу надежды — вновь загремит призыв «до брони!», пустые развлечения будут забыты, никто не променяет тяжкое золото свободы на мишуру бездумного повиновения ради покоя…

…Польские легионы, а это пять-шесть тысяч человек, должны переправиться из Италии в Далмацию и попытаться пробиться в Венгрию, на соединение с равным по численности французским корпусом; туда же придут через Трансильванию еще две тысячи поляков, которые сейчас находятся в Валахии и Молдове. Когда они объединятся, к ним примкнут рекруты из Галиции и даже из самой Польши, но им ни в коем случае нельзя приближаться к границам Галиции, чтобы не спровоцировать вторжение русской армии по просьбе австрийского императора и не поставить под удар местное население!

Делакруа сообщил, что этот план Польской депутации был утвержден Директорией безо всяких изменений и уже отправлен генералу Бонапарту. Огинский может получить паспорт, рекомендательные письма к генералу и отправляться в Италию.

Когда всё было готово к отъезду, прибыл курьер с известием о том, что французы уже в Юденбурге, в Штирии; Австрии предложен предварительный мирный договор, включающий несколько секретных пунктов. Франция требует австрийские Нидерланды и Ломбардию в обмен на Истрию и Далмацию, принадлежащие Светлейшей Республике Венеция!

Михал почувствовал противный привкус во рту. Не зря французский плебс уподобился древнеримскому. Французская Республика встала на путь своих древних предшественниц — того и гляди превратится в империю, разбухая, точно клоп, насосавшийся крови, а одна империя всегда договорится с другой… Свобода, справедливость уже не идеалы, за которые идут на смерть, это орудия, которые используют к своей выгоде!

Огинский решил уехать в Брюссель и там дожидаться возвращения Бонапарта в Париж: ему теперь было неприятно находиться в этом городе. Но соотечественники его не отпускали: у них родился новый проект, а Михал был их единственным каналом связи с французским правительством, без которого осуществить задуманное невозможно. В Милане нужно провести конституционный сейм Польши! Впервые услышав об этом от Прозора и Барса, Огинский только рукой махнул: какой сейм? По закону, в нём должны участвовать король, сенат и представители духовенства от всех польских воеводств и провинций. Король уже отрекся от престола и уехал в Петербург; среди эмигрантов в Париже есть только один сенатор, одно духовное лицо, принимавшее Конституцию 3 мая, и один правомочный представитель шляхты… Но от него не отставали, и Михал отправился к Делакруа — лишь бы отделаться от назойливых прожектеров.

Предлог для визита у него был: вернуть рекомендательные письма к Бонапарту, ведь он никуда не едет. Делакруа принял его сухо, даже не предложив ему сесть; он был чрезвычайно озабочен грядущими переменами в правительстве, рискуя остаться без портфеля. Когда Огинский заикнулся о сейме в Милане, он сразу его оборвал: это просто смешно. Михал был с ним внутренне согласен, поэтому просто откланялся и ушел.

Бонапарт вел переговоры с австрийцами в Леобене, а в это время генерал фон Лаудон с двенадцатью тысячами войска шел по берегу озера Гарда, гоня перед собой французов. На Пасху, 16 апреля, часть из них укрылась в Вероне, заняв три форта и поставив охрану у ворот. Венецианский Сенат отправил туда три тысячи солдат регулярной армии, хотя адъютант Бонапарта Жюно грозил ему карой за вмешательство; итальянские крестьяне, распаляемые проповедями священников, брались за оружие; к Лаудону послали гонца с просьбой о помощи. 17 апреля, после вечерни, во всех концах Вероны забили в набат; на улицы выплеснулась разъяренная толпа; французов убивали без разбора, погибли и веронцы, пытавшиеся их защитить; несколько сотен больных и раненых, находившихся в госпиталях, перерезали, как скот; часовых у ворот разоружили и бросились к фортам, чтобы их штурмовать, но генерал Баллан открыл огонь из пушек; в городе начался пожар.

На следующий день на склоне гор против Вероны появились тирольские войска. Воспрянув духом, мятежники вырезали небольшой гарнизон Кьюзы, капитулировавший из-за отсутствия провианта. Однако тирольцы отступили по приказу Лаудона: 18 апреля Австрия заключила с Францией мир. Теперь граждане Венецианской республики могли рассчитывать только на себя.

Французский гарнизон в Вероне держался из последних сил, страдая от голода: солдаты не ели уже три дня. Авангард генерала Кильмена, посланный им на выручку, был атакован хорватами при поддержке нескольких тысяч вооруженных крестьян, но французский снаряд угодил в пороховые ящики. Взрыв, смятение, беспорядочное бегство, истребление пехоты кавалерией… Вечером 22 апреля французы вошли в Верону по обоим берегам Адидже. Солдаты бросились грабить дома; трех предводителей мятежников судили военным судом и расстреляли, а мстительный генерал Баллан еще и наложил на город контрибуцию в сорок тысяч дукатов.

Но и восстание в Галиции сорвалось: заговор в Лемберге был раскрыт, начались аресты… Обер-Дюбайе, торопивший события, после Леобенского мира получил новые инструкции и распустил ополчение в Валахии, которое должно было пополнить собой легионы Яна Домбровского.

Польские эмигранты в Париже об этом еще не знали. Прошел слух, что в Гамбург прибыл Костюшко, и Огинскому поручили написать ему письмо от имени всех соотечественников: поздравить с выходом на свободу и порадоваться великодушию российского самодержца, снявшего тюремные оковы с бывшего врага. Одновременно составили проект конституционного сейма в Милане и разослали приглашения возможным депутатам — Адаму Казимиру Чарторыйскому, Игнацию Потоцкому и еще многим другим полякам, укрывшимся в Галиции.

Под письмом к Костюшко стояли сорок подписей. Начальник благоразумно не стал на него отвечать и во Францию не приехал. Гонца с письмами к галичанам перехватили на границе. Австрийской полиции работы прибавилось…

***

Торжественный въезд императора в Москву состоялся в канун Вербного воскресенья. Всю гвардию отправили в Первопрестольную; камер-юнкерам и камергерам тоже было велено участвовать в церемонии верхом, в юберроках — широких кафтанах пунцового бархата, дозволенных по случаю холодной погоды. Паркетные шаркуны оказались горе-кавалеристами и наделали большую конфузию: лошади, не слушавшиеся поводьев, завозили седоков куда сами хотели, ломая ряды, а камер-юнкер Хвостов и вовсе свалился под копыта и был вынужден остаток пути проделать в карете. Впрочем, в его падении подозревали умысел, дабы не подвергнуться взысканиям за новые оплошности и как-нибудь не прогневить государя еще больше.

Хвостов считался худшим российским стихотворцем, однако ода верноподданнейшего Дмитрия Ивановича, преподнесенная им «любящему отцу Отечества и душ своих подданных», была принята благосклонно. Сочинителю хватило ума похвалить военную реформу, столь резко отвергнутую дядей его супруги. Поэтому император и командировал Хвостова в Кобрин с устным наказом уговорить фельдмаршала вернуться на службу или хотя бы явиться на коронацию, но Суворов отказался наотрез. Совсем не думает о благополучии родных! Что сложного в том, чтобы приехать? Какая-то тысяча верст!

Император с сыновьями тоже ехали верхом; государыня, великая княгиня Елизавета и великая княжна Мария — в большой карете. Великой княгини Анны с ними не было: из Петербурга она выехала уже больной, но старалась пересилить себя, потому что государь не любил «притворства». В Москве стало ясно, что у нее воспаление легких; ей сделали кровопускание. Павел зашел ее навестить: «Теперь я вижу, что это серьезно, и мне очень досадно, что вы так больны; признаюсь, до сего времени я думал, что это всё жеманство, приобретенное во время прошлого царствования, а я стараюсь его искоренить». Анна испуганно таращила на него глаза, изо всех сил удерживаясь от кашля…

Павел любил длинные церемонии. Выступив около полудня из Петровского дворца, кортеж несколько часов добирался до Кремля. Старые триумфальные арки обновили и поставили еще шесть новых: на Тверской улице у Земляного города и у Тверских ворот, у Воскресенского моста, на Мясницкой у Китай-города и у Земляного города, а еще у Елохова моста. Император в мундире ехал по Тверской с обнаженной головой, держа шляпу в руке и кивая зрителям на деревянных трибунах; за ним следовали Александр и Константин. У Воскресенских ворот государя приветствовало духовенство под колокольный звон и пушечную пальбу; он спешился, вошел в часовню и помолился чудотворной иконе Иверской Божьей Матери, после чего вновь сел в седло, чтобы продолжить шествие до Слободского дворца — огромного дома против Головинского сада, купленного им у князя Безбородко. Туда прибыли уже часов в восемь. Все войска прошли мимо государя церемониальным маршем, и на этом мучения окоченевших придворных закончились; некоторых пришлось снимать с лошадей — сами они уже не могли пошевелиться. В Слободском дворце двор провел пару дней и перебрался в Кремль.

Кремлевский дворец оказался недостаточно велик, чтобы вместить всю императорскую фамилию: великого князя Александра с супругой поселили в архиерейском доме, великого князя Константина — в Арсенале.

На Страстной неделе императорская фамилия говела, что не исключало торжеств, в том числе банкета в Кремле, на котором государю прислуживали высшие сановники. Павел словно стремился наверстать годы безвестности, упиваясь почетом и уважением, в которых ему отказывали ранее. Старания казаться величественно-изящным отнимали много сил; оставшись один в своих покоях, он превращался в обычного усталого человека, менялась даже его походка, однако на следующее утро он вновь не шел, а выступал — неутомимый, великий, недосягаемый. Коронация была назначена на Пасху; в Страстную пятницу император провел генеральную репетицию, чтобы каждый знал свое место и вытвердил свою роль назубок.

Наконец, великий день настал.

Торжество коронования возвестили пушечными залпами. «Боммм… Боммм… Боммм…» — заблаговестил большой колокол Успенского собора; другие колокола подхватили перебором — и пошел трезвон. Духовенство в литургическом облачении вышло на паперть встречать императорские регалии, привезенные из Петербурга, вслед за которыми явились и их величества в сопровождении старших сыновей с супругами и юных дочерей, Марии и Екатерины, в белых парадных платьях вместо принятого при Екатерине русского наряда. Павел надел темно-зеленый длиннополый мундир с вышитыми на левой стороне груди звездами орденов Святого Андрея Первозванного и Святого Георгия и с голубой андреевской лентой через плечо; он был взволнован и сосредоточен. Мария Федоровна сияла зрелой красотой; ее атласное платье с фижмами, расшитое золотыми цветами по подолу, выглядело подвенечным, да и сама она смотрелась невестой — румянец на щеках казался природным, и несмотря на открытую шею, унизанную двумя нитками крупного жемчуга, и обнаженные руки, прикрытые лишь до локтя кружевом рукавов, ей не было холодно.

— Всемилостивейший государь! Воззри на вертоград сей! — не удержался митрополит Гавриил, выйдя из алтаря, и обвел рукой царскую семью; Павел растрогался до слез.

В глазах у Елизаветы тоже стояли слезы, но совсем по другой причине. Несколько минут назад, когда она вышла к императрице, чтобы вместе идти в собор, Мария Федоровна оглядела ее с головы до ног, потом вдруг выхватила свежие розы, прикрепленные к алмазному цветку на ее груди, и бросила на пол: «Это не подходит к парадному платью!» Великая княгиня почувствовала себя крепостной девкой, получившей оплеуху от барыни. Благостно-торжественное настроение сразу улетучилось. Елизавете на миг представилось ее будущее — жизнь среди этих пошлых, мелочных людей, мнящих себя великими, — словно отверзлись двери в темное сырое подземелье. И как долго это будет продолжаться?..

Обряд между тем шёл своим чином: император прочитал Символ веры, началась ектения с молением о венчаемом монархе, чтение из Евангелия; под пение тропаря митрополит возложил на Павла алую далматику с греческим крестом — «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!» — и прочитал еще две молитвы, опустив крестообразно сложенные ладони на его склоненную голову. Пел хор, потрескивали свечи. Павел выпрямился и сделал знак Безбородко, тот взял со стола с регалиями императорскую корону и поднес ее на подушке императору, который сам возложил себе на голову материнский венец.

— Благочестивейший самодержавнейший великий государь император Всероссийский! — Голос митрополита Гавриила звучно раздавался в древних стенах. — Видимое сие и вещественное главы твоей украшение явный образ есть, яко тебе главу всероссийского народа венчает невидимо Царь славы Христос, благословением Своим утверждая тебе верховную власть над людьми своими.

Христос взирал на обряд с потолка; святые и мученики в слегка поблекших красно-синих одеждах, в несколько рядов разместившиеся на столбах собора, словно увеличивали собой число присутствующих. Павел взял в правую руку скипетр с алмазом «Орлов», а в левую руку державу, дополнительно украшенную придворным ювелиром, и воссел на престоле.

Насладившись этой минутой, он положил регалии обратно на подушки, подозвал к себе супругу, которая опустилась перед ним на колени, снял с себя корону, подержал над ее головой и вновь надел. Ему подали меньшую корону, которой он увенчал императрицу, возложив на нее порфиру и малую бриллиантовую цепь ордена Святого Андрея Первозванного. Теперь они оба сидели на престолах, а протодиакон зачитывал полный титул императора Всероссийского, на что ушло несколько минут. Снова звон во все колокола, сто один выстрел из пушек, поздравления, «многая лета!», другая молитва государя, приветственная речь митрополита, певчие, трезвон, Божественная литургия с чтением Евангелия…

Запели канонник; служки раскатывали красную бархатную дорожку от трона до Царских врат. Владыка Гавриил помазал государя на царство, обмакнув кисточку в сосуде с миром и коснувшись ею лба, глаз, ноздрей, губ, ушей, обнаженной груди и рук императора: «Печать дара Духа Святаго». Другой священник тотчас подбирал масло чистой тканью. Снова колокольный звон, сто один выстрел из пушек, после чего обряд миропомазания совершили над императрицей, стоявшей на золотой парче перед Царскими вратами; ей «печать Святого Духа» поставили только на челе. Павел вошел в алтарь и сам взял сосуд, чтобы причаститься Святых Тайн по царскому чину, и это вызвало небольшое перешептывание среди присутствующих. Марии Федоровне подали антидор и теплоту обыкновенным порядком. Они вернулись на свои троны, и государь зачитал Указ о престолонаследии.

Этот указ он составил собственноручно почти девять лет назад, в Гатчине, томясь от бездействия и бесясь от своего унижения. Теперь он объявил в полный голос, что отменяет порядок наследования трона по завещанию монарха, установленный Петром Великим. Только майорат, право первородства — от отца к старшему сыну, а в случае бездетности последнего или отсутствия у него сыновей — к его младшему брату. Хватит с России царства женщин! Окончив чтение, он снова вошел в алтарь и вложил указ в серебряный ковчег.

Александр почувствовал, как его глаза наполняются слезами. Так значит, и ему придется пройти через это? Ах, он бы отдал всё на свете, лишь бы его миновала чаша сия!..

Литургия, многолетие, поздравления духовных и светских особ…

Станислав Август Понятовский, облаченный в красную королевскую мантию, с облегчением сел на отведенное ему место на трибунах под левым клиросом, о чем мечтал уже пару часов. Эти нескончаемые церемонии с пением и декламацией на церковнославянском совершенно его измучили; ноги болели, поясница ныла, от духоты разыгралась мигрень. Он думал, что его не будет видно за толпой придворных, бросившихся наперебой приложиться к монаршей руке, но Павел тотчас заметил упущение и метнул в бывшего короля гневный взгляд. «Извольте встать, пожалуйста», — передал приказ императора молоденький адъютант. Станислав Август поднялся, тяжело опираясь на трость, и ступни тотчас пронзило резкой болью: бедный старик словно стоял на лезвиях ножей…

Трезвонили колокола, гремели пушки. Выйдя из Успенского собора, императорская чета отправилась в Архангельский — поклониться гробам предков, затем в Благовещенский. Павел так и шел — в далматике, с короной на голове, со скипетром и державой в руках, каждый раз отдавая регалии вельможам из свиты, чтобы приложиться к святым иконам, а затем забирая обратно. Наконец, после военного парада все вошли через Красное крыльцо в Грановитую палату. Там состоялся бал, который открылся менуэтом; императрица шла в паре с князем Куракиным. Все дамы были в робах черного бархата с огромными фижмами. Когда стемнело, московское небо озарилось шумным фейерверком.

В понедельник и вторник весь двор выстаивал обедню в разных соборах Кремля, а со среды начались поздравления подданных: в течение двух недель их величества каждое утро проводили на своих тронах в Кремлевском дворце.

Мария Федоровна слышала от императрицы Екатерины, что во время коронации у нее распухла рука от поцелуев. А ее рука не распухает! Павел тоже считал, что народу слишком мало. Тогда обер-церемониймейстер Валуев велел одним и тем же лицам являться несколько раз: то как сенатор, то как депутат от дворянства, тот как судья… Все члены императорской фамилии должны были находиться тут же и смотреть, как московские господа и дамы подходят к трону, кланяются, поднимаются по ступеням, целуют руки у их величеств, спускаются и уходят налево, чтобы в скором времени вновь войти справа… Здесь, на красном сукне, расстеленном на полу, все чувствовали себя неуютно, а маска почтения на лице готова была в любой момент смениться гримасой ужаса. Но на потертых коврах московских гостиных маски сбрасывали, разражаясь смехом. Призрак страха отгоняли безудержной веселостью, выискивая и утрируя смешные стороны нового государя, передразнивая его наперебой. И только старики качали головами: не пришлось бы плакать…

Все губернии империи прислали многочисленные депутации для представления государю. Депутаты от «новых западных провинций» выделялись в толпе своим удрученным и смущенным видом: им предстояло пройти мимо своего низложенного короля, чтобы принести присягу императору. Адам Ежи Чарторыйский был вынужден присутствовать при этом; его сердце снова обливалось кровью. Сколько знакомых лиц! Но ни капли радости от встречи. Он вздрогнул, завидев старика с бледными впалыми щеками, в кафтане, висевшем на нем мешком. Всего пять лет назад жилет готов был лопнуть на круглом животе Францишка Букатого, налитом портером, его пухлые щеки лоснились, а сам посол Речи Посполитой в Англии был весел и сыпал остроумными прибаутками на польском (английского он так и не освоил). Адам часто обедал у него в Лондоне, когда жил там с матерью… Подумать только, Букатому нет еще и пятидесяти, а выглядит — как говорится, краше в гроб кладут… Идет не поднимая глаз, понурый, поруганный, униженный, бессильный… О Польша! Вот твой образ ныне!

Для простого народа поставили столы с угощением от Никольских до Красных ворот — праздновать коронование милостивого императора, издавшего манифест о том, чтоб на барщину отныне крестьян гонять не больше трех дней в неделю, а в воскресенье не работать. В собиравшиеся толпы бросали медяки; в драке за них задавили восемь человек, что несказанно огорчило камергера Сергея Плещеева, которому была поручена раздача милостыни. Он каялся перед императором за недосмотр, говоря, что Сибири ему мало, но Павел его простил.

По завершении поздравлений в Грановитой палате устроили церемониальный бал, открывшийся хоровым полонезом под роговой оркестр:

Какия солнцы озаряют

Неколебимый росский трон

В божественной чете блистают

Лучи от царских двух корон.

Не возвращен ли нам судьбиной

Великий Петр с Екатериной?

Се Павел первый и Мария,

Се подданным Отец и Мать.

Ты в жертву им должна, Россия,

Свою всю душу излиять!

С любовью мудрость съединилась,

Ты в кратки дни преобразилась.

Уже правления кормило

Направило твой верный ход,

И правосудие открыло,

Чем будет счастлив Твой народ,

Лиются милости реками.

О Павел! Царствуй век над нами.

Этим гимном открывалась коронационная сюита, сочиненная Осипом Козловским и состоявшая из шести полонезов, трех менуэтов и шести контрдансов. Для второго полонеза он использовал темы из «Покинутой Дидоны» Паизиелло, для четвертого — главную тему из увертюры к «Волшебной флейте» Моцарта. Когда «граф и графиня Северные» находились с визитом в Вене, они побывали на этой опере, и Моцарт сам сидел за клавесином, а Мария Федоровна брала уроки у Паизиелло — почему бы не пристроиться к сему достойному обществу? В остальных полонезах угадывались темы Плейеля и снова Моцарта, но легкие воздушные мелодии из хрустально-прозрачных превращались в мраморно-солидные, обращая веселье в торжественную скуку. Во время тяжеловесных менуэтов танцоры могли бы заснуть на ходу, если бы не боязнь оступиться на глазах у императора и навлечь на себя его гнев, а контрданс он танцевал только английский, а не французский, и вместо подвижных шассе дамы и кавалеры степенно вышагивали в колоннах и приседали в плие.

Празднества растянулись почти на месяц. Обед у польского короля, прогулка на общественном гулянье… Граф Шереметев принимал весь двор в Останкино. В деревянном дворце-театре, построенном крепостными архитекторами и не уступавшем парижским, крепостные певцы с придуманными для них «драгоценными» фамилиями исполнили на французском языке оперу Гретри «Самнитские свадьбы». Сам Николай Петрович не сводил глаз с Прасковьи Жемчуговой, своей дорогой Параши, трогательно прекрасной в роли Элианы. Он знал, что этот спектакль в Останкино — последний: государь призывает его на службу в Петербург, и там уж ему будет не до крепостного театра. Но Парашу он непременно возьмет с собой; с ее волшебным голосом она сможет блистать и на столичной сцене. Он даст ей вольную…

Московское дворянство устроило бал в Благородном собрании, который открывали Мария Федоровна в паре со Станиславом Августом и Павел с девицей Высоцкой. Бал получился таким же чопорным и утомительным, как и все остальные «увеселения», и его окончанию радовались больше, чем возможности на нем присутствовать. Наконец, представление «Покинутой Дидоны» силами итальянской труппы в Большом Петровском театре завершило программу изнурительных торжеств, и двор вернулся в Павловск.

Дней за десять до этого, пока еще продолжались военные парады и куртаги в Грановитой палате, князь Репнин получил письмо от графа Михаила Петровича Румянцева, шефа Апшеронского пехотного полка, сообщавшего, что фельдмаршал Суворов, овладев умами в Полесье, готовит восстание. Николай Васильевич задрожал от возбуждения: вот он, шанс свести счеты с этим гордецом и выскочкой! Конечно, письмо написано нескладно, и если разбирать его внимательно, в глаза лезет всякая нелепица, о чём Репнину и сказал генерал-адъютант Федор Ростопчин, с которым он решил посоветоваться. К тому же известно, что граф Михаил не в батюшку пошел, покойного фельдмаршала, ума ему Бог не дал, зато самолюбив, обидчив и охоч до сплетен, точно старая баба. Верно, Суворов сказал ему какую-нибудь колкость, вот он и пишет в отместку. Государь же гневлив, горяч и скор на расправу; не стоит беспокоить его из-за этакой пакости! Репнин с этим согласился — и отнес письмо императору сам.

Вечером, двадцать второго апреля в Кобринский ключ приехал на почтовых чиновник тайной экспедиции по имени Юрий Алексеевич Николев — человек уже пожилой, малопримечательный, исполнительный, но небольшого ума. При себе он имел высочайшее предписание доставить графа Суворова в его Боровицкие деревни в Новгородской губернии, под надзор городничего, и потребовал немедленно собираться. Александр Васильевич послал за подполковником Корицким — одним из офицеров, деливших с ним изгнание, который исполнял обязанности управляющего. Так и так, братец, надо ехать. Завтра с утра в путь налегке; все ценности оставляю тебе на сохранение. И вот еще что: не одолжишь ли мне денег на дорогу? Хоть тысячу?

Корицкий сказал, что пойдет за деньгами, а сам кинулся трубить общий сбор. Беда! Приезжавшим в Кобрин офицерам Суворов, как и обещал, раздавал деревни с мужиками, подтверждая право на владение ими партикулярным письмом; от имения отчуждались таким образом почти тысяча двести душ. Все эти письма офицеры, коих набралось девятнадцать человек, позже зарегистрировали в протокольной книге Кобринского суда, на польском языке, но Суворов сей документ не подписал — всё как-то было недосуг. Если он сейчас уедет, с чем они останутся? На ночь глядя поехали в суд, со скандалом и угрозами вытребовали книгу. На следующее утро, когда немудреные пожитки Суворова уже снесли в экипаж, Корицкий подал ему на подпись книгу и другие бумаги; хмурый граф всё подмахнул не глядя и уехал вместе с Николевым.

Месяц спустя тот вернулся, арестовал всех кобринских помещиков и отвез в Киев, где их посадили в крепость. Начались допросы: с каким намерением вышли в отставку и приехали в Кобрин? О чем велись разговоры с Суворовым? О каких умыслах графа им известно? Дознание продолжалось два месяца, но военный губернатор Иван Салтыков ничего от арестованных не добился и отпустил их по домам.

Местом проживания для Суворова выбрали село Кончанское, затерянное в лесной глуши. Новгородскому губернатору Митусову было приказано следить за тем, чтобы фельдмаршал не ездил по гостям, а если в округе появится кто из офицеров, ранее служивших под его командой, — арестовать и доставить на допрос в Петербург. Граф Николай Зубов тоже получил отставку и был выслан из Петербурга вместе с женой и новорожденным сыном, названным в честь великого деда. Юного Аркадия Суворова приютил у себя дядюшка Дмитрий Хвостов, которого из камер-юнкеров произвели в действительные статские советники и назначили обер-прокурором четвертого департамента Правительствующего сената — по военным и морским делам. Графу Михаилу Румянцеву тоже были пожалованы чин действительного тайного советника и должность сенатора.

***

Стояла теплая погода, черная земля жадно впитывала влагу, березки и ивы оделись новой зеленью — весна обещала обильный сенокос и урожайный год. Тадеушек с отцом выехали в поле, взглянуть на озимые. Над дорогой носились быстрые ласточки, плыла по воздуху паутинка, солнце ласково пригревало, точно гладило по плечам и голове, мерно стучали конские копыта.

Тадеушку шел уже восьмой год. Отец сам занялся его воспитанием, чтобы сделать из него настоящего польского шляхтича — храброго, выносливого, неприхотливого и неунывающего. По утрам пан Бенедикт будил сына, стреляя у него над ухом из ружья или выливая на него ушат холодной воды; они уезжали на охоту на несколько дней, бродя по болотам, ночуя в палатках и шалашах, питаясь черным хлебом и кашей, которую стрельцы варили на костре. Пани Анеля плакала, жалея ребенка, который кричал от испуга, простужался и мучился от болей в животе, но не смела перечить мужу. Спартанское воспитание, однако, начало приносить свои плоды: Тадеушек перестал быть неженкой, реже болел, лихо скакал на низкорослой лошаденке, которую ему подобрали, и даже стрелял из ружья. Он сам радовался этой перемене в себе и еще больше любил отца, дорожа каждой проведенной с ним минутой.

Лошади шли шагом; дом только-только скрылся за поворотом дороги, как вдруг из-за рощицы послышался плоский звук поддужного колокольчика. Ни слова ни говоря, Булгарин поворотил коня и поскакал домой во весь опор; Тадеуш еле поспевал следом.

Скачка развеселила его; во дворе ему хотелось спросить конюха, видел ли тот, как славно он мчался галопом, но отец взбежал на крыльцо с видом серьезным и встревоженным, Тадеуш последовал за ним, и едва они прошли в комнату и встали у окна, как в ворота въехали друг за другом две тройки, остановившись у крыльца. Из первой вылезли трое: высокий, грузный краснолицый детина в черном мундире с оловянными пуговицами и огромным палашом на поясе, писарь и какой-то человек в польском платье, по виду — шляхтич; во второй сидел унтер-офицер с двумя солдатами земской полиции. Следом потянулись крестьянские подводы с мужиками; Тадеуш узнал старосту деревни с бляхой на груди…

Матушка и сестры прибежали и обступили отца, ухватившись за него; пан Бенедикт был бледен как полотно. Тадеушек понял, что творится что-то страшное: неужели отца снова заберут и увезут? Он тоже подбежал, собираясь спросить об этом, но в этот момент в двери вошел верзила в мундире, бренча волочащимся по полу палашом.

— Кто здесь хозяин? — спросил он по-русски, ни с кем не поздоровавшись.

Все замерли, и в тишине раздался спокойный голос пана Бенедикта, спросившего по-польски:

— Разве вы не знаете меня?

— Я никого не знаю и знать не хочу, а вы должны знать, кто я! — развязно объявил детина, от которого шел сильный винный дух. — Я, судебный заседатель, объявляю вам, что вы должны сейчас же выбираться из Маковищ и сдать имение поверенному пана Дашкевича, — он не глядя махнул рукой назад, — и вот указ.

Булгарин взял поданную ему бумагу, прочитал и дал прочитать жене.

— Здесь написано, — возразил он, сдерживаясь, — что деньги за имение внесены в суд на контрактах. Однако пан Дашкевич представил большую часть суммы в виде заемных писем, хотя в закладной обязался уплатить всё наличными. Мы подали ему вызов в суд о неисполнении условия и будем ждать решения высшего суда, а прежде того я из Маковищ не выберусь.

— Что вы мне толкуете о ваших вызовах! — рявкнул заседатель. — Не выберетесь добровольно, так мы вас выгоним силой!

Пан Бенедикт рванулся вперед; пани Анеля повисла у него на шее, шепча что-то на ухо, а Елизавета и Антонина держали за руки. На Булгарина было страшно смотреть: он то краснел, то бледнел, а его губы посинели и прыгали. Вдруг он расхохотался:

— А! Вы хотите нас выгнать! Так выгоняйте!

Тадеушек вертел головой, не понимая, что происходит. Их выгоняют из дома? Но почему?

Со двора послышалось ржание коней, которых выводили из конюшни. Приехавшие на телегах мужики вытаскивали из сарая экипажи. Заседатель вышел в сени и громко приказал:

— Ступайте в дом и сложите всё барахло в одну комнату, я потом запечатаю.

Поверенный пана Дашкевича тоже ушел.

Булгарины всё еще оставались в комнате. Пан Бенедикт велел женщинам идти одеться, взяв с собой лишь самое необходимое.

— Для вас только, для вашего спокойствия я перенесу эту обиду! Но мы не должны уступать добровольно, пусть выгоняют силой!

Пани Анеля с дочерьми вскоре вернулись, накинув салопы. Пан Бенедикт надел шапку и плащ, снял со стены ружье, взял за руку Тадеуша и вышел с ним на крыльцо. Кони бегали по двору, из дома слышался стук, треск ломаемой мебели, звон посуды…

— Ну, здесь нам делать нечего; пойдем!

Булгарин решительно зашагал к воротам.

— Куда же нам деваться, где голову приклонить? — причитала пани Анеля.

— Пойдем к приятелю моему — пану Струмиле, он приютит нас.

Уже на дороге их догнали слуги, не пожелавшие оставаться в доме без господ. Нянька Тадеуша с криком бросилась к нему и схватила на руки, орошая слезами. Булгарин остановился, велел двум мужчинам и четырем женщинам следовать за ними, а остальным отправляться в Глуск, к его приятелю — пану Ржимовскому, и там ожидать дальнейших распоряжений.

Ласточки по-прежнему носились над дорогой, но в этом уже не было ничего забавного: они метались, словно не зная, куца им деваться, а за спиной у путников скапливались на горизонте серые облака, превращаясь в темную грозовую тучу. Пан Бенедикт ходко шел впереди с ружьем на плече, Тадеуш почти бежал рядом. Заметив, что он уже запыхался, отец пошел помедленнее, да и женщинам было за ними не поспеть.

— Папа, а почему пан заседатель сказал, что мы должны его знать? — решился спросить Тадеушек. — Ты разве знаешь его?

Отец ответил не сразу.

— Он служил писарем при винных погребах у князя Кароля Радзивилла, — нехотя выговорил он. — Просился на службу ко мне… Но мне пьяниц не надобно.

Становилось жарко, парило — и верно, быть грозе. Шли уже с час или больше того, прошли верст пять, а до имения пана Струмилы от Маковищ мили две, не меньше, то есть четырнадцать верст… Сзади послышался конский топот и скрип колесных осей; Булгарины снова остановились и обернулись — по дороге клубилась пыль, кто-то едет за ними!

— О Господи, они хотят нас убить! — вскрикнула пани Анеля.

Пан Бенедикт молча взвел курок ружья, осмотрел полку и велел всем встать у него за спиной. Пыльное облако приближалось; вот уже видно бричку в три лошади; Булгарин стоял, крепко расставив ноги, и держал ружье наизготовку; возница придержал лошадей, седок на ходу выскочил на дорогу и бросился к ногам графа.

— Иосель! — вскрикнули все в один голос.

Старый еврей не мог вымолвить ни слова от душивших его рыданий. Он лишь показывал знаками, чтобы Булгарины садились в бричку. Пани Анеля позволила поцеловать себе руку и прошептала: «Спасибо!» Поставив ногу на подножку, пан Бенедикт сказал:

— Ты добрый человек, Иосель! — И тотчас отвернулся, скрывая слезы.

Слуга корчмаря хлестнул лошадей, люди пошли за умчавшейся бричкой, а Иосель остался стоять на дороге, глядя им вслед и утирая слезы рукавом.

***

— Условием и опорой вольности может быть единственно просвещение, без коего оная невозможна и нежелательна. Погрязшие во мраке невежества подобны слепцам: если сказать им, что они свободны и вольны идти куда вздумается, они, не видя во тьме дороги, неизбежно сломят себе голову или падут в пропасть праздности и пороков, где и погибнут. Яко два глаза имеем, так и светоч истины о двух лучах: науки и нравственности. Однако путь к оным тернист и сопряжен с преодолением трудностей, не каждому достанет сил пройти его без принуждения извне. Как детей понуждают учиться грамоте, так и народы, еще не узревшие свет истины, надлежит принуждать к нравственности, покуда принципы ее не будут ими твердо усвоены. В этом роль государя: держать в руке сей светоч, указуя своим подданным путь истинный. Петр Великий заставлял дворян овладевать науками, дабы применять их на службе государевой. Нынче, слава Богу, выгода от наук понятна всем, однако наука без нравственности способна принести больше вреда, нежели пользы. Корыстолюбие, стяжательство, своеволие, лихоимство, предрассудки — вот те пороки, кои следует вырывать, подобно сорной траве, насаждая трудолюбие, бескорыстие, честность и беспристрастие. Только люди высоконравственные смогут стать добрыми слугами своему государю, но тому следует беспрестанно внушать им, что, служа ему, они служат прежде всего своему Отечеству. Служить государю не значит угождать ему; добрый государь предпочтет горькое слово правдивого человека сладким речам лживого льстеца. Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя, сказано в Евангелии. Отдать добровольно свои силы, имущество, самую жизнь свою служению Отечеству, а не прислуживать из страха или корысти некоему лицу, — вот истинная свобода…

Голубые глаза Александра заблестели от слез. Он подошел и обнял Новосильцева.

— Очень хорошо написано, очень хорошо! — прошептал он растроганно. — Вы ведь продолжите сей труд, не так ли?

Адам смотрел на них со смешанными чувствами. Он сам попросил позволения у великого князя познакомить его со своими друзьями — графом Павлом Строгановым и его кузеном Николаем Новосильцевым, чтобы Александр не остался в одиночестве во время трехмесячного отпуска, выхлопотанного братьями Чарторыйскими для поездки в Пулавы, к родителям. (Отпуск летом — это была особая милость императора: обычно отпуска дозволялись только осенью.) Адам надеялся, что Строганов и Новосильцев, чьи убеждения были сходны с его собственными, продолжат его дело, подталкивая нерешительного Александра в нужном направлении, но сегодня, сейчас его кольнуло тревожное чувство: возможно, это самое направление видится им иначе, чем ему. Строганов, родившийся в Париже и плохо понимавший по-русски, имел своим гувернером Шарль-Жильбера Ромма, создателя клуба Друзей закона и революционного календаря, депутата Конвента, голосовавшего за казнь короля, а полтора года спустя участвовавшего в якобинском мятеже и покончившего с собой, чтобы не быть казненным на гильотине. Во время революции Ромм привез семнадцатилетнего «Попо» из Швейцарии в Париж, где тот сам заделался якобинцем из любви к прекрасной амазонке Теруань де Мерикур и тратил отцовские деньги на нужды республиканцев; Новосильцев вовремя успел увезти его на родину — прежде, чем Теруань вместе с толпами черни отправилась штурмовать Тюильри. Новосильцев участвовал в боях во время осады Варшавы, рассчитывал даже на Георгиевский крест и счел обидой для себя орден Святого Владимира, согласившись принять его лишь в виде креста с бантом, каким награждали за военные заслуги; при этом никакой ненависти к полякам он не испытывал и за всё это вместе считался вольнодумцем. Теперь же они оба желали вывести «из опасных заблуждений» великого князя, объявившего себя восторженным поклонником французской революции. При всём своем вольнодумстве кузены, повидавшие Европу, были патриотами своего Отечества, и только сегодня Адаму Чарторыйскому открылось, что их пути неизбежно должны разойтись: возрождение Польши — не в интересах России, а потому патриотам России не по пути с патриотами Польши…

Впрочем, три месяца разлуки — не так уж и долго, тем более что у великого князя не будет большого досуга для тайных встреч с его новыми друзьями — а эти встречи непременно должны быть тайными из-за подозрительности государя. Для Александра восстановление Польши — способ уменьшить бремя, которое ляжет на его плечи вместе с императорской мантией. Надо поддерживать его в этом убеждении…

Перед тем как проститься, Адам передал великому князю несколько тонких листов бумаги, исписанных его ровным почерком по-французски, — проект манифеста, который Александр намеревался обнародовать, когда настанет его черед взойти на престол. Конечно, всё это пустая трата времени и чернил, но раз уж ему так хочется… Александр наскоро пробежал глазами первые страницы: невозможность сохранения государственных учреждений в их нынешнем виде… положение в стране… необходимые реформы… исходя из вышеизложенного… сложить с себя власть и призвать к делу укрепления и усовершенствования страны того, кто будет признан более достойным. На этих словах великий князь просиял, спрятал бумагу в карман и горячо поблагодарил своего друга.

XIV

В Петергофе Станиславу Августу отвели апартаменты императрицы Екатерины. Шелковые обои нежных расцветок, расписные плафоны с жеманными аллегориями, позолота, фарфор, фигурки любимых собачек рядом с бюстами Руссо и Вольтера, портреты самой Екатерины, Павла и его жены… Веджвудский сервиз в Белой столовой тоже был заказан покойной государыней. Павел не пожелал жить в Большом дворце и занял Монплезир, построенный Петром Великим. Он с гордостью показывал королю свой рабочий кабинет, отделанный деревом, — в точности такой, каким он был при жизни его великого прадеда. Из окон открывался вид на Финский залив, и парусники, изображенные на голландских плитках, были готовы вновь скользить по волнам.

Стояла прекрасная летняя погода, когда сидеть в душных комнатах просто грешно. Понятовский с племянником Стасем и Мнишки катались в линейке по парку вместе с их величествами, а ужин накрыли на террасе на берегу моря, под сенью лип.

— А что с вашей виллой Лазенки? — спросил Павел у Понятовского.

— Она, как любовница, скучает о своем милом, который желал бы ее пристроить и с этой целью передать прусскому королю, — шутливо ответил Станислав Август, — но я не знаю, состоится ли эта продажа.

Павел пообещал ему замолвить слово прусскому королю через его посланника Рюхеля, чтобы ускорить сделку, и Понятовский рассыпался в благодарностях: он-то не знаком ни с кем из нынешних прусских вельмож.

— Позвольте спросить у вас об одном человеке, которому я желаю много добра, так как он много оказал его в Польше, а именно в поместьях моей сестры в Белостоке, — решил он воспользоваться хорошим настроением императора. — Я говорю о генерале Беннигсене.

— Он должен находиться сейчас в походе со своим полком, недалеко от Астрахани. Он родом из Ганновера, и я его ценю. А что за человек Витт, который состоит у нас на службе генералом?

— У нас он пользовался славой искусного инженера. Он получил после отца начальство над Каменецкой крепостью и исполнял сию обязанность вполне добросовестно.

— Это ведь рогоносец красавицы панны Витт, которую мы видели здесь?

— Да, ваше величество.

— А что вы мне скажете о Годлевском, который теперь сидит под стражей?

— Я знаю только, что покойный епископ Массальский рекомендовал его для вступления в русскую службу лет двенадцать тому назад. Он отличился при штурме Очакова, подняв одну из первых лестниц, и князь Потемкин послал его с вестью о взятии Очакова в Варшаву, к послу Штакельбергу, где я его и видел.

Павел промокнул губы салфеткой и раздраженно бросил ее на стол.

— Одного того, что он был любимцем Потемкина, достаточно для возбуждения подозрений, но обнаружилось еще худшее. Он попался в злоупотреблениях на обмундировании солдат.

— Он мог испортиться под влиянием дурных примеров…

— А что стало с Мадалинским? С этим беспокойным человеком и тонким интриганом?

— Он тихо живет в маленьком поместье, находящемся в прусских владениях. Это хороший и честный человек, но простой, если не сказать глупый; он положительно не способен на хитрости и интриги.

— Значит, у меня неверные сведения на его счет. Но что вы мне скажете об Игнации Потоцком? Где он сейчас, что делает, сидит ли смирно?

— Он был на водах. Насколько мне известно, Потоцкий часто проживает у князя Чарторыйского и держится в стороне от интриг. Я знаю, что он очень прославлял вашу доброту…

— Ему бы и не подобало жаловаться на меня. Какое ваше мнение о его уме и сердце?

— У него в самом деле много ума и способностей… Он очень рано остался сиротой, а тетка, которая была его опекуншей, всегда славилась своей злобой. Возможно, это подействовало на его молодые годы, но я думаю, что в последнее время он сильно изменился.

Мария Федоровна, сидевшая слева от короля, заговорила о Воспитательном доме, который совсем недавно перевели в бывший дворец графа Разумовского на Мойке, выкупив его в казну; она была его главной попечительницей. Ах, если бы вы знали, сколько нынче сирот и подкидышей, это просто ужас! Всех невозможно принять, пришлось ограничиться пятью сотнями детей. А остальных, если они здоровы, отдают в деревни на воспитание казенным крестьянам, за плату. Но мужики воспитывают детей весьма дурно, только наживаются на них. Надо бы построить не менее пяти загородных воспитательных домов, чтобы дети жили на природе и приучались к сельскому труду, но жертвователей нет, денег хватило только на один такой дом — в Гатчине. Просто голова кругом идет: за что ни хватишься — того нет, этого нет… Нет нянь, нет лекарств, нет врачей, нет денег, чтобы платить им… Все доходы от петербургского ломбарда идут на больницу…

— Вы продаете в своем ломбарде не только заложенные вещи, но даже и краденые, — отозвался на это Павел.

Императрица вспыхнула, не услышав в его словах шутки, и принялась серьезно ему отвечать, рассказывая подробно, как были погашены долги Воспитательного дома на целый миллион рублей и какие благие последствия уже проявились от управления графа Сиверса, заведующего и петербургским, и московским Воспитательными домами. Яков Ефимович Сиверс в сенаторском мундире сидел тут же за столом; расслышав свое имя, он положил приборы на тарелку, чтобы не оказаться застигнутым врасплох, если вдруг обратятся к нему.

— К краденым вещам, которыми мы пользуемся, я причисляю Польшу, — пояснил Павел.

Понятовский обрадовался: вот случай напомнить о своих обидах!

— Граф Сиверс, которого ваше величество так цените и услугами которого вы пользуетесь, — сказал он, обратившись сначала к императрице, а затем к ее супругу, — в состоянии лучше всякого другого представить вам отчет о средствах, к коим прибегали нарочно для того, чтобы возбудить мой народ к восстанию в девяносто четвертом году.

— Вы правы, я очень ценю Сиверса, — холодно ответил Павел.

Сиверс вновь взялся за нож и вилку, но его руки дрожали от волнения, и серебро звенело о фарфор. Понятовский пошел на попятный двор:

— Несомненно, всё, что он сделал на Гродненском сейме, причинило мне сильнейшее горе, но я всегда видел, что он сам первый был сильно огорчен приказаниями, которые был обязан исполнять.

Павел принялся его расспрашивать о беспорядках в Варшаве, особенно о том апрельском дне, когда гвардия покинула своего короля и примкнула к повстанцам.

— Вы в самом деле перенесли жестокие страдания, — заключил он.

Понятовский ободрился.

— Особенно в отношении моей чести! Вот чем объясняется необходимость напечатать ответ на все клеветы против меня — я уже говорил об этом вашему величеству.

Это была больная для него тема. Потоки злословия лились на него всю жизнь, но раньше он мог им что-то противопоставить, переубеждая знавших его лично, опровергая ложь в печати и в приватной переписке. Но что он может сделать теперь, из своей золотой клетки, чтобы помешать очернить его образ и в таком, искаженном виде оставить в памяти потомков? Клеветники дошли до того, что усомнились в законности его рождения! Когда он открылся в этом Павлу, тот посоветовал: «Плюньте на это, как я». Какое тут может быть сравнение! Речь идет вовсе не о его спокойствии, как утверждает император, а именно о чести! Станислав Август уполномочил своего секретаря Вольского опровергать все памфлеты, однако напечатать эти возражения ему не разрешили ни в Галиции, ни в Пруссии, ни даже в Вильне! Осмотрительный Репнин, как обычно, пошел извилистым путем царедворца: обратился за советом к фрейлине Нелидовой, многолетней платонической пассии государя, и получил ответ, что император не возражает против печатания опровержений, но только если они прежде будут подвергнуты цензуре. Павел находил неприличным печатать в России слишком резкие суждения о событиях, затрагивавших память его матери. Репнин предложил назначить цензором виленского губернатора Якова Булгакова, разумевшего по-польски; государь сделал цензором князя Безбородко, тоже знавшего польский язык, но при этом еще раз предупредил короля: «Не делайте этого; вы навлечете на себя ответы еще более резкие, и это падет отчасти на меня за то, что я разрешил печатание». Сейчас ему не хотелось возобновлять этот спор, да еще и за общим столом.

— Нынешний век настолько испорчен, что творящие зло даже не прячутся, а напротив — сбрасывают покрывало и гордятся своей злобой, — изрек Павел философски.

— Действительно, мне приходится лишь удивляться злобе людей, которые жестоко клевещут на меня теперь, когда более не могут рассчитывать на какую-либо выгоду для себя, — упрямо сказал Станислав Август.

Император перевел разговор на внешнюю политику — на войну и французов.

— Я сделал так, что все воюющие будут вынуждены под конец примириться, — сообщил он с загадочным видом.

— И где же будет конгресс? — поинтересовался король.

— Его не будет, так как французы его не хотят, а каждый заключит мир отдельно. Знаете ли вы, что французы всех обманывают?

— Следовательно, мира не будет.

— Я очень боюсь такого исхода. А что вы думаете — какой будет конец всему этому?

— Когда не останется никого, кто мог бы сопротивляться им, поневоле обратятся к апостолу Павлу.

Урсула Мнишек и Станислав Понятовский разом устремили взгляд на дядюшку: «какой тонкий комплимент! — какая грубая лесть!»; император же сделал вид, что не понял:

— Того, историю которого я читал, уже нет на свете.

— А тот, кому он завещал свое имя, еще на этом свете, — гнул свое король.

— Но кто и когда его призовет?

— Тот или те, кому французы нанесут всего более вреда.

Павел заговорил о «нерве войны»: он за то, чтобы поднять цену металлов, однако надо же и оставить некоторое количество ассигнаций для облегчения циркуляции… Сотрапезники потупились: уже сейчас было ясно, что денежная реформа, затеянная императором, зайдет в тупик; ассигнации, которых он прежде сжег на несколько миллионов, теперь снова начали печатать, а денег для их выкупа в казне не хватало. Понятовский же дрожащим от волнения голосом сказал, что его величество произвел громадное впечатление на всю Европу, заменив на червонцах свой портрет строкой из Псалма: «Не нам, не нам, а имени твоему». Как это по-рыцарски! По-христиански! Павел был польщен: поместить на монетах девиз ордена тамплиеров казалось ему очень удачной идеей. Заметив, однако, что все заскучали, он свернул на более легкие темы, и скоро за столом оживленно обсуждали диковинные предсказания, чудесные случаи и любовные похождения.

***

На площади шел развод караулов. Алексей хотел уже проехать мимо, как вдруг его внимание привлекла странная фигурка в темно-зеленом долгополом мундире, со шпагой на боку, в ботфортах, парике и двурогой шляпе с белым плюмажем. Сопровождаемый офицером, человек шествовал вдоль шеренги драгун, стоявших навытяжку, останавливаясь возле каждого и делая замечания, которые встречали дружным смехом. Если бы Алексей не знал наверное, что государь сейчас в Гатчине, он бы принял этого… да кто же он, в самом деле? Надо будет спросить у брата.

До Смоляничей оставалось верст тридцать по дурному проселочному тракту. Ермолов велел вознице погонять, а сам откинулся на спинку сиденья и смотрел по сторонам. Как давно он здесь не был, уж и не помнит ничего! Да и немудрено: обычная сельская глушь, узкая извилистая речка Руфа с заросшими травой берегами без отмелей, скошенный луг с кривобокими стогами, рощица, возле которой пасутся несколько коровенок под присмотром мальчишки-пастуха, бабы в поле жнут и вяжут снопы… Одна распрямилась и посмотрела ему вслед из-под ладони. Вот и само сельцо: мельница, полтора десятка крестьянских дворов, ограда господского сада… Теперь он вспомнил: там дальше должны быть еще два пруда, где водятся караси и вьюны. Каменная арка ворот; шесть маленьких пушечек — трофей, который он прислал сюда из Праги. Бричка остановилась у крыльца, и Александр Каховский тотчас вышел встречать брата — увидел из окна.

Они обнялись и троекратно расцеловались. Александр распорядился покормить кучера в людской, а брата повел в дом — он, наверное, хочет умыться с дороги? Да и баньку можно сегодня вытопить, отчего ж! Обед сейчас подадут, только его и ждали.

За обедом разговор прыгал с одного на другое: со здоровья родителей и общих знакомых на последние новости в Москве и Орле. Александр сыпал вопросами, спохватывался, что не дает брату поесть, а кушанье стынет; Алексей брался за еду, потом, что-то вспомнив, начинал говорить с набитым ртом; обоим было весело. Наконец, ему на память пришел вахтпарад в Поречье:

— Саша, я тут видел на разводе какое-то чучело — ну вылитый государь…

— А, Ерофеич! — рассмеялся Каховский. — Его Тараканов привез в Смоленск, а Дехтерев обучил всяким штукам.

— Да кто же он?

— Крестьянин, Никифор, кажется, по фамилии Медведевский. Все зовут его Ерофеич. Артист! Наш Бутов Гатчинский.

На лице молодого человека отразилось смущение.

— И что же, ему… позволяют? Ведь солдаты же смотрят, смеются… И народ тоже…

— Так в том-то и штука, Алеша!

Каховский перегнулся к брату через стол.

— У меня ведь еще раньше мысль была, когда с фельдмаршалом в Тульчине стояли: переодеть какого-нибудь висельника фельдъегерем, якобы присланным из Петербурга, потом вздернуть его, чтоб все видели, поднять дивизию, соединиться с полком дядюшки Василия Давыдова в Полтаве, да в Киеве подкрепление получить, а далее двинуть прямо на Петербург и свергнуть Бутова к едрене матери! Да только Александр Васильевич не захотел, побоялся междоусобного кровопролития… Присяга, долг… Вот и приходится теперь с Ерофеичем спектакли разыгрывать.

— А смысл-то в чем сего маскарада? — не мог понять Ермолов.

Александр откинулся на спинку стула, посмотрел на брата долгим взглядом.

— Народ наш легковерен. Особенно если худые вести — всё за чистую монету принимает. Пришла беда — отворяй ворота. Сейчас солдаты от этих порядков гатчинских, мучной корки на голове, штиблет да лосин волком воют, а мы им: это еще что, криком будете кричать! Парики будут к голове гвоздиками приколачивать, шаг церемониальный на плацу не втрое короче против прежнего, а вчетверо будет, — чтоб в штыковую атаку идти, а при этом на месте оставаться! И ведь верят! Да только ведь человек не камень — терпит, да и треснет. Мы мужикам рассказываем, что государь хочет всё по-прусски в России учредить и закон переменить, чтоб вместо православия всем переходить в лютеранство, — и тут верят, но только этого уж не стерпят. И ежели выпадет нам верный случай осуществить наше намерение и отправить Бутова к праотцам, никто нас не осудит, наоборот, все за нас горой будут стоять.

За столом воцарилась тишина. Алексей посерьезнел. Это уж в самом деле не шутки. И если брат с ним настолько откровенен, значит, верит, что не донесет. Конечно, он не доносчик, но… Но ведь умышляют на священную особу императора! Которому они оба присягали! Что мужики смоленские с их одобрением — против регулярных полков они не выстоят. А если одни войска пойдут на другие? Вот почему Суворов отказался! Или Александр уверен, что не пойдут? Ерофеича этого сам шеф Санкт-Петербургского драгунского полка откуда-то привез, а Дехтерев — полковой командир, у него в столице заступники имеются…

— Кто это «мы»? — спросил он.

Слуга принес гуся с кашей; пока он убирал тарелки и блюдо с рыбьим скелетом, Каховский молчал. Потом просто сказал:

— Завтра вечером увидишь.

Ермолов понял то, что осталось невысказанным: я тебе доверяю, знаю, что не выдашь. Но помни: если останешься, то ты — один из нас.

Думать о плохом не хотелось; здесь, в деревне, всё дышало отдыхом и покоем, каких так не хватало Алексею. Братья попарились в баньке, выпрыгивая оттуда прямо в пруд, а потом возвращаясь на полок; им подали домашнего овсяного квасу… Предзакатная тишина накрыла окрестности своим покрывалом; в доме сидеть не хотелось, и братья гуляли по берегу речки, пока в небе не высыпали звезды.

— Хочешь — пойдем спать на сеновал? — спросил Александр.

Алексей с радостью согласился.

Воздух посвежел, и они с наслаждением зарылись в теплое душистое сено. В саду стрекотали сверчки, упорно, с надеждой призывая самку. Алексей закрыл глаза и уже чувствовал, как сон накрывает его своей попоной, как вдруг сквозь нее пробился шепот брата:

— Александр Васильевич тоже… В Праге, после штурма… пригласил на обед польских генералов и штаб-офицеров… а после лёг на солому отдохнуть; к ночи ему разбили калмыцкую кибитку…

Алексею тотчас представился Суворов — такой, каким он, семнадцатилетний, увидел его наутро после штурма, — маленький, щуплый, великий… «Ура!» — кричал Ермолов тогда вместе со всеми и был счастлив. А Саша ведь служил в штабе, видел Суворова каждый день, был с ним рядом…

— Ах! — вырвалось у Ермолова. — Как мне мечталось увидеть Суворова в бою, заслонить его собой от вражеской пули! Вот счастливая участь воина! Отомстить жестокому и вероломному врагу…

— Алеша, Алеша… — Голос брата звучал ласково и печально. — И ты когда-нибудь поймешь, что поляки защищали себя — свои дома и семьи, свою свободу…

Они замолчали. Алексей еще успел подумать о том, что Саша часто рассказывает ему о Суворове, но почти никогда о своем отце — Михаиле Васильевиче Каховском, с которым развелась их мать, чтобы выйти замуж за Петра Алексеевича Ермолова. А ведь Михаил Васильевич разбил в девяносто втором году знаменитого Костюшку — это было еще до предпоследнего раздела Польши. Он всего четырьмя годами моложе Суворова; император Павел произвел его в генералы от инфантерии, назначил начальником Таврической дивизии и недавно пожаловал в графское достоинство. А Александра Каховского выключил из службы, хотя он герой Очакова и Праги…

Утро было тихим, радостным, улыбчивым. Завтракали в саду, ездили в поля — просто прогуляться: в сельских работах оба понимали мало, хотя Саша и выписал из Англии книги по агрономии, раз уж он теперь не воин, а смоленский помещик. Правда, всё еще может перемениться, лишь бы подвернулся удобный случай.

Эти его слова изгнали покой из души Алексея. Удобный случай… Этой весной, после коронации, государь посетил Владимирскую и Тверскую губернии, а потом через Шлиссельбург вернулся в столицу. Окажись он в Смоленске… И люди, которые были готовы «воспользоваться удобным случаем», сегодня соберутся здесь — на «галере», как Саша называет Смоляничи… И ему быть среди них…

Саша ненавидит «Бутова», как и его товарищи — отставные офицеры, сами себя называющие «канальями». А он, Алексей? После Польской кампании он служил волонтером в австрийской армии, в хорватской легкой кавалерии, сражался с французами в приморских Альпах. Потом вернулся в Россию — аккурат к началу Персидского похода. Был в отряде Сергея Алексеевича Булгакова, штурмовал Дербент, за что получил Владимира четвертой степени с бантом и чин подполковника. Когда скончалась императрица и наследник приказал всем командирам полков немедленно вернуться в пределы империи, граф Зубов сдал начальство над войсками Булгакову как старшему чином и уехал в Астрахань. Зубова все любили — веселый, красивый, храбрый, от пуль не прятался… Высочайшее повеление явно имело целью его погубить; Матвей Платов не подчинился и не ушел со своими казаками сразу — сопровождал графа Валериана и весь его штаб, оберегая от мести горцев. Все завоеванные области вернулись к персам, и призвавшие русских на помощь грузины снова остались с ними один на один — за что же тогда погибли столько людей? Бакунин, Семенов и с ними еще множество офицеров, не говоря уж про нижних чинов, сложили головы в ущелье у Алпан, где горцы устроили засаду; Булгаков выслал им на помощь полк Стоянова с четырьмя пушками, а то бы всех перерезали… И всё зря?

В памяти ярко всплыли картины горных ущелий, которые вновь, как наяву, огласились криками, громом стрельбы, сабельным звоном… А потом вдруг, без всякой связи, — трр, трр, трам-та-та-там — дефилируют взводы дурацким церемониальным шагом, в гатчинских шапках поверх с вечера завитых буклей и нелепо торчащих кос, унтер-офицеры с палками отдают команды по-немецки… Всё перевернулось в одну ночь. Так может быть, в одну ночь удастся и всё исправить?

***

Известие о кончине императрицы Екатерины и о воцарении Павла Петровича дошло до Якутска только в начале июня, после того как по Лене прошел ледоход. В церквях звонили в колокола, там же зачитали манифест, отслужили молебен о здравии государя-императора с троекратной пушечной пальбой, а на следующий день — панихиду по усопшей государыне. Еще через месяц прибыл новый курьер из Петербурга: государь дарует прощение и возвращает свободу полякам, сосланным сюда по приказу его матери; в бумаге значились имена Копеца, Городенского, Зеньковича и Оскерко.

Вот ведь напасть какая — возвращай их теперь! Копеца из Охотска морем выслали в Нижнюю Камчатку, Городенского — в Гижигинскую крепость, в земли коряков, Зеньковича — в Зашиверск, за Тукуланские пески, к юкагирам, а Ян Оскерко в прошлом году умер в Тобольске. Может, и тех троих умершими записать?

Боязно. С почтой пришли письма и от знакомых из России: новый государь крутенек, что не по нём — сейчас отставка, разжалование, тюрьма, Сибирь. Порядки новые везде заводит, мундиры и парады по прусскому образцу. Вон и в Иркутск назначен новый военный губернатор — из немцев, Христофор Иванович фон Трейден, генерал-поручик, георгиевский кавалер, прежде бывший обер-комендантом Оренбурга. Не потрафишь императору — места лишишься, по своей же губернии кандалами бренчать пойдешь. А уж если матушкой его был прежде обласкан, так сразу под подозрение попадешь. Береженого Бог бережет: в Охотск как раз караван направляется, да и в Зашиверск еще успеть можно до зимы. Разыскать, волю государеву выполнить, доложить, а там уж сами пускай решают, где им помирать.

***

Посреди большого подъездного двора возвышался холм из осколков садовых статуй, решеток, выломанных из ограды, обломков мебели, битой посуды и прочего сора, присыпанного землей. Увидев его впервые, братья Чарторыйские остолбенели. «Холера ясна!» — вырвалось у приехавшего с ними Горского. Родители, впрочем, уже привыкли к новой части пейзажа, прозвав ее «холмом Тестаччо»[12]. Холм с каждым днем увеличивался, потому что очистка развалин, в которые казаки превратили дворец Чарторыйских в Пулавах, еще продолжалась.

Пулавы разгромили дважды: сначала отряды графа Бибикова налетели на деревню, разорив местных мужиков, а потом авангард Валериана Зубова принялся крушить усадьбу. Жестокое, бессмысленное варварство: прикладами били оконные стекла и выламывали рамы, обдирали шелковые обои, кромсали саблями драгоценные картины французских и фламандских мастеров, редкие книги из библиотеки рвали в клочки и выбрасывали в окна, даже запасы провизии — оливковое масло, сахар, кофе, лимоны, вино и копченое мясо — побросали кучей в бассейн на заднем дворе и во всём этом купались. Пощадили только главную залу, приняв ее за часовню из-за позолоты на стенах и потолке и картушей кисти Буше над дверями. Вернувшись к родным пенатам, Адам и Изабелла Чарторыйские с трудом нашли во всём огромном дворце несколько комнат, где можно было поселиться.

После двухлетней разлуки Адам Ежи нашел родителей сильно переменившимися. Или это они с Константином переменились… Его самого тягостное настоящее заставляло заглядывать в будущее, ища в нем проблесков перемены к лучшему, родители же, напротив, обращали взоры к прошедшему, к своей молодости, когда им было так славно жить. Братья начинали рассказывать о Петербурге — отец, послушав какое-то время краем уха, пускался в воспоминания о дворе императрицы Елизаветы. Восторженные отзывы о великом князе Александре пугали мать: если об этих разговорах донесут императору, им всем придется очень плохо! Дружба? Ах, Боже мой, какая может быть дружба с русскими!

Адаму Ежи было больно от того, что они с родителями больше не понимают друг друга, особенно с матерью, которая всегда была поверенной его тайных дум и мечтаний. Теперь она слушала его радостные признания с трусливым беспокойством, не разделяя его надежд и заклиная быть как можно осторожнее. Он даже не решился признаться ей в своих чувствах к великой княгине Елизавете, а ведь ему так хотелось говорить о ней… Мать не поймет. Они с Елизаветой слишком разные; Изабелле Чарторыйской, утверждавшей себя как личность через супружеские измены, не понять юной полувесталки… Наверное, в этом всё дело: родители стали старыми. Они закоснели и утратили гибкость, их душа слепнет и глохнет, прислушиваясь лишь к себе. Они уже не смогут быть опорой своим детям, наоборот, детям придется взять на себя заботы о них. Как грустно, оказывается, почувствовать себя взрослым…

Изредка выезжали к соседям, поскольку принимать гостей у себя пока было невозможно. Настроения в гостиных колебались, как маятник: принесенная кем-нибудь хорошая новость вызывала всеобщее воодушевление; пели патриотические песни, плясали мазурку; но через несколько дней душевный подъем сменялся упадком, когда новый вестник погружал всех в уныние удручающим рассказом.

Многие с надеждой устремляли взоры на Францию; молодежь рвалась ехать туда, чтобы вступить в польские легионы. Двадцать седьмого мая Ян Домбровский прибыл в Милан, чтобы окончательно закрепить статус этих легионов и представить на одобрение главнокомандующему своих кандидатов на офицерские должности. Однако там ему показали совсем другой список, составленный Сулковским. Адъютант Бонапарта пользуется его полнейшим доверием: он был ранен на Аркольском мосту, когда отважный генерал увлек за собой солдат и остался невредим; он отличился в сражении при Риволи, а во время марша на Вену пленил австрийского генерала, который в девяносто четвертом арестовал его на границе Галиции. Важные люди в Париже, например, член Директории Лазар Карно, говорят, что если Франция потеряет генерала Бонапарта, его вполне сможет заменить Юзеф Сулковский. Однако Домбровский не смирился и добился личной встречи с главнокомандующим в Момбелло; его кандидаты были утверждены. Командиром Первого легиона назначили Кароля Князевича, который во время восстания входил в штаб генерала Зайончека, а в несчастном сражении при Мацеёвицах командовал левым крылом польских войск. Взятый в плен вместе с Костюшко, он был освобожден одновременно с ним, но из Киева уехал во Францию. Сам Юзеф Зайончек, выпущенный из тюрьмы австрийцами, был произведен Бонапартом в бригадные генералы и назначен комендантом города Брешиа в Ломбардии с приказом сформировать корпус национальной гвардии из шестнадцати тысяч солдат и линейные войска в шесть тысяч штыков. Многие другие поляки тоже дослужились до генералов, а главное, что, выполнив свою задачу в Италии, польские легионы наверняка двинутся освобождать Отчизну! В Болонье они маршировали под песню, сочиненную Юзефом Выбицким: «Еще Польша не погибла, пока мы сами живы…» Какие простые и верные слова! Там поется, что Домбровский поведет поляков из земли итальянской в землю польскую — за Вислу, за Варту, вместе с Бонапартом…

В конце июня Иоахим Дениско, отказавшийся распустить свой отряд после заключения мира между Австрией и Францией, напал на буковинские пограничные посты, имея под своим началом всего две сотни человек. Разумеется, эскадрон австрийской кавалерии наголову разгромил эти жалкие силы; Дениско был ранен, но сумел скрыться, а восемь его сподвижников, взятых в плен, для острастки повесили. Кроме того, сотни жителей Галиции были арестованы за пособничество мятежникам и посажены в тюрьмы. Эта новость возбудила горячие споры: одни ужасались и сочувствовали, другие клеймили безумцев, пускающихся в авантюры. Подоспевшие следом подробности заставили замолчать и тех, и других: оказалось, что за отчаянной вылазкой Дениско стоял французский посол в Константинополе Обер-Дюбайе, желавший таким образом «прощупать» австрийцев. Разбитый Дениско через Бухарест отправился в Константинополь, но не во французское посольство, а в русское, где покаялся, сообщил все известные ему сведения о военных приготовлениях в Турции и взывал к милости императора. Польские военные из Валахии и Молдовы теперь либо пробираются на родину, либо вступают в легионы Домбровского…

Новые словесные баталии разгорелись, когда кто-то, вернувшийся из-за границы, рассказал, что поляков использовали для грабежа Венеции, оккупированной французскими войсками. «Веронская Пасха» дала в руки генералу Бонапарту, давно уже действующему без оглядки на Директорию, замечательный предлог для вторжения в город дожей. Двенадцатого мая 1797 года дож Луцовико Манин отрекся от власти, Большой совет был распущен, город сдался французам — после более тысячи лет независимости!

— Вот они, ваши поборники свободы — захватывают чужие земли!

— А, так вы считаете, что разогнать кучку аристократов, забравших в свои руки власть и заграбаставших все богатства, значит отнять свободу? Французы явились в Венецию освободителями!

— Ну разве что освободителями жидов: говорят, Бонапарт велел снести ворота Гетто. Но это не единственное, что он велел разрушить. Квадрига Святого Марка, которая больше пятисот лет простояла на фасаде собора, была снята по его приказу, и сделать это он велел полякам! Поляки свергали символ торжества католической церкви над неверными, чтобы безбожники-французы забрали его себе!

— Какой ужас!

Адам Ежи и Константин не ввязывались в эти споры. Им было очевидно, что Франция манит поляков миражом, чтобы использовать в своих целях, но этот самый мираж застил глаза многим их собеседникам, мечта была им милее действительности. К Чарторыйскому-отцу приехал с визитом граф Эрдели, пытавшийся убедить поляков, что для них выгоднее всего присоединиться к Венгрии, и старик тотчас загорелся этой идеей. Но что бы поляки от этого выиграли? Молодые Чарторыйские по-прежнему верили, что надо действовать в России, возлагая надежды на наследника престола.

Александр писал Адаму с оказией, и тот читал и перечитывал его послания, пытаясь разглядеть то, что между строк. Похоже, они близко сошлись со Строгановым и Новосильцевым, и это не укрылось от государя, возбудив его подозрительность. Новосильцев был на дурном счету у императора, и великий князь выхлопотал ему паспорт через Федора Ростопчина, адъютанта своего отца, чтобы Николай отправился в Англию. Его путь лежал через Швейцарию, где он должен был встретиться с Лагарпом и расспросить его о «роде образования, которое он считает наиболее удобным для прививки и его дальнейшего распространения и которое притом просветило бы умы в кратчайший промежуток времени». Ах, Александр! Он пишет, что охотно посвятит все свои труды и всю жизнь свою великой цели — даровать России свободу и предохранить ее от деспотизма и тирании, а сам всеми силами старается увильнуть от этих трудов, выискивая чудесный способ просветить весь свой народ за несколько лет! Лагарпу за этот срок не удалось привить нужных качеств даже двум своим ученикам (что уж скрывать от себя правду)… Какое он всё-таки еще дитя! «Бабушкин баловень» — так называл сына Павел. Чарторыйского встревожили всё более частые упоминания имени Аракчеева в письмах наследника: государь нашел ему «дядьку», чтобы был под присмотром. Похоже, что у них установились доверительные отношения: государев любимец заступался за Александра (провиниться перед императором вовсе не сложно), и великий князь уверился в его дружеских чувствах, даже открылся ему в своем желании «подать в отставку»… Не слишком ли он легковерен… Нет ли здесь тонкого коварства…

Постоянные мысли об Александре не позволяли Адаму Ежи наслаждаться покоем сельской жизни. Как он мечтал в Петербурге покинуть русский двор с его интригами и вероломством, уехать из этой унылой страны, вернуться на милую родину! И вот теперь он рвался обратно — к великому князю и… к Елизавете.

Однажды утром он постучался к Горскому, чтобы поделиться с ним своими сомнениями. Ответа не было, но Адаму послышался какой-то странный булькающий звук. Он осторожно приоткрыл дверь, заглянул — и вскрикнул: Горский лежал на полу у кровати, белки глаз блестели из-под век. Адам со всех ног бросился за лекарем, всполошил слуг; больного подняли, раздели и уложили в постель; хирург пустил ему кровь, но сознание к Горскому так и не вернулось. Адам просидел у него весь день, отказываясь от еды. Слезы текли из его глаз, и он их не удерживал. Воспоминания теснились в голове, наползая одно на другое. Порой он невольно улыбался, вспомнив, например, как Горский наклонился к Платону Зубову и, выдохнув через нос, оставил на его белоснежном халате коричневое пятно от нюхательного табака… И тотчас глаза вновь начинало щипать, а горло сдавливала судорога. Адам брал своего наставника за руку, чтобы убедиться, что она еще теплая…

Горский умер поздно вечером, со спокойным, даже торжественным, лицом. Он не раз говорил, что желал бы прожить недолгую, но славную жизнь.

С его смертью Адам на несколько дней превратился в автомат: он выполнял то, что ему велели, присутствовал на заупокойной службе и похоронах, видел, как гроб опустили в могилу, но при этом ничего не чувствовал. Отпуск подходил к концу; мать плакала, прощаясь с сыновьями. Оцепенение Адама легко было приписать тоске от расставания, но на самом деле он вовсе не прятал свою боль — он не ощущал ее. Как будто в землю закопали его прошлую жизнь, словно послед после разрезания пуповины. Здесь, в Пулавах, остался мальчик; мужчина отправлялся в Петербург.

***

— Смотри, какая бумага. Что за бумага? Как это понимать? Что ты скажешь?

Али протянул Тучкову печатную прокламацию. Сергей Алексеевич указал ему рукой на стул, приглашая садиться, а сам принялся читать.

Денщик уже не удивлялся, когда на квартиру подполковника являлся мулла в халате и чалме; Тучков приказал докладывать ему о приходе Али в любое время. После истории с арестом Хоминского татары обратились к нему с просьбой записать их в русскую службу: при польском короле они, хоть и имели земельные наделы, не платили податей, потому что служили в войске, а теперь с них берут подушный оклад. Тучков загорелся идеей создать из них конный полк, лелея надежду стать его шефом; все переговоры с татарами он вел через Али, который девять лет тому назад попал в плен в Очакове, а потом какими-то судьбами осел в Минске и стал муллой.

Мысль создать Татарско-Литовский легкоконный полк государь воспринял благосклонно, только вместо гусарских доломана, ментика, чакчир, шапки на собачьем меху и косиц велел дать татарам кафтаны, шаровары, шапки и кушаки, как у чугуевских казаков, поселенных на границе Малороссии: так удобнее и дешевле. Татар это вполне устроило и даже обрадовало; дело успешно подвигалось, Тучков написал обо всем своему начальнику — генералу Философову, предупреждая, что тому, возможно, в скором времени придется искать себе другого помощника. Философов, верно, рассказал об этом Алексею Тутолмину — сыну своего давнего друга, который уже несколько месяцев томился в Петропавловской крепости, угодив туда по чьему-то доносу. Не дожидаясь окончания расследования, Павел лишил Тимофея Ивановича чинов и орденов, конфисковал его поместья, и оставшийся без средств единственный сын Тутолмина, почти ровесник Тучкова, тоже полковник и кавалер, решил по его примеру составить конный полк из мелкой польской шляхты. Получив высочайшее одобрение, Алексей Тимофеевич отправился в Вильну, но не успел он приняться за дело, как князь Репнин, не ладивший с его отцом, настрочил кляузу в Петербург, и младшего Тутолмина выключили из службы. Тучков узнал о том всего три дня назад; в сердце кольнула тревога. И вот теперь он с недоумением перечитывал в третий раз прокламацию к татарам, изданную в Вильне генералом Андреем Семеновичем Кологривовым, командиром лейб-гусарского полка, который объявлял именем государя, что ему поручено образовать из татар войска по образцу польских улан: первая шеренга состоит из «товарищей», вооруженных пиками, — только шляхтичей, а вторая — из «шеренговых» с ружьями, оруженосцев «товарищей». Что это значит? Почему его никто не предупредил? Неужто и ему грозит отставка и опала? В груди свернулось ежом тоскливое беспокойство. Ах, Боже мой, как он устал от этой постоянной заботы! Не знаешь, откуда ждать беды, чем угодишь, чем прогневишь…

— Так что сказать татарам? — напомнил о себе Али, видя, что Тучков уже не читает, а просто стоит с бумагой в руке.

— Не знаю, — бесцветным голосом отозвался Сергей Алексеевич. — Спрошу совета. Ступай, я сам тебя позову.

Совета он решил попросить у Философова — у кого же еще. Через неделю от Михаила Михайловича пришел ответ: «Не удивляйся ничему, теперь такое время, что всё возможно; бери почту и приезжай ко мне в Смоленск».

Совет генерала был прост и разумен. Тучков должен подать прошение о предоставлении ему отпуска, на пару месяцев. Если прошение удовлетворят, значит, госуцарь им доволен. Если нет… Но что сейчас об этом. А вот с татарским полком, видно, придется распрощаться. Спорить с Кологривовым не резон. Ему хоть и двадцать два года всего, и в сражениях не отличился, но — верный слуга государя еще с тех времен, когда тот был цесаревичем, бывший командир гатчинской кавалерии и комендант Павловска. После несчастья (Тучков понял, что Философов говорит о смерти императрицы) Кологривов в двадцать дней из полковника стал генерал-майором, кавалером ордена Святой Анны второй степени и шефом лейб-гвардии Гусарского и Казачьего полков. В общем, Сережа, раньше надо было думать: не по шведам из пушек палить, а в Гатчине маршировать под барабаны и флейты. А теперь что ж — исхлопочи себе отпуск, поезжай в Москву, прими свое командорство…

Когда Сергей вышел на улицу, уже стемнело. Генерал, конечно, прав, хотя, черт возьми, жалко — жалко своего труда, хлопот, надежд… Прошение об отпуске он напишет прямо сейчас, в гостинице, завтра рано утром выедет обратно в Минск и будет дожидаться ответа. Канальство…

Вынырнув из переулка на Спасскую улицу, он свернул направо. Из подворотни по левой стороне вышел офицер, сделал пару шагов, увидел Тучкова, развернулся и быстро зашагал в противоположную сторону. Несмотря на теплую погоду, он был в плаще, скрывавшем фигуру, но его походка показалась Сергею знакомой.

— Николай! — окликнул он неуверенно. И повторил погромче: — Николай!

Офицер остановился и подождал его. Дом, из которого он вышел, был темен, только в крайнем окне второго этажа теплилась свеча.

— Сережа? Ты как здесь? Рад тебя видеть!

Братья обнялись, но Сергей чувствовал, что Николай чем-то смущен и встревожен. Он бросил взгляд на окно: чья-то рука убрала свечу и задернула занавеску.

— Чей это дом? — спросил он тоном праздного любопытства.

— Каховских, — с усилием выдавил из себя брат. — Я знаком с полковником Каховским еще по Праге. Приехал по делам в Смоленск, он пригласил меня в гости…

Темнит Николай, не договаривает чего-то. И у него теперь тайны от младшего брата? В груди Сергея ворохнулось неприятное чувство: уж если и с родными людьми нельзя быть вполне откровенным, то… Хотя… Быть может, тут замешана женская честь? У Каховского две сестры, зрелые девицы, старшая — фрейлина… Неужели? Ах, Николаша, Николаша…

— Сережа… Ты не говори никому, что видел меня здесь. Я завтра уеду и…

— Положись на меня, я никому не скажу, — серьезно ответил Тучков-второй. — Но хорошо ли ты поступаешь? В вопросах чести…

— Честь нашей семьи я ничем не запятнаю, в этом ты можешь быть уверен. — Голос Николая зазвучал твердо. — Я не иду против своей совести и считаю, что поступаю правильно.

— Ну, как знаешь. — Сергей был слегка сбит с толку. — Ты где остановился?

— Тут недалеко… У товарища…

Они прошли вместе два квартала и расстались: Сергей пошел в гостиницу, а Николай растаял в темноте.

…Прошение об отпуске удовлетворили, и Тучков отправился в Москву. Но не успели истечь отведенные ему два месяца, как с эстафетой доставили вызов в Петербург, к государю. Опять противно засосало под ложечкой… Да что же он раскисает, в самом деле? Он ни в чем не провинился ни перед государем, ни перед Отечеством, в службе исправен — чего ему бояться?

Любой дворянин, приезжающий в столицу, был теперь обязан явиться к коменданту. Тучков никогда раньше не встречался с Аракчеевым и не знал его, но был несколько предубежден против новоиспеченного барона тем, что слышал от своих товарищей. И вот ему представилась возможность составить собственное мнение. В ордонансгауз на Милионной Сергей Алексеевич явился ранним утром; Аракчеев уже сидел за столом в своем кабинете. Годами он был несколько моложе Тучкова, однако имел чин генерал-майора. Грубо вылепленное, мужицкое лицо, крупный нос с большими ноздрями, маленькие глазки, кустистые брови. Выслушав рапорт Тучкова, он спросил резким, отрывистым голосом:

— Почему вы явились не в принадлежащем вам мундире?

Сергей Алексеевич опешил: как в не принадлежащем? Он разве отставлен?

— Вам надлежит носить форму Фанагорийского гренадерского полка, в который вы были определены высочайшим приказом!

— Каким приказом? Я ничего не получал.

Всё тем же деревянным тоном Аракчеев прочитал ему нотацию о том, что офицерам следует ревностнее относиться к службе, тогда и важные приказы не смогут с ними разминуться. Тучков с трудом сдержался, чтобы не ответить ему какой-нибудь резкостью.

Высочайший приказ всё же отыскался: Сергей Алексеевич Тучков произведен в полковники с переводом в Фанагорийский гренадерский полк в звании полкового командира. Мундиры разных полков отличались цветом воротников и обшлагов; важно было знать цвет приборного сукна и приборного металла — для пуговиц, аксельбантов и кистей на шляпе. Портной срочно переделал Тучкову его мундир темно-зеленого сукна, нашив синие лацканы и манжеты, красные отвороты фалд, желтые пуговицы и золотой аксельбант, и на следующий день Сергей Алексеевич предстал в нем перед императором. Шеф полка генерал Жеребцов, назначенный вместо Суворова, вместе со штабом находился в Могилеве, Тучкову же предстояло выехать в Шклов, отстоящий на сорок верст от этого города, и приступить к своим новым обязанностям.

***

Белка метнулась рыжей струйкой по траве: скок-скок-скок — и она уже на дереве, обтекла змейкой ствол, растопырила цепкие лапки, головой вниз, чуть повиливает пушистым хвостом и смотрит черными бусинками: кто это пришел? Чего от него ждать? Потом на ветку, прыг-прыг — и нет ее. Чуть поодаль дятел выдал длинную деревянную трель — вон он, на сосне, в красной шапке. На его барабан свирелью откликнулась кукушка: ку-ку, ку-ку… Наталья Александровна замерла, видно: считает… Кукушка смолкла. Всего четыре «ку-ку». Графиня Зубова задумалась, но не погрустнела. Интересно, о чем она загадала.

Каролина Оде-де-Сион не думала, что так быстро освоится в России. Эта страна представлялась ей далекой дикой степью, где всегда холодно и снег, жители угрюмые и нелюдимые, а в города из лесов выходят дикие звери. Но Петербург оказался совсем не хуже Варшавы; люди, с которыми знакомил ее муж, говорили по-французски и по-немецки; прислуга в большом доме графа Зубова относилась к ней как к барыне, а графиня Наталья Александровна удостоила ее своей дружбы. Маленького Шарля мадам Оде оставила в подмосковной у Зубовых под надзором няньки, чтобы сопровождать графиню к отцу. И вот теперь она увидела настоящую Россию.

До Новгорода доехали быстро по ровному почтовому тракту, но потом свернули и три дня ехали сто восемьдесят верст до Боровичей; последние же тридцать семь верст до Кончанского, проселком через лес, мимо озер, выдались самыми тяжелыми — боялись, что ось поломается, и как тогда быть? По округе разбросаны крестьянские дворы, не меньше сотни: сосновые избы, конопаченные мхом, с клетями, амбарами и банями — не при дороге, а у озера или реки; деревянная церковь с колокольней, господский дом — большая изба с одной русской печью и тремя голландскими, шесть окон в ряд с резными наличниками, крыльцо, сени, пять комнаток; потолки низкие, деревянные, стены бревенчатые, пол с щелями… И здесь живет граф, помещик, у которого много тысяч душ? В России состояние измеряют не в капитале, а в душах — людях, из которых этот капитал добывают. Людей можно продать… Каролину всегда удивляло, сколько в доме графа Зубова лакеев, буфетчиков, девок, казачков, которым ровным счетом нечего делать. Здесь, в доме у Суворова, только трое слуг, ворчливых и по большей части нетрезвых, — камердинер Прошка и два отставных сержанта, — да повар; женской прислуги нет вовсе.

Граф — сухонький седой старик со взбитым надо лбом хохолком, в белом канифасовом кителе, таких же штанах до колен и нитяных чулках. Приезду дочери он очень обрадовался, долго держал ее за руки, то отстраняясь, чтобы увидеть ее целиком, то вновь привлекая к себе. Сыну дал руку для поцелуя и тотчас увел к себе в комнату — экзаменовать. Результатами, видно, остался доволен: к обеду вышел повеселевший, ласкал Аркадия, Карла похвалил, а ей, супруге воспитателя, сказал комплимент по-немецки. И всё же он большой чудак: поверх своего простого домашнего платья надевает на шею орден Святого Александра Невского, волосы приглаживает помадой и обильно опрыскивается оделаваном.

За обедом он не ел того кушанья, какое подавали гостям, а хлебал оловянной ложкой щи, выпив перед этим рюмку тминной водки и закусив ее редькой. Жаркого съел совсем немного: камердинер Прошка, стоявший за его стулом, отнял у него тарелку, а на протесты барина ответил: «Сами потом браниться будете». К малине со сливками, которую подали на десерт, и вовсе не притронулся, зато наслаждался разговором, и если тот смолкал, понуждал сотрапезников: «Ну что же вы, говорите!» Наталья Александровна позже рассказала Каролине, когда они прилегли отдохнуть после обеда (граф Суворов после обеда всегда спал по три часа), что раньше за стол с ее отцом неизменно садились полтора-два десятка человек — офицеров. Как он, бедный, томится здесь в глуши — без людей, без дела. Только и развлечений, что учить карельский язык от местных мужиков, читать Апостол в церкви и звонить там в колокол.

Разместились в тесном доме с большим трудом, в двух комнатках; взятых с собою слуг пришлось отправить спать на сеновал. Нигде не было ни зеркал, ни часов. Граф вставал среди ночи с первыми петухами, молился с четверть часа, кладя земные поклоны, потом громко твердил карельские слова и разговоры. Ему подавали умываться: два ведра ледяной воды и большой медный таз; он с полчаса плескал себе водою в лицо, после чего оставшуюся воду слуги медленно лили ему на плечи, чтобы стекала к локтям. Затем Суворов пил чай в спальне, служившей ему также и кабинетом; повар кипятил воду в его присутствии, заваривал черный чай, просеянный через сито, давал попробовать — не крепок ли, добавлял сливки. После чаю граф целый час пел басом духовные кантаты по нотам и тем будил весь дом…

Наталья Александровна предложила отцу переехать в Ровное — имение ее золовки Ольги Александровны Жеребцовой, отстоящее от Кончанского всего на сорок пять верст: там будет просторнее и удобнее, а его дом пока смогут привести в порядок к осени и зиме. А то мыши бегают, с потолка каплет после дождя, печи дымят, ветер задувает в щели — куда это годится. На переезд требовалось разрешение императора; боровичский городничий Вындомский написал в Петербург, ждали ответа.

Вындомский очень тяготился своей новой обязанностью надзирателя и просил государя избавить его от нее. В Кончанское приехал Николев, чтобы следить за Суворовым, поселился в простой избе и жил как придется, не получая жалованья, однако донесения отправлял регулярно. Впрочем, доносить было особо не о чем: Суворов ни с кем не видался, кроме своих слуг да мужиков, а с теми в присутствии Николева говорил по-карельски, чтобы его подразнить.

Каролина никогда не была в настоящем лесу, а в Кончанском больше негде гулять: сада нет, только озеро с болотистыми берегами, покос да лес. Ей немного боязно: вдруг волки? Или медведь? Наталья Александровна смеется над ее страхами и говорит, что в следующий раз возьмет с собой на прогулку ружье, у отца наверняка найдется. Аркадий же при слове «волки» загорелся мыслью попросить у батюшки разрешения пойти на охоту. Он еще ни разу не ходил на крупного зверя! Суворов между тем позвал Оде-де-Сиона к себе в спальню и заперся с ним там, чтобы поговорить о делах.

Дела были плохи. Кривинскую и Кончанскую вотчины Александр Васильевич получил в семьдесят пятом году в наследство от отца, который купил их у Шувалова, а потом так и не сумел сбыть вовремя с рук. Пустоши Каменка, Овдошево и Колоколуша, где имелся господский дом, были спорными: исправник счел их казенными, но захваченными карелами, и наложил на них штраф, а Суворов, кроме того, вел тяжбы с десятком соседей-помещиков из-за четырех тысяч десятин, разбросанных тут и там. Самому этим заниматься было недосуг: он то турок бьет, то поляков, то крепости инспектирует в Финляндии; приходилось тратиться на поверенных для ведения дел в Новгородской судебной палате, нанимать управляющих. В Кончанском с деревнями — четыреста восемьдесят две души мужеского пола, в Кривинской вотчине — еще душ пятьсот, но всё больше карелы, по-русски разумеют плохо, управляющие же не понимают по-карельски, и хитрые мужики тем пользуются: некоторые по три-четыре коровы имеют да по нескольку коней, лесами, сенокосами, рыбными ловлями пользуются, а объявляют себя неспособными платить оброк! Барщины тут сроду не бывало, крестьяне и Шувалову оброк платили — по три рубля ассигнациями с души, а все платежи натурой Суворов отменил. Помилуй Бог! Неужто за год не добыть таких денег? Говорят, будто беглые, что пробираются в эти дремучие края, разоряют крестьян, насилием требуя хлеба и приюта. Вздор! Как бы пробрались пришлые люди через непроходимые Спасокуйские болота, раскинувшиеся между Мстой и Волховом? Сами же и проводят тайными тропами всякий подозрительный люд, получая дармовых работников, а если вскроется, что помещик беглых укрывает, — штраф: двести рублей в год за каждого мужика и по сто за каждую бабу. И опять же судебные издержки, следствия, апелляции… За такие дела он мужиков строго наказывает, а штраф велит взыскивать с мира. А то как же! Он ли им не отец и благодетель? Ни в одной суворовской вотчине людей не отдают в рекруты натурою — покупают охотников со стороны. Рекрут стоит сто пятьдесят рублей ассигнациями; половину платит сам граф — из оброка, а остальное должно собрать общество. Так и этих денег не добьешься: богатые давят бедных, а с тех и взять нечего, кроме худых лаптей.

Все его доходы ныне не превышают сорока тысяч рублей за год, на будущий год и того не наберется, а ведь раньше одно лишь Кобринское имение приносило пятьдесят тысяч в год! Видно, управляющий Корицкий и другие офицеры что-то утаивают, а как это выяснить, когда он тут, в Кончанском, под неусыпным надзором? Да и сам он не денежник, а воин. За богатством никогда не гнался, но интриги! С воцарением Павла дали ход множеству исков против фельдмаршала, накопившихся в прошлое царствование: и от гражданских лиц, и по армейским делам, — на сто пятьдесят тысяч рублей! (Это всё князь Репнин воду мутит — не мог позабыть гродненского ожидания… Надо было тогда вернуться… Ну да Бог с ним, подлость — свойство людей невысокого ума, зачем же до них опускаться.) Невинность не терпит оправданий, судиться он не станет. Он всю свою жизнь отдал Отечеству и славе его. Но ведь у нас известно — «кто кого смога, так тот того в рога». А лучше голова долой, нежели утратить свою честь.

В общем, всё богатство Суворова состоит в жалованных бриллиантах, наделанных в Санкт-Петербурге мундирах да серебряных ложках, выписанных из Москвы. Но все эти вещи остались в Кобрине, когда ему спешно пришлось оттуда выехать, у подполковника Корицкого, а тот из доверия вышел. Как бы не пропало что. Фельдмаршальский жезл, большая и малая шпаги, орденские звезды, табакерки и прочие драгоценные побрякушки — всего наберется на триста тысяч рублей с лишком, но кто их доставит сюда? И там держать опасно, и везти боязно — край разбойничий… В общем, нужно послать в Кобринский ключ надежного человека, чтобы навел порядок в делах, лихоимства прекратил, подаренные офицерам деревни вернул, Корицкого заменил и бриллианты сюда доставил.

Оде-де-Сион еще плохо говорил по-русски, но короткие, рубленые фразы Суворова он понимал — в основном благодаря интонации, звучанию голоса, взгляду, их дополняющему. Он коротко поклонился и сказал, что, если его высокопревосходительство окажет ему свое доверие, он согласен принять на себя эту обязанность. Суворов подпрыгнул: вот молодец!

Деньги, деньги нужны. Граф Николай Зубов не доволен тем, что приданое Наталки еще до конца ему не выплачено, но с тою выплатой можно повременить, а вот вдова генерала Арсеньева, скончавшегося на неделю прежде государыни, осталась с детьми в крайней нужде. Да, это тот самый Арсеньев, который в Вильне революцию проспал, но он же прежде того отличился при штурме Измаила, выступая во главе колонны, и покрыл себя ранами и славой; сам Суворов тогда представил его к награждению орденом Святого Георгия третьей степени. Ныне сын его Дмитрий, семнадцати лет, служит корнетом в лейб-гвардейском Конном полку, на содержание офицера-кавалериста уйма денег надобна. Старшая дочь Екатерина выпустилась из Смольного института и пожалована в фрейлины императрицы; приданым ее Мария Федоровна обеспечит, но у Веры Ивановны еще три дочери-подростка, им тоже нужно хорошее воспитание — учителя, гувернантки… Генеральша Арсеньева подала просьбу императору о вспомоществовании, но ответа не получила; ее долги взялся выплатить Суворов, хотя у самого денег в обрез. Так что Николай Александрович обождет: слава Богу, не нуждается.

Разрешение на переезд в Ровное было получено; Каролина отправилась туда вместе с семейством фельдмаршала, а ее муж в тот же день выехал в другую сторону — в Кобринский Ключ. Поручение Суворова не стало для него неожиданностью: во временные управляющие его рекомендовал граф Зубов, он же и дал майору свои инструкции перед отъездом: не вызывая подозрений, поставить дело так, чтобы не выплаченные строптивым тестем суммы дошли по назначению. Был у Оде-де-Сиона и собственный интерес. Ведь он оказался среди девятнадцати офицеров, согласившихся на «вольную и сытную» жизнь за счет суворовских мужиков. В отставку он был вынужден подать, чтобы не потерять места воспитателя Аркадия: император строго запретил фельдмаршалу использовать офицеров в личных целях. Думал выгадать, а прогадал. Подаренная ему деревенька оказалась совсем захудалой, Оде трижды просил Суворова заменить ее, но тщетно. А он ведь остался в России не для того, чтобы служить до гробовой доски из-за куска хлеба. Он должен составить себе приличное состояние и обзавестись доходным поместьем. Раз он ошибся в выборе покровителей, надо действовать самому и на сей раз не оплошать.

Свои бриллианты Суворов получил через два месяца, двадцать первого сентября. Их привез в Кончанское шляхтич Тимофей Красовский, служивший в Кобрине адвокатом. С ним же Оде-де-Сион передал три тысячи рублей, сообщив, что всего предполагает собрать не более десяти тысяч, офицеры же подаренные деревни возвращать отказываются.

***

— Который час? — промычал Понятовский, щуря глаза на свет канделябра.

— Начало шестого, ваша светлость.

Камердинер сам был заспанным и одетым наспех. Холера ясна! Князь Станислав встал, побрызгал себе в лицо водой из фарфорового умывальника, промокнул полотенцем. Неужели дело настолько неотложное, что нужно было вскакивать на заре?

Когда он, завязав на ходу витой пояс зеленого атласного шлафрока с цветочным орнаментом и шаркая домашними туфлями без задников, вошел в кабинет, подавляя зевок, князь Куракин — безупречно одетый, причесанный, напудренный и даже благоухающий сладкими духами, — поставил на рабочий стол один из принесенных им портфелей, больше напоминавший чемодан, и собрался вынимать оттуда бумаги.

— Послушайте! — остановил его Понятовский. — Постараемся объясниться. Бесспорно, в это дело вкралось недоразумение. Сделайте же мне удовольствие, скажите, откуда оно произошло.

Вчера после ужина государь отвел князя Станислава в сторону и сказал ему по-русски, чтобы их не подслушал крутившийся рядом прусский посланник:

— Вы знаете, насколько я люблю поляков, но я только что получил однородные донесения от всех генерал-губернаторов, что все землевладельцы Подольской, Волынской, Брацлавской и Киевской провинций отказались доставлять фураж и провиант для армии. Я приказал, чтобы все имения были секвестированы.

При слове «секвестированы» Понятовский похолодел: в Киевской губернии, в Богуславском уезде, находилось его корсуньское имение, которое он рассчитывал выгодно продать и уехать наконец в Рим. Сделав над собой усилие, он улыбнулся, стараясь сохранять спокойное выражение лица:

— Ваше величество, мне это кажется просто невероятным. Верно, тут кроется какое-нибудь недоразумение.

— Все донесения тождественны, — отрезал Павел. И добавил, предупреждая новые возражения князя: — Вы сможете убедиться в этом сами! Завтра утром я пришлю к вам князя Куракина, он покажет вам подлинники.

Император всегда ложился спать в десять часов; пока Понятовский вернулся из дворца домой, просмотрел кое-какие бумаги, совершил вечерний туалет и наконец улегся в постель, минула полночь; он не мог предположить, что Куракин помчится исполнять поручение государя с первыми лучами солнца. И потом, читать всё то, чем набиты его чемоданы, просто бессмысленно. Наверняка это какие-нибудь кляузы, чернильные испражнения мелких, трусливых душонок, или написанные деревянным языком рапорты тупых солдафонов, у которых устав вместо мозгов. Куракин мнется; на его всё еще красивом, хотя и отяжелевшем от последствий эпикурейства, лице написано замешательство. Значит, Понятовский прав: тут что-то не так, и Куракин об этом знает.

— Ну говорите же!

— Вы ведь знакомы с Илинским, камергером его величества? — спросил вице-канцлер надтреснутым голосом. — Он ваш соотечественник…

— И что же?

— Когда его величество был еще великим князем, он говорил, что крайне не одобряет подобного рода поставок провианта и фуража и уничтожил бы их. Илинский об этом слышал… и когда государь вступил на престол, он обратился к своим друзьям и знакомым с письмами, в которых извещал их, что его величеству угодно, чтобы эти поставки не производились более… и этим враз остановил снабжение войск.

Большие глаза Понятовского округлились.

— И вы знали об этом — и молчали? Почему же вы не сказали это императору?

— Я видел его в таком гневе, что не посмел этого сделать, — проблеял Куракин, потупившись.

Князь Станислав воздел руки к небу и сделал несколько кругов по кабинету, шлепая туфлями.

— Так сделайте мне одолжение, — сказал он, остановившись напротив Александра Борисовича и глядя прямо в его виноватые глаза под припухшими веками, — доложите об этом государю от моего имени.

Куракин обещал, забрал свои портфели и уехал, а Понятовский еще долго не мог успокоиться.

Деньги, деньги, деньги! Были бы у него деньги, он бы немедленно уехал. Posséder est peu de chose; c’est jouir qui rend bien heureux[13]. Кто это сказал? Ах да, Бомарше. Неделю назад, перед очередным ужином во дворце, император Павел спросил: «Кто этот Феликс, которого я вижу в списке русских генералов?» (О, эта его мания величия, списки приглашенных на ужин! Чтобы, не найдя себя в этих списках, боялись, что навлекли на себя царский гнев, а оказавшись там — боялись навлечь его на себя. Понятовский всегда приходил просто так, не записываясь.) Конечно же, это был Станислав Щенсный (Счастливый) Потоцкий, который, оказывается, теперь уже не переводит свое второе имя с латыни на польский. Его жена Юзефина, урожденная Мнишек, в девяносто пятом приехала в Петербург и стала статс-дамой императрицы Екатерины; Потоцкий, открыто живший с Софией Витт, тоже вынужденно поселился в России. Совсем недавно он купил у Витта согласие расстаться с женой — за два миллиона злотых. А Юзефина не дает ему развод, хотя, как говорят, из одиннадцати ее детей от Потоцкого — только три. Бывший маршал Тарговицкой конфедерации теперь русский генерал? Ну что ж… «Этот Феликс может быть счастлив в России, но только не в Польше», — ответил Понятовский. Павел не оценил эту остроту…

Его подозрительность, затмевающая рассудок, сведет с ума кого угодно. Взять хотя бы этот случай… опять же за ужином… Зеленая тоска в кои-то веки уступила место оживленному разговору; усилия князя Станислава расшевелить своих собеседников наконец-то принесли плоды; пару раз дамы даже засмеялись — когда было невозможно сдержаться, ведь обычно холодный взгляд государя гасил всякое веселье, подобно свечным щипцам… Императрица тоже принимала участие в общей беседе. Кстати, похоже, что она опять в интересном положении… А на следующее утро — не спозаранку, а в разумное время — сюда явился обер-гофмаршал Ежи Вельгурский, присланный императором, и передал выговор от него: королевский племянник слишком внимателен к императрице; возможно, подобное отношение к дамам принято в Италии, но здесь, у себя, Павел ничего подобного не допустит!.. Разве это можно было принять всерьез? Понятовский рассмеялся и принялся шутить над поручением Вельгурского, но тот сказал: «Не относитесь к этому легкомысленно, положение крайне серьезное». К счастью, он сам понимал, как всё это глупо. Подобно двум сочинителям пьесы, они стали вместе придумывать, что Вельгурский расскажет государю. Граф оказался хорошим актером; ему удалось уверить Павла, что «его громы оказали действие».

С одной стороны, согласие, установившееся между супругами, не может не радовать: императрица, объединив усилия с мадемуазель Нелидовой, укротила государя; в последнее время противоречивых и непредсказуемых поступков стало меньше. Хотя… Утреннее происшествие свидетельствует об обратном, да и несчастный дядюшка часто оказывается в роли мальчика для битья. Императору всё мерещатся какие-то заговоры в Литве, а бедный дядюшка, вся жизнь которого теперь состоит из писания мемуаров в домашнем халате, обедов, которыми он угощает императорскую семью, и придворных праздников, на которых он вынужден присутствовать, чтобы ублажить государя, должен сносить перепады его настроения. Не так давно ему пришлось стоять во всё время довольно продолжительного бала, и никто не принес ему стул. Между тем императрица играла в карты в соседнем зале, где были стулья, с фельдмаршалом Салтыковым, князем Куракиным и графом Завадовским. Станислав Август в бостон играть не умел, только в пикет, вот его и не позвали…

«Вы знаете, насколько я люблю поляков…» Этой зимой Павел, грезящий о рыцарстве и обожающий ритуалы Мальтийского ордена, принял на себя долги Великого приорства Польского, наделанные маршалом Понинским, — девяносто шесть тысяч злотых! — и создал Великое приорство Российское из десяти новых командорств, отдав госпитальерам роскошный Воронцовский дворец на Садовой. Джулио Литта, бальи Мальтийского ордена, отправил документы об этом в Валепу с кавалером Рачинским, но того перехватили в Анконе французы, конфисковав дипломатическую почту. Тайные письма опубликовали во французских газетах, Павла обвинили в стремлении захватить Мальту. Но император всего лишь велел изготовить новый экземпляр Конвенции, а великим приором предложил стать князю Станиславу. Пришлось выкручиваться, стараясь, чтобы в словах о слишком великой чести не прозвучало ни единой нотки иронии. Павел всё равно засопел (плохой признак), но, впрочем, довольно быстро успокоился: «А знаете, кто будет великим приором? Принц Конде». Принц из дома Бурбонов, изображенный на одной карикатуре «современным Дон Кихотом», совсем недавно, в конце июня, был принят в русскую службу вместе с десятитысячным корпусом эмигрантов; флигель-адъютант императора князь Горчаков, племянник Суворова, отправился за его армией на Дунай, чтобы привести ее на Волынь. Пожилой военачальник сейчас занят формированием двух драгунских полков по российскому уставу… Чем станет для него звание великого приора? Великой честью или великой обузой? Ах, не всё ли равно… Нужно как можно скорее уладить все свои дела — и прочь, в Рим, на волю!..

***

— Long Live Kosciuszko![14]

Моряки «Адрианы» прокричали это трижды, и таким же троекратным возгласом отозвалась толпа, собравшаяся семнадцатого августа девяносто седьмого года в порту Филадельфии. Могучий Либишевский спускался по сходням, неся героя на руках; люди махали платками, бросали в воздух шляпы… Тадеуш чувствовал себя неловко, однако передвигаться сам еще не мог. Лондонские врачи объяснили, что паралич ног вызван повреждением седалищного нерва от удара дротиком, а рана в голову затронула нерв в основании шеи, но уверяли, что продолжительный покой и отдых окажут целительное действие, он снова сможет ходить. Покой… Два месяца болтанки в шторм сильно расстроили и без того некрепкое здоровье, а теперь голова кружилась и от волнения…

Америка! Он уехал отсюда четырнадцать лет назад, победителем. Наверное, за это время здесь многое изменилось. Лишь бы не в главном! Но это вряд ли возможно: идеи свободы захватывают людей раз и навсегда; вдохнувший вольного воздуха уже не захочет дышать другим. Даже в Лондоне, куда Костюшко приехал из Гётеборга, его приветствовали как героя, хотя правительство тори — тех самых тори, которые противились независимости североамериканских колоний, — официально поддержало раздел Польши. Друг премьер-министра Питта, Уильям Уилберфорс, поспешил засвидетельствовать Тадеушу свое почтение: он видел в польском республиканце единомышленника, поскольку боролся за отмену работорговли. Что уж говорить о толстяке Чарльзе Фоксе — вечном оппозиционере, приветствовавшем и борьбу колонистов за независимость, и революцию во Франции, — или о драматурге Ричарде Шеридане (генерал Вашингтон знает «Школу злословия» почти наизусть!): все они явились к Костюшке с визитами. Разумеется, герцогиня Девонширская — отчаянно красивая, элегантная, со страусовым пером в высокой прическе — тоже побывала в отеле «Саблоньер» на Лестер-филдс; Тадеушу показалось, что ее шумный энтузиазм — неловкий способ заглушить тихий плач несчастной души… Более того, клуб вигов делегировал к нему Банастра Тарлтона, потерявшего два пальца на правой руке в сражениях с инсургентами и лично пленившего генерала Чарльза Ли! Он был тогда корнетом, двадцатилетним юнцом, неукротимым, отважным и жестоким. Теперь генерал Тарлтон, сделавший успешную парламентскую карьеру в оппозиции, но при этом ратовавший за сохранение работорговли, приехал к Костюшко, чтобы вручить ему почетную шпагу. Тадеуш принял ее — от своего врага, и «Таймс» немедленно откликнулась на это ироничной заметкой. Но сколько же можно враждовать? Люди могут не соглашаться друг с другом, спорить, но для этого они должны разговаривать! Нельзя же сразу бросаться друг на друга с кулаками или замыкаться в высокомерном молчании, не желая выслушать чужое мнение. Пусть в обществе говорят, спорят, судят о поляке, сражавшемся за чужую родину и потерявшем свою. Возможно, когда-нибудь англичане протянут его соотечественникам спасительную руку…

Приезд Костюшко совпал с тревожными событиями: в Спитхеде и Норе взбунтовались моряки, требуя увеличения жалованья, человеческого обращения и… мира с Францией. Польский генерал мог в самом деле оказаться искрой из пожара, полыхающего по ту сторону Ла-Манша, но англичане — всё-таки разумные люди. Какой пожар мог разжечь здесь он — израненный инвалид, не способный ходить, страдающий от головных болей и развлекающийся рисованием пейзажей? Он мог общаться только с теми, кто сам захочет к нему прийти, а приглашение послал лишь одному человеку — поэту-сатирику Джону Уолкоту, известному под псевдонимом «Питер Пиндар». Томик его стихов Костюшко прочитал в своей петербургской тюрьме и был поражен бесстрашным свободоязычием английского Пиндара, автора «Вшивиады» и «Оды дьяволу». Уолкот уверял, что приглашение от человека, сражавшегося за свободу не пером, а мечом, — великая честь для него. Тадеуш не знал тогда, что Уильям Питт только что откупился от «Пиндара» пенсией в триста фунтов в год, чтобы тот сложил свои ядовитые стрелы обратно в колчан и больше не пользовался ими…

В американском обществе тоже не было единодушия. Республиканцы не могли забыть подвиг Лафайета, Рошамбо и всех французов, сражавшихся бок о бок с ними за их права человека; федералисты были напуганы Французской революцией, установившей под знаменем свободы диктатуру и террор. Торговый договор с Великобританией, подписанный Джоном Джеем два года назад, произвел эффект разорвавшейся бомбы; президент Адамс не мог оставаться над схваткой, как его предшественник, и старался задвинуть на второй план вице-президента Томаса Джефферсона, сохранившего верность французским друзьям. Костюшко, собственно, и ехал к Джефферсону, однако в толпе встречающих его не оказалось: после роспуска Конгресса на каникулы он уехал из столицы в свое имение Монтичелло.

Костюшко с Немцевичем поселились в тесном квартале на Южной 4-й улице, недалеко от дома Джона Фрэнсиса, где квартировал Джефферсон, и стали ждать его возвращения, но не прошло и нескольких дней, как Филадельфию накрыло эпидемией желтой лихорадки. Доктор Бенджамин Раш, приходивший врачевать раны старого знакомца, уверял, что опасности нет, но неделю спустя власти перекрыли доступ в зараженные районы города, установив там карантин. Филадельфийцы, помнившие такое же бедствие четырехлетней давности, тысячами уезжали из столицы. Костюшко решил воспользоваться гостеприимством генерала Энтони Уайта, жившего теперь в Нью-Брансуике, штат Нью-Джерси, сел со своими спутниками в карету и отправился на север.

Когда много лет спустя встречаешь друга, запомнившегося тебе молодым, сердце непременно дрогнет: как безжалостно время! Семнадцать лет назад тридцатилетний полковник Уайт под командованием генерала Лафайета, которому тогда не исполнилось и двадцати пяти, сражался с полковником Тарлтоном в Виргинии, — быть может, именно Тони и отстрелил ему те два пальца на руке. Теперь перед Костюшкой стоял раздобревший сельский джентльмен, наслаждающийся покоем семейной жизни в глуши, на собственной ферме. На ферме, где работали… рабы!

Рабы! Возмущению Тадеуша не было предела. Вот почему Джон остался в Стокгольме, не пожелав ехать с ним дальше и возвращаться в Америку! Конечно, Уайт разорился в войну, сколотив два полка и платя жалованье солдатам из собственных средств, а после войны потерял последнее на спекуляциях. Он «имел право» на подобную компенсацию, но как же принципы? Во время войны чернокожие тоже сражались за независимость, и что теперь? В Соединенных Штатах по-прежнему торгуют рабами, ловят беглых, наказывают — словно и не было долгих семи лет борьбы за свободу! Костюшко уехал к Горацио Гейтсу, своему бывшему начальнику. Как оказалось, генерал овдовел еще в восемьдесят третьем, потом снова женился — тоже на англичанке, уехавшей в Америку; продал свою плантацию в Виргинии, освободил рабов (по совету президента Адамса) и теперь живет в имении Роуз-Хилл на Манхэттене. Несколько бывших невольников так и остались служить старому хозяину: повар, лакеи… А куда податься? Так поступают многие освобожденные негры, ведь они ничего другого не умеют.

В Нью-Йорке Тадеуш впервые почувствовал себя лучше. К нему приехал из Массачусетса нежданный, но желанный гость — Агриппа Халл: в своё время Костюшко лично даровал ему свободу. Белки глаз сияют на черном лице, улыбка всё такая же широкая, хотя зубов кое-где не хватает… Агриппе было восемнадцать, когда он ушел воевать за свободу. Рядом с Костюшкой он провел целых пять лет — не раб, не слуга, а верный помощник. Потом он еще помогал в лазаретах и научился у докторов сращивать сломанные кости и делать ампутации… Тадеуш всегда говорил, что негры ничуть не глупее белых, надо только дать им в жизни такие же шансы. А как ты теперь, Агриппа? Женился, обзавелся детьми, кое-как перебиваюсь в Стокбридже, на жизнь хватает…

Главное, масса Тадиас, — у нас появилась надежда! Пусть не мы, но дети наши поживут по-людски. Вы ведь слыхали про негритянскую республику в Сан-Доминго? Ну конечно, вы же образованный человек… Французы отменили рабство, вооружили негров, и те прогнали испанцев. Чернокожие ходят в генералах! Туссен Лувертюр — главнокомандующий войсками Сан-Доминго! Бывшие рабы голосуют на выборах, и белые стараются их задобрить!

Костюшко слушал, не перебивал, кивал, улыбался. Надежда — это очень много. Она светит во тьме, увлажняет пересохший рот, дает силы жить, когда их как будто совсем не осталось. А без нее и дворец — тюрьма. Поэтому он не стал делиться с бесхитростным Агриппой своими мыслями о Туссене Лувертюре. Конечно, он читал в газетах всё, что там писали о Сан-Доминго, и вождь чернокожих отнюдь не рисовался ему героем-богатырем. Он отправил свои вымуштрованные войска подавлять бунты крестьян, фактически лишив тех надежды увидеть иную жизнь, чем прежняя, при рабстве. Quod licet Jovi, non licet bovi?[15] У него замашки князька, магната-самодура, а не вождя. Однако, прежде чем хулить других, подумай: что хорошего сделал ты? Вот, например, Джон Джей, которому всё не могут простить договор с британцами, ускорил освобождение рабов, став губернатором Нью-Йорка. Пожалуй, что и он, Тадеуш Костюшко, сможет внести свою лепту в общее дело. Неважно, в каком месте земли ты борешься за свободу. Важно, что ты за нее борешься.

XV

Сегодня он наконец-то увидит генерала Бонапарта.

Все, съехавшиеся нынче вечером к министру финансов Жану-Бартелеми Ле-Кутёль де Кантелё, непрестанно думали об этом, раскланиваясь со знакомыми, обмениваясь любезностями и новостями. Самый воздух наполнялся ожиданием, от которого уже становилось трудно дышать.

Михал Клеофас Огинский тоже переходил из комнаты в комнату, улыбался, говорил комплименты дамам, заговаривал со знакомыми мужчинами и знакомился с теми, кому его хотели представить. Вернувшись из Брюсселя, он решил полностью переменить свой образ жизни: чаще бывать в высшем свете, общаясь с самыми известными фигурами, но не как представитель польских патриотов, а как частное лицо. Пусть все видят в нем обычного польского эмигранта — человека, изгнанного из своего Отечества, но хранящего родину в своем сердце. Так он будет пробуждать к себе сочувствие, а не подозрительность, за ним перестанут следить филёры, а члены французского правительства и иностранные дипломаты сделаются с ним откровеннее, не предполагая в его расспросах тайного умысла. И он наконец поймёт, как же на самом деле французы относятся к полякам.

За последние полгода многое изменилось. Министр иностранных дел Шарль Делакруа ушел со своего поста (опухоль внизу живота причиняла ему всё большие неудобства), и был направлен послом в недавно созданную Батавскую республику — «младшую сестру» Франции. На должность министра в июле назначили Шарля Мориса де Талейран-Перигора, бывшего епископа Отенского. Огинский познакомился с ним, чтобы составить собственное мнение об этом человеке, который изменил и Богу, и королю, но не видит в этом ничего зазорного.

Талейран излучал обаяние и уверенность в себе. Ему слегка за сорок; заурядное лицо с носом-обрубком, но гордая посадка головы, благодаря которой он смотрит на собеседника сверху вниз, при этом взгляд серых глаз не высокомерный, а оценивающий. Несомненно, он умен, а главное — умеет выбирать нужных себе людей и сходиться с ними.

Талейран успел уехать за границу до начала Террора, который бы его не пощадил. Весь страшный девяносто третий год он провёл в Кенсингтоне, общаясь с эмигрантами и заводя знакомства с влиятельными англичанами, но король велел выслать его из страны, и Талейран, прихватив с собой поручительства европейских банков, на два года отправился в Америку, где пытался разбогатеть на спекуляциях землей и даже оснастил корабль для торговли с Индией. Манила его, однако, не Индия, а Франция. Мари-Жозеф Шенье (младший брат гильотинированного поэта, вошедший в Совет пятисот) ходатайствовал о возвращении Талейрана — на родину и в Законодательное собрание. Его речь возымела действие: с Талейрана сняли обвинения в измене, вычеркнули из списка эмигрантов, даже приняли в только что созданный Институт Франции — в Академию моральных и политических наук. Бывший друг герцога Орлеанского и член Конвента, тайно предлагавший свои (платные) услуги королю, стал одним из основателей республиканского Конституционного кружка, но ему было этого мало: он стремился войти в правительство. Супруга шведского посланника Жермена де Сталь, которой недавние, уже пятые, роды не помешали оставаться хозяйкой блестящего светского салона, представила его Баррасу, играющему первую скрипку в Директории. Талейран пугал баронессу тем, что покончит с собой, если не получит хорошо оплачиваемую должность. Из Америки он привез пятьдесят тысяч франков, которые положил в банк в Гамбурге, у госпожи де Сталь выклянчил еще двадцать пять тысяч, но разве это деньги? Баррас не хотел его видеть, считая изменника достойным лишь презрения и ненависти, на что баронесса пылко возразила, что всеми отвергнутый человек будет вынужден верно служить тому, кто протянет ему спасительную руку. Баррас пригласил его на ужин в Люксембургском дворце. Судьба дала Талейрану новый шанс, которого он не упустил: директор был в слезах из-за кончины своего утонувшего адъютанта, и бывший священник сумел его утешить… О том, что его назначили министром, он узнал, находясь в театре; прыгнул в фиакр и вместе с Бенжаменом Констаном (сердечным другом госпожи де Сталь и близким знакомцем Барраса) помчался в Люксембургский дворец, твердя: «Место есть, нужно составить огромное состояние, огромное состояние, огромное состояние!..»

Едва вступив в должность, Талейран известил об этом генерала Бонапарта, наговорив ему в письме замысловатых комплиментов. Генерал написал Директории, что выбор Талейрана «делает честь ее проницательности».

Курс национальной валюты был по-прежнему нестабилен, и министру платили зерном, измеряя его в мириаграммах (четыре нуля после единицы смотрятся внушительно); Талейран умудрялся менять его на деньги так, что выходило жалованье в сто тысяч франков золотом плюс пятьдесят пять тысяч на представительские расходы; при этом он еще и наделал долгов. Иностранные монархи воспрянули духом, намереваясь воспользоваться корыстолюбием нового главы французской дипломатии… Талейран сейчас тоже здесь — как обычно, в парадном костюме: черный сюртук с синими отворотами, пунцовые штаны, белый шарф, черная шляпа с султаном из трех красных перьев, черные туфли с красными бантами…

Корыстолюбие уже погубило генерала Пишегрю. Ему Огинский тоже был представлен. Прямая противоположность Талейрану: высокий лоб с залысинами, большие красивые глаза, крупный нос, сочные губы… Зимой девяносто пятого генерал блистательно провел кампанию во Фландрии, захватив Амстердам, весной получил титул Спасителя Отечества, подавив восстание санкюлотов, но затем вдруг перешел на сторону принца Конде и выдал роялистам планы генерала Журдана, который поэтому был разбит. Несмотря на то, что Пишегрю отстранили от командования, он не утратил своей популярности и решил прийти к власти другим способом — через выборы в Законодательное собрание. Частичные выборы весной V года Республики стали триумфом монархистов, которые получили большинство в обеих палатах. Пишегрю предстояло возглавить Совет пятисот, а председателем Совета старейшин должен был стать маркиз де Барбе-Марбуа — агент графа Прованского, который после казни старшего брата и смерти малолетнего племянника провозгласил себя королем Людовиком XVIII. Законы против эмигрантов и священников, отказавшихся присягнуть Конституции, были отменены.

Все пять директоров в свое время голосовали за казнь короля, однако после выборов Директория разделилась: Бартелеми и Карно держали сторону роялистского большинства, Рёбель и Ревельер-Лепо остались республиканцами; Баррас же не знал, к кому прислониться, хотя Талейран, опасавшийся прихода к власти (и мести) роялистов, советовал ему действовать на опережение. И тут генерал Бонапарт прислал Баррасу бумаги, найденные у графа д’Антрег. После вторжения французов в Венецию граф, принявший русское подданство, бежал оттуда вместе с российским послом, прикрываясь статусом дипломата, однако в Триесте был арестован вместе с семьей и препровожден в Милан, где его допросил сам Бонапарт. В личных бумагах графа обнаружились письма о переговорах контрреволюционеров с генералом Пишегрю. Д’Антрегу удалось бежать из миланской тюрьмы с помощью супруги генерала Бонапарта, сопровождавшей его в Итальянском походе: она была большой поклонницей жены графа — оперной певицы мадам Сент-Юбер, известной на всю Европу, которая ради него оставила сцену. А вот Пишегрю ускользнуть не удалось. Восемнадцатого фрюктидора, на рассвете, в Париж вошли войска генерала Ожеро, присланного Бонапартом. Бартелеми, Пишегрю, Барбе-Марбуа и действующих председателей обеих палат, а также командиров охраны Законодательного собрания, с полсотни депутатов и журналистов арестовали, посадили в Тампль, а затем на телегах, в железных клетках, вывезли в Гавр и отправили во Французскую Гвиану, в Синнамари. Карно успел скрыться. Результаты выборов в сорока девяти департаментах аннулировали; по всему Парижу развесили плакаты о предательстве Пишегрю. Никаких волнений не последовало; народ не встал на защиту своих избранников; местные власти и депутаты-центристы благодарили правительство за решительные действия…

Вон он, Баррас — ходит среди гостей. Глубоко посаженные темно-серые глаза, вьющиеся темные волосы, зачесанные на лоб и на виски, выступающий вперед подбородок — признак воли и целеустремленности…

В то время как генерал Пишегрю отправлялся в зловещую пустыню, генерал Лафайет наконец-то обрел свободу после пяти лет, проведенных в заточении: австрийцы были вынуждены выпустить его из Ольмюцкой крепости вместе с женой и дочерьми, разделявшими его заключение добровольно. Генерал Бонапарт ясно дал цесарцам понять: освобождение героя двух революций — условие мирных переговоров. Двери узилища раскрылись девятнадцатого сентября — «из уважения к правительству Соединенных Штатов Америки, требовавших освобождения заключенных», которых отвезли в Гамбург и передали американскому консулу. В Париже на это событие откликнулись песнями и гравюрами, Лафайет написал благодарственные письма Талейрану и Бонапарту, однако виновник «чуда его освобождения» не желал видеть Лафайета в столице — опасался соперничества? Его даже не вычеркнули из списков эмигрантов, хотя бывший маркиз нарочито носил на шляпе трехцветную кокарду, чтобы отличаться от французов в Гамбурге. В Америке его приняли бы с радостью, но Лафайет слишком слаб, чтобы плыть через океан, а его верная жена Адриенна еле держится на ногах. Он остался в Шлезвиг-Гольштейне…

Мирный договор с австрийцами в Кампо-Формио подписали семнадцатого октября. Австрийский император признал границами Франции ее естественные пределы: Рейн, Альпы, Средиземное море, Пиренеи и Атлантический океан; Бонапарту удалось осуществить мечту кардинала де Ришелье. Из Ломбардии, Реджио, Модены, Мирандолы, трех легатств, отнятых от Папской области, Вальтелины и части венецианских владений на правобережье Адидже образовали Цизальпинскую республику под контролем французов, которые получали в свое распоряжение бессчетные художественные ценности и морские торговые пути. Кроме того, в Раштатте предполагалось подписать военную конвенцию, по которой французские войска займут Майнц. В Париж этот договор привез генерал Бертье; Директория, захваченная врасплох, не торопилась его ратифицировать, тогда генерал Бонапарт приехал сам…

— Пришел! Пришел! — шорохом пронеслось по всем комнатам.

Де Кантелё ушел встречать важного гостя; теперь они вдвоем медленно продвигались по комнатам: граф представлял генералу тех, с кем он не был знаком. Это напоминало аудиенцию. Огинский остался стоять, где был, чтобы не суетиться. В комнате повисла тишина, шепот смолк, все взгляды были устремлены на дверь. Наконец, вошел невысокий, худощавый мужчина в сером сюртуке и панталонах до колен, с неловко повязанным галстуком, с красивым, загорелым, но нездорового вида лицом и гладкими каштановыми волосами, закрывающими лоб и уши. Плечи узкие, щеки впалые, губы плотно сжаты, но серые глаза — живые и проницательные.

— Граф Огинский! — представил Михала хозяин дома.

Генерал Бонапарт тотчас спросил, давно ли он уехал из Константинополя. Прекрасная память! Голос глуховат, и говорил он короткими, сухими фразами: как поживает Обер-Дюбайе? Кто из военных остался с ним? Какое впечатление произвела на вас Турция?.. Огинский старался отвечать столь же кратко.

Когда все представления были сделаны, дамы собрались у пианино и стали просить Михала сыграть марш польских легионов. Бонапарт услыхал и тоже подошел:

— Давайте послушаем! Ведь это о польских легионах. Только всегда следует добавлять: об отважных польских легионах. Поляки дерутся, как черти!

Огинский сыграл бравурную пьесу, украшенную фиоритурами, вложив в игру всё свое умение. Заговорили о музыке, об итальянской опере. Бонапарт поддержал разговор, похвалив Паизиелло — своего любимого композитора. Затем де Кантелё увлек его в сторонку, чтобы поговорить о главном: в документах, захваченных у д’Антрега, нет ничего такого, что оправдало бы столь строгие меры против людей, которых сотнями депортируют вместе с семьями… Бонапарт внимательно выслушал его, ничего не обещая; вскоре он откланялся и ушел.

Все мечтали его увидеть. На улицах и площадях, по которым он мог проехать, стояли толпы парижан — но напрасно; руководители всех политических партий явились к нему домой — он никого не принял. Правительство устроило грандиозный праздник по случаю доставки в Париж мирного договора; знамена, захваченные в Италии и привезенные в столицу Бернадотом, развевались перед Люксембургским дворцом. Бонапарт выступил там с краткой речью (он вообще был никудышным оратором):

— Граждане, я тронут выраженным вами участием. Я старался как мог вести войну и заключать мир. Пусть теперь Директория воспользуется этим ради счастья и процветания Республики. Чтобы обрести свободу, французскому народу пришлось воевать с королями. Чтобы получить Конституцию, основанную на разуме, он восемнадцать столетий боролся с предрассудками: религия, феодализм, деспотизм приходили на смену друг другу и управляли Европой. А с момента подписания мира, который вы заключили недавно, начинается эпоха представительной формы правления. Я вручаю вам Кампоформийский мирный договор, ратифицированный императором. Этот мир обеспечит свободу, процветание и славу Республике. Когда благополучие французского народа будет основано на лучших естественных законах, свободной станет и вся Европа.

Талейран был куда более красноречив:

— Принеся нам этот верный залог мира, гражданин Бонапарт напоминает нам помимо воли о бесчисленных чудесах, приведших к этому великому событию, — разливался он соловьем. — Но он может быть спокоен: сегодня я умолчу обо всем, что войдет в Историю и чем будут восхищаться потомки; хочу даже добавить, удовлетворяя его нетерпеливое желание, что эта слава, озаряющая всю Францию своим блеском, принадлежит Республике… Франция будет свободна, а он, возможно, никогда. Такова уж его судьба.

Талейран всячески старался снискать благорасположение генерала. В начале января он устроил в его честь роскошный бал, пригласив высший свет и зарубежных гостей. Бонапарт явился туда с большим опозданием и скоро уехал: ему претило быть «медведем на ярмарке», к тому же его ждали более важные дела.

Во внешности Сулковского тоже нет ничего героического: начинающие редеть растрепанные волосы, кольцами спадающие на высокий лоб, мягкие бакенбарды и усы, печальный взгляд из-под длинных ресниц, тонкий нос с небольшой горбинкой. Но Бонапарт знает его и ценит, поверяя самые тайные помыслы. Юзеф по секрету рассказал Огинскому, что генерал большую часть дня проводит над географическими картами. Разостлав их на полу в кабинете, он меряет их циркулем, что-то чертит карандашом, переходя от одной к другой: не может сделать выбор между вторжением в Англию и походом в Египет.

Генерал жил в Париже в небольшом двухэтажном особняке, в четыре окна по фасаду, на улочке Шантрен — «поющих лягушек», которую муниципалитет переименовал теперь в улицу Победы. Аллея приводила прямо к боковому крыльцу под шатром в сине-белую полоску, напоминавшим походную палатку. Этот особняк в свое время построил виконт де Сепор для своей любовницы, актрисы Жюли Карро; после Революции его снимала Жозефина де Богарне; именно там с ней и познакомился генерал Бонапарт, случайно выйдя к простенькому домику вдоль нескончаемых оград. Там они и поженились в марте девяносто шестого… Их маленькая квартирка была обставлена довольно скромно, но со вкусом; никаких приемов они не устраивали, в свет выезжали редко, и в девять часов вечера генерал чаще всего был уже дома, а затем читал при свете лампы до двух-трех ночи.

Однажды он вернулся домой после неприятной встречи в правительстве, долго мерил шагами свой кабинет, заваленный книгами и картами. Сулковский решился спросить, что случилось.

— Францией управляют из рук вон плохо, — раздраженно ответил ему Бонапарт. — Править Францией должны мы, военные! А для этого нужно, чтобы в Республике наступил еще больший хаос, чтобы Директория и Законодательный корпус сцепились друг с другом. А мы пока уедем: пусть наломают еще больше дров. Мы же за это время упрочим свою репутацию, вернемся и наведем здесь порядок. Плевать на республиканцев, раз они профукали свою Республику…

Юзеф лишился дара речи. Так значит, Жубер, войска в Париже, аресты, депортации — это не случайно? Это была не вынужденная суровость для спасения Республики, а средство ее расшатать? Не может быть… Он так верил этому человеку…

Бонапарт спохватился, поняв по лицу Сулковского, какие мысли его посетили, улыбнулся и попытался обратить всё в шутку, но Юзеф не спал всю ночь — думал, размышлял… Возможно, что генерал прав, а он заблуждается. Когда на польском троне сидели великие полководцы, Речь Посполитая процветала. А Вашингтон? Не зря же первым президентом Соединенных Штатов стал бывший главнокомандующий… Но так цинично рассуждать, как Бонапарт… А может быть, так и надо; монахам и подвижникам власть не удержать… Свобода — это не распущенность; в Париже сейчас грабят среди бела дня, срывая с дам шубы возле театров, — вот что значит отсутствие сильной руки и твердой власти. Генерал достаточно умен, чтобы найти золотую середину между вольностями и дисциплиной. Во всяком случае, он, Юзеф Сулковский, не переменит лагеря; он последует за генералом Бонапартом, куца бы тот ни направился.

Англия или Египет? Что толку размышлять, сидя дома. Генерал выехал на побережье Ла-Манша, взяв с собой Сулковского и секретаря Бурьенна. Ходил по берегу, смотрел вдаль, думал, заложив руки за спину… На обратном пути, в карете, пробормотал: «Если останусь здесь, скоро пойду ко дну. Надо идти на Восток».

Директория с радостью дала «добро» на Египетский поход, предоставив генералу необходимые средства и сорок тысяч солдат: его популярность уже начинала беспокоить Барраса. Сулковскому, владевшему арабским языком, сразу прибавилось работы: искать все карты, какие только можно достать, добывать сведения об особенностях рельефа, климате, местных племенах, новейшей истории и политической ситуации…

Однако мир, завоеванный Бонапартом, как оказалось, висел на волоске, который чуть не оборвался в апреле. Главнокомандующим французскими войсками в Италии теперь был Жан-Батист Бернадот; Бонапарт, ревниво относившийся к чужим успехам, добился через Талейрана, чтобы его отправили послом в Вену. Боевого генерала удалось прельстить высоким жалованьем — около ста сорока четырех тысяч франков в год; австрийцы выразили протест, но было поздно: второго марта Бернадот уже вручал свои верительные грамоты Францу П. Французов в Вене не жаловали, посол жил в своей резиденции практически на осадном положении, но и французы были настроены к австрийцам враждебно, а в окружении генерала оказался поляк, желавший отомстить за раздел своей Отчизны… Местные газеты раззвонили о том, что французский посол якобы запретил своим подчиненным носить трехцветную кокарду, чтобы не дразнить гусей; Талейран прислал Бернадоту письмо, которое тот воспринял как реприманд, вспылил и вывесил у здания посольства французский флаг… Дом тотчас окружила разъяренная толпа; зазвенели выбитые камнями стекла, а Бернадот подлил масла в огонь, выскочив на крыльцо с саблей наголо. Толпа устремилась на штурм; стоявшие на улице экипажи разломали, французский флаг сорвали и сожгли; потребовалось вмешательство австрийских войск, чтобы уладить конфликт, продолжавшийся добрых пять часов. Через два дня Бернадот покинул австрийскую столицу, а Директория уже собиралась отменить экспедицию в Египет. Однако всё разъяснилось, мир удалось сохранить… Мир с Австрией.

Бонапарт получил приказ как можно скорее отправляться в Тулон, где уже собрался крупный флот.

Талейран, обещавший поехать с генералом в Константинополь, разумеется, уклонился от этого, чем сильно его рассердил. Свободное место в карете Бонапарта заняла Жозефина, которую он считал своим талисманом; она проводит мужа до берега моря — но и только. Оба тяжело переживали грядущую разлуку; Жозефина опасалась за свое будущее: ей было ясно, что популярного генерала намеренно хотят удалить из столицы, и что с нею станет, если она лишится своего защитника и покровителя?.. Штаб выехал вперед; попутчиком Сулковского стал его тесть Вантюр, бывший переводчик при французском посольстве в Высокой Порте. Рано утром они сели в почтовую карету, остановившуюся неподалеку от дома часовщика Бреге на набережной Люнетт, где они на пару снимали квартиру. На середине Нового моста у кареты отвалилось колесо. Плохое предзнаменование…

— Мы не вернемся оттуда, друг мой, — печально сказал Вантюру Сулковский, обычно не склонный к предрассудкам. — Мы останемся в Египте.

Пассажиры ждали, пока хмурый, не выспавшийся возчик поставит колесо на место с помощью бродяги, обрадованного случаем заработать. Когда все снова уселись, Сулковский высунулся в окошко, бросил прощальный взгляд на Фонтан Самаритянки, на Лувр…

— Прощай, Франция! Прощай, Польша…

***

Шарлотта Карловна Ливен в «русском» придворном платье и усыпанном бриллиантами кокошнике шла по мозаичному паркету Большой церкви Зимнего дворца, неся на подушке из золотой парчи младенца, укрытого императорской мантией с горностаевым подбоем. По бокам от нее выступали обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин и граф Николай Иванович Салтыков. Их задачей было вовремя подхватить ребенка, если, не приведи Господь, он соскользнет с подушки, но обоим перевалило за шестьдесят, и надежда на них была плоха. Впрочем, князь Безбородко не зря говорил, что генеральше Ливен надо было родиться мужчиной: поступь ее была тверда, а руки сильны. Ей доверили уже не первое царское дитя, она справится.

Евангелисты смотрели на нее из-под потолка; воскресший Христос возносился в небеса. Яркие лучи февральского солнца лились в круглые окошки купола, играя на позолоте пилонов, лепных украшений и скульптур.

Имя новорожденному было найдено больше года назад, еще до его зачатия. Часовой у Летнего дворца доложил Павлу Петровичу в самый день его воцарения, будто ему явился архангел Михаил… Возможно, солдат слукавил, желая выслужиться и получить на водку, но мнительный император тотчас дал обет: если у него родится еще один сын, назвать его Михаилом. Он велел сломать Летний дворец и в конце февраля заложил первый камень в основание нового — Михайловского. Мария Федоровна разрешилась от бремени двадцать восьмого января девяносто восьмого года, в половине четвертого ночи, о чем возвестили двумястами одним выстрелом из пушек. Вероятно, младенца этот грохот не слишком обеспокоил, поскольку на разводе император отдал при пароле приказ великому князю Александру: «Бог даровал нам сына, его императорское высочество, великого князя Михаила Павловича, которому и быть генерал-фельдцейхмейстером и шефом гвардейского артиллерийского батальона».

Александр стал восприемником своего младшего брата. Читая «Символ веры», он словно впервые произносил каждое слово, наполнявшее его радостью и надеждой. Отец ясно дал ему понять, что новорожденный мальчик — не ровня ему и его братьям, ведь он «порфирородный», сын императора, а не великого князя. Возможно, именно Михаил унаследует престол? Ах, как это было бы хорошо! Приняв брата-крестника из купели в крыжму, Александр с умилением смотрел, как он сучит ножками и ручками, пока сестра Александра, исполнявшая роль крестной матери вместо герцогини Вюртемберг-Штутгартской, вытирает его и облачает в голубую крестильную рубашку.

Певчие пели тихо, чтобы не напугать младенца, и в ходе длинного обряда, продолжавшегося больше двух часов, он даже задремал. Кормилица, повитуха и няня (на эту роль назначили миссис Кеннеди, жену пастора англиканской церкви) тоже присутствовали в церкви, за ширмой; император избавил их от необходимости надевать фижмы и затягиваться в корсет. После сугубой ектении и отпуста Павлу поднесли на золотом блюде орден Святого Андрея Первозванного, который он возложил на сына, и тот заплакал. Ордена Святого Александра Невского, Белого орла, Святой Анны и Святого Станислава были пожалованы ему заочно.

Отслужили молебен с коленопреклонением, под артиллерийский салют в триста один выстрел — такой чести еще не удостаивали ни одного ребенка императорской четы. На торжественный обед собрались весь двор и особы первых классов; играл оркестр, пел хор; когда стемнело, весь город озарился иллюминацией.

Государыня на обед не явилась: она еще не оправилась от трудных родов и была удручена недавней смертью своего отца, герцога Вюртембергского. Акушер, выписанный из Берлина вместо прежнего (он тоже умер), объявил императору, что не ручается за жизнь его супруги, если она снова забеременеет. Павла не слишком огорчила перспектива воздержания на супружеском ложе, хотя он и был довольно нежен и предупредителен с женой. Поговаривали, что акушера подбил так сказать Кутайсов, желавший отдалить государя от императрицы и фрейлины Нелидовой, которые в последнее время оказывали на него довольно большое влияние. При дворе складывались новые партии, плелись новые интриги, и каждому надо сделать правильный выбор, чтобы не просчитаться…

***

Станислав Август Понятовский лежал в гробу в Мраморном зале Мраморного дворца. Стены затянули траурным крепом, окна завесили белыми полотнищами с красным быком. Короля обрядили в мундир с серебряным шитьем и только российскими орденами. Шляпа с белым пером лежала сбоку, на голову же ему надели особую шляпу, на которую Павел, приблизившись торжественным шагом, водрузил золотую корону.

Гроб, накрытый пологом, вынесли из дворца и поставили на роскошный катафалк. Император ехал за ним верхом, с опущенной книзу обнаженной шпагой в руке. На подушке несли другую корону — вызолоченную серебряную, на которую потратили из казны три тысячи двести рублей. Еще шесть тысяч ушло на траурные облачения лошадей, факелы и знамена.

Проследовав по гранитной набережной Екатерининского канала, кортеж свернул на Невский проспект и остановился у костела Святой Екатерины Александрийской. Арочный портал фасада словно приглашал войти в иной, неизведанный мир, навсегда закрыв двери за своей спиной. Сомкнутые смертной печатью очи Понятовского уже не видели большого полотна за главным престолом — «Мистическое обручение святой Екатерины», — пожертвованного храму покойной императрицей. Не слышал он ни сладостного грома органа, ни реквиема, написанного Козловским… После отпевания гроб снесли в склеп по правую сторону алтаря и предали земле.

Неожиданная смерть короля во время приготовлений к балу взбудоражила столицу, все только о ней и говорили. Это просто невероятно! Шесть недель назад он был здоров и весел, принимал у себя императора по случаю наступления Нового года и после продолжительной беседы с ним радостно объявил своему двору: «Наконец судьба устала преследовать нас — мы скоро увидим Варшаву!» Госпожа Виже-Лебрен не упускала случая рассказать о том, что предсказала кончину Понятовского, работая над его портретом: его левый глаз выглядел более тусклым, чем правый, а это верный знак скорой смерти. Одни говорили, что король простудился на Иордани, другие отметали эти слухи: его хватил удар. Как и покойную матушку-государыню. Ей ведь тоже было шестьдесят семь лет, как и ему. Нет, ему — шестьдесят шесть… Нашлись и такие, которые думали, что смерть польского короля ускорили из соображений экономии: содержание его двора слишком дорого обходилось казне. Однако на похороны государь не поскупился: на них потратили больше пятидесяти двух тысяч рублей.

Павел приехал в Мраморный дворец, как только тревожная весть достигла Зимнего, и не отходил от постели Станислава Августа до самой смерти. Его сыновья были здесь же, и с ними адъютанты — братья Чарторыйские. Доктор Беклер когда-то лечил и их; теперь всё его искусство оказалось бессильно против высшей силы, распоряжающейся человеческими судьбами. Католический священник принял исповедь бывшего короля и закрыл ему глаза.

Элъжбета Грабовская была безутешна, вся свита в слезах. Разбором вещей покойного и выплатой жалованья его слугам занималась «печальная комиссия». Шесть камер-пажей, двадцать пажей, десять камер-лакеев, гардеробмейстер, восемь скороходов, сорок лакеев, лекари, секретари, повар, парикмахеры, прачки, посудомойки… Всего на тридцать девять тысяч рублей. Этой суммы, разумеется, не могли покрыть мраморный трон, парадная кровать с вензелем императрицы Екатерины, бархатные обои, отделанное горностаем покрывало и шесть табуретов, оставшиеся после покойного. Императора Павла, впрочем, интересовало не это, а записки польского короля. Адам Ежи Чарторыйский тоже хотел найти их и прочесть, но они либо оказались уже изъятыми, либо ловко спрятанными самим автором при жизни. Всё, что ему досталось, — скучная глава о том времени, когда Понятовский был саксонским посланником при русском дворе…

***

Господи, Царица Небесная, что там еще?

Придворные улыбались и перешептывались. Князь Горчаков обернулся — так и есть. Фельдмаршал Суворов, при всех орденах, кланялся в пояс оторопевшему мужику, прижимавшему к груди охапку дров. Извинившись перед знакомым, обратившимся к нему с вопросом, Андрей Иванович быстро подошел к ним.

— Что вы делаете, дядюшка? Это же истопник! — шепнул он с досадой.

— И, Андрюша! — громко ответил Суворов. — Сегодня истопник, не успеешь оглянуться, а он уж какой-нибудь вельможа. Лучше задобрить заранее!

Как раз в этот момент в двери вошел барон Кутайсов и остановился в недоумении, услышав смешки. Суворов еще больше усилил его смущение, заговорив с ним по-турецки. Горчаков уже не знал, куда деваться; спас его возглас: «Государь!» Кто-то, стоявший у окна, увидел, как Павел подъехал верхом к крыльцу. Через несколько минут император величавой поступью вошел в приемную, увидел Суворова и пригласил в кабинет; прочие остались дожидаться.

Из всех поручений императора, полученных Горчаковым за последние полгода, это стало самым хлопотным.

Не успел он вернуться из Дубно, где расквартировали армию Конде (бывшее владение князей Любомирских после третьего раздела Польши стало уездным городом Волынской губернии; знаменитую контрактовую ярмарку Павел перенес в Новоград-Волынский), как государь велел ему ехать в Кон-чанское и привезти своего дядюшку в Петербург. Разумеется, исполнить это надо было как можно скорее, но Суворов заставил себя долго упрашивать: и стар-то он, и нездоров, и ехать далеко, да и холодно — середина февраля… Андрею всего восемнадцать лет, но его отцу уже за восемьдесят, матери за пятьдесят, он привык иметь дело с капризными стариками. Наконец, граф дал ему слово, что приедет, но только на своих лошадях — «на долгих».

Государь ждал его в нетерпении и каждый день посылал справляться — приехал ли. Андрей Иванович дежурил у заставы. Заморенные лошаденки подтащили суворовскую кибитку к полосатому шлагбауму поздним вечером; Суворов отправился на квартиру графа Хвостова, а Горчаков полетел с донесением в Зимний. На улицах было темно: после вечерней зори приказано в частных домах тушить свет, а все трактиры запирать. Император уже удалился в свою спальню, но в виде исключения флигель-адъютанта туда допустили. Государь велел объявить графу Суворову, что примет его завтра утром по возвращении с прогулки. Горчаков спросил, в какой форме представиться графу, ведь он отставлен без мундира. Ответом было: в таком, какой носите вы.

Мундир племянника пришелся дяде почти впору. Всю ночь на него нашивали звезды и кресты, и в девятом часу утра Александр Васильевич отправился во дворец.

…Двери кабинета снова раскрылись только час спустя, когда давно миновало десять. Все ожидавшие в приемной были поражены: обычно император никогда не опаздывал к разводу. Он приезжал даже до прибытия дававшего развод батальона и лично назначал точку правого фланга для расстановки офицеров вдоль линии караула. Теперь же он вместе с гостем спустился на площадь, когда из Зимнего уже вынесли знамя, которому войско салютовало барабанным боем и музыкой.

Второй частью развода было ученье. Государь лично подавал команду, которую от него принимал дежурный штаб-офицер. Словно не понимая, что император хочет сделать ему приятное, водя батальон в штыки скорым шагом, Суворов отворачивался от проходящих взводов, не обращая на них никакого внимания, шутил вслух над генералами и штабными офицерами, подходил к князю Горчакову и теребил его: «Не могу более, уеду». У Андрея на лбу выступала испарина; он принимался убеждать дядюшку, что уехать прежде государя неприлично. Пехота уступила место взводу кавалерии, исполнявшему разные построения. Суворов томился, Горчаков страдал, Павел хмурился.

Рапорты, новый пароль («Самара»), объявление высочайшего приказа… Солдаты пошли церемониальным маршем, вытягивая ноги в узких штанах и лакированных башмаках со штиблетами. «Нет, я болен, не могу больше», — заявил Суворов, сел в карету и уехал.

Горчаков был вынужден остаться. Сердце сжималось от тоскливого предчувствия императорского гнева… Прохождение знамен; смена старого караула во внутреннем дворе… Развод окончен; государь обернулся к Горчакову…

— Что всё это значит? — отрывисто спросил он.

Андрей Иванович заговорил о том, что дядюшка вчера поздно приехал, он стар и нездоров… Павел оборвал его нетерпеливым жестом.

— Я завел с ним беседу о заслугах, которые он может оказать Отечеству и своему государю, — он обращался к Горчакову, глядя при этом мимо него. — Граф пустился в длинный рассказ о штурме Измаила. Я терпеливо его выслушал и продолжил свою речь, склоняя его к тому, чтобы попроситься на службу. Он опять — про Прагу, про Очаков… Извольте, сударь, ехать к нему, спросите у него объяснения его действий и как можно скорее привезите ответ, до тех пор я за стол не сяду.

Горчаков поскакал берегом Невы к Крюкову каналу, к большому дому полковницы Фоминой, весь второй этаж которого занимал Дмитрий Иванович Хвостов. Суворов клокотал; на все укоры племянника он отвечал резким фальцетом:

— Инспектором я был в генерал-майорском чине, а теперь уже поздно снова идти в инспекторы. Пусть сделают меня главнокомандующим да дадут мне прежний мой штаб, да развяжут мне руки, чтобы я мог производить в чины, не спрашиваясь! Тогда, пожалуй, пойду на службу. А не то — лучше назад в деревню, я стар и дряхл, хочу в монахи!

— Ах, Господи, ну нельзя же передать такие слова государю!

— Ты передавай, что хочешь, а я от своего не отступлюсь.

Было уже далеко за полдень, а государь садился обедать ровно в час. Скача обратно во дворец, Горчаков выдумывал ответ, который не испортил бы императору настроение и аппетит. Явившись пред грозные очи, он протараторил, что Суворов смущен, сожалеет о своей неловкости, просит его извинить. В другой раз он будет говорить иначе и непременно примет царскую милость. Павел просверлил его взглядом, затем сказал:

— Хорошо, сударь, я поручаю вам вразумить вашего дядю, вы будете отвечать за него!

Царица Небесная! Вот не было печали…

Следующие три недели превратились в сплошной кошмар. Разумеется, дядюшка не раскаялся и не исправился. Послушно являясь на развод, он продолжал свои чудачества: то нарочно перебегал между взводами, проходившими церемониальным маршем, и при этом крестился, что-то шепча, то не умел снять треугольную шляпу перед знаменем — хватался за нее так и эдак и ронял к ногам государя, то четверть часа садился в карету, делая вид, что торчащая шпага мешает ему пройти в дверцу… Бывший тут же князь Понятовский с наисерьезнейшим видом уверял государя, что в этом поведении нет никакого злого умысла: человек со стороны может не разобраться в командах и не понять, что происходит на площади; к старости люди становятся довольно неловки, не стоит конфузить их, обращая на это внимание… Павел же требовал от Горчакова объяснений самого Суворова, и тому вновь приходилось изобретать оправдания… Наконец, бывший фельдмаршал попросил отпустить его в деревню на отдых; государь ответил, что не может его удерживать против воли. Александр Васильевич подошел к монаршей руке, откланялся и в тот же день уехал.

***

На «галере» праздновали возвращение Дехтерева.

В Петербурге, куда его отправили под арестом, Петр Степанович долго не задержался: никаких письменных доказательств против него не было, сам он всё начисто отрицал. Наконец, за него вступились влиятельные люди, его освободили и вернули в Смоленск под надзор губернатора.

Губернатора сильно опасаться не стоит: человек он в Смоленске новый, только в декабре переведен сюда из Ярославля, еще не освоился и сам говорит, что чувствует себя здесь иностранцем. Лев Васильевич Тредьяковский, сын известного пиита. Разменял шестой десяток, человек честный, умный и осторожный, масон. Вступив в управление губернией, сразу же стал хлопотать об открытии в Смоленске заведения для воспитания сирот благородного сословия, а еще рабочего дома и лазарета при тюрьме. Этот не станет писать доносы. Но кто же всё-таки донес на Дехтерева?

В воздухе плавал сизый табачный дым; при взрывах хохота огоньки свечей начинали испуганно метаться. С десяток офицеров расселись с трубками в креслах и на диване; пустые бутылки из-под шампанского поставили на пол у двери; майор Потемкин взгромоздился на подоконник и, покачивая ногой, смотрел вниз, на двор; Алексей Ермолов разглядывал корешки книг в шкафах. Саша собрал здесь изрядную библиотеку! Книги всё больше на французском, и запрещенные есть…

За последние месяцы Алексей стал полноправным членом «канальского цеха», ему дали ложное имя для тайной переписки — Еропкин. Брат Александр Каховский был Молчанов, полковник Дехтерев — Гладкий, подполковник Михаил Тутолмин — Росляков, полковник Николай Тучков — Клочков, капитан Стрелевский — Катон… Ермолов знал только их да Дехтерева с братом-майором и генерал-майора Петра Васильевича Киндякова с братом Павлом, поручиком. После февральского ареста Дехтерева Петр Киндяков принял у него Петербургский драгунский полк. Имена офицеров других полков — в Смоленске, Дорогобуже, Несвиже, Орле, Калуге, Москве, Киеве — держались привлекшими их «канальями» в строгом секрете даже от товарищей, чтобы никто не смог их выдать, пусть и ненароком. Если какой-нибудь офицер решался выйти из организации, за ним устанавливали слежку — не сделался бы Бутовым слугой.

Саша не может простить Бутову его обращения с Суворовым. Кроме того, они все видят, что на их глазах губят армию, с превеликим трудом и любовью созданную и выпестованную Потемкиным, Румянцевым, Суворовым… Что толку в театральной маршировке, алебардах и эспонтонах, нелепых цветах для воротников и манжет — абрикосовый, изабелловый, селадоновый?.. Поди объясни солдатам разницу между изабелловым и песочным, а за несоблюдение формы обмундирования могут сослать в Сибирь! Пруссакам подражаем, но в чем? Фридрих Великий гордился тем, что вся его армия состоит из наемников; чтобы такое войско вышколить, дисциплина с палками и нужна: молчать! Не рассуждать! Ать-два! А русский солдат знает, за что кровь свою льет, — за Веру и Отечество, да за государеву честь! Фридрих давно лежит в могиле, а и при жизни его русский солдат по Берлину прошагал! Светлейший князь Потемкин называл всё это плетение кос и завивание буклей, ружейные приемы и дефилирование дрянью; ружья лощат и полируют, а стрелять из них не умеют! Красота одежды военной — в соответствии вещей с их употреблением, туалет солдата должен быть таков, что встал — и готов… Суворов говорил, что нет вшивее пруссаков, мы же от гадости были чисты, а ныне паразиты стали первою докукою солдат. Это всё от клейстера на волосах. Одно хорошо: зимой солдатам велено носить шинели. В них куца теплее, чем в епанче.

Ермолов многое передумал за последнее время. Почему никто не смеет сказать императору, что то или иное его распоряжение неразумно? Да, он государь, но он же человек! Еrrаrе humanum est[16]. На что ему советники, министры, генералы, Сенат, если всякое его слово принимается без возражений? Вот он приказал, чтобы весь обоз в войсках заменили вьючными лошадьми; это стоило пять миллионов рублей. Пять миллионов! И это не считая хлопот и беспокойства, посылки ремонтёров во все концы, продажи повозок за гроши… А потом оказалось, что новый порядок во многих отношениях неудобен, и снова вернулись к повозкам — еще пять миллионов рублей! Неужто в казне нашей столько денег, что можно швырять без счета? А губернатор Тредьяковский вон взыскивает недоимки с крестьян за прошлый год. Зато офицерские шляпы теперь велено обшивать не золотым шнуром, а самым узеньким серебряным галуном — как будто этакой экономией можно покрыть все безрассудные расходы!

— Прошу внимания, господа!

Это Саша. Они о чем-то посовещались с Дехтеревым, и теперь у него в руках раскрытая книга. Что он приготовил на сегодняшний вечер?

— «Смерть Цезаря»! Трагедия Вольтера.

Послышались слова одобрения. Стали усаживаться поудобнее, лишь Потемкин остался на окне. Императрица Екатерина запретила перевод этой трагедии на русский язык; сам Вольтер тридцать лет пытался добиться постановки своей пьесы в театре, выдавая ее за перевод из Шекспира (это всё об англичанах, французы же не способны убить своего короля!), но безуспешно. Послушаем…

Каховский и Дехтерев читали по ролям, с чувством, постепенно увлекаясь, принимая гордые позы и делая жесты руками. Ермолов слушал их внимательно, но представлял себе не Рим, не патрициев в тогах и даже не французов, всё-таки казнивших своего короля. Ведь будто о России писано! Вспыхнув в мозгу, эта мысль совершенно поразила его.

Oui, que César soit grand; mais que Rome soit libre, —

витийствовал Брут. —

Dieux! maîtresse de l'Inde, esclave au bord du Tibre!

Qu'importe que son nom commande à l'univers,

Et qu’on l'appelle reine, alors qu'elle est aux fers?

Qu'importe à ma patrie, aux Romains que tu braves,

D'apprendre que César a de nouveaux esclaves?

Les Persans ne sont pas nos plus fiers ennemis;

Il en est de plus grands. Je n’ai point d'autre avis[17].

«Новые рабы» — ведь это словно о поляках! И верно, что главные враги Отечества — не за его пределами, а в нем самом.

Quels restes, justes dieux, de la grandeur romaine!

Chacun baise en tremblant la main qui nous enchaîne[18].

Трепет пробежал по всему телу Алексея.

Тем временем Цезарь решился объявить Бруту, что он его отец.

Tu crains d’être mon fils; ce nom sacré t'offense:

Tu crains de me chérir, de partager mon rang;

C'est un malheur pour toi d'être né de mon sang!

Ah! ce sceptre du monde, et ce pouvoir suprême,

Ce César, que tu hais, les voulait pour toi-même[19].

В Москве все говорили о том, что во время оглашения указа о престолонаследии на короновании государя в глазах великого князя Александра стояли слезы, он не желает принимать трон своего отца. Александр — наш Брут? Но кто же тогда Кассий, уговаривающий его не слушать голос крови?

Si tu n'étais qu'un citoyen vulgaire,

Je te dirais: Va, sers, sois tyran sous ton père;

Ecrase cet Etat que tu dois soutenir;

Rome aura désormais deux traîtres à punir:

Mais je parle à Brutus, à ce puissant génie,

A ce héros armé contre la tyrannie,

Dont le coeur inflexible, au bien déterminé,

Epura tout le sang que César t'a donné[20].

Брут мучается, дав страшную клятву: убить отца ради блага своего отечества. Он восхищается великим Цезарем и ненавидит его, гордится и стыдится того, что он его сын… Царь-батюшка… Государь, отец наш… Нет, Брут — не Александр, это они — русские дворяне, которые одной крови со своим царем, но должны пролить ее ради всеобщего блага…

Цезарь знает, что обречен, и всё же пытается образумить сына: Риму нужна твердая рука.

La liberté n'est plus que le droit de se nuire

Rome, qui détruit tout, semble enfin se détruire[21].

Но Кассий, убийца друга, ликуя объявляет римлянам о том, что у них больше нет господина. Найдутся ли средь них привыкшие пресмыкаться трусы, которые станут жалеть о Цезаре и своем рабстве? Римляне отвечают ему: Цезарь был тираном, да сгинет сама память о нём!

— Эх, если б этак и нашего! — воскликнул Каховский.

— Я готов, господа! — тотчас отозвался Потемкин.

— Что ж! Говорю при всех: прикончишь Бутова — подарю тебе свое имение! Галера станет твоей!

Начались шумные возгласы, посыпались остроты… Ермолов же не мог стряхнуть с себя колдовского влияния пьесы. Последние строки — слова молодых помощников Цезаря, быстро сумевших переменить лагерь, — всё еще звучали в его ушах тревожным набатом:

Ne laissons pas leur fureur inutile;

Précipitons ce peuple inconstant et facile:

Entraînons-le à la guerre; et, sans rien ménager,

Succédons à César en courant le venger[22].

***

«Сим извещаю, что Дениско, Мархоцкий, Кречентовский и Ивинский выехали по паспорту генерального консула в Молдове, статского советника Северина, из Ясс в Санкт-Петербург, высидев в Дубоссарском карантине семнадцать дней; въехали в границы российские через Дубоссарскую таможню 13 марта, в Киев же прибыли второго апреля. А как фамилия Дениско есть небессумнительная и известна в рассуждении открывшегося заговора поляков на восстановление прежнего бытия Польши, и Денискины легионы прежде были в Молдове и делали нападения на Галицию, об их прибытии сообщаю особо. При том отметить надлежит, что между ними никаких подозрений не замечено».

Получив это донесение киевского военного губернатора Розенберга через Тайную канцелярию, император распорядился сообщить о приезде поляков московскому генерал-губернатору Ивану Петровичу Салтыкову и петербургскому военному губернатору графу Буксгевдену «для надлежащего за поведением их наблюдения». Поведение это выглядело вполне благопристойно, и великодушный государь соизволил дать аудиенцию Дениско, который вышел из Зимнего генерал-майором и владельцем двухсот душ с землею на Подолье, взамен конфискованного у него Загужа.

Проторенной им дорожкой (Константинополь, Бухарест, Яссы) в столицу приехал и Ксаверий Домбровский, обещавший привести на русскую службу польских эмигрантов. Ему оказали особенно ласковый прием, удививший даже самого «генерала Повалю»: Павел принял его за Яна Генрика Домбровского и рассчитывал, что польские легионы станут теперь служить ему. Недоразумение вскоре разъяснилось, но государь не отказал Домбровскому в своей милости: получив тысячу рублей на руки и чин генерал-майора с пенсией в семьсот рублей в год, тот выехал в Вильну, чтобы стать шефом Конного Польского полка из десяти эскадронов, созданного в июне прошлого года, которому были теперь пожалованы знамена: одно белое и девять пунцовых, с алым крестом в золотом сиянии и серебряной бахромой.

***

Дни утекали друг за другом, а Немцевич всё не мог прийти в себя. Почему Тадеуш так с ним поступил? Разве он не был ему верным товарищем? Юлиан думал, что они как братья, знают друг о друге всё и всё поверяют друг другу, а он… Когда вечером четвертого мая Тадеуш сказал, что завтра рано утром уезжает во Францию, Юлиан был как громом поражен. Как? Зачем? И почему он говорит об этом только сейчас, перед самым отъездом? Он ведь готовился к этому не день и не два… Немцевич умолял взять его с собой, но Костюшко сказал, что это невозможно. И уехал. Еще до рассвета. В одной карете с Джефферсоном.

Когда желтая лихорадка ушла из Филадельфии, они вернулись туда, на Четвертую улицу. Во Франции разгорелся какой-то дипломатический скандал с участием американских послов, Джефферсон был этим захвачен, в прессе, как обычно, началась свара… Юлиан не слишком понимал, в чем там дело, он почти не говорил по-английски — в отличие от Тадеуша. А журналисты… им нужно ругать известных людей, чтобы увеличивать продажи своей газеты. На чью мельницу они льют воду? Взять хоть этого Уильяма Коббета и его «Газету дикобраза». Там досталось всем: и доктору Рашу (зачем он лечил кровопусканием больных желтой лихорадкой), и Джефферсону, прижившему двух детей с рабыней, и Костюшко. Да, и Тадеушу тоже. Этот «Дикобраз» писал, что Павел зря отпустил польского генерала, а Тарлтон поставил себя в смешное положение, вручив ему почетную шпагу. Почему здесь, в Америке, терпят газетенку агента англичан? Свобода слова… Всё равно то, что думают в глубине души, вслух не скажут.

Тадеуш не сказал, что возвращается во Францию. Юлиан так радовался, что друг идет на поправку! Друг… Как он оживлялся, когда к ним заходил Джефферсон! Они разговаривали часами. В основном о рабстве и его отмене. Тадеуш произнес однажды фразу, которую понял и Юлиан: сначала надо сделать из рабов людей, а потом людей превратить в граждан. Как это верно и точно! Но Тадеуш — человек дела, ему мало витийствовать в гостиных или писать памфлеты, как Джефферсон. Почему же они здесь стали не разлей-вода? Костюшко подарил Джефферсону медвежью шубу и соболий воротник, полученные от русского царя, хотя зимы тут не в пример мягче, чем в Польше или в России, и нарисовал его портрет — в профиль, с задорно вздернутым носом, в лавровом венке… Джефферсон хочет баллотироваться в президенты на следующих выборах.

Юлиан думал, что они едут в Америку надолго. Как ветеран Войны за независимость, Костюшко имел право на земельный участок. Конгресс наконец-то выплатил ему жалованье за почти семь лет службы военным инженером — восемнадцать тысяч девятьсот двенадцать долларов (за четырнадцать послевоенных лет набежали проценты) и выделил пятьсот акров земли на реке Сайото, в штате Огайо. Это довольно далеко от Филадельфии — почти как от Петербурга до Москвы, только по бездорожью. У Джефферсона есть фольварк Монтичелло в штате Виргиния, там пять тысяч акров, то есть тысяча восемьсот пятьдесят десятин. Он не приглашает гостей к себе, потому что дом сейчас перестраивают на французский манер, но любит рассказывать о своем хозяйстве.

Монтичелло — райский уголок среди невысоких холмов, лесов и полей. Господский дом утопает в зелени; в садах и на огороде Джефферсон ставит эксперименты по скрещиванию разных растений. К югу от усадьбы выстроились в ряд молочная ферма, прачечная, амбары, небольшая фабрика по производству гвоздей, столярная мастерская и бревенчатые хижины для рабов. В одной из них живет та самая Салли Хемингс — чернокожая служанка и… единокровная сестра покойной жены Джефферсона Марты, которая теперь делит ложе вдовца. На плантациях работают еще полторы сотни негров. Рабов.

Штат Огайо граничит с Виргинией. Юлиан думал, что, получив свой надел, Тадеуш выкупит несколько чернокожих и сделает их вольными землепашцами в своем поместье, чтобы подать пример соседям. Но он решил по-другому.

Тадеуш почти оправился от своих ран, встал на ноги и заново научился ходить. И всё же он думает, что отпущенный ему век недолог. Какой из него помещик? Он всю жизнь был воином, хозяйством занимался его старший брат. Поэтому Костюшко составил завещание. Свои земли в Огайо и деньги он завещал Джефферсону, чтобы тот употребил их на выкуп рабов, включая его собственных. Ведь Томас не признал своих детей от Салли — трехлетнюю Гарриет и новорожденного Беверли; пусть же они вырастут свободными. Джефферсон торжественно дал ему слово в точности исполнить его волю. А потом отвез в Нью-Касл в штате Делавэр и посадил там на корабль, идущий во Францию…

«Если бы Костюшко был уравнителем, то равнял бы по линейке и циркулю, — написал о нем «Универсальный вестник», издаваемый в Париже. В Америку номера этой газеты приходили с опозданием на два месяца. — Он хочет сделать всех равными, подтянув на одну высоту, а не втоптав всех в землю; он хочет уравнять права, а не состояния; он знает, что состояние, нажитое законными способами, — право его владельца; он хочет уравнять людей, но считает невозможным уравнять знания и таланты».

Зачем Тадеуш уехал во Францию? Говорят, Директория хочет начать войну с Англией… А чего хочет он? Попытаться предотвратить эту войну? Участвовать в ней? Неужели еще не навоевался?

Картину Бенджамина Уэста, привезенную из Лондона, он тоже передарил Джефферсону. Это рисунок пером и сепией на коричневой бумаге. «Испуг Астианакта». Гектор, уходящий на войну, прощается с семьей, призывая к ней милосердие богов; убитая горем Андромаха склонилась к нему на грудь, а их маленький сын Астианакт прижался к няньке. Если верить Гомеру, ребенка напугал конский султан на шлеме отца, но на рисунке Уэста никто не смотрит друг на друга; каждый думает о своем… Юлиан был поражен, впервые увидев эту картину. Не сцена расставания, а настоящая аллегория того, что случилось с Польшей: патриоты уходят сражаться за заведомо проигранное дело, взывая к Провидению, — они не могут поступить иначе; Родина предчувствует свою горькую судьбу, позор и унижение; ребенок смотрит в страхе не на отца, а в собственное будущее — что ждет его там? И нянька, стоящая на коленях, понимает, что вряд ли сможет его защитить. Нянька на коленях. Польский народ.

Немцевич уехал в Джорджтаун — небольшой городок рядом со строящейся новой столицей Соединенных Штатов. Там его принял человек, чьим именем назовут этот город. Юлиан страшно волновался перед встречей с Джорджем Вашингтоном, который гостил у своей внучки, недавно вышедшей замуж. Его предупредили, что первый президент глуховат и говорит только по-английски, поэтому Немцевич затвердил несколько английских фраз, чтобы произнести их четко, громко и без запинки. Его встретил высокий, величавый седой старик с волосами, собранными сзади в хвост, с живыми голубыми глазами, крупным носом и выступающей нижней челюстью (Немцевич знал, что челюсть вставная, но лучше не обращать на это внимания). Они обменялись несколькими фразами, и Вашингтон спросил: где же наш друг? Юлиан этого и боялся. Он покраснел, как рак, ответив, что Тадеуш еще нездоров и не выходит из дома. Он должен лгать великому человеку, известному тем, что всегда говорит только правду! Какой стыд… Обед прошел практически в молчании, разговаривали мало: Вашингтон из-за глухоты часто терял нить беседы и боялся сказать что-нибудь невпопад, а Немцевич не мог ее поддержать, плохо зная язык. Тем не менее он получил приглашение навестить генерала в его поместье Маунт-Вернон. Вместе с другом, разумеется…

Неужели ему придется солгать дважды? Ведь ложь рано или поздно раскроется… Тадеуш будет в Париже, наверное, через месяц. Джефферсон уже продает с молотка его имущество, оставшееся в Филадельфии.

XVI

Что на этот раз?

Павел шествовал по аллее, представляя себя со стороны: величественная осанка, элегантное движение руки с тростью, приятное и бесстрастное выражение лица. Да-да, бесстрастное. И жена напрасно старается что-то в нем прочитать.

Она чего-то хочет от него, это совершенно ясно. Выехала встречать его в Тихвин со всем двором, теперь вот этот праздник в Павловске. Несомненно, на его подготовку ушло много труда, но она ничего не делает просто так, чтобы сделать ему приятное.

Они уже больше часа гуляют по парку Соловей. На круглых площадках в конце каждой аллеи устроены подмостки, где актеры разыгрывали перед ними сцены из комедии, балета, оперы… Эта француженка, мадам Шевалье, весьма недурна. И прехорошенькая. Наверное, ненамного старше Анны… Похоже, «сюрпризы» еще не закончились, осталась последняя аллея. Так что на этот раз?

Эта аллея ведет к хижине Пустынника — точь-в-точь такой, как в саду при замке Монбельяра, где будущая российская императрица провела детство. Вот почему ему так душно в Павловске: здесь всё — так, как хочет она. Нет, он задержится здесь на неделю, самое большее, на две — и в Гатчину.

Граф Вельгурский? Хорош пустынник… Но говорит красиво, в этом ему не откажешь. Хорошо, государь соизволит посетить его скромное жилище. Опять музыка… За хижиной. «Как хорошо среди своей семьи!» Дочери и невестки поют хор из «Люцилии». Что ж, очень трогательно.

Он улыбается — слегка, с достоинством, немного загадочно. Лицо его по-прежнему непроницаемо. Она чувствует, что он изменился, но не может понять, в чем же перемена. Что произошло за этот месяц? Разумеется, ей этого не понять. Он познал любовь.

Любовь настоящую, искреннюю, непритворную. Всё его путешествие по Казанской губернии было пропитано ею. В Козьмодемьянске жители выпрягли лошадей из его экипажа и внесли его в гору на руках, причем женщины своими руками счищали с кареты дорожную грязь. В Чебоксарах местные купцы поднесли ему хлеб-соль на вызолоченном серебряном блюде и закатили пир на собранные ими деньги. В деревне Аккозино он ночевал в простой крестьянской избе черемисов и совершенно не опасался за свою жизнь. Смотр в Казани тоже прошел успешно: полки, хотя еще и не выученные на новый манер, выполнили разворот в линию и все перестроения без малейшей запинки — им хотелось доставить ему удовольствие. Да, именно — доставить ему удовольствие…

Ужин подали в саду; оркестр, скрытый за кустами, продолжал играть. Два брата жены тоже здесь — ах, вот оно что. Наверное, им что-то нужно. Что ж, он выслушает их. Искательство — удел слабых; сильные должны быть великодушны. А он силен: слабых жалеют, могущественных боятся, и только сильных любят.

Провинциальные дамы любят в нем своего государя, помазанника Божия, почти небожителя. Но Анна — нет, она любит в нем человека, мужчину! Он вовсе не льстит себе; разве его нельзя полюбить? Жена тоже это почувствовала. Ее тайное письмо к Лопухиным с советом оставаться в Москве — тому доказательство. Возмутительный поступок! Он ничем не намекнет ей на то, что письмо перехватили. Пусть думает, что ее combine[23] удалась. Но оперными ариями его не околдовать. «Анна» означает «благодать»… Осенью Лопухины приедут в Петербург, а Мария Федоровна пусть отправляется… в Холмогоры! Он как раз восстановил там упраздненный женский монастырь. И сладкоголосого «пустынника», поющего с ее голоса, он тоже удалит от двора. Пусть едет в Вильну, там ему самое место.

Ах, как долго еще ждать осени! Сейчас только середина июня.

После ужина, когда все направлялись к дворцу, со стороны казарм послышался хриплый звук трубы — тревога! Гости удивленно переглянулись: в чем дело? Но сигнал тотчас подхватили барабаны.

— Наверное, там пожар, — сказал Павел и скорым шагом пошел по аллее — решительный, невозмутимый, великий.

Александр, Константин, Кутайсов и Ростопчин поспешили за ним; растерянные дамы добивались пояснений от не менее растерянных кавалеров. Справа послышался топот множества ног; по главной аллее бежала рота солдат во главе с офицером. Увидев придворных, они остановились.

— Где? Куда? — выкрикнул офицер, потом махнул рукой и побежал в ту сторону, куда ушел император.

— Это бунт! — взвизгнула императрица. — Спасайте государя!

Ближе всего к ней оказался Феликс Потоцкий; развернув его вслед за солдатами, Мария Федоровна толкала его впереди себя, побуждая бежать на помощь и не переставая кричать. Перепуганный толстяк Потоцкий, не понимавший по-русски, представлял собой весьма комическое зрелище, но только всем было не до смеха: великие княжны побледнели и встревоженно озирались; Елизавета с Анной обнялись. Каждый думал о своем и не знал, что ему делать. Идти во дворец? Или бежать к воротам? А вдруг ворота уже заперты?..

Становилось холодно, женщин пробирала дрожь. К счастью, прибежал запыхавшийся Александр и объявил, что тревога ложная. Мария Федоровна истерично рыдала у него на груди, а он, отдышавшись, рассказал, что случилось: гвардейский трубач вздумал упражняться в пустой комнате, чувствуя недостатки своего мастерства; барабанщики решили, что взаправду тревога, и подхватили сигнал; офицер вывел свою роту строиться… Но теперь всё разъяснилось.

— И виновный будет наказан! — торжествующе сообщил подоспевший Константин.

***

В Гатчине прожили только полтора месяца: душа государя рвалась в Петербург.

— Вообразите, до чего доходит моя страсть: я не могу смотреть на маленького горбуна Лопухина, не испытывая сердцебиения, потому что он носит ту же фамилию, что и она.

Александр понимающе улыбнулся. За последние месяцы он очень сблизился с отцом, поверявшим ему свои сердечные тайны, и был от этого счастлив. Стать другом своему отцу! Что может быть прекраснее! Они словно наверстывали упущенное в то время, когда не могли быть вместе по воле бабушки и оба страдали от этого, каждый по-своему. Прошлое ныне открылось Александру совсем в иной перспективе. Однажды Адам Чарторыйский показывал ему свои наброски Царского Села, и Александр вдруг увидел давно привычные пейзажи его глазами; они показались ему новыми… Теперь же он смотрел с другого угла зрения на отца, на матушку, на их отношения между собой.

Мы часто судим о других по себе — как говорят в народе, со своей колокольни, а потому не умеем оценить того, чего не имеем сами. Матушка завидовала бабушке и не любила ее; бабушка тоже ее не любила, однако не завидовала — ни ее молодости, ни здоровью, потому что умела внушать любовь к себе, благодаря чему получила от жизни всё. А матушка как раз этого и не умеет. Да, в ее жизни не было истинной любви, но только ли чужая в том вина? Не ее одну выдали замуж девочкой-подростком.

Колодец любви наполняется, если черпать из него. Но прежде всего надо иметь его в своем сердце. Александр рад, что его отец влюблен; человек, согретый любовью, отдает тепло другим. Вряд ли мадемуазель Лопухина так уж сгорает от страсти к нему, как это расписал Кутайсов; возможно, тут очередная интрига, но это не столь важно. Поездка в Москву и затем по берегу Волги оказала благотворное действие на государя: он стал увереннее в себе, не так подозрителен, даже… добродушнее. Адам говорит, что долгий путь был проделан без пользы, поскольку царский поезд нигде не задерживался и государь видел лишь парадную сторону, не имея времени и возможности войти в суть вещей, чтобы составить себе истинное представление о положении дел в губернии. Пусть так, но, в конце концов, у них и в самом деле не было времени: поездку пришлось свернуть, когда пришла срочная депеша, призывающая императора в Петербург: в перехваченном письме кого-то из поляков говорилось, что генерал Бонапарт, одержавший ряд блестящих побед в Италии, намерен идти в Крым!

Слухи не подтвердились: на самом деле генерал высадился в Египте. Но прежде французы захватили Мальту! Валетта могла бы выдержать длительную осаду, однако гроссмейстер Фердинанд фон Гомпеш предпочел капитулировать, передав в распоряжение Бонапарта все богатства острова в обмен на имения и пенсии для себя самого и других рыцарей, уклонившихся от борьбы или перешедших на службу к французам. Всем известно, с каким пиететом отец относится к Ордену. Он принял Мальту под свое покровительство, приказав вице-адмиралу Ушакову немедленно вести эскадру из Севастополя к Босфору. Случилось неслыханное: Турция обратилась за помощью к России! Флоты обеих держав должны были объединить свои усилия для совместной борьбы против Франции. В это время матушка вела свою осаду государя: ее братья, принцы Вюртембергские, служили Австрии и были присланы в Петербург, чтобы склонить императора к поддержке австрийского правительства, намеревавшегося разорвать мирный договор с Парижем. Отец ответил им превосходно: он хочет обеспечить счастье своего государства, прежде чем вмешиваться в дела соседей. Это ли не образец правителя, которого так ждала Россия? Но люди не видят главного, предпочитая цепляться к мелочам: зачем он запретил слово «отечество», заменив его на «государство»…

Не всё ли равно, что любить — отечество или государство? Два эти понятия уже давно слились воедино, ведь государь — отец народа, с этим никто спорить не станет. Александр искренне считает, что многие распоряжения его отца воистину мудры. И если он требователен в мелочах, то потому, что постиг людскую природу: легче добиться повиновения в малом; одно к другому — и повиновение войдет в привычку.

Матушка тоже бывает придирчива, но ее мелочность — иного рода, в ней говорит больное самолюбие. Вот уж кто судит о других по себе! Бедная Луиза страдает от ее подозрений и попреков, хотя не делает ничего плохого. Сколько обид ей пришлось проглотить, когда стало известно о помолвке ее младшей сестры Фредерики со шведским королем! Из письма герцогини Баденской к старшей дочери, впрочем, явствовало, что предложение неожиданно и она сама в крайнем недоумении, однако матушка обвинила Луизу в интригах, да и Alexandrine… Ах, Боже мой, неужели она в самом деле думала, что Густав не сможет без нее жить? Сколько было пролито слез, сколько выпито бестужевских капель… Она придумала себе эту любовь, чтобы почувствовать себя героиней рыцарских романов. Однако настоящим рыцарем проявил себя отец: он обласкал Луизу и утешил ее; она была так ему благодарна. Может быть, матушка и этого не может ей простить. Ей словно доставляет удовольствие ее мучить, а выдержка Луизы раздражает ее еще больше.

Той ночью слезы прорвались наружу; всё темное, что оседало на дно души, выплеснулось наружу очищающей влагой… Он обнимал ее, говорил слова любви, и они звучали не фальшиво. Ведь он всё-таки любит ее. Не так, как Адам, но это и понятно. Мужчине, чтобы любить женщину, нужно завоевать ее. Мягкое, податливое не загорается; чтобы высечь в сердце мужчины искру любви, женщина должна быть неприступна; мужчина создан для борьбы, для победы; недаром в языке любви так много воинственного: «крепость сдалась после упорной осады»… Чем он заслужил Луизу? Ничем. Она была отдана ему. Но той ночью он был ее защитником и покровителем. она доверилась ему, а не покорилась. Это было так ново… и прекрасно.

Из Гатчины в Петербург в этот раз ехали другой дорогой, через Красное Село, — во главе гвардии, отправлявшейся на осенние маневры. Окрестные пейзажи радовали глаз, но сама дорога была отвратительна; Луиза боялась, что с ней сделается дурно. Она еще не вполне уверена в своем положении, но… Неужели весной он станет отцом? Впрочем, у него еще есть время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

***

Петухи только собирались петь в третий раз, когда Тучкова разбудил денщик: к вам генерал пожаловали. Сергей Алексеевич побрызгал в лицо водой из тазика, натянул штаны — в комнату уже входил Михаил Михайлович Философов. Просил извинить его за ранний нежданный визит и не конфузиться. Что заставило тучного, одышливого старика примчаться в Шклов из Смоленска? В груди шевельнулось дурное предчувствие. Но генерал был не встревожен, а задумчив.

Пока Тучков заканчивал одеваться (денщика выгнали вон), он молча сидел на стуле. Потом рассказал наконец, с чем приехал: попросил написать от его имени просьбу государю об увольнении его от службы. Сам он уже слаб глазами, писать не может, секретарю такое доверить нельзя: враз всем раззвонит, а в скромности Тучкова он уверен.

Не задавая лишних вопросов, Тучков достал свой походный бювар, однако руки его слегка дрожали от волнения. Михаил Михайлович продиктовал ему письмо к государю, которое, верно, уже давно составил в уме; затем Сергей Алексеевич перечитал ему написанное, Философов одобрил, сложил бумагу и спрятал за пазуху.

Обрюзгшее лицо генерала измяла огромная усталость, и чувствовалось, что не один лишь путь в сто тридцать с лишком верст тому виной.

— Чем дальше он царствует, тем более оказывает непостоянства, жестокости, несправедливости, — негромко сказал он. — А щедроты свои рассыпает также без всякого рассмотрения и делает этим больше завистливых, нежели благодарных.

Тучков молчал, но Философову было достаточно, что его слушают. Не каждому он мог сказать такие слова.

— Беспокоит меня и то, что он слишком долго царствует, и я опасаюсь, чтоб, насмотревшись его примеров, молодые Александр и Константин не остроптивели. Какая в будущем надежда для Отечества?

Тучков вскинул голову: слишком долго? Еще и двух лет не прошло… Хотя, по правде говоря, и у него было такое же ощущение. В самом деле, столько перемен, тревог, передряг уже довелось испытать, а сколько еще предстоит! Время принято измерять часами, днями, годами, но оно как строптивый конь: то мчится без оглядки, закусив удила, а то топчется на месте, хоть ты его шенкелем. Если задуматься, то время не река, текущая мимо человека, а дорога, по которой сам человек то бежит во весь дух, если ясно видит цель свою, то еле влачится, озираясь по сторонам, а то и вовсе застывает на месте, пораженный неким… чувством, заставляющим его забыть обо всём. Время следует измерять событиями. Проводимое в страданиях, оно тянется бесконечно. Счастье же длится одновременно мгновение и вечность. Это он только сейчас и понял. А что касается надежды… Генерал уже стар. Старики часто ругают молодых, считая их неисправимыми, словно не знают, что с годами люди меняются, да и характер человека не всегда лежит на поверхности, чаще скрыт в глубине, не видный невнимательному взгляду. Как знать, что думают великие князья, глядя на своего отца и государя? Осуждать его им не пристало, долг сыновний велит ему покоряться, но это не значит, что в будущей жизни они станут руководствоваться его примером.

Михаил Михайлович вздохнул, оперся ладонями на колени и поднялся со стула.

— Ну, спасибо за помощь. Поеду обратно.

— Как? Вы же только что приехали! Я сейчас прикажу самовар…

— Не нужно. Чем меньше людей меня видело, тем лучше. Прощай.

Тучков вышел его проводить, а потом велел подать себе чаю. Ему стало грустно чуть не до слез. Вот и Философов уйдет на покой — умный, добрый человек. Сколько раз он помогал Сергею Алексеевичу советом… К кому теперь обратиться в случае беды?

Семен Гаврилович Зорич, шкловский барин, Тучкову благоволит, но он у императора в немилости. Шклов — еврейское местечко на пятьсот семь дворов и окрестные земли с десятком тысяч крепостных — ему подарила в семьдесят восьмом году императрица, выкупив у Адама Казимира Чарторыйского, и дважды побывала здесь — проездом в Могилёв и обратно. Ведь Зорич тоже был ее «милым другом», правда, всего один год. В местечке, жившем за счет ярмарок и торговли, Семен Гаврилович завел мануфактуры — шелковую и суконную, парусиновую фабрику, канатную, кирпичный завод, кожевенный, свечной, пивоварню, принялся разводить лошадей и основал военное училище на сорок кадетов, построив для него каменный дом с библиотекой, манежем и каруселью. На заводах работали крепостные, которых Зорич закладывал и перезакладывал, а то и объявлял умершими или беглыми, потому что денег ему вечно не хватало. Да, жил на широкую ногу, новый деревянный дом себе выстроил взамен ветхой усадьбы Чарторыйских, родных и знакомых поселил в Шклове, назначив им содержание, но ведь не всё ж себе! Учителей, офицеров, обслугу для кадетов нанимал на собственные средства, покупал для них научные инструменты, книги, построил больницу для неимущих, оранжерею, театр… Когда его дом сгорел, Зорич поселился у своей родственницы-вдовы, занимая всего три комнаты, зато в больших оранжерейных залах устраивал концерты, балы и приемы каждые два-три дня, накрывая великолепные столы на несколько десятков особ. А какие в Шклове праздники, фейерверки, иллюминации! Кадеты разыгрывают в театре французские пьесы получше заезжих артистов, крестьяне поют, юные поселянки танцуют в балетах. И, конечно, каждую ночь — карты, всепоглощающая зоричева страсть…

К моменту воцарения Павла Петровича долги Зорича достигли миллиона рублей. Государь учредил опеку над его имениями, вызвал его в Петербург и принял на службу, сделав шефом Изюмского гусарского полка, который преобразовали в легкоконный, и произведя в генерал-лейтенанты. Однако уже в сентябре девяносто седьмого император уволил Зорича от службы и выслал обратно в Шклов. Семен Гаврилович ехать не хотел, полк сдавать отказался, его арестовали и выслали силой… Что произошло? Говорили, будто Зорич растратил казенные деньги и использовал нижних чинов для работы на личных постройках. Тучкову он рассказывал совсем иное: прежний генерал принуждал его принимать худых лошадей вместо хороших, и Зорич пожаловался на него государю. Тогда тот интриган пошел на хитрость. Один из офицеров зоричева полка, желая избавиться от негодных лошадей, решил некоторых продать; генерал подослал к нему своего человека, который предложил за старую клячу хорошие деньги; молодой офицер, неопытный в таких делах, с радостью согласился, а государю представили всё дело как аферу Зорича…

Почему Тучков не должен верить Семену Гавриловичу? Они оба боевые офицеры, у Зорича есть орден Святого Георгия четвертой степени за дело под Дубоссарами. О переменчивости характера государя Сергей Алексеевич знает не понаслышке. Да и с какой стати Зоричу обманывать молодого человека, почти что родственника?

Да-да, может статься, что уже этой осенью Тучков распрощается с холостяцкой жизнью. Наденька, Nadine, племянница Зорича… Если бы не она да не затеи ее дядюшки, в Шклове можно было бы спиться от тоски. Сегодня вечером они увидятся. Она обещала ему первый и четвертый танец…

Но вскоре после полудня прискакал фельдъегерь с приказом Фанагорийскому полку немедленно выступить в поход в Жемайтию, к прусской границе. Сергей Алексеевич едва успел забежать к Зоричу и оставить записку для Наденьки; Семен Гаврилович поцеловал его в лоб и перекрестил.

Рота за ротой уходила из Шклова; впереди шагали песельники, распевая веселые частушки с задорным посвистом; пылила дорога, фыркали лошади, мотая головами. В это время зоричевы крепостные громили лавки еврейских купцов, написавших (уже третью!) жалобу государю на то, что Шкловский барин облагает их непосильными поборами и продает им водку втридорога для шинков, а кто ее там купит по такой цене? Звенели стекла, трещали рамы под ударами топора; вылетали наружу лавки, стулья, бутыли, бочонки; штуки добротного сукна шлепались в жирную грязь. Бежали вдоль улицы женщины, крича и рыдая, заламывали руки и рвали на себе волосы, а в это время их мужей волокли на гауптвахту под надзором того самого полицмейстера, к которому они взывали о помощи.

***

Продавать Корсунь жалко, а что делать? Столько забот, трудов, воспоминаний… Но Понятовскому всего сорок три года — рано хоронить себя среди руин блестящего прошлого, особенно когда есть надежда на достойное будущее. И это будущее никак не связано с Россией: он отказался и от звания фельдмаршала, и от должности генерал-губернатора, император теперь относится к нему с холодком. Soit, ему это всё равно. Он приехал в Петербург, чтобы не остаться нищим. L’argent ne fait pas le bonheur mais y contribue[24], как говорят французы. Он продает свою славу, чтобы купить свободу.

На староство в Киевской губернии нашлась покупательница — графиня Александра Браницкая. Ее супруг, решивший, что с него довольно, собирается подать в отставку и удалиться от двора в Белую Церковь, а оттуда до Корсуня — каких-то сто пятнадцать верст, два дня пути не торопясь.

Двадцать лет — Иисусе, двадцать лет! Станислав был еще совсем молод, когда вступил во владение этим имением. Ему хотелось славы, веселья, новых впечатлений. Он путешествовал по Германии, был в Италии… Но когда он приехал в Корсунь со своим адъютантом Иоганном Генрихом Мюнцем из Эльзаса, они оба влюбились в красоту этого древнего края. Любой писатель непременно взялся бы за рыцарский роман, увидев башни старого замка над глубоким рвом, отделяющим его от Рыночной площади, и заросли терновника над Росью, воды которой вскипали белой пеной, мчась буйными струями вдоль каменистых берегов. А Мюнц был художник, он принялся строить новый дворец, который объединял в себе черты мавританской архитектуры и неоготического стиля. Правда, так и не достроил; завершал работу уже шотландец Джон Линдсей. Мюнц умер совсем недавно в Касселе… Мир его праху.

Четырехугольный дворец с башнями по ушам и крыльцом в виде мавританского шатра стоит на Острове; при нем конюшни — Понятовский устроил в Корсуне конный завод. А еще завел суконную фабрику, завод селитры, плантации шелковицы и виноградники — это уже на острове Диониса, где разбили парк с оранжереями и теплицами. Пока строили всё это, в земле нашли множество самых разных древностей, включая золотые вещи; из них во дворце составился целый музей. Почти всё разорено, разворовано, заброшено… Нет, нет, нет — продать и уехать! Крестьян он отпустил на волю, раз собирается на волю сам.

С пани Браницкой они обо всем договорились к обоюдному согласию, император не возражал против этой сделки, но тут кто-то стал восхищаться при нем красотами Корсуня… Павел пожелал приобрести имение сам — для Анны Лопухиной. Hex цеу ясна холера везьме[25] — два месяца коту под хвост! Изволь-ка теперь приниматься за всё заново!

Прибытие Лопухиных из Москвы в Петербург стало событием: император подарил им дом на Дворцовой набережной, купленный в казну у вице-адмирала де Рибаса, Петра Васильевича сделал генерал-прокурором вместо Алексея Борисовича Куракина — брата вице-канцлера, Екатерину Николаевну пожаловал в статс-дамы с портретом, а Анну Петровну, виновницу переезда, — в камер-фрейлины. Зато Александр Борисович Куракин, неосторожно примкнувший к партии императрицы и похваливший государю австрийский проект, был отставлен от иностранных дел и выслан в Москву; военный губернатор Санкт-Петербурга Федор Буксгевден получил приказ покинуть столицу в сорок восемь часов: видно, его супруга в очередной раз не сдержалась и высказала всё, что было у нее на уме. Все знали, что графиня Наталья Александровна Буксгевден была внебрачной дочерью покойной императрицы от Григория Орлова, удочеренной полковником Александром Алексеевым. Она воспитывалась в Смольном институте вместе с Екатериной Нелидовой и сохранила с ней крепкую дружбу, благодаря чему ее муж и сделал завидную карьеру после воцарения Павла. Ее дочь Софинька вышла замуж за Аркадия Нелидова, младшего брата царской фаворитки. В год их свадьбы двадцатичетырехлетний Аркадий стал генерал-адъютантом и получил земли в Воронежской, Орловской, Смоленской, Тамбовской и Курской губерниях, теперь же был отставлен от службы, лишен всех чинов и выслан в курские имения без. пенсии и мундира. Сама Нелидова уехала с Буксгевденами в их замок Лоде под Ревелем. При дворе ходили слухи, что незадолго до своей кончины императрица Екатерина распорядилась арестовать своего сына и вместе с гатчинским войском препроводить в замок Лоде; Павел нашел этот приказ в бумагах матери и разорвал в клочки…

Разумеется, Понятовский был на балу, чтобы взглянуть на новую фаворитку императора. Она не произвела на него впечатления: невысока, плохо сложена, с куриной грудью и без всякого изящества. Возможно, она вносила свежую струю в царство блондинок своею черной шевелюрой и густыми бровями, да и темные глаза ее были красивы. Приятный рот, прекрасные зубы. Но и только. Лицо простоватое, доброе, но неумное. Впрочем, Нелидова тоже далеко не красавица; видимо, у императора особый вкус. Лопухин-отец, напротив, высок и всё еще красив — он старше Понятовского всего на пару лет. Поговаривают, что он большой волокита, падок на деньги и не дорожит ничем, кроме собственного удовольствия. Репутация его жены была и вовсе незавидной: необразованная распутная ханжа — каково? Ей приписывали роман с графом Безбородко еще до замужества, а обвенчавшись с Лопухиным, она отнюдь не хранила ему верность и платила по сто рублей в месяц гусарскому полковнику Федору Уварову, семью годами ее моложе, за услуги особого рода, нанимала ему кареты с четырьмя лошадьми и отказалась ехать без него в Петербург! При этом падчерицу свою — зная, какая доля ее ждет, — перед отъездом заставляла ложиться на пол, чтобы кропить ее святой водой и переносить через нее чудотворные иконы, какие только можно сыскать в Москве. А младшая сестра Анны Петровны, Екатерина, которой всего-то пятнадцать лет, увлечена великим князем Александром и даже не пытается этого скрывать. Уже на торжествах после коронации ее поведение было настолько нарочитым, что император, во избежание скандала, женил на ней камергера Григория Александровича Демидова, благодаря чему она оказалась в Петербурге еще прежде сестры. Замужество отнюдь не укротило ее; этим летом Александра спасло от назойливых ухаживаний лишь «интересное положение» госпожи Демидовой, которая в конце августа разродилась от бремени дочерью…

Езус-Мария, князь Понятовский докатился до того, что пересказывает придворные сплетни!

…Сделка всё же состоялась: Павел уплатил ему за Корсунь сто тысяч рублей серебром. Потом спохватился: ведь эти деньги уплывут из России вместе с Понятовским! Однако приказ о том, чтобы их задержать, был издан слишком поздно: ловкие люди, нанятые князем Станиславом, уже переправили деньги в Австрию, а сам он был на пути к Варшаве.

***

Перед мостом через Одер Огинскому пришлось выйти из кареты: сердце колотилось так, что меркло в глазах, не хватало воздуху. Там, за рекой — Польша. Вернее, теперь это Пруссия, но для него это всё равно Польша. Таможенный офицер долго читал его паспорт, время от времени взглядывая ему в лицо — сличал описание. Граф Михал Клеофас Огинский, тридцати двух лет, рост два аршина девять вершков, волосы имеет черные, вьющиеся, глаза карие, бороду бреет, носит бакенбарды… Паспорт ему выхлопотала Изабелла, когда Варшаву посетил новый прусский король Фридрих-Вильгельм III с супругой и шурином. Двадцатисемилетний Фридрих-Вильгельм сменил на троне отца, скоропостижно скончавшегося от судорожного припадка, только в ноябре прошлого года. Во время церемонии присяги в Кёнигсберге, столице Прусского королевства, новый король обратился к своим подданным с речью на двух языках: немецком и польском, — и вообще всячески старался показать, что его правление будет в корне отличаться от царствования его отца. Хватит уже дворцового разврата, непомерных трат, необдуманных поступков. В Пруссии не будет так, как во Франции, потому что король — с народом, и два миллиона поляков не пожалеют о том, что стали его подданными. Очаровательная королева Луиза сопровождала супруга в этой поездке, хотя и носила под сердцем их третьего ребенка. Она живо расспрашивала графиню Огинскую о делах ее мужа, непритворно интересуясь его судьбой. Паспорт ему доставили в Гамбург вместе с любезным письмом от принца Вильгельма Оранского: «Искренне рад, что могу оказать Вам услугу и содействовать Вашему выезду на родную землю и возвращению в лоно семьи».

Возвращению… Высокое июльское небо опрокинулось в неглубокую реку, по которой плыли белые облачка, и от этого кружилась голова. Зеленые поля убегали вдаль, среди разбросанных тут и там маленьких рощиц, ложков и перелесков. Остается проделать еще пару сотен верст пути; от Стрыкува не ехать дальше на Каленчев, а свернуть вправо, на Бжезины. Дальше Варшавы ему путь заказан. Он не может посетить ни одно из своих бывших поместий, потому что они теперь либо в России, либо в Австрии; он, граф Михал Клеофас Огинский, должен жить из милости в имении жены, доставшемся ей от отца, и благодарить короля Пруссии за то, что дал ему пристанище! У него нет ни родины, ни друзей, рассеявшихся по всему миру или ушедших в мир иной, ни денег — у него отняли всё! Мать умерла, отец уже лет десять как в могиле, сводные братья далеко… У него осталась только Изабелла.

Они не виделись три года. Сразу бросилось в глаза, как она постарела: домашнее платье без корсета, отяжелевший подбородок, утратившая свежесть кожа, слишком яркие пятна румян, набрякшие веки и этот взгляд — оценивающий, расчетливый, без искры чувства. Конечно, и он уже не мальчик. Но боль, кольнувшая его при встрече, была не жалостью к ней или к себе. Его обманули. Поманили миражом, надеждой, он карабкался в гору, обдирая руки, не останавливаясь, не глядя по сторонам, а теперь оказалось, что вершины он так и не достиг и каким-то образом оказался на противоположном склоне, и нет пути обратно, и молодости не вернуть! Он словно попал в немецкую сказку, в которой заколдованный мальчуган просыпается утром старым горбуном, и все гонят его прочь…

Жарко; окна в спальне распахнуты настежь, легкие занавеси почти не колышутся. Луна на ущербе; из сада пахнет мятой, которую посадили под окнами, чтобы отпугивать комаров, со стороны пруда долетает басовитый хор лягушек. Изабелла в ночной сорочке сидит перед зеркалом и расчесывает волосы на ночь. Вот она задула свечу и легла. Он лег рядом. Где-то рядом застрекотал сверчок, но скоро умолк. Соловьи уже давно отпели… Изабелла касается кончиками пальцев его щеки, проводит ими по груди, шепчет в ухо, щекоча дыханием, прихватывает мочку зубами… Он лежит, глядя перед собой. Вот она, уготованная ему жизнь: этот деревянный некрашеный потолок, безвкусная мебель минувшей эпохи, необходимость выпрашивать у жены каждый грош… Злость всколыхнулась горячей волной; сбросив с себя легкое покрывало, он словно мстил, мстил, мстил неизвестно кому… Мокрые волосы прилипли ко лбу, простыни тоже стали влажными. Он откинулся на спину, закрыв глаза; в ушах шумело. Скрипнула кровать — Изабелла пошла к умывальнику…

Михал не знал, куца деваться от тоски. Утром, проснувшись, он долго лежал с закрытыми глазами, не желая возвращаться в реальный мир. После завтрака уходил гулять, но, достигнув ближайшей рощицы, садился под деревом и сидел там недвижно, пока не затекало тело. Думать ни о чем не хотелось, делать тоже; за обедом он ел мало, отталкивая тарелку; не сдержавшись, резко отвечал на самые обыденные вопросы Изабеллы, раздражаясь из-за их обыденности. К редким гостям выходил через силу; разговор не поддерживал, и гость, смущенный нелюбезным приемом, уезжал сразу же после обеда. Дни тянулись бесконечно; вечером Михал рано уходил к себе, хотя и не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок до вторых петухов. Так прошли четыре недели.

Письмо из Галиции сверкнуло молнией из черной тучи. Поляков снова арестовывают; полиции приказано удвоить бдительность и установить слежку за известными патриотами — Игнацием Потоцким, Станиславом Солтыком… Потоцкий безвыездно жил в Клементовицах, среди книг, занимаясь историческими исследованиями; Солтык поселился у себя в Хлевисках под Радомом, уйдя с головой в вопросы сельского хозяйства и металлургического производства. Почему же их не оставят в покое?

Тревога клешней вцепилась в сердце Огинского, он думал только об одном. Не арестуют ли его? Он не поблагодарил его величество лично за разрешение вернуться на родину! Непростительная оплошность! Возможно, это было расценено как проявление вольнодумства и навлекло на него подозрения. Он должен немедленно ехать в Берлин!

XVII

Трещали барабаны; ошалелые со сна мальчики в коротком нижнем белье натягивали белые чулки, всовывали ноги в башмаки с пряжками и шли гуськом в умывальную. Потом начиналось самое сложное: неловкие пальцы сражались со множеством пуговичек и крючочков на камзоле и мундире, связывали волосы в косу, заплетали плетешки и взбивали чубчики в вержет, примазывая салом.

Великий князь Константин, шеф Императорского сухопутного шляхетского кадетского корпуса, с довольным видом шел по коридору, заглядывая в дортуары. С тех пор как отец поручил ему надзирать за корпусом, он бывал здесь каждый день, приезжая в пять утра, чтобы насладиться зрелищем побудки кадетов.

Согбенный граф Ферзен, опираясь на трость, с трудом поспевал за ним. Закончив ежедневный осмотр, великий князь собрался уезжать, и Ферзен достал из-за обшлага своего мундира сложенный листок бумаги. Перемигнувшись с Константином, адъютант Евграф Комаровский встал перед Ферзеном, загородив от него своего начальника, и предложил отойти к проему окна.

— Ваше высокопревосходительство, — заговорил он первым, — его высочество приказал мне просить вас никаких представлений на генерала Кутузова более не делать. Всё, что было сделано в корпусе в управление Михайлы Илларионовича, происходило в царствование покойной императрицы; дело прошлое, строгость его величества всем известна, так его высочеству не угодно, чтобы генерал, с честью служивший его августейшей бабке, получил какую-либо неприятность.

Ферзен хотел что-то возразить, но Комаровский не дал ему этого сделать.

— Мы с вами об том уже не раз говорили, так знайте же: это приказ, и я у вас больше никаких бумаг не приму.

Поклонился, щелкнув каблуками, развернулся кругом и быстро ушел.

— Ну что? — спросил его Константин, когда оба уже сидели в седле.

Комаровский вздохнул и закатил глаза.

— А вдруг всё же были злоупотребления, о которых он доносит? Император стороной узнает — мне не поздоровится, — засомневался великий князь.

— Поверьте, это всё личная вражда двух генералов, от зависти в военном ремесле происходящая.

— Ну, смотри у меня. — И Константин пустил своего коня рысью.

…Ферзен медленно вернулся в свои покои. Директором Сухопутного кадетского корпуса его назначили на Рождество прошлого года, и новое дело отнимало невероятно много сил. Кутузов, бывший до него директором три с половиной года, круто поменял порядки, заведенные покойным графом Ангальтом, и сразу заявил кадетам, что они для него не дети, а солдаты. Вместо пяти возрастов ввели четыре мушкетерские роты по девяносто шесть кадет в каждой и одну гренадерскую, считавшуюся более почетной. Начиная с малолетнего отделения — закаливание, прогулки в любую погоду, физические упражнения; для старших — обязательная строевая подготовка, занятия по тактике и военной истории, летом — два месяца в лагерях: учения, караулы, стрельба из ружей, топография, за обедом — чтение вслух артикулов, регламентов, указов и газет. В остальное время, за исключением вакаций, — по восемь часов в классах: русская грамматика и словесность, латынь, французский язык, немецкий, история, география, арифметика и геометрия, механика, фортификация и Закон Божий; сочинение же стихов, музыка, танцы и игра на театре уже не поощрялись. Шалунов и ленивцев заставляли зубрить уроки, лишая отдыха и прогулок, в умывальной держали наготове розги. Кутузова в корпусе не любили; старшие кадеты еще помнили доброго графа Ангальта, бывшего своим воспитанникам «нежной матерью», и скорбели о нем. Ферзену пришлось нелегко: признавая, что его предшественник во многом прав, ведь корпус должен готовить будущих офицеров, а не прекраснодушных мечтателей, он не одобрял совершенно его методов. Солдат не есть бездушный автомат, любовь к Отечеству не привить муштрой и зубрежкой, офицеры не надсмотрщиками, а наставниками юношества быть обязаны, но это не каждому дано, а разве сыщешь в короткий срок таких людей, которые были бы способными учителями и при этом решились пожертвовать своей армейской карьерой делу воспитания кадетов? А тут еще вскрылось, что Кутузов торговал пустошами, принадлежащими корпусу, да и еще кое-что… Ах, как тяжело под старость браться за новое дело, когда здоровье уже не то и сил мало, и не хочется осрамиться…

Вечером, однако, Иван Осипович нарядился, напудрился, нарумянился и отправился к княгине Четвертинской, устраивавшей у себя домашний концерт. Нельзя же чуждаться общества, да и посмотреть на красивых женщин очень полезно для душевного здоровья. Колетта Адамовна и сама недурна собой, а уж ее падчерица Мария Антоновна Нарышкина — писаная красавица!

Гости были преимущественно поляками, хотя и для русской знати двери дома княгини всегда оставались открыты. Графа Ферзена приняли весьма любезно и усадили в специально для него приготовленное кресло. Глаза начинали его подводить, и лица музицировавших расплывались бесформенными пятнами, однако голос панны, певшей польский романс под сопровождение арфы, показался ему знакомым. Ах, ну конечно, Антонина Менжинская! Несвижская знакомая! Верно, и матушка ее где-то рядом — пани Анеля Булгарина.

— Рад вас видеть, целую ручки. Надеюсь, не забыли старика? Поздорову ли супруг ваш? Что привело вас в Петербург?

Пани Анеля отделывалась учтивыми фразами, благодаря за сочувствие и с неохотой отвечая на вопросы о своих делах, однако Ферзен исподволь разговорил ее. Да, слава Богу, пан Бенедикт уже здоров и вернулся в Маковищи, которые нам вернули в залоговое владение, чтобы привести имение в порядок. Ах, вы же ничего не знаете… У графа много недругов из числа выскочек, составивших себе состояние карточной игрой, грабежом во время недавнего замешательства и обкрадыванием польских вельмож; он человек прямой и непоклонный, с ним захотели свести счеты. Ах, вы не представляете, через что нам пришлось пройти! Меня обвинили в кривоприсяжестве, якобы я составила заведомо неверную опись имущества, отдали под уголовный суд и приставили к дому часовых! В Польше никогда так не обращались со шляхтянкой! Захарий Яковлевич Корнеев, назначенный минским губернатором вместо господина Тутолмина, конечно, человек добрый и порядочный, но он не знает ни польского языка, ни польских законов, ни обычаев и вынужден слушать советов людей, которые… А что Тимофей Иванович, где он нынче? Матерь Божия! Конечно, донос был ложным! Как хорошо, что его уже выпустили из крепости. Я не сомневалась, что государь примет мудрое и справедливое решение. Пока я была под арестом, Антонина — вы ведь помните мою младшую дочь? — Антонина с моим кузеном Кукевичем, маршалком оршанским, ездила в Петербург, чтобы припасть к ногам императора. Теперь же мы явились сюда просить удовлетворения за беззаконие.

Ферзен слушал ее внимательно, ахал, всплескивал руками. Спросил, где они остановились (у Осипа Антоновича Козловского) и как поживает его маленький дружок, помнит ли его, не потерял ли саблю? Лицо пани Анели просветлело, как только они заговорили о Тадеуше. Как можно, ваше сиятельство! Тадеушек не расстается с вашим подарком. Лев Александрович Нарышкин (мы у него часто бываем, ведь Козловский занимает этаж в его доме, соседнем с его же усадьбой на Мойке, где воксал в саду), так вот его превосходительство просит меня одевать сына по-польски, в жупан и кунтуш, и Тадеушек непременно препоясывается саблей. В Высоком, где мы жили летом, он усердно занимался с гувернером, так что теперь читает и говорит по-французски, поет под гитару, немного играет на фортепиано, а уж от географических карт и книг по истории его было и вовсе не оторвать!

Порадовавшись успехам юного Булгарина, Ферзен предложил отдать его в кадеты, обещая свое покровительство. Пани Анеля замялась.

— Сын еще мал, по десятому году…

— Что ж с того, в малолетнем отделении и моложе его дети обучаются, заправляют пансионом надзирательницы-француженки, а не офицеры. Да и не нужно сразу в пансион: поживет пока у меня, пообвыкнет. Требуется лишь представить свидетельство о дворянстве: не дворян в кадеты не принимают, только в гимназисты. Впрочем, я вас не неволю, однако подумайте.

Этот разговор сильно смутил пани Анелю. Она стала советоваться со знакомыми поляками, и все в один голос уверяли ее, что ей непременно нужно воспользоваться предложением графа, пока тот не передумал. Но всё же расстаться с сыном, отдать его в чужие руки… Хотя отдавать всё равно придется — не в кадетский корпус, так в какой-нибудь пансион. Но не в России же…

Беседа с Северином Потоцким положила конец ее колебаниям. Граф приехал в Петербург еще в девяносто третьем году, был обласкан императрицей, а ныне состоял камергером при наследнике. Он был известен тем, что открыто высказывал свои взгляды по разным вопросам политики, даже если они могли не понравиться императору. Потоцкий жил на холостую ногу, в трактире, а вечера проводил в гостях. В свои тридцать шесть лет он был уже сед. Серебро волос над молодым, красивым, породистым лицом производило поразительное впечатление; видимо, именно поэтому его слова и запали госпоже Булгариной в самую душу.

— Не обольщайтесь тем, что некоторых из нас возвысили ради нашей фамилии, — говорил ей Потоцкий. — Польши больше нет, и наше значение в прежнем нашем Отечестве скоро не будет играть никакой роли в новом. Пройдет двадцать, тридцать лет, и любой безродный чиновник будет стоять выше бесчиновного потомка польского магната! Нам следует подражать немцам, которые идут служить и вступают в браки с русскими дворянами.

— Мой старший сын, от первого брака, служит ротмистром в Конно-польском полку, а дочь Елизавета вышла замуж за русского офицера, — робко Проговорила пани Анеля.

— Вот и прекрасно! Подумайте же теперь о младшем сыне. Какое поприще для него в провинции? Отдав его в кадеты, вы сделаете ему добро и докажете свою преданность новому Отечеству.

Тадеуш пришел в восторг, увидев манящий своей огромностью Меншиковский дворец на Васильевском острове, отданный под Сухопутный кадетский корпус. Ферзен принял его ласково и приставил к нему в качестве гувернера своего сослуживца по Польше майора Оде-де-Сиона, недавно уволенного Суворовым.

Всю прошлую осень в Кончанское шли жалобы и доносы на Карла Осиповича, ставшего злейшим врагом офицеров — кобринских помещиков. Писали, что он-де устраивает пиры для окрестной шляхты за счет Суворова и собирается бежать за границу, собрав доходы с имения. Александр Васильевич вернул его в Петербург, к Аркадию, а в Кобринский ключ отправил пана Красовского, который после отписал ему, что Оде-де-Сион присвоил себе пятьсот рублей и разных вин из погреба еще на триста. А тут еще супруга, Варвара Ивановна, наделала долгов на двадцать две тысячи. Суворов платить отказался, поскольку сам должен, но государь, уведомленный Николевым, сообщил графине, что она может требовать с мужа по законам. Против царской воли не пойдешь; пришлось отдать жене московский дом на Большой Никитской и увеличить ее содержание до восьми тысяч рублей в год, одновременно сократив содержание Аркадия с двух с половиной до двух тысяч. Так «гайдамак», как Суворов называл теперь ушлого савояра, из этих денег снял в Петербурге квартиру, где поселился с Аркадием и со всем своим семейством (хотя Аркадий вполне мог бы жить у дядюшки Хвостова безвозмездно), выставлял разбойничьи счета, да еще и завел моду ездить с визитами — приучать юношу вращаться в обществе и завязывать полезные знакомства! Это стало последней каплей. Потеряв место гувернера, Оде-де-Сион оказался бы на улице вместе с семьей, поэтому с радостью принял предложение Ферзена пойти в учителя.

Пока не пришло из Минска свидетельство о дворянстве, Тадеушек играл во дворе с младшими кадетами, носившими не мундиры, а коричневые кафтаны французского образца, и ходил вместе с Ферзеном смотреть военные экзерциции. Матушка приезжала к нему ежедневно. Наконец, вышло разрешение государя об определении Фаддея Булгарина в малолетнее отделение Сухопутного шляхетского корпуса. Тринадцатого ноября его привели в назначенную ему комнату, которую он будет делить с шестью товарищами, и вверили попечению мадам Боньот.

***

Восемнадцатого октября в Петербурге праздновали свадьбу графа Юлия Помпеевича Липы с Екатериной Скавронской, родной сестрой Александры Браницкой. На пышных торжествах присутствовала вся императорская фамилия и двор, новобрачные светились от счастья, поэт Державин посвятил звучную оду Красоте, с улыбкой отдавшей свой пояс Марсу.

Вице-адмирал был полномочным послом Мальтийского ордена в России; прошлой осенью он совершил торжественный въезд в Петербург и во время аудиенции в яркой речи предложил российскому императору титул Протектора ордена Иоаннитов и крест Великого магистра де ла Валена, хранившийся доселе в сокровищнице с драгоценными мощами. Мальтийские кресты приняла вся августейшая фамилия: императрица, великие князья Александр, Константин и Николай, а также князья Безбородко, Куракин, Адам Чарторыйский, Радзивилл и принц Конде. Липа поддерживал стремление Павла сделаться гроссмейстером вместо трусливого Гомпеша. Безбородко тоже поощрял его к этому, тем более что момент подходящий: второго сентября мальтийцы подняли восстание в разгар торгов, на которых французы продавали с молотка церковное имущество, чтобы покрыть расходы на египетский поход.

Национализация, как всегда, обернулась грабежом. Чтобы серебряные ворота собора Святого Иоанна не пошли на переплавку, монахи выкрасили их черной краской, но более ничего спасти не удалось. Французы не проявляли никакого почтения к святыням. В Венеции они ободрали всё золото со священной галеры Бучинторо, на которой дож выходил в залив, чтобы обручиться с морем, и превратили ее в плавучую тюрьму, а на Мальте разграбили дворцы иоаннитов, посшибав с них рыцарские гербы. Правда, Гомпеш увез с собой правую руку Иоанна Крестителя, Филермскую икону Божией Матери, часть Животворящего Креста, орденские печать и корону. Восставшие мальтийцы собрали ополчение, оттеснили французов в Валетту и осадили город; им нужна была помощь.

Кавалеры Российского приорства и иностранные рыцари, находившиеся в России, на общем собрании провозгласили изменника Гомпеша низложенным и просили Павла принять на себя верховное правление Орденом, ассамблеи которого отныне должны собираться в Петербурге. Государю очень хотелось стать Великим магистром и явиться пред Лопухиной в рыцарском ореоле, Литга же давно был влюблен в красавицу Скавронскую, овдовевшую в девяносто третьем году. В награду за многолетнюю беспорочную службу император через брата Литты, Лоренцо, папского нунция в России, обратился к папе Пию VI с просьбой снять с графа обет безбрачия; просьба была удовлетворена.

Его Святейшество не мог лишить себя поддержки могущественного государя неуступчивостью в мелочах. С тех пор как Рим захватили французы, он был выслан в Сиену, но в конце мая там произошло землетрясение, и папа перебрался в монастырь Сан-Кассиано под Флоренцией, практически ставший ему тюрьмой. От пережитых треволнений у него отнялись ноги… Протесты Неаполя против дурного обращения с понтификом французы оставили без внимания, и Джон Актон с королевой Марией-Каролиной теперь внимательно следили за успехами русско-турецкой эскадры под командованием Ушакова, занимавшей один Ионический остров за другим.

Об этих успехах Павел злорадно сообщал князьям Чарто-рыйским, ловя их реакцию. У него уже не осталось сомнений в том, что поляки — лицемеры, которые расшаркиваются перед тобой с любезной улыбкой, держа за пазухой камень. Уж он ли не поступил с ними по-христиански, проявив чудеса милосердия и человеколюбия? И вот благодарность: облагодетельствованный им Костюшко прислал в августе письмо из Парижа о том, что не считает возможным выполнять присягу, данную под принуждением, и возвратил пожалованные ему деньги. Павел распорядился арестовать его, едва лишь он ступит на российскую землю; этот приказ с октября зачитывали во время воскресной службы во всех приходских церквях западных губерний. Он не шутил: Ян Килинский, уехавший в Вильну и принявшийся там за старое, уже был арестован и вывезен в глубь империи. Почему они не желают служить ему? Князь Понятовский отказался от должностей, за которые другие целовали бы ему ноги, уехал в Варшаву и покровительствовал там бывшим военным, оставшимся без гроша, покуда прусский король не объявил ему, что он своей деятельностью нарушает общественный порядок; теперь он на пути в Рим. Стефан Грабовский перебрался в Пруссию и стал там графом, Ежи Грабовский подался в Париж; ни тот, ни другой не захотели быть генералами русской армии. И не ошибкой ли было сохранить генеральский чин за Каролем Моравским и этим Домбровским, не внушающими особого доверия…

***

Мертвенно-бледный камень оживал в теплом свете свечей. Женщина с незрячими миндалевидными глазами под тонкими черточками бровей слегка улыбалась, сжимая правой ладонью свою левую грудь совершенной формы. Заплетенные во множество косиц волосы оставляли открытыми большие уши. Головной убор поврежден, как и кончик носа, руки и нижняя часть фигурки безжалостно отбиты, но всё равно понятно, кто это: Исида, кормящая своего сына Гора. Мать-природа. Богиня любви и справедливости. Богородица с младенцем.

Сулковский нарисовал пером на листе иероглифы: трон сбоку, заходящее солнце, фигурка сидящей женщины в профиль — и рядом написал по-гречески: Ισις. Эту статуэтку он нашел на берегу Нила, после боя у Рахманин. Когда он вернется в Париж, она займет достойное место в храме его масонской ложи. Кто-нибудь из «братьев» найдет способ укрепить ее на подставке и, может быть, даже восстановить. «Я то, что было, есть и будет; никто из смертных не приподнимал моего покрывала». Богиня останется скрытой от глаз профанов; «дети вдовы», ищущие света истинного знания, не позволят глумиться над ней под видом почитания, как это сделал Давид со своим гипсовым «Фонтаном возрождения» на месте разрушенной Бастилии[26].

В начале фрюкгидора генерал Бонапарт учредил в Каире научно-просветительский Институт Египта, став его президентом и членом секции математики, и назначил своего адъютанта в секцию политэкономии и в комиссию по составлению франко-арабского лексикона. Вантюра включили в секцию литературы и искусства. Это произошло дней через десять после сражения при Салихии, в котором Юзеф получил восемь сабельных ударов и несколько огнестрельных ран. Впервые он пострадал так серьезно; неужели счастье от него отвернулось? Во время штурма Александрии его дважды сбивали с ног — и ни царапины, если не считать ушибов, а генерал Клебер, раненный пулей в голову, выбыл из строя. Генерал Бонапарт отправил представление Директории, прося присвоить гражданину Сулковскому, в высшей степени достойному офицеру, звание командира эскадрона. Потом был переход из Александрии в Каир через пустыню, когда миражи, являвшиеся каждый день, вызывали страх потерять рассудок. Командиром эскадрона Юзеф был уже в сражении при пирамидах Гизы, выигранном, однако, пехотой, построенной в каре. Слепящее солнце, одуряющая жара, грохот пушек… Но пороховой дым возбуждал его, придавал сил, приводил в экстаз. Потери французов составили тогда не более трех десятков человек, а двадцать тысяч мамлюков полегли на поле боя. Сулковский был рядом с Бонапартом, когда шейхи пришли клясться ему в покорности. Восточное коварство: начальник каирского гарнизона Ибрагим-бей увел свои войска, чтобы выждать удобный момент для нападения. Бонапарт погнался за ним.

Путь, по которому караваны идут в Сирию, словно проводит границу между Египтом и пустыней: справа — пески, слева — возделанные поля. Убогие поселки затеряны среди огромных зарослей финиковых пальм. То и дело встречаются раскидистые смоковницы, простирающие к солнцу мириады зеленых ладоней, повсюду разбросаны рощицы из акаций и лимонных деревьев, но нигде ни травинки, ни цветка, ни ручейка: деревья цепляются корнями за потрескавшуюся глину. Пустыня наступает, тут и там на голых холмах — покинутые дома и пересохшие колодцы, на каждом шагу следы пахоты, занесенной песком; люди же не способны отобрать у пустыни ни пяди земли. Самый восточный рукав Нила тоже исчезает в песке.

Аль-Ханка была когда-то большим городом; там Сулковский впервые увидел совершенно прямую улицу, словно прочерченную по линейке, но три четверти домов обратились в руины. Еще семь часов пути — и французы достигли Бельбейса. Там проживало около пяти тысяч человек, однако от былого города осталась едва ли треть, судя по развалинам крепостных стен. Шесть веков назад эти стены три дня сдерживали армию иерусалимского царя Амори — сына графа Анжуйского, рыцаря-крестоносца. До тех пор враги уважали воинов Христа за доблесть, подкрепленную строгостью нравов и безукоризненной честностью, но Амори, вторгшийся в Египет в нарушение договоров и взявший с него дань, уронил франков в тазах мусульман, после чего турки стали прибегать к коварству без зазрения совести.

Перед высадкой в Александрии Бонапарт обратился к солдатам, призвав их воздержаться от грабежей, которые бесчестят французов и подрывают их ресурсы, вызывая враждебность у местного населения. С бою взяв Каир, он выступил с речью перед шейхами, кадиями и имамами, уверяя, что французы пришли покарать мамлюков — «сборище рабов, купленных на Кавказе и в Грузии, которые тиранили прекраснейшую часть света», — и вернуть египтянам их права. Генерал уверял их, что почитает Аллаха, Магомета и Коран больше, чем мамлюки; французы — истинные мусульмане: «Не мы ли уничтожили мальтийских рыцарей? Не мы ли уничтожили римского папу, собиравшегося идти войной на мусульман? Трижды счастливы те, кто с нами! Они станут процветать, богатеть и возвышаться. Счастливы те, кто остаются в стороне! У них будет время узнать нас, и они примкнут к нам. Но горе, трижды горе тем, кто возьмутся за оружие ради мамлюков и станут сражаться с нами! Для них надежды нет, они погибнут».

В Кораиме, до которого пришлось влачиться три лье через пустыню — ночью, чтобы не страдать от дневной духоты, — в ноги Бонапарту бросился купец из Мекки, моля о покровительстве. Местный властитель Эмир-ага ушел в Салихию вместе с Ибрагим-беем, захватив с собой свиту, и бедуины воспользовались этим, чтобы захватить весь караван купца, оставшийся без защиты. Главнокомандующий послал отряд в погоню; караван отыскали, отбили у арабов и отправили под охраной в Каир.

Бедуины здесь — главенствующая каста; они торгуют скотом, обирают или сопровождают караваны, порой возделывают землю, но чаще грабят всех подряд. Им, однако, трудно добыть огнестрельное оружие, поэтому они редко вступают в схватку с врагами, прибегая к силе, только если не помогло коварство, и не видят стыда в бегстве от опасности. Видно, привольная жизнь — путь к трусости.

От Кораима до Салихии шесть лье; вторая половина пути лежит через дюны с зыбучими песками. В два часа пополудни авангард французов вступил в пальмовый лес, а конница из трех эскадронов достигла красивой каменной мечети, где укрывался Ибрагим-бей. С ним были больше тысячи мамлюков и пятьсот арабов, они сдерживали атаки французов, пока слуги бея навьючивали на верблюдов его сокровища и усаживали на них его жен. Подоспели две пушки конной артиллерии и открыли огонь. Ибрагим-бей бросил полторы сотни верблюдов с малоценными вещами, чтобы спастись, оставив арьергард из шестисот мамлюков прикрывать свое бегство; полковник Лассаль атаковал его безуспешно, потеряв человек тридцать убитыми и ранеными; Сулковский оказался в числе последних…

Салихия была «краем земли»: отсюда до ближайшего людского жилья, находящегося уже в Сирии, — не меньше пятидесяти лье через пески, и на всем протяжении этого пути можно найти всего семь колодцев с мутной водой на самом дне. Французы повернули назад.

На полпути от Кораима до Бельбейса их отыскал курьер из Александрии с вестью о разгроме адмиралом Нельсоном французской эскадры под Абукиром. Значит, им не на чем вернуться назад, они застряли здесь навсегда? Войско погрузилось в уныние, и лишь Бонапарт не утратил присутствия духа: «Что ж, — сказал он, — теперь мы вынуждены совершать великие подвиги, и мы их совершим». Они построят в Египте новую великую империю!

В Каире их встретили с радостью; купцы благодарили за спасенный караван и выражали надежду на скорое покорение всего Верхнего Египта. Бонапарт учредил в Каире и других крупных городах Диваны из улемов и старейшин; в столице начали выходить две газеты, печатающие его распоряжения. В первом выпуске «Египетской декады» поместили заметки членов Института Египта; Сулковский описал в них путешествие в Салихию, сопроводив географические и статистические сведения своими рассуждениями.

Чем объяснить достаток жителей пустыни по сравнению с уродливой бедностью на берегах Нила, ведь люди занимаются тем же трудом? Только ли прохождением караванов и торговлей? Нет, скорее — удаленностью угнетателей. Вблизи судоходных артерий мамлюкам легче собирать дань и тотчас отправлять ее в Каир, а чтобы добраться в Кораим, нужно проделать десятки лье по пустыне, взяв с собой много лошадей и верблюдов для перевозки грузов и людей для их охраны. Можно было бы учредить дополнительный форпост и поддерживать там гарнизон, но мамлюки слишком ленивы и скупы. Выбирая между небольшим, но постоянным доходом и большей данью, но сопряженной с трудами и опасностями, беи идут по пути наименьшего сопротивления. Им нужны роскошь и увеселения, жизнь без забот. Таким образом, пороки господ становятся защитой от тирании для жителей припустынных областей. С другой стороны, местные феллахи, зная, что смогут обеспечить себе сытость и относительное процветание своим трудом, гораздо старательнее обрабатывают свои поля и ухаживают за скотом, чем равнодушные ко всему жители долины, которым при любом урожае оставляют ровно столько, чтобы они не умерли с голоду. Конечно же, преимущества из-за местоположения не могут быть длительными без вольности, необходимого начала всякого общественного прогресса. Вольность, а не цивилизация — вот истинная антитеза варварству…

В первый день вандемьера праздновали годовщину Французской Республики. По приказу Бонапарта, на главной площади Каира построили огромный цирк с обелиском в центре, окруженным ста пятью колоннами с флагами департаментов. На семи алтарях начертали имена солдат, погибших в бою. У входа поставили триумфальную арку с изображением битвы при пирамидах. Генерал обратился к солдатам с речью: «Весь мир смотрит на вас: от англичанина, прославленного искусствами и торговлей, до уродливого и хищного бедуина. Сорок миллионов граждан празднуют сегодня эру представительного правления, сорок миллионов граждан думают о вас». Но глаза тысяч египтян уже смотрели на французов со злобой…

Сулковский тщательно завернул Исиду в мягкую ткань и положил в свой походный чемодан, потом взял подсвечник, вышел из комнаты и стал спускаться по винтовой лестнице, слегка припадая на правую ногу. Кости срослись, повязки сняли, но раны еще давали о себе знать.

В большом зале на первом этаже собрались штабные офицеры; Бонапарт тоже был здесь. Полковник Жюно принес печальную весть: Дюпюи скончался. Вчера вечером, в последний день вандемьера, его принесли с улицы без сознания, смертельно раненного копьем под левую подмышку. Полковник Дюпюи, назначенный комендантом Каира, пытался усмирить беспорядки, вспыхнувшие после первого намаза: египтяне требовали отмены земельного налога, введенного Бонапартом, имамы подстрекали их к бунту. По узким улочкам Каира текли людские ручейки, сливаясь в гремящий поток; он разбился о ворота Старого города, но продолжал бурлить. Ходят слухи, что на помощь мятежникам идут арабы, но это ещё не точно, не мешало бы проверить.

— Я пойду! — вызвался Сулковский.

Бонапарт соединил большой и указательный пальцы правой руки на уровне груди и сделал быстрое движение кистью сверху вниз и вправо. Это был арабский жест, означающий удовлетворение, но офицеры недоуменно переглянулись: перекрестил он его, что ли? «Он посылает его на смерть», — подумал Вантюр. И бросился наперерез зятю:

— Куда вы? Поправьтесь сначала!

В его добрых глазах блестели слезы.

— Враг не ждет, надо идти на него.

Сулковский чувствовал, как шум в ушах стихает, а туман в голове после бессонной ночи рассеивается, уступая место ясной сосредоточенности. Его ноздри раздувались, почуяв бодрящий запах опасности; ему казалось, что он сейчас видит, как кошка, слышит, как филин, и резв, как молодой олень. Во дворе он запрыгнул в седло по-гайдамацки, не коснувшись ногой стремени. С ним поскакали пятнадцать коптов-проводников.

Четверо вернулись к вечеру, когда Бонапарт уже сел ужинать.

Вантюр сразу понял, что случилось непоправимое. Он переводил рассказ коптов, стараясь говорить твердо и внятно, но глаза ему застили слезы, и лицо внимательно слушавшего генерала расплывалось в бледное пятно.

На западе города, в Азбакии, где вдоль прудов и каналов выстроились окруженные садами дворцы эмиров, мечети, фонтаны, дома развлечений, было тихо, но вот за Булакским портом уже слышались шум и крики. Восстанием охвачена вся Аль-Кахира от мечети Аль-Азхар до крепости Саладина; люди толпами гоняются по улицам за французами, врываются в дома, где они живут, и безжалостно их убивают. Они клянутся именем Пророка истребить всех неверных. Они запирают и укрепляют ворота, готовясь дать отпор.

Юсуф-паша велел возвращаться, но за Булаком, на пути к Старому городу, на них напали со всех сторон разъяренные ремесленники. Казалось, всё население пригорода сбежалось сюда. Конь Юсуфа-паши поскользнулся и упал; седока стащили с коня и били, рубили, кололи; на его спутников тоже набросились — с топорами, молотками, всем, что под руку попадется; только четверо смогли вырваться живыми из рук озверевшей толпы…

Голос Вантюра пресекся. Бонапарт встал из-за стола — такой же бесстрастный, как всегда.

Его распоряжения были краткими, четкими, быстрыми. Он сам поведет войска; уцелевшие копты должны указать ворота, через которые можно проникнуть в Аль-Кахиру, и то место, где погиб Сулковский. Проходя мимо Вантюра, генерал коснулся рукой его плеча и негромко сказал: «Он умер. Он счастлив». Вантюр не мог ему отвечать.

Толпы с окраин разогнали быстро, вытеснив в пустыню; по всем воротам открыли огонь из пушек. Теснимые французами, каирцы отступали по узким улочкам своего города-муравейника, пока не оказались заперты в мечети Аль-Азхар.

Вихрь пронесся над городом, окутанным чернильной мглой; языки факелов пали ниц под толчками его мощной десницы; небесная твердь треснула с оглушающим грохотом, ослепив на миг всё живое страшным, потусторонним светом. Гроза!

Астагфирулла! Валляхуль мустаан![27]

В последний раз молнии терзали небо над Каиром двести лет назад, накануне пришествия «черной смерти». Дурной знак! Надо умилостивить чужеземцев!

Бонапарт отказался принять капитуляцию: «Слишком поздно. Вы начали, я закончу». Пушечные выстрелы слились с раскатами грома; ядра, подобные светящимся во тьме глазам джиннов, вынесли ворота мечети Аль-Азхар, повредив и ее стены; солдаты ворвались внутрь, выломав двери, и перебили всех…

…С небес низвергались потоки воды, смывая слезы и кровь. Вантюр бродил со слугой среди растерзанных тел, низко наклоняясь над ними и прикрывая тусклый фонарь полой плаща. Целая свора бродячих псов с окровавленными мордами устроила адский пир; их с трудом удалось отогнать выстрелами из пистолетов. «Взгляните, сударь». В руке у слуги — половина головы с длинными мягкими усами. У Вантюра подкосились ноги.

***

Когда рассказываешь другу секрет, помни: у него тоже есть друг.

Верна турецкая пословица, а что делать? Не каждую тайну должно унести с собой в могилу.

Заговор «каналий» удался бы лишь в том случае, если привлечь к нему как можно больше умов и рук, чтобы, куда бы Бутов ни направился, везде бы нашлись свои Кассий и Брут, свой майор Потемкин. Вот только беспощадная кипящая лава должна до поры до времени скрываться под землей, дабы выплеснуться из жерла в нужный момент, со всею мощью. Но и вулкан нетерпелив: выбрасывая редкие камни и пепел, он выдает свои грозные намерения.

Первую тревогу пробили в июле. Шеф Петербургского драгунского полка, которым командовал Киндяков, престарелый князь Прокопий Мещерский донес Бутову о подозрительных разговорах среди офицеров. Тотчас создали следственную комиссию под началом генерал-лейтенанта Линденера; уездный предводитель дворянства Сомов получил предписание произвести обыск в Смоляничах. Он предупредил о своем приезде управляющего, капитана Стрелевского, и к его прибытию на «Галере» уже было пусто. Сашины бумаги они разбирали вдвоем; часть Сомов сжег, часть спрятал, а опечатал только маловажные.

Линденер, любимец Бутова. Поляк Липинский, изменивший свою фамилию, чтобы перейти на прусскую службу, и привезенный из Берлина в Гатчину, где он из Фридриха стал Федором Ивановичем и принялся обучать потешные войска наследника прусской тактике по «пергаменту, изъеденному мышами и найденному в развалинах старого замка», как выразился фельдмаршал Суворов. Воевать у Линденера получалось только со смоленскими мужиками во время недавних волнений, стрелять из пушек в безоружных — нечего сказать, изрядная тактика.

Мещерского отозвали; в Дорогобуж приехал генерал-майор Белуха-Кохановский и принял у него шефство над полком.

Павел Дмитриевич служил еще во времена князя Потемкина и был адъютантом графа Румянцева, кроме того, он состоял в свойстве с князем Безбородко и дружил с вице-канцлером князем Куракиным; Саша Каховский пользовался его расположением, да и смоленский генерал-губернатор Философов тоже «наш». Сашу не тронули. Арестовали Киндякова.

Белуха принял под свое покровительство всех людей полковника, забрал себе его лошадей и экипаж, а когда офицеров принялись таскать на допросы, вызвал к себе на квартиру чересчур разговорчивого подпоручика Бережецкого и сказал ему прямо в глаза, что быть доносчиками и свидетелями есть мерзкое дело, таковые офицеры должны идти вон из полка.

Князь Мещерский перед отъездом из Дорогобужа созвал офицеров на прощальную пирушку. Что там произошло, теперь в точности не узнаешь, но, видно, подполковник Алексей Энгельгардт уж слишком лебезил перед новым начальником, понося бывшего командира, так что Белуха рявкнул при всех: «А когда я поссорюсь с Линденером — что офицеры обо мне скажут?» И повторил свои слова про доносчиков. А Энгельгардт, как потом оказалось, был тайным помощником Линде-нера и следил по его приказу за статским советником Нико-левым, цербером Суворова, которого теперь прислали в Дорогобуж для помощи в проведении следствия, но он, однако ж, оказался на подозрении у недоверчивого Бутова слуги. По ночам Энгельгардт маячил у дома, где жил Николев, подстерегая Визиты Белухи. А восьмого августа князя Алексея Куракина сняли с поста генерал-прокурора; дней десять спустя и Белуху отрешили от должности; шефом полка стал генерал-майор Шепелев. Но арестовать Белуху Линденеру не позволили.

Экс-Липинский не унимался и привлекал к следствию всё новых людей: вице-губернатора Мезенцева, губернского предводителя дворянства Потемкина, губернского прокурора Повала-Швейковского, отставного генерала Стахова… Провел повторный обыск в Смоляничах, нашел спрятанные Сомовым бумаги, арестовал и его. За Сомова вступились сенаторы Трощинский и Державин, пришлось его отпустить.

В Сашиных бумагах ничего крамольного не нашли; Линденер топал ногами от злости. Ему-то хотелось разоблачить крупный заговор против священной особы государя-императора, сделаться человеком, которому Павел самой жизнью своей обязан! И тут неслыханная удача: в ноябре капитан Кряжев на допросе показал, что Каховский хотел склонить Суворова к открытому выступлению против государя, Киндяков и Дехтерев проявляли симпатии к женскому правлению и намеревались совершить покушение на жизнь императора, заручившись поддержкой наследника престола.

Сашу арестовали, Дехтерева, Потемкина, а еще брата Киндякова — Павла, полковника Стерлингова, майора Балка, Тутолмина… Пришли и за Ермоловым: у офицера было предписание «держать его под крепким караулом как важного секретного арестанта и со всей строгостью».

Алексея Петровича под конвоем доставили в Калугу: в прошлое царствование Линденер был губернатором этого города и имел там дом. Провожаемый толпой зевак, Ермолов ехал вдоль торговых рядов в открытой бричке, сидя рядом с офицером; четверо верховых солдат скакали по бокам и сзади.

Линденер был нездоров и сидел в кресле в домашней куртке и шароварах, с закутанным горлом. Ермолову он показался похожим на хорька, только глаза не темные, а серые, водянистые. Полковник был готов к тому, что его станут допрашивать, и мысленно прокрутил в голове возможные вопросы и свои ответы на них. Однако Линденер, к его удивлению, сиплым голосом зачитал ему высочайшее повеление о всемилостивом прощении и отдал обратно шпагу.

Нежданно обретя свободу, Алексей Петрович отправился на постоялый двор, чтобы решить, что ему делать дальше. Возвращаться в Орел? Навестить родителей в деревне — мало ли что? Ехать в Москву? Или к дядюшке Василию Давыдову? Написать ли Михаилу Васильевичу Каховскому в Крым? Спросил себе бумаги и чернил, измарал несколько листов, скомкал и сжег: письма всё равно перехватят, прочитают и неизвестно как истолкуют. Промаялся всю ночь, не зная, что начать, а поутру к нему явился курьер из Петербурга с новым приказом: доставить его как неблагонадежного в Петропавловскую крепость.

…Сергей Тучков несколько раз перечитал коротенькое письмецо от брата из Дорогобужа: Николай просил передать батюшке его горячий сыновний привет, всячески его обнадежить и успокоить. Понять было решительно ничего невозможно, а у Тучкова и так голова шла кругом от неожиданностей. Не успел он как следует осмотреться на новом месте, как получил приказ о своем производстве в генерал-майоры и назначении шефом гренадерского полка на Кавказской линии. Как, почему? Граф Зорич объяснил ему в письме, что государь недоволен корпусом Конде и решил обойти повышением по службе французских полковников в пользу русских офицеров. С одной стороны — хорошо, но с другой — Алексею было жаль покидать Фанагорийский полк и мчаться куда-то за тридевять земель. Впрочем, в том же письме Зорич добавил, что к свадьбе всё готово и Наденька уже собралась в дорогу, чтобы сопровождать своего будущего супруга, что же касается прочих его обещаний, в отношении приданого, их придется оставить до удобнейшего времени, но они оба могут быть благонадежны.

Бричку подбрасывало на ухабах; Тучков сидел нахохлившись, напрасно отворачиваясь от хлестких пощечин ноябрьского ветра; дымное небо нависло над унылыми равнинами, грозя пролиться ледяным дождем. Сжатые нивы сменялись оголившимися дубравами, неопрятная рыжая щетина камышей проступала сквозь маслянистую воду озер. Завидев впереди окраины Шклова, Сергей Алексеевич почувствовал умиление, будто вернулся на родину. Следующие несколько дней он потом вспомнить не мог, они прошли в каком-то угаре. Очнулся он уже посреди донских степей, на пути к Кавказской линии, главным начальником над которой был генерал-лейтенант Кнорринг — с самой Вильны не виделись…

***

Берлинский дворец Радзивилла не мог сравниться с Несвижским, но всё же был сдержанно красив снаружи и сказочно роскошен внутри. Между молодой княжеской четой царило согласие, и гости тоже не позволяли себе ни злословия, ни досужих сплетен. В этой обители муз спорили только о достоинствах итальянских и немецких оперных певцов, а единственными партиями были партия Гайдна и партия Враницкого. Первые считали своего кумира жемчужиной венской школы, а его симфонии — совершенством: им можно только подражать, но никак не превзойти. Вторые утверждали, что струнные квартеты моравского композитора превосходят моцартовские, симфонии же не уступают гайдновским, а главное — они новы и оригинальны. Чтобы примирить и тех, и других, хозяин дома исполнял что-нибудь из собственных сочинений, виртуозно водя смычком по виолончели или аккомпанируя своему пению на гитаре. Разумеется, каждое его выступление встречали рукоплесканиями и возгласами «браво!».

Огинский был частым гостем в этом доме. Антоний Радзивилл охотно принимал соотечественника и собрата, Луиза была с ним ласкова, а гости не скупились на аплодисменты и для его игры.

Вечера на Вильгельмштрассе скрашивали тоскливое ожидание.

Приехав в Берлин в середине ноября и испросив аудиенцию у короля, Михал на следующий же день получил записку от голландского посла барона Рида, своего доброго друга, в которой тот предупреждал, что имя Огинского занесено в список подозрительных и опасных лиц, а министру полиции графу фон Шуленбургу его отрекомендовали якобинцем, поэтому на ужине у графа все удивлялись учтивому приему, оказанному этому поляку в Потсдаме. Барон советовал, не теряя времени, записаться на прием к министру иностранных дел графу фон Гаугвицу и самому Шуленбургу. Михал так и сделал.

Беседы с обоими министрами развеяли его тревоги. Таугвиц, участвовавший во втором разделе Польши как глава прусского кабинета, не видел, однако, ничего предосудительного в том, что Огинский примкнул к восстанию, ведь защита своего Отечества — долг каждого гражданина. Шуленбург прекрасно знал, чем Михал занимался в Венеции, Константинополе и Париже, но при этом полагал, что он волен поступать согласно своим желаниям и убеждениям. Обжегшись на молоке, Пруссия дула на воду, отказываясь вступать в новую коалицию против Франции, но и не желая переходить во французский лагерь: лучше выждать в стороне и посмотреть, чья возьмет. Огинский заверил обоих, что в Пруссии он будет жить тихо и спокойно, и получил обещание покровительства.

Казалось бы, он сделал всё, за чем приехал в Берлин, но Михал не спешил уезжать.

Уже в сентябре он понял, что Изабелла ждет ребенка и что этот ребенок не от него. Он не считал себя вправе ее осуждать, поскольку и сам не носил белых сияющих одежд, однако ему было неприятно жить с ней в одном доме, видеть, как растет ее живот, и постоянно отгонять от себя вопрос, зудевший назойливым комаром: «Кто он?» Изабеллу он об этом не спрашивал и даже не справлялся о ее самочувствии, чтобы ненароком не затронуть больную тему. Она лишь намекнула ему, что должна разрешиться от бремени к концу года. В ноябре он уехал из Бжезин.

При мысли о том, что ему всё же придется туда вернуться, мозг пронзало болью, похожей на зубную. Он никак не думал, что дойдет до такого унижения: жить в деревне на деньги жены, которая к тому же нашла ему замену. Граф Огинский — содержанка!

Как-то ночью он проснулся от мысли, беспощадной в своей очевидности. Ему нужно вернуться на родину — в Литву. То есть в Россию. Там у него обширные имения, он своими глазами видел свое имя в списке тех, кому император даровал прощение. Да, но это было давно, возможно, Павел теперь относится к нему иначе… У него нет влиятельных знакомых в Петербурге, которые могли бы замолвить за него словечко, не к кому обратиться и в Вильне или в Минске — там, скорее, одни недоброжелатели. Это Гаугвицу понятно, что во время восстания он защищал свое Отечество, а нынешние литовские помещики в то время были по другую сторону баррикад… Таугвиц! Надо обратиться к нему. Во время аудиенций король подробно расспрашивал Михала о его конфискованных имениях и причинах этой конфискации. Сам он больше не смеет докучать его величеству, но вот попросить у короля совета через Таугвица…

Ответа пришлось ждать несколько недель, зато он выглядел обнадеживающе: Фридрих-Вильгельм советовал Огинскому подать прошение российскому императору через прусского посланника в Петербурге, который уже получил соответствующие инструкции.

***

В ноябре великая княгиня Елизавета наконец решилась и объявила о своей беременности. Государь казался очень этим доволен, и всё общество выражало свою радость. К тому же к старшим великим княжнам посватались женихи: к Александре — эрцгерцог Иосиф, палатин Венгрии, к Елене — наследный принц Мекленбург-Шверинский. Оба приехали; и при дворе, и в городе каждый день давали то бал, то праздник.

Павел не возражал, чтобы порадовать Лопухину: она обожала танцы. При дворе даже ввели ее любимый вальс, который прежде был запрещен как неприличный. В придворном костюме танцевать вальс было неудобно, и Анна не преминула пожаловаться на это своему рыцарю. Тотчас последовал приказ дамам руководствоваться в выборе костюмов собственным вкусом. Впервые приказу подчинялись с удовольствием! Огорчилась только императрица, обычно строго преследовавшая всех молодых девиц и дам за малейшее упущение в придворном платье, но пожалеть ее никто не хотел.

Дважды в день к дому Лопухиной на Дворцовой набережной подъезжала карета с мальтийским крестом, запряженная парой лошадей, с лакеем в малиновой ливрее на запятках. Малиновый — любимый цвет Анны, но весь Петербург прекрасно знал, кто сидит в карете.

Малиновый — цвет огня и страсти, героизма и самопожертвования. Павлу хотелось совершить нечто большее, чем просто начертать имя «Анна» на знаменах своих полков. Отныне он не только властитель величайшей империи на земле, он — защитник Веры, помощник бедных и страждущих. С благословения папы римского, он примет титул Великого магистра ордена святого Иоанна Иерусалимского.

Ритуал разработал граф Литта по древним рукописям. Торжественная церемония состоялась в Большом тронном зале Зимнего дворца. Все присутствующие были в черных плащах с белыми крестами по бокам и с белым же крестом на груди, препоясав чресла витыми веревочными поясами; депутация капитула поднесла Павлу мальтийскую корону, жезл, печать Ордена и рыцарский меч, который он извлек из ножен и осенил себя крестом.

Наследник, великий князь Александр, теперь стал Великим приором православных рыцарей-иоаннитов наряду с принцем Конде — Великим приором российских рыцарей-католиков. Граф Салтыков сделался поручиком-наместником Великого магистра, Лопухин — Великим командором, Ростопчин — Великим канцлером, Нарышкин — Великим сенешалем. В столицу хлынули искатели крестов, раздаваемых направо и налево, в том числе и дамам, начиная, разумеется, с графини Литта и фрейлины Лопухиной; Гаврила Романович Державин, написавший оду «На поднесение Его Императорскому Величеству Великого Магистерства Ордена святого Иоанна Иерусалимского и на победу над французами, одержанную российским флотом», тоже получил мальтийский крест и бриллиантовую табакерку, и всё это, разумеется, сопровождалось церемониями, которые Павел очень любил.

Он один священнодействовал. Все прочие воспринимали эти ритуалы как театральный маскарад, проникнутый не весельем, а циничной непристойностью. Вы только взгляните на этих «рыцарей»! Например, секретарь капитула старичок Мезоннёф — француз, искавший в молодости счастья в Польше, добывший армейский чин и мальтийский крест через покровительство дам, а теперь явившийся в Россию в попытке заново сколотить состояние, которое дважды промотал. Да если б где-нибудь в провинции кто-нибудь стал рассказывать, будто православный государь хочет поместить на российский герб крест католического ордена, его тотчас объявили бы смутьяном и клеветником. А ведь это правда! Так, верно, и всё «смоленское дело» построено на подобных доносах благонамеренных простаков.

Генерал-прокурор Лопухин представил его императору как шашни нескольких злокозненных офицеров. Линденер делает из мухи слона, строя гадательные предположения без всяких доказательств. Следствие прекратили, однако, острастки ради, Каховского, Бухарова и Потемкина посадили в крепость, Петра и Павла Киндяковых сослали в Олёкминск и Тобольск, Ермолова — в Кострому; Дехтерев, Стерлингов, Балк и Кряжев тоже отправились на вечное поселение в отдаленные губернии, но Тутолмина освободили и вернули в полк.

***

Как только в Гижигинск пришло известие об освобождении, Городенский сразу засобирался в путь. Его пытались отговорить: зима уже, октябрь, скоро такие морозы ударят, что дыхание в глотке замерзнет, но Томаш не мог усидеть на месте, он бы и пешком ушел.

Вступился за него местный поп, много лет назад присланный сюда обращать в православие ламутов и тунгусов. Если выехать не мешкая, то до морозов удастся до Охотска добежать, а там и зазимовать можно. Комендант вспомнил, что и впрямь кое-что в Охотск отправить не мешало бы, и обещал выделить конвой с толмачом.

В домишко, где Городенский жил под охраной бывшего матроса, учившего его русскому языку, набилось множество людей: казаки, рыбаки, лабазники. Раньше им нельзя было с ним и словом перемолвиться, а теперь он вольный человек, не арестант. Каждый пришел с подарком. Не зная, чем отдариться, Городенский решил хотя бы угостить дорогих гостей: из принесенного кем-то рома сварил пунш с колотым сахаром, добавив вместо лимона ягоды брусники.

Пили, гомонили, пели песни — грустные и веселые, кто-то даже пустился в пляс. Потом ушли все, остались только комендант да поп, опечаленные. Он-то, Городенский, может, и увидит снова родную сторонку, а им уж, видно, никогда там не побывать. Ну да ладно. Господи Иисусе Христе, пошли рабу Твоему ангела Твоего, сохраняющего и соблюдающего невредимым от всякого зла, к славе Твоей и по молитвам Богородицы. Во веки веков, аминь.

От Гижигинской крепости до Охотска тысяча семьсот верст: часть — по речному льду, но больше лесом. Пара дней ушла на сборы провианта в дорогу. Городенскому соорудили закрытые санки, выстланные оленьими и медвежьими шкурами, со слюдяным окошком, дали несколько фляжек водки, чтобы согреваться изнутри, да еще двух косматых собак, чтобы грели с боков. Составился поезд из нескольких собачьих упряжек, в каждой упряжке — по дюжине собак и вожак. Выйдя на ровное место, погонщики-коряки разом закричали страшными голосами и затрясли своими остолами, к которым были привязаны бубенцы; собаки рванули с места так, что у Городенского от скорости дух занялся.

Больше всего боялись встретиться с чукчами — эти воинственные племена покорить не удалось, они ясака не платили. И как назло, наткнулись на охотников, возвращавшихся с богатой добычей. Чукчей было десятка три, одни ехали в зимних повозках, другие на оленях. Толмач, крещеный эвен-ламут, залопотал им что-то, указывая на санки Городенского. Полковник хотел вылезти и дать последний бой, чтобы погибнуть как мужчина; подскочивший толмач успел шепнуть: «Подарки давай!» Чукчи стащили с головы Городенского малахай и принялись разглядывать его лицо; он протянул им заранее заготовленные стеклянные бусы и мешочек с тютюном. Засмеявшись, довольные чукчи бросили в его повозку несколько десятков соболей и трех чернобурок и пошли своей дорогой. Позже толмач рассказал Городенскому, что он наплел охотникам: они-де везут из плена человека, который, как и чукчи, сражался за свою землю; ныне его возвращает к себе белый царь, о котором шаманки говорят, что он крылат и правит разными мирами.

Ночевали в лесу, выкапывая в снегу яму и разводя там огонь. Получив по сушеной рыбешке, собаки засыпали, свернувшись калачиком; Городенский спал в своих санках, положив под голову мешочки с вяленым оленьим мясом, брусничным листом и сухарными крошками, чтобы не украли. Через неделю пути пошел снег, и вдруг среди дня сделалось темно: начался буран. Останавливаться было нельзя — заметет. Шли на лыжах, прячась под скалами, помогая собакам. Буря не унималась три дня. А когда стихла, впереди показалась крутая гора Бабушка.

На ноги надели лыжи, подбитые гвоздями, как щетки. Лезли в гору, цепляясь за кусты и ветки кедров, торчавшие из-под снега. Собаки выбивались из сил, сани не раз скатывались назад, и приходилось начинать всё сначала. На подъем ушло несколько дней, а потом начался спуск. Распряженные собаки катились вниз кувырком, сани разгонялись и разбивались о деревья, люди сыпались следом… Спустившись, встретили тунгусов со стадами оленей и впервые за много дней подкрепились горячей пищей. Ничего вкуснее, чем отварной язык молодого оленя, Городенский в жизни не пробовал!

Всю зиму он протомился в Охотске, а в марте отправился в Якутск: до Аркинской станции — на собаках, до Кырностатской — на оленях, а дальше на лошадях, отбиваясь от голодных после зимовки медведей. Как прошел лед, он вместе с купцами сплавился по Лене, последние же триста верст до Иркутска ехал верхом, наняв лошадей за несколько соболиных шкурок. Голову пришлось обмотать сеткой из конского волоса, иначе бы набился полон рот мошки, на деревянное седло положить мешок сена, а то сидеть было невмоготу. У Иркутской заставы у него взяли паспорт и велели ждать. Городенский был в туземной одежде: распашном кафтане из пыжика поверх ровдужного передника до колен, меховых чулках, унтах и расшитом бисером чепце (в малахае было уже жарко), на него дивился народ. Час спустя приехал комендант и отвез его на квартиру, сказав, что ему нужно немедленно явиться к генерал-губернатору. Но полковник страшно устал, да и куца он пойдет в таком наряде, нечесаный, небритый, вонючий? Квартиру ему отвели в купеческом доме. Меха подействовали и здесь: хозяин дал за них белья и разного платья, а еще хорошего серого сукна, из которого Городенскому сшили европейский костюм. В таком виде было уже не стыдно отправиться на аудиенцию.

Деревянный губернаторский дом показался ему огромным. В зале стояли несколько генералов в орденах, с несмелым и покорным видом. Христофор Иванович фон Трейден совмещал теперь обязанности военного и гражданского губернатора. Когда ему доложили о прибытии Городенского, он вышел ему навстречу, взял за руку и отвел к себе в кабинет, не удостоив присутствующих даже взгляда. К удивлению Городенского, этот немец хорошо говорил по-польски.

— Я слышал, что вы были у Костюшко на хорошем счету, — сказал он ему с порога. — Я люблю людей, которые ревностно служат своей Отчизне. Я знаю Польшу и многих поляков, несколько лет стоял там в разных провинциях…

Городенский никак не мог привыкнуть к виду улиц, на которых полно людей, а он может ходить между ними свободно, без охраны. На лицах, однако, лежала печать тревоги и тоски: не убоявшись строгости государя, фон Трейден задерживал в Иркутске арестантов, которых надо было разослать на поселение, в рудники или в крепости; вслед за ними приезжали жены, дети, друзья и слуги. Ждали, надеялись: вдруг следующий курьер из Петербурга привезет приказ, отменяющий приговор… Купцы же, наоборот, старались времени не терять: Павел Петрович наконец-то дал разрешение на учреждение Российско-американской компании, в котором отказывала покойная императрица; как бы не передумал; куй железо, пока горячо.

В самый день визита к губернатору на квартиру Городенского явился губернский казначей и потребовал вернуть арестантское содержание за год: эти деньги ему выплатили перед отправкой в Гижигинск, а выходит, что его к тому времени уже освободили, и он год неправомерно жил на казенный счет. Деньги — сто девять рублей с полтиной — Городенский, по совету бывалых людей, сразу потратил на всякие нужные вещи, каких в сибирской тайге не найти: тютюн, водку, чай, ржаные сухари, лекарства, медный котелок и чайник, стекляшки и бисер для туземцев, а также запасы мяса и рыбы в дорогу. Теперь от всего этого остался лишь один помятый чайник, который он раньше носил притороченным к поясу: последнее отдал чукчам, а подаренные ими соболя тоже разошлись. Как быть? Выручил один поляк, из старых ссыльных, который вел в Иркутске успешную коммерцию: уплатил долг, ссудил еще пятьсот рублей ассигнациями и выписал на эту сумму вексель, чтобы, прибыв в Россию, Городенский уплатил долг его брату — когда сможет.

Дорога от Иркутска в Тобольск идет через леса и болота, но как же не похожи они на литовские! На деньги поляка Городенский нанял себе кибитку и трясся теперь в ней по узким бревенчатым гатям. Только когда выехали в бескрайнюю Барабинскую степь, езда перестала быть мучением: ссыльные крестьяне и солдаты построили здесь прекрасную дорогу. Поросшие душистыми травами «гривы» чередовались с березовыми и осиновыми «колками» на солонцах, луга пестрели цветами, над озерами носились белые крачки и еще какие-то птицы, которых Городенский прежде не видал, в воздухе раздавались пересвисты и трели жаворонков. Небо то сияло голубизной, а то вдруг набегали тучи и лил дождь как из ведра, но через два дня опять устанавливалась жара и сушь.

В Тобольске снова пришлось ждать у заставы, пока проверяли паспорт и подыскивали квартиру. В этом городе тоже отыскались соотечественники — из Литвы и Волыни. Каждый день обедали у губернатора Кошелева, который одолжил Городенскому триста рублей на дорогу до Москвы.

На обратном пути из Сибири в Россию почта стоила вдвое дороже: по две копейки за версту на каждую лошадь. Тюмень, Екатеринбург… Когда Городенский был арестантом, ему не разрешали выходить на улицу и он совсем не видел этих городов. Казань, Нижний… Владимир… До Москвы добрался уже осенью. Паспорт отдал хозяину гостиницы и стал думать, как жить дальше и где раздобыть денег. На третий день его вызвали в полицию, к обер-полицмейстеру Каверину, о котором ходила дурная слава из-за его жестокого нрава и поступков. Душа Городенского сжалась от дурного предчувствия, однако всё обошлось: Каверин в своем экипаже отвез его к генерал-губернатору Ивану Петровичу Салтыкову, желавшему посмотреть на еще одного костюшкинского героя. Здесь частной аудиенции не было; Салтыков вышел в общий зал и при генералах наговорил Городенскому каких-то гневных слов и предостережений, а потом тихо, по-польски, пригласил к себе обедать.

Салтыков держал открытый стол; каждый день у него обедали и ужинали человек шестьдесят, а несколько сот съезжались каждое воскресенье на бал. Явившись по приглашению, Городенский увидал среди гостей генерала Неселовского и решился подойти к нему. Тот обрадовался встрече, участливо расспрашивал о сибирском житье, и боль в его глазах была неподдельной. Сам генерал в плену пробыл недолго, а после освобождения уехал в Пруссию, но вот теперь вернулся. Кстати, он завтра уезжает в Вильну; не согласится ли пан полковник быть ему попутчиком? Городенский согласился.

XVIII

— Вот русские — на всё пригождаются, радуйся.

Павел отложил письмо, присланное с нарочным из Вены. Ростопчин выжидательно смотрел на него.

Северная Италия вновь стала ареной борьбы между австрийцами и французами. В ноябре девяносто восьмого неаполитанские войска под командованием австрийских офицеров вторглись в Римскую республику, вынудив французов оставить Вечный город, однако те быстро опомнились и разгромили неаполитанцев при Чивита-Кастеллана; король Фердинанд бежал из Рима в Неаполь, велел там раздать оружие обывателям и сжечь неаполитанский флот. Но в январе Неаполь был взят, французы провозгласили там Партенопейскую республику; королевская чета и министр Актон укрылись в Палермо, дожидаясь помощи от союзников, Франция же присоединила к себе Пьемонт. Английский адмирал Нельсон и русский адмирал Ушаков поддерживали с моря Армию Святой Веры кардинала Фабрицио Руффо, взявшуюся освободить Неаполь от республиканцев, но в это время в Падуе неожиданно скончался принц Фредерик Оранский — главнокомандующий австрийскими войсками в Италии. Принцу не исполнилось и двадцати пяти, он некстати посетил лазарет с больными солдатами и подцепил там лихорадку… Не зная, кем его заменить, Венский кабинет, скрипнув зубами, обратился к российскому императору, чтобы вытребовать у него фельдмаршала Суворова.

Павел взялся за перо.

«Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться: виноватого Бог простит. — Размашистые строчки из четко выведенных букв слегка уходили вверх. — Римский Император требует вас в начальники своей армии и поручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше — спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей времени, а у Меня удовольствия видеть вас».

Ростопчин уже собрался отдать письмо в экспедицию, но это было еще не всё: государь положил перед собой чистый лист бумаги. Теперь он обращался к генерал-лейтенанту Герману, новому кавалеру ордена Святого Иоанна Иерусалимского, назначенному командиром корпуса, которому предстояло идти в Италию. Своим рескриптом Павел приказывал ему соединиться с корпусом Розенберга, помогать последнему своими советами, при необходимости принять на себя командование обоими корпусами, а главное — иметь наблюдение за предприятиями Суворова, «которые могли бы повести ко вреду войск и общего дела, когда будет он слишком увлекаться своим воображением, заставляющим его иногда забывать всё на свете. Итак, хотя он по своей старости уже и не годится в Телемаки, тем не менее однако же вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умерять порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами».

На этот раз императору не пришлось дожидаться Суворова долго. Письмо государя фельдмаршал получил шестого февраля, а девятого, забыв о мечтах удалиться в Нилову пустынь и о жалобах Лопухину на неблагодарных офицеров, выманивших у него деревни в Кобрине, уже явился в Петербург и вступил в службу. Теперь он вёл себя кротко, с благодарностью принял Большой крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского и готовился выехать в Италию семнадцатого числа. Вдоль Крюкова канала впритык стояли богатые экипажи: высшие петербургские сановники торопились поздравить графа с возвращением и новым назначением. Тот чудил, как обычно: одних сажал с собой за стол, других выпроваживал с порога, третьим не давал даже выйти из кареты, садясь туда же для короткой беседы, чтобы гость сразу отправился восвояси. А когда нежданно-негаданно явился статский советник Нико-лев, Суворов засуетился, кланялся ему, называя первым своим благодетелем, и велел Прошке посадить его выше всех. Прошка поставил стул на диван, сконфуженный Николев был вынужден туда забраться и смотреть на ужимки фельдмаршала, сопровождаемые всеобщим смехом. Если ты маленький человек и служишь за маленькие деньги — терпи и молчи.

Только одно было Суворову досадно: «Бог в наказание за грехи мои послал Бонапарта в Египет, чтобы не дать мне славы победить его».

Завоевать не значит удержать: третьего апреля Суворов был в Вероне, десятого взял Брешиа, семнадцатого — Милан. Два двуглавых орла, австрийский и русский, рвали на тряпки трехцветное знамя Республики, водруженное в том числе и Польскими легионами.

Каждый удар их хищных клювов и беспощадных когтей отзывался болью в сердце Чарторыйских, круша надежду на возрождение Отчизны. Генералу Денисову, находившемуся при дворе, доставляло злобную радость следить за выражением их лиц при каждом новом известии из Италии о победах Суворова, после которых служили благодарственные молебны. Братья остерегались упоминать имя Бонапарта, называя его между собой «лучшим другом». Князь Безбородко советовал императору послать их в австрийскую армию, чтобы заведовать корреспонденцией с союзниками, но Павел не доверял этим тайным якобинцам.

Пятнадцатого мая Суворов вступил в Турин, а восемнадцатого великая княгиня Елизавета родила дочь. Воздух еще сотрясался от двухсот одного пушечного выстрела, когда императрица поспешно вошла в кабинет своего супруга с младенцем, завернутым в одеяльце. Увидев Ростопчина и Кутайсова, она победно вскинула голову.

— Взгляните, ваше величество! — Императрица подошла ближе и откинула кисею, закрывавшую головку новорожденной. — Возможно ли, чтобы у мужа-блондина и блондинки родился темненький младенец?

На ее губах играла саркастическая улыбка. Намек был настолько очевиден, что никаких пояснений не требовалось. В кабинете повисла тишина, стремительно насыщавшаяся враждебностью.

— Ступайте, сударыня, — отрывисто произнес Павел.

Сплетня обежала весь Павловск на паучьих ножках, быстро плетя свою паутину, чтобы хоть часть ее, да прилипла. Адам Чарторыйский бродил по аллеям парка, не смея даже приблизиться к покоям Елизаветы, чтобы не вызвать кривотолков. Увидев Александра, он бросился к нему, заглядывая в глаза, но великий князь лишь пожал ему руку и прошел мимо, ничего не сказав. С тех пор как Чарторыйских произвели в генерал-лейтенанты, они больше не могли быть адъютантами: Адама назначили гофмейстером двора великой княжны Елены, а Константина — шталмейстером великой княжны Марии; их новые обязанности были необременительны, однако отдаляли их от наследника.

Павел благоволил своей невестке и давно не верил жене, и всё же лукавая мысль змеей заползла в его сердце, отравив его ядом. На крещении внучки, названной в честь своей бабки Марией, император повторил тот же вопрос баронессе Ливен, которой снова доверили нести младенца. Она посмотрела ему прямо в глаза, хотя он этого не любил, и назидательно произнесла: «Государь, Бог всемогущ!» И всё же Павел велел перлюстрировать письма на имя Елизаветы.

А Чарторыйские получили письмо от отца. Выдав год назад двадцатилетнюю Зосю за Станислава Замойского, Адам Казимир и Изабелла перебрались из Пулав в Сеняву — поместье в Галиции, в предгорьях Карпат. Чарторыйским оно принадлежало уже полвека, там всегда было людно, шумно и весело. В девяносто втором году, после поражения польской армии, в Сенявы приехал Костюшко, когда-то воспитывавшийся в этом доме. Зосе тогда было четырнадцать; Костюшко затевал разные игры, шутил и смеялся, поддразнивал Зосю, а она гордилась дружбой с героем, который стал символом доблести и отваги… Костюшко сейчас живет под Парижем. А отец просит одного из сыновей приехать к нему и взять на себя заботы об имении. Но для этого придется перейти в австрийское подданство…

Братья решили, что поедет Константин. Адам Ежи не мог найти в себе силы, чтобы разбить вдребезги все свои надежды.

Получив прошение младшего Чарторыйского, император осерчал и хотел сослать его в Сибирь, но Александр задействовал Кутайсова, который утишил гнев государя; Константин Чарторыйский получил отпуск, разрешение уехать и даже орден Святой Анны первой степени — на прощание. Адам остался один. Совсем один.

Через месяц после отъезда брата Адаму доставили с утра письмо от Ростопчина: он назначен послом к королю Сардинии Карлу Эммануилу, должен немедленно прибыть в Петербург за инструкциями и через неделю выехать в Турин. Это была опала — в форме милости. Адам пошел проститься с Александром. Тот выглядел огорченным и обещал писать…

Великий князь Константин в это время инспектировал войска легкой кавалерии генерала Баура на австрийской границе. Он был крайне горд поручением отца и доволен тем, как его встречали в Подольской губернии. Одну из остановок сделал в Каменце, где комендантом теперь служил Евграф Комаровский, — нарочно завернул туда, чтобы увидеться с бывшим адъютантом. Гонца послали также к принцу Нассау-Зигену, который жил на второй станции от Каменца в имении своей жены.

Приняв приказания насчет развода и заручившись согласием великого князя побывать на балу, который местное дворянство устраивало в его честь, Комаровский вернулся домой. В гостиной сидел какой-то господин невзрачной наружности; едва завидев хозяина, он вспорхнул со стула испуганной пташкой.

— Спасите меня, любезный генерал!

Комаровский узнал графа Моркова.

Попавший в опалу вместе с Зубовыми, граф остался не у дел и был отправлен на житье в Летичев, пожалованный ему покойной императрицей. Этот поселок, возведенный в ранг города лишь в девяносто пятом году, отошел к России после окончательного раздела Польши. Поселившись в своем имении, Морков постоянно судился с польскими помещиками по поводу границ своих земель. Поляки, считавшие его одним из главных виновников уничтожения своей Отчизны, не скрывали неприязненного к нему отношения, а подольский военный губернатор граф Гудович принимал их сторону, поскольку не мог простить Моркову его вероломства в отношении князя Безбородко, своего давнего друга. Кстати, тридцать пять лет тому назад Гудович командовал Астраханским пехотным полком, направленным в Польшу, чтобы обеспечить избрание королем Станислава Понятовского…

— Вы знаете, как со мной поляки поступают, и если великий князь со мной обойдется немилостиво и не изволит отличить меня, я вовсе пропаду, — молил Морков Комаровского. — Злодеи мои еще умножат свои ко мне притязания!

Евграф Федотович успокоил его, как мог, обещая свое заступничество, и велел быть на завтрашнем представлении чиновников.

На следующий день, рано поутру, Комаровский явился к Константину и завел разговор о Моркове, начав издалека. Однако великий князь почти тотчас его оборвал:

— Как ты хочешь, чтобы я его принял? Он у государя под гневом.

Мысленно обругав себя (зачем связался?), Комаровский, однако, не отступился, а напомнил о заслугах Моркова, служившего августейшей бабке Константина. И разве можно дать восторжествовать полякам? Последний аргумент подействовал.

В приемной уже собирались местные дворяне и чиновники; граф Морков приехал в числе первых; к счастью, и принц Нассау был уже здесь. Пригласив принца пройти в кабинет к его высочеству, Комаровский посторонился, чтобы дать ему дорогу, и при этом оказался рядом с Морковым, шепнув ему: «Великий князь вас примет в своем кабинете». Граф схватил его руку и на радостях так сильно стиснул, что генерал чуть не вскрикнул от боли.

Разговор в кабинете вышел довольно продолжительным; затем Константин пригласил Моркова вместе с Нассау-Зигеном к своему столу; граф был счастлив. И на балу великий князь несколько раз удостоил его разговором; Морков обводил взглядом поляков с видом победителя в генеральном сражении — видят ли они его торжество?..

***

Огинский дожидался в Берлине ответа из Петербурга и в самом конце марта получил коротенькое письмецо от Ростопчина: «Господин граф! Его Величество император, ознакомившись с вашим посланием от 12 марта сего года, счел невозможным удовлетворить вашу просьбу и повелел мне довести это до вашего сведения. Честь имею и проч.».

Гаугвиц мог только посочувствовать графу. Он высказал предположение, что русский император мог быть оскорблен ходатайством чужого двора за своего бывшего подданного, который почему-то не обратился прямо к нему. «А что же вы тогда…» — чуть не вырвалось у Огинского, но он быстро взял себя в руки: винить в своих неудачах он мог только себя.

Антоний Радзивилл, к которому он зашел проститься, отвел его в свой кабинет, плотно закрыл двери и достал из шкапчика гамбургскую газету двухмесячной давности. Там была статья об Огинском: польский патриот, не смирившийся с поражением своей Отчизны, уехал в Константинополь, часто встречался с французским послом Обером-Дюбайе, был принят членами Директории в Париже и исполнял польский военный марш для генерала Бонапарта. Эта газета могла попасть и в Петербург…

Вольный город Гамбург в устье Эльбы. На стене его Ратуши больше двух веков красуется надпись: «Libertatem quam ререгеге maiores digne studeat servare posteritas». Свободу, которой добились наши предки, да стремятся сохранить с честью потомки. Велика честь, коли нечего есть…

Сына, родившегося у Изабеллы, назвали Тадеушем Антонием — в честь Костюшко и Мадалинского. Огинский дал ему свою фамилию.

Однажды, в минуту откровенности, Якуб Ясинский рассказал ему о «братстве Брамина», в котором состояли заговорщики, готовившие восстание в Литве. Вступая в союз, новый брат присягал, положив руку на грудь, что с этой поры отрекается от семьи, имущества, друзей, честолюбивых устремлений и никого не желает признавать над собой, кроме доброго гения. Ясинский, геройски погибший в Праге, лежит теперь на Каменковском кладбище, его душа парит в горних высях вместе с добрым гением. А для Огинского его формула самоотречения обернулась одиночеством, нуждой и праздностью…

***

На Рождество девяносто восьмого года вконец расхворавшийся граф Ферзен вышел в отставку, сдал Сухопутный шляхетский кадетский корпус генералу Андреевскому и уехал в Дубно.

Жизнь Тадеуша Булгарина круто переменилась: у него больше не было покровителя, и хотя мадам Боньот по-прежнему была добра к нему, позволяла в свободное время приходить к ней на квартиру, поместив там его фортепиано, гитару, ноты и книги, этого времени оставалось крайне мало, поскольку теперь ему не делали никаких поблажек. Вставать и ложиться, есть, пить, учиться и играть нужно было по команде, в назначенные часы, — как тяжело было свыкнуться с этим Тадеуш-ку, выросшему на воле! Но он был уже не Тадеуш, а Фаддей, учителя говорили с ним по-русски, а мальчик еще плохо знал этот язык и не мог понять, о чем ему толкуют.

Однажды в классе учитель задал ему вопрос, которого Тадеуш не понял и не знал, что ему отвечать. Учитель повторил вопрос, приняв вид еще более строгий; мальчик растерянно молчал.

— Вы не знаете урока или не желаете отвечать?

— Это Костюшка! — выкрикнул какой-то кадет с задней парты. — Он бунтовщик!

Учитель взял Тадеуша за руку повыше локтя, отвел в угол и велел стоять там на коленях до конца урока.

Во время рекреации Булгарин вышел гулять во двор вместе со всеми. Метко пущенный снежок сбил с него шапку.

— Костюшка! — кричали ему кадеты и дразнили издали, высовывая язык. — Костюшка! Костюшка!

Рассвирепев от обиды и незаслуженного наказания, Тадеуш набросился на них с кулаками, сцепился с одним из мальчиков и покатился с ним по земле. Няньки растащили их, пришла главная инспекторша — мадам Бартольд; она стала выговаривать Тадеушу, он нагрубил ей.

— Немедленно ступайте в умывальную! — крикнула она.

Тадеуш покорно пошел туда, думая, что чем-нибудь измарался и должен привести себя в порядок; его провожали злорадными взглядами. В умывальной два дюжих лакея схватили его и, не обращая внимания на крики, раздели, разложили извивающееся тело на скамье и посекли розгами. Это было слишком. За ужином Тадеуш не проглотил ни кусочка, весь вечер провел один, забившись в темный угол, а ночью не мог заснуть.

Он понял всё: родители его не любят. Все прежние ласки и подарки были притворством; они обманом заманили его в Петербург, якобы чтобы купить новую трубку для его любимого учителя Цыхры из Высокого, а на самом деле — чтобы сдать его в корпус, где его бьют и всячески над ним издеваются. Он им не нужен, он — обуза. Сестра Елизавета вышла замуж, Антонину тоже кто-нибудь скоро заберет из дома, а его, чтобы не кормить лишний рот, определили сюда, к холодным, жестоким людям. Они ведь теперь бедные, он сам слышал, как матушка говорила об этом Антонине. Матушка больше любит Антонину и хочет дать ей хорошее приданое. А его она не любит, иначе бы не отдала сюда. И отец его тоже не любит, иначе почему он согласился на это? Он не мог не знать, что его сына, вырвав из семьи, поместили в казенный дом. Теперь Тадеуш знает, что это такое. Когда они, выгнанные из Маковищ, гостили у прабабушки в Русиновичах, одна ее служанка гадала другой на картах, и выпала дальняя дорога и казенный дом; обе тогда испуганно перекрестились.

На следующий день пани Анеля и панна Антонина приехали его навестить. Тадеуш мрачно молчал, не отвечал на их расспросы и отказался поехать с ними на квартиру на выходные, как обычно. Встревоженная мать нехотя ушла, не понимая, что с ним творится, а мальчик уронил голову на руки и горько заплакал. К вечеру у него начался жар; поутру лоб оставался горячим, а губы запеклись. Его отвели в госпиталь, которым заведовала мадам Штадлер.

Пани Анеля часами просиживала у его постели, умоляя: «Тадеушек, что с тобой, ответь мне!» Мальчик упрямо молчал и отворачивался, но на четвертый день не выдержал: срываясь на крик, захлебываясь злыми слезами, он сквозь икоту высказал матери всё, о чем думал в эти горькие дни: они гадкие притворщики, они его не любят! Пани Анеля сама разрыдалась; она уверяла сына, что любит его, как прежде, всегда любила и никогда не разлюбит, и папенька тоже любит его, он их единственная радость и утешение… «Уходи!» — крикнул ей Тадеуш и отвернулся к стене.

Первым побуждением пани Анели было забрать сына из корпуса и прекратить эти мучения. Но как сделать это деликатно, чтобы не навлечь новых бед на мужа, который всякий раз бледнеет при виде русских солдат?

Антонина первой стала отговаривать ее от этого намерения. Они только что добились возмещения ущерба, понесенного от несправедливого суда! Что о них подумают, если они сейчас откажутся от своего решения сделать Тадеуша русским офицером? Что их прошение о его зачислении в корпус было ловким маневром в корыстных целях? Брат — избалованный ребенок, но со временем он привыкнет и успокоится, всё будет хорошо, не он один воспитывался в этом корпусе, сколько детей самых блестящих русских фамилий прошли через него и ныне имеют чины и ордена! Козловский и Нарышкин говорили Булгариной то же самое, а Северин Потоцкий уже не мог подать совет: в январе его отрешили высочайшим указом от должности камергера наследника и выслали в его имение.

Проведя много часов в мучительных раздумьях и сомнениях, пани Анеля была вынуждена согласиться со своими доброхотами: ей в самом деле следует проявить твердость. Всё образуется. Тадеуш привыкнет к дисциплине. В конце концов, он сам хотел сделаться солдатом, а армия основана на дисциплине.

Прощание было тяжелым. Пани Анеля крепилась изо всех сил, прося Тадеуша хорошо учиться, слушаться учителей и наставников, и тогда его отпустят домой на следующие вакации. Мальчику хотелось броситься к ней на шею, крикнуть: «Пожалуйста, забери меня отсюда!», но он внушил себе, что это бесполезно, раз от него хотят избавиться. Матушка отдала мадам Боньот немного денег для Тадеуша и уехала с Антониной в Маковищи.

Письмо о счастливом завершении судебной тяжбы предварило их приезд. В доме было полно гостей: пан Бенедикт созвал их со всей округи, чтобы отпраздновать победное возвращение своих родных. На его щеки вернулся прежний румянец, он снова раскатисто хохотал в ответ на шутки. Когда карета въехала во двор, веселая компания высыпала на крыльцо.

— А где же Тадеуш? — спросил пан Бенедикт, не увидев сына. — Едет верхом? Отстал?

Пани Анеля замялась и почувствовала, что у нее покраснели уши. Конечно, она должна была уведомить мужа и спросить его согласия, но она была уверена, что он откажет, а… В это время Антонина торжественно объявила о том, что Тадеуш зачислен в Императорский шляхетский кадетский корпус в Петербурге и через несколько лет выпустится оттуда офицером.

Кровь отхлынула от лица пана Бенедикта, а потом снова прилила.

— Где мой сын? — закричал он страшным голосом. — Верни мне сына!

Гости обомлели, переводя растерянный взгляд с мужа на жену, у пани Анели задрожали колени, а пан Бенедикт сел на ступеньку крыльца и разрыдался, закрыв лицо руками.

— Сын мой! — стонал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Верните мне сына!..

…После отъезда матушки мысли Тадеуша приняли другое направление. Родители отказались от него, потому что он им кажется никчемным, ни на что не годным, ни к чему не способным. Так вот же, он им докажет, что он и без них проживет! Париса тоже бросили родители, однако он вырос сильным и смелым, победил на играх в Трое и похитил прекрасную Елену. Он тоже когда-нибудь предстанет перед своими родителями — в красивом офицерском мундире из лучшего сукна, с золотым аксельбантом и серебряным шарфом, в белых лосинах и треугольной шляпе. Еще у него будет шпага и пистолеты. Может быть, он даже спасет их от разбойников, как капитан Палицын. Вот только бы одолеть русский язык…

Выйдя из госпиталя, Фаддей Булгарин обложился книгами, чтобы нагнать своих товарищей. Память у него была цепкой и гибкой, он запоминал целые страницы, да и многое из премудрости, которой обучали младших кадетов, он уже знал. Пятнадцатого марта он успешно выдержал экзамен, получив высший балл по арифметике и с натяжкой — проходные баллы по русскому письму и русской грамматике. В виде поощрения его наградили готовальней и перевели в первый класс, в гренадерскую роту.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С. С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор Л.В. Суркова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО «Издательство «Вече»

Адрес фактического местонахождения:

127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, ул. Гиляровского, дом 47, строение 5.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 05.04.2021. Формат 84 х Ю8 ’/„. Гарнитура «Times». Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 11. Тираж 1500 экз. Заказ № 5505.

Отпечатано в Акционерном обществе «Рыбинский Дом печати»

152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ni р-д-п. рф

Примечания

1

Король Понятовский, дурак Божьей милостью (польск.).

2

Играйте! (нем.)

3

Вы опять говорили во сне (англ.).

4

Добрый день, сударь! Кстати, вы не знаете некоего князя Огинского? Кажется, его разыскивает полиция Неаполя (франц.).

5

И всё же будьте осторожны. Как подумаю обо всех этих несчастных, коими набиты тюрьмы… (франц.)

6

Вперед и назад! Шассе в сторону и обратно! Внимание! Дамы меняются местами! Малая цепь! Внимание, господа! Кавалеры меняются местами! Большая цепь! Траверсе! (франц.)

7

Я покажу этому паршивцу! (франц.)

8

Что написал, то написал (лат.).

9

Чтобы сохранить лицо (франц.).

10

А глупость дорого обходится {франц.).

11

Вы свободны, я хотел сам принести вам эту добрую весть (франц.).

12

Искусственный холм на юго-западе Рима, почти полностью состоящий из осколков разбитых амфор времён Римской империи, одна из крупнейших свалок древнего мира.

13

Обладание [всякого рода благами] — это еще не всё. Получать наслаждение от обладания ими — вот в чем состоит счастье {франц.). Цитата из «Севильского цирюльника».

14

Да здравствует Костюшко! (англ.)

15

Что позволено Юпитеру, не позволено быку (лат.).

16

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

17

Да, Цезарь, ты велик, но был бы Рим свободен!// На Ганге господин, на Тибре — раб?// Что за нужда повелевать всем светом// И зваться там царем, когда ты в железах?// Что нужды римлянам, моей отчизне// Знать, что у Цезаря есть новые рабы?// Не персы нам враги, враги есть посильнее.// Вот мнение мое. (франц.)

18

О боги, что осталось от величья Рима!// Дрожа, целуем руку мы, что держит нас в цепях (франц.)

19

Тебя страшит родство// Боишься быть мне ровней// Ты кровь моя — в том горе для тебя!// Ах! этот скипетр с необъятной властью// Тебе желал бы Цезарь завещать {франц.)

20

Будь ты одним из граждан без лица// Сказал бы я: бери пример с отца,// Топчи страну, что долг велит любить;// Двоих тиранов должен Рим избыть.// Но ты же Брут — с геройскою душой// Решительной, отважной и большой.// Твори добро и верь своей судьбе!// Кровь Цезаря очистится в тебе (франц.)

21

Свобода ныне — право делать зло.// Разрушив всё, Рим рушит сам себя (франц.).

22

Их ярость надобно использовать сполна.// Народ наш прост и глуп, удел его — война.// А мы, пока он в разум не вошел// Отмстим за Цезаря, заняв его престол (франц.).

23

Махинация, уловка (франц.).

24

Пусть так… Деньги не создают счастья, но ему способствуют (франц.).

25

Холера тебя побери (польск.).

26

10 августа 1793 года на месте, где раньше стояла Бастилия, состоялась торжественная церемония в честь Праздника единства и неделимости. Фонтан Возрождения был выполнен в виде скульптуры богини Исиды, из грудей которой били струи воды; 96 старцев, представлявших департаменты Французской Республики, пили эту «живую воду». Гипсовый фонтан очень быстро разрушился.

27

Я прошу прощения у Аллаха! Помощи Аллаха мне достаточно! (здесь: Помоги Аллах) (араб.).

Content

Глаголева Екатерина Владимировна Лишённые родины

ОБ АВТОРЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

ХII

ХIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Примечания