Франческа Серрителла

Призраки Гарварда

Моей матери:

ты держала на плаву этот шаткий плот.

Нынче он покинул сей странный мир, малость опередив меня. Это неважно. Те, кто, как мы, верит в физику, знают, что различие между прошлым, настоящим и будущим – всего лишь до упрямого стойкая иллюзия.

Альберт Эйнштейн

Тревога отличается от страха тем, что страх есть страх существ перед миром, а тревога есть тревога перед собой. Головокружение является тревогой в той степени, в которой я опасаюсь не сорваться в пропасть, а броситься туда[1].

Жан-Поль Сартр

Пролог

Бояться падения – при том, что она задумала – было глупо, но Кади даже не подозревала, что на мосту окажется настолько ветрено. Она сидела на корточках на балюстраде, стискивая ее так крепко, что побелели ногти. Волосы хлестнули по лицу, но Кади не осмелилась поднять руку и убрать их.

Она не хотела упасть. Она хотела спрыгнуть.

Собрав храбрость в кулак, Кади приказала ногам выпрямиться и медленно встала во весь рост. По спине пробежал холодок, несмотря на то что ночь была теплой – ну, насколько она может быть теплой в Кембридже весной. На берегу реки виднелся кампус Гарварда, знакомые общежития, идеально подчеркнутые подсветкой – но ничего идеального в нем нет, это Кади знала. Брошенный вниз, на черную, подвижную воду реки Чарльз, взгляд вызвал вспышку страха, однако Кади все равно не передумала. Она пообещала себе довести дело до конца – и доведет.

Стоя стало легче. Слабые ноги окрепли, как и равновесие. Ночной ветер пронесся ласкающим порывом. Кади глубоко вздохнула, впитывая запах реки и вид кампуса, со всей его красотой и горечью. Она никогда не думала, что в итоге окажется здесь, что будет так себя чувствовать, и все же стояла тут, на мосту, с комом в горле, и готовилась сказать последнее «прощай».

Кади закрыла глаза, прислушалась к голосам, продолжающим ее раззадоривать; теперь они уже не дадут повернуть вспять. Жаль, что не растянуть момент, они ведут отсчет, и ее время почти истекло. Кади вскинула подбородок, подняла руки и пошевелила пальцами, потянувшись в темноту.

Приготовилась, согнула колени, отсчитала последние мгновения:

– Три, два, один…

Глава 1

Кади не ступала на землю Гарварда с тех самых пор, как ее старший брат покончил с собой. Там Эрик вкусил последний хлеб, увидел свой последний сон, сделал последний вздох. Один вид общежитий из красного кирпича, идеального университета с открытки для стольких людей, заставлял сердце Кади тяжело биться. Для нее это был не университет, а дом с привидениями.

И сегодня она в него переезжала.

Кади не могла позволить сомнениям отразиться на лице; машина въехала в Гарвард-ярд. Залитый солнцем квадратный двор и его древние вязы были украшены красными воздушными шариками и огромной алой растяжкой с надписью «Добро пожаловать, Гарвард MMXXIII». Кади напомнила себе, что сама этого хотела, настаивала, клялась, что выдержит, и поставила на кон все. И все равно подергивала ногой на заднем сиденье, пока отец парковался напротив ее общежития для первогодок, Уэлд-холла. Кади тайком бросила взгляд на лицо отца в зеркале заднего вида, на его усталые глаза, посеревшие небритые щеки. На переднем пассажирском сидела его сестра Лора, тетушка Кади. Мать осталась дома, в Пенсильвании, слишком обиженная на дочь, чтобы сюда ехать. Может, оно и к лучшему; увидев лицо матери, Кади бы точно упала духом.

– Вот какое парковочное место. Я же говорила, что пригожусь, – подмигнула тетушка Лора.

Автомобильная авария, которую она пережила в двадцать с хвостом, оставила ее с параличом нижних конечностей, и ей приходилось пользоваться коляской, отсюда и привилегии с парковкой. Правда, Кади никогда не считала ее инвалидом. Лора обладала неуемно позитивным взглядом на жизнь, чертой, которой сегодня предстояло испытание. Она якобы хотела одолжить им свой огромный фургон, однако Кади знала, что на самом деле Лора решила взять на себя роль ее матери, и была благодарна.

Отец дернул ручник и тяжело вздохнул:

– Готовы?

Кади вылезла и помогла Лоре пересесть в ее кресло, отец направился к багажнику; своим мрачным видом они втроем резко выделялись на фоне остальных. Парень на крыльце общежития позировал для фото с шестью улыбающимися родственниками. Блондинка в кузове пикапа рассмеялась и передала свернутый матрас стоящему на земле отцу в гарвардской футболке, ковбойских ботинках и шляпе. Высокий юноша в майке баскетбольной команды «Лейкерс» вытирал слезы счастья с щек матери.

Кади им завидовала. Им не приходилось притворяться.

Она тоже обошла фургон и увидела, как отец вытаскивает ее зеленую спортивную сумку.

– Ой, я сама возьму, – произнесла Кади, надеясь, что вышло не слишком поспешно.

– Я уже, ты бери чемодан с колесиками.

– Нет, пап, серьезно. – Кади схватилась за лямки, и отец поднял на нее удивленный взгляд. Тогда она пустила в ход наклон головы и тон, которые мать довела до совершенства: – У тебя же спина.

Отец поупрямился, но уже через мгновение сдался:

– Ладно, но только потому, что я уже давненько не упражнялся.

– И когда мой младший братишка успел так постареть? – подначила его Лора. – Знаешь, иногда говорят, что боль в спине может быть психологической.

– Тогда это вы двое виноваты, – отозвался отец.

Кади определили в комнату 23, всего лишь на втором этаже – всего лишь, поймала она себя на мысли, неспособная не думать о высоте. В лифт набилось народу, так что отец решил дождаться следующего, а люди потеснились, освобождая место для кресла Лоры и Кади, прижимающей к груди сумку. На коленях Лора держала корзину с постельным бельем.

– Приятно, что тут есть лифт, – сказала Кади Лора. Подчеркивание всего хорошего сегодня было ее официальной обязанностью.

Реплику подслушал мужчина среднего возраста.

– А вы знаете, что раньше было на месте этого лифта? Комната Джей-Эф-Кей. Из Уэлда и в Белый дом. – Мужчина хлопнул по спине тонкого как тростинка сына: – Может, и у нас тут новый президент! А, Макс?

Сын покраснел, и Кади преисполнилась искреннего сочувствия.

Двери лифта с легким стуком разъехались. Кади и Лора вышли, и последняя усмехнулась:

– Господи, а представляешь, каково это жить по соседству с юным Кеннеди? Наверняка он был красавчиком. И тем еще кобелем уже тогда.

Первым, что Кади удалось вспомнить о Кеннеди, был последний миг его жизни – зернистое фото, на котором он машет рукой из автомобиля. Она попыталась представить Кеннеди парнем ее возраста, полного волнения и нетерпения, которые читались на лицах у всех вокруг. Если бы ему сказали, что он станет президентом, зарделся бы он, как тот парнишка из лифта, или принял как должное? Чувствовал ли, что его ждет величие? А если бы ему сказали, что его убьют, он все равно бы хотел этого будущего?

– Впрочем, – продолжила Лора, – если тебя интересуют призраки Кеннеди погорячее, то надо было поступать в Брауновский университет. Там учился Джон-Джон, самый красивый из них. Я была в него по уши влюблена.

О, точно, вспомнила Кади, его сын. И брат. И другой брат, который типа убил девицу… Может, отсюда все и пошло. Куча призраков в той проклятой семье. У Арчеров призрак пока только один. Неужели они тоже прокляты?

Они с Лорой нашли нужную комнату, и Кади полезла в конверт за ключом, таким новеньким, что гранями, казалось, можно порезаться. Кади помедлила. Теперь все взаправду. Это место уже отметилось в истории семьи поворотной точкой, а ее решение поступить сюда – еще одной. Кади знала, какую боль причиняет родителям. Или все окупится, или станет очередной ошибкой, которую ей не исправить.

– Ты в порядке, солнышко? – спросила Лора.

– Определенно.

«Нельзя показывать слабость», – сказала Кади себе.

Она открыла дверь в пустую комнату. Та оказалась странной, из серии, когда из большого пространства пытаются сделать несколько маленьких, – длинной и узкой, со смещенным от центра окном с одной стороны и парой спален с другой. Кади подошла к окну, выглянула.

– Как вид? – поинтересовалась Лора, подкатив к ней кресло.

– Вон там Грэйс, где на первом курсе жил Эрик. Помню, как мы помогали ему въехать.

– И что ты чувствуешь? – спросила Лора, как психотерапевт.

– Близость к нему, в некотором смысле, – Кади с удивлением услышала, как с губ срывается правда. – Странно, да?

– Нет, это хорошо, что ты его помнишь. – Лора коснулась ее руки: – Просто не забывай, что жизнь для живых.

Кади кивнула. Да, выражение расхожее, но сейчас оно резануло ухо. Жизнь была и для Эрика, даже если он упустил это из виду. А может, это они упустили из виду его.

В дверь постучали, и Лора откатилась, чтобы впустить отца Кади.

– Только ты? – спросил тот, и на долю секунды Кади не поняла, что он имел в виду. Ее отбросило назад, в ту жизнь, где родителям ее было мало. Только ты?..

Отец с кряхтением опустил на пол коробку.

– Ты приехала первой?

– Ага. Мы первые. – Кади перехватила сумку поудобнее, все так же прижимая ее к груди. – Знаю, еще многое надо перенести из фургона, но хочу успеть выбрать спальню до того, как появится кто-то еще. Вы не против, если я тут немного разложу вещи, займу место? И сразу спущусь, обещаю.

Она солгала. Одна из соседок успела запросить отдельную спальню еще летом, так что ей оставалась только двойная.

Лора махнула рукой:

– Конечно, застолби местечко.

– Не затягивай. Машину придется переставить, – произнес отец.

Кади проследила, как они ушли, выждала пару ударов сердца, чтобы наверняка. Потом она метнулась в двухместную спальню и уронила сумку на голый матрас. Расстегнула молнию, покопалась под слоем нижнего белья – последним противопапным барьером – и достала две вещи, которые не должна была увидеть ее семья. Кади забрала их из коробки, которую прислал им Гарвард после смерти Эрика. Коробку держали в его спальне дома, но Кади столько раз пробиралась туда тайком и перебирала содержимое, что запомнила его наизусть. Большинство – хлам, ближе к концу Эрик стал очень небрежным, но эти две вещи особенно сильно отзывались в ее душе. Просто на память – или как обереги – они были нужны ей, особенно здесь.

Первая – дань сентиментальности. Мятая гарвардская толстовка Эрика. Кади поднесла ее к лицу. Она все еще пахла Эриком, смесью свежего мыла и теплых тостов. Родители, скорее всего, отдали бы вещь, если бы Кади попросила, но слишком был велик риск, что ее сочтут эмоционально нестабильной, а ведь они и так еле отпустили ее сюда. Рядом с ними Кади приходилось скрывать то глухое чувство, что грозило стереть улыбку, встать в горле комом, и запах Эрика всегда его вызывал. Иногда Кади нуждалась в этом чувстве, чтобы снять напряжение, даже испытывала от него удовольствие. Она ненадолго прижала толстовку к груди, потом затолкала вглубь нижнего ящика ближайшего комода.

Второй спрятанной вещью была подсказка: синяя тетрадь на спирали с подписью «Конспекты». А конспекты – самое близкое к дневнику, что когда-либо вел Эрик, а значит, самым близким к тому, что можно назвать окном в его разум. Кади открыла тетрадь, пролистнула потрепанные страницы. Побежала кончиками по знакомому почерку, выведенным шариковой ручкой буквам, которые отпечатывались на сердце, словно Брайль. Первые страницы, Эрик из прошлого: ровные, аккуратные строчки, с логичными заголовками и схемами, чистота как в учебнике. Дальше записи становились более путанными, неразборчивыми; математика скатывалась в прерывающиеся столбцы чисел и косые, оборванные уравнения. Эта писанина уже не походила на высшую физику – скорее на полную чушь. Ближе к концу появлялись комментарии, не связанные с вычислениями: опасения насчет еды в столовой, оскорбительные подначки от «М» – Кади думала, что это Мэтт, его давний сосед по комнате, – и краткие заметки о внешности или поведении разных людей, наверняка тех, кого он счел подозрительными. К тому времени его уже охватила паранойя. Кади убрала тетрадь в тот же ящик, что и толстовку. Почитает повнимательнее позже, когда наберется сил.

Как только обе вещи оказались перепрятаны, Кади смогла малость расслабиться и оглядеть новое жилище. Она не возражала против соседки – необходимость делить комнату была неприятностью столь обыденной, что Кади даже находила в ней некоторое утешение, – и эта комната оказалась угловой, просторной и светлой. Кади робко обошла как попало расставленные металлические койки, столы, комоды и книжные полки. Квадратную, модульную мебель из светлого дерева, казалось, сделали еще в девяностых; столы десятилетиями приживали зарубки, отметины от ручек, все углы комодов были потертыми, исцарапанными. От белых стен пахло свежей краской, и Кади подцепила ногтем ее мягкий комочек, гадая, сколько жизней в этой комнате вот так закрасили. Судя по глубоким подоконникам, покатому полу и огромным деревьям снаружи – жизней набралось бы на целое столетие. Прямо сейчас кто-то въезжал в старую комнату Эрика в Башне Леверетта и, наверное, находил ее такой же чистой и белой; новый обитатель не знает, что стряслось в ней всего лишь в прошлом году. Кади не собиралась рисовать новую историю поверх. Она приехала сюда скалывать слой, которым все замазали.

Окно спальни было открыто, Кади прижала кончики пальцев к сетке, но та не поддалась. Эрик скрутил шурупы заранее, полиция нашла их с отверткой, аккуратно сложенными в ящике стола – так и стало ясно, что произошедшее не случайность. Хотя Кади подозревала, что случайность никто и не предполагал.

Кади выглянула на людный Гарвард-ярд внизу. Все новые студенты выглядели счастливыми – и не в своей тарелке. Типичное для первого дня в университете дело: начало жизни вдали от дома, знакомство с соседями по комнате и так далее, однако Гарвард – отнюдь не просто учебное заведение. Это место – проверка на прочность. История. Ожидания и надежды. Оно бурлило скрытой энергией. Кади видела толпу вокруг статуи Джона Гарварда, напоминания, что университет был основан в 1636 году, еще до образования страны. Наследие прошлого и ответственность за будущее ложились тяжким бременем на настоящее, и время словно схлопывалось. Оно шептало: «Вот тебе трамплин к выдающемуся будущему, только не облажайся». За улыбками, объятиями, знакомствами скрывались сомнения: хватил ли мне ума, таланта, мотивации, заслуживаю ли я быть здесь? Использую ли я золотой билет достойно или сломаюсь под давлением? Эти вопросы терзали каждого студента, но лишь Кади знала, что на кону: если дам слабину, выживу ли?

Однозначно счастливыми выглядели только родители, они наслаждались подтверждением, что на ура справились с воспитанием чад, резко отличаясь от мрачной семьи Кади. Кольнула совесть – вспомнилась мать, которой сегодня не хватало, но винить ее Кади не могла. Она понимала, каким со стороны выглядит ее отъезд в Гарвард так скоро после смерти Эрика: странным, бестактным, нездоровым, отвратительным. Кади совсем не хотелось ранить родителей. Они и так пережили слишком много. Жаль, они не понимают, что у нее на то есть причины.

Кади мысленно перенеслась в первые недели после смерти Эрика, когда поступление в университет было последним, о чем она думала. Представлять свое будущее, когда у брата его больше нет, – невозможно. Если он останется двадцатилетним третьекурсником навечно, то и ей нужно остаться семнадцатилетней выпускницей школы. У них три года разницы, и Кади никогда не должна была его догнать. Но когда пришло уведомление о зачислении, ей показалось, будто решение уже приняли за нее. Отправиться в любое другое место, не в Гарвард, равносильно стремлению сознательно ничего не знать, спрятать голову в песок. Кади множество раз проделывала это, когда Эрик был жив, и теперь остро жалела. Она осознала, что незаданные вопросы куда опаснее тех, что остаются без ответа.

Кади старалась держать вопрос «почему» под замком, но зачастую не думать об Эрике было сродни попыткам затолкать пляжный мячик под воду. Кади приучила себя пробегать цепочку вопросов и конкретных, неизменных ответов – контрольный перечень перед эмоциональным пике. Почему Эрик изменился? Потому что он шизофреник. Почему Эрик выбрал смерть? Он не выбирал, это все болезнь. Может, это она, единственная сестра, его подвела? Нет, никто не виноват.

Но верила ли она в это?

Каждый божий день Кади просыпалась с одними и теми же вопросами и каждую ночь силилась заснуть, терзаясь незнанием. Если ответы и существовали, то они здесь, в Гарварде.

Не отправиться сюда – трусость, а Кади уже достаточно пробыла трусихой. Она в долгу перед Эриком. Это меньшее, что она могла сделать.

Ей не хотелось здесь находиться. Но так нужно.

Кади еще раз посмотрела через двор на общежитие, где Эрик провел первый курс. Он был так счастлив, взволнован, полон надежд. Кади с теплом вспомнила, как три года назад помогала ему заселиться. Прикинула, где его бывшая комната, обвела взглядом фасад здания… Вот, на четвертом этаже, крайнее окно слева в центральной секции; спальня Эрика выходила на Гарвард-ярд, и в стекле отражалась яркая зеленая, желтая, оранжевая листва вязов, танцующая на ветру. Ударил новый порыв, и цвета сдвинулись, уступая место силуэту за стеклом.

По спине Кади пробежали мурашки.

Ей показалось, будто она увидела его рыжие волосы, но это было лишь отражение еще одного дерева.

Кади замерла, желая, чтобы миг повторился вновь.

Глава 2

Пять месяцев назад Кади сидела между родителями на похоронах Эрика. Он умер четыре дня назад, а она все еще была в шоке. Все случилось в университете, Кади не видела брата с января, а теперь стоял апрель. Эрик совсем скоро должен был приехать домой на весенние каникулы, и они бы встретились. Но он не приехал, и они не встретились. Невозможно, как казалось. Убеждала лишь обстановка: церковь, в которой Кади не появлялась с самого детства, теперь заполненная знакомыми людьми в безликой черной одежде, запах лилий, печальные шепотки. Может, в этом и заключается смысл похорон – дать осознать тем, кто оцепенел от горя, что все происходит взаправду.

И все же разум Кади бунтовал против такой правды, метался куда угодно, кроме настоящего момента. Родители не позвонили ей сразу, как умер Эрик, и за это она их осуждала. Кади провела выходные в прибрежном Мертл-Бич, на хоровом конкурсе. Дорога была долгой, автобусы доставили их к школе только к самому концу учебного дня. Кади вырулила с парковки, думая лишь о том, как ей повезло прогулять уроки. Она должна была догадаться, что что-то не так, когда ее на пороге встретил отец, но он сказал, что просто работает из дому. Он должен был сразу сказать ей правду. Вместо этого отец позволил Кади сидеть и трепаться про сумасшедшего водителя автобуса и вечеринку в честь выпускного у Лиз добрых пятнадцать минут. А потом – приготовить ее любимый перекус, так что плюс еще пять минут, пока закипела вода, и три, пока заварилась лапша.

Кади даже не пришло в голову спросить, где мать, она просто решила, что та показывает покупателям очередной дом. Кади не знала, что мать наверху, в постели, где находилась с тех пор, как полиция кампуса позвонила в четыре утра. Позже судмедэксперт сообщил, что Эрик умер в 3.17. Часы показывали уже 16.36, когда горячая лапша обожгла Кади язык, а отец, наконец сломавшись, все рассказал. Целых тринадцать часов и девятнадцать минут Кади считала, что у нее все еще есть старший брат, которого уже не было.

Она размышляла об этом, сидя на церковной скамье. Кади становилось не по себе от мысли, что она не узнала все в тот же миг. Эрик же ее единственный брат. Кади никак не могла узнать; она была в гостиничном номере в Южной Каролине, а он – на земле перед своим общежитием в Кембридже, штат Массачусетс. И все равно, думала Кади, она должна была ощутить, как земля ушла из-под ног, или раскололись небеса, или, по крайней мере, как что-нибудь бы кольнуло, или щелкнуло, или екнуло, хоть какой-то знак, что он умер, что она потеряла человека, которого не заменить.

Но даже узнай Кади в тот же миг, все равно оказалось бы поздно. Ей пришлось бы проследить каждый свой шаг, найти миг, когда их пути разошлись, когда она утратила способность оттянуть его от края. Тогда она его и потеряла.

Кади не знала жизни без Эрика. Одна из любимых семейных баек: самый верный способ унять слезы маленькой Кади – привести Эрика. В детстве ей всегда хотелось походить на брата, вплоть до того, что, когда в четвертом классе Эрик подхватил вшей, она расчесывала себе голову, пока мать не согласилась вымыть ее тем же пахучим шампунем. На одной старой хэллоуинской фотографии оба одеты фиолетовым черепашкой-ниндзя, потому что Кади не выносила и мысли, чтобы ее костюм черепашки отличался. Кади наверняка была ужасной надоедой, но Эрик всегда вел себя с ней терпеливо и радовался, становясь ее героем. Когда-то радовался.

Кади вспомнила, как они пошли в музей на выставку, посвященную Тутанхамону и древним египтянам. Золотистые саркофаги, скульптура яйцевидной головы Нефертити, одновременно изящной и неземной, уменьшенная модель Сфинкса, или «Свинкса», как называла его маленькая Кади, – тогда ей казалось, будто она впервые познакомилась с историей и влюбилась с первого взгляда. Эрику больше всего понравились иероглифы, что породило их любимую игру. Эрик создал шифр, по символу на каждую букву, и обучил Кади, чтобы обмениваться тайными посланиями. Кади брала фонарик, пряталась под одеяло с головой и пыталась запомнить их новый алфавит, но ей все равно приходилось носить с собой мятый листок со шпаргалкой, которую брат для нее сделал. Эрик запомнил все с лету. Кади оставляла ему глупые короткие записки, маленькие откровения, например: «Хэллоуинские сладости за кофейной банкой» или «За завтраком папа пукнул». А вот Эрик оставлял ей длинные, с настоящими квестами, сложными пошаговыми указаниями для детских приключений, и неизменно, когда Кади завершала последнее задание, в конце ее ждал Эрик с гордой улыбкой.

Самым любимым вышел тот, который брат озаглавил «Миссия: месть мамы-богомолки». Неделей ранее Кади нашла на въездной дороге богомолку с огромным вздутым брюшком, и Эрик сказал, что она беременная. Решив, что растить семью на дороге не дело, они устроили насекомому родильную палату из картонной коробки, с детским игровым городком из прутиков, миской воды и постелью из травы и листвы. Эрик обогнул дом, чтобы собрать кузнечиков и покормить богомолку, а Кади осталась следить, как насекомое исследует новый дом. Ей нравилось, как зеленое существо держит лапки, будто вяжет сотни крошечных носочков для сотни своих крошечных деток. И пока Кади оставалась одна, подошел их сосед Джереми с другом.

«Какого черта ты тут творишь?» – поприветствовал он. Джереми был угрюмым прыщавым тринадцатилеткой, с темными кудрявыми волосами, слипшимися на потных висках. Кади его боялась. Она, не отвечая, огляделась, где там Эрик.

«Говорить не умеешь, дурочка?» – поинтересовался Джереми. Его друг фыркнул от смеха.

Кади с опаской склонилась над коробкой.

«Мы нашли богомолку, у нее будут детки, и мы строим ей дом».

Лицо Джереми смягчилось.

«Твою мать, серьезно? Крутяк! Дай глянуть?»

В следующую секунду Джереми уже топтал коробку. Кади вскрикнула, насекомое заметалось из угла в угол, но все же погибло под грязной кроссовкой. Когда Эрик прибежал обратно, старшие мальчики успели удрать, Кади осталась сидеть в слезах, а бедная богомолка медленно съежилась, словно стиснулся кулак.

Воспоминание закружилось в голове так отчетливо – более терпимая детская травма смешалась со скорбью и болью, которую Кади испытывала теперь. Сейчас, как и тогда, ей было стыдно, что все случилось у нее под носом, что она так беспомощна и, самое главное, что она подвела брата. Ну конечно, думала Кади, разочаровала его как сестра, иначе он до сих пор был бы тут. В тот день с богомолкой Эрик ее не винил; он крепко обнимал Кади, пока она не перестала плакать. Он всегда был к ней слишком добр. Они похоронили богомолку в клумбе и поставили вместо надгробия гладкий камушек.

У Эрика не будет надгробия; его вообще не хоронят.

С губ матери, которая сразу прикрыла их салфеткой, сорвался тихий звук, возвращая внимание Кади к службе. Она проследила, как мать отняла салфетку ото рта, снова скомкала; на влажных губах остались крошечные клочки белой бумаги. Кади еще никогда не видела мать такой потрясенной. Лицо ее было мокрым от мешанины из слез, пота, слюны и соплей. Светлые волосы длиной до подбородка казались жирными у корней и растрепанными, потому что мать постоянно запускала в них пальцы, макияж смазался вокруг воспаленных глаз темными синяками, щеки покраснели, то ли от того, как она их терла, то ли от стыда. Кади узнала, что к семьям самоубийц не испытывают искреннего сочувствия. Всякое «соболезную вашей утрате», которое они получали, сопровождалось полным любопытного осуждения взглядом, невысказанным «как вы такое допустили?».

Кади хотела коснуться матери, погладить ее по спине, чем-нибудь помочь, но как будто примерзла к месту. Она боялась, что, чем бы ни попыталась утешить мать, выйдет неправильно, только хуже. Эрик был ее любимчиком, но Кади ее в этом не винила – ведь сама относилась к нему так же. Если она не получала от матери столько же внимания, Эрик возмещал все, тайком закатывая глаза и нарочито покладисто улыбаясь так, что замечала только Кади. Они были заговорщиками, а родители – их мишенью.

Пока Кади с ее матерью оставались в шоке, на выручку пришел отец, который занялся всеми сопутствующими смерти ее брата делами – уведомил родственников, связался с похоронным бюро, организовал кремацию Эрика. Последнее огорчало мать, и Кади втайне тоже, но ей не хотелось становиться между родителями. Ее ужасала мысль о том, как Эрика сжигают в печи, а потом растирают в порошок, особенно когда представлять его мертвым и без того так тяжело.

Кади была наверху, в своей комнате, когда отец сказал матери о решении кремировать Эрика; она слышала, как мать грохотала кастрюлями, хлопала дверцами и кричала на отца: «Как ты мог?! Я хотела его увидеть, поцеловать его лицо в последний раз, поцеловать на прощание! Разве это не мое право, как его матери, или я и от этого должна отказаться? Это что, наказание для меня такое?!» Кади не различала приглушенные ответы отца, но понимала, что он остается спокоен, разъяряя мать еще сильнее. Кади, подслушивая разговоры родителей, обычно становилась на сторону отца, но даже она в ту ночь его слегка возненавидела.

Кади представляла, как он тогда держался примерно как сейчас, поджав нижнюю губу, отчего на подбородке залегли маленькие извилистые морщинки. Его виски давно припорошило серым, но теперь холодные нити серебра виднелись и в темных волосах. В дряблую кожу шеи вжимался воротник рубашки, над ним виднелся пузырек засохшей крови – должно быть, порезался во время бритья. Отцу было всего пятьдесят шесть, но сегодня казалось, что все в нем сереет, старее, высыхает. В то время как скорбь делала мать странно оживленной, с отцом происходило обратное. Он обратился в камень.

Проповедник прервал монотонную речь, и Кади, подняв взгляд, успела увидеть, как он опустил голову и произнес:

– Помолимся.

Кади вернулась к воспоминаниям о богомолке. После мучительной смерти насекомого Эрик выдал самую длинную шифрованную записку, план возмездия, который назывался «Миссия: месть мамы-богомолки». Указания, которые Кади перевела, направляли ее сперва вспороть все игрушки их старой кошки Бути и высыпать кошачью мяту в пакет с застежкой, потом дождаться трех ночи (Кади пришлось завести будильник в наручных часах), прокрасться в подвал за лестницей и, никого не разбудив, отнести ее к дому Джереми, а затем забраться на его гараж. Кади еще никогда не чувствовала столько беспокойства и собственной важности, как в ту ночь. И, само собой, когда она все выполнила и вскарабкалась по лестнице, на крыше гаража ждал Эрик, сидя скрестив ноги перед собой. Кади помнила, как он был рад ее видеть, но не удивлен – лучшая его черта, он всегда был уверен, что младшая сестренка все для него преодолеет.

Она замерзла, сидя на корточках и придерживаясь руками; поодаль поблескивали в лунном свете кедры, влажные от недавнего дождя. Эрик прошелся по наклонной крыше как ни в чем не бывало. Он сказал Кади не волноваться, он массу раз видел, как Джереми вылезал на эту крышу, но Кади взвизгнула, когда его кед со скрипом соскользнул на дюйм. Она проследила, как Эрик быстро взобрался на вершину и прошел по хребту к стене дома. Потом он наклонился и потянул за самую крайнюю дранку. Она легко поднялась, и Эрик достал спрятанный под ней пакет с очень похожим на кошачью мяту содержимым. Когда брат спросил Кади, известно ли ей, что это, она кивнула, чтобы его не разочаровать. Эрик рассмеялся и подменил пакет.

Кади услышала его смех как наяву, и он слился со звуками, заполняющими церковь, – Дженни Парк, стоя за аналоем, печально хмыкнула, тем самым разрешая остальным скорбящим последовать ее примеру. Она встречалась с Эриком в старшей школе. Они были звездной в учебе парой в Диксон-Портер-Хай, первый и второй выпускники в рейтинге, элита среди ботанов – пока Дженни не бросила Эрика летом перед отъездом в университет, когда она не попала в Гарвард, но поступила в Стэнфорд, а он отказался идти в Калифорнийский технический, чтобы держаться к ней поближе. Кади грустила, когда они расстались, но теперь была рада, что Дженни знала Эрика в его лучшую пору, прежде чем против него обернулся собственный разум.

Шелковые волосы Дженни, иссиня-черные, словно вороново крыло, падали вперед, пока она читала текст с мятого тетрадного листка:

– Эрик был милейшим, умнейшим парнем, но романтика ему не давалась, – произнесла Дженни – из толпы снова донеслись тихие смешки. – Я говорила ему за несколько месяцев до выпускного, что мое платье будет красным, постоянно напоминала, что ему придется дарить мне цветы, браслет-бутоньерку или букет или что-то подходящее. И вот наступает день икс, Эрик стоит у меня на пороге, и в руках у него… ничего. А на лице – широченная улыбка, и он ведет меня к своему старенькому «Гольфу», оббегает его – и та-да! «Вот твои цветы!» – говорит Эрик. И внутри машины три больших глиняных горшка с зелеными, лиственными, похожими на кустарник штуковинами. И не видать ни одного бутончика.

Кади прекрасно это помнила. Мать предупреждала, что задумка ужасна, но Эрик уперся.

– И тут он начинает: «Это гортензии! Голубые. Ну, должны быть. К середине июня по крайней мере одна даст безупречный цвет». Помню, как он весь светился и как поник, заметив мою далеко не любезную реакцию. Я была в ярости. Что мне делать с тремя огромными горшками? Я практически швырнула в Эрика его идеально красной бутоньеркой-розой. Вся машина пропахла болотным мхом, и на выпускной мы ехали в полном молчании.

Дженни глянула на Кади и улыбнулась:

– К сожалению, тогда я не осознавала старания и трогательность его жеста. Позже я узнала, из различных источников, что Эрик был одержим целью найти мне голубую бутоньерку, ведь это мой любимый цвет. Но найти живые голубые цветы очень тяжело, и потому Эрик решил их вырастить. Он узнал, что цвет гортензии определяется кислотно-щелочным балансом почвы, и голубой цвет дает как раз высокое содержание кислоты. Он купил гортензии, пересадил в торфяной мох и хвойные иголки, а потом ежедневно поливал особым раствором сульфата алюминия и железного купороса. Чтобы убедиться, правильно ли он подобрал баланс, Эрик сделал три попытки, отсюда и количество горшков. Он, должно быть, планировал затею больше месяца.

Дженни глубоко вздохнула. Вытерла глаза, убрала волосы за уши. Ее голос дрожал, но она улыбалась.

– Так что на выпускном вечере я осталась без цветов. Но сейчас у нас на заднем дворике растут три великолепных гортензии – и цветут каждый июнь. И, Эрик, надеюсь, ты видишь, что каждая идеально голубая. Спасибо.

Дженни отошла от кафедры, спустилась по ступенькам. Когда она проходила мимо их ряда, мать Кади поднялась ее обнять. А потом Дженни удивила Кади, наклонилась и обняла за шею и ее.

– Мне так жаль, – Дженни шмыгнула носом.

Кади кивнула и коснулась ее спины, но не нашла, что ответить. Все, о чем она могла думать, – это какими прохладными казались волосы Дженни, коснувшиеся ее щеки. Словно вода.

В передней части церкви грянул орган, и Кади закрыла глаза. Когда была отпущена последняя клавиша, звук задержался в воздухе, прежде чем улететь ввысь. Кади уставилась на сводчатый потолок.

Она помнила, как смотрела снизу вверх на Эрика, стоящего во весь рост на самом верху крыши гаража, темный силуэт на фоне лунного света, словно волк на горном хребте. Эрик жестом позвал Кади, протянул руку, чтобы помочь ей забраться к нему. Он указал на окно родительской спальни, потом своей – то, откуда наблюдал, как Джереми тайком вылезает на крышу покурить. Эрик сказал, что в его окне сидит Бути, но Кади не увидела кошку, и он взял ее за плечи, чтобы развернуть и дать посмотреть со своего ракурса. Силясь разглядеть, Кади приподнялась на цыпочки. Вдруг в спальне родителей вспыхнул свет. Эрик нырнул вниз, прячась, чем сбил Кади с равновесия. Ее нога соскользнула.

Кади полетела лицом вперед, слишком быстро, чтобы чувствовать, как дранки обжигают распростертые руки, царапают щеку, дергают ночную рубашку, бьют по коленям. Но прежде чем крыша под ней кончилась, вокруг ее лодыжки крепко сомкнулась рука, вторая дернула за край ночнушки: Эрик поймал ее за все, что только смог ухватить. Он упирался ногами в крышу, пытаясь замедлить падение, пока не ткнулся пятками в водосток. Металлическая труба прогнулась под давлением, но удержалась. Эрик спас Кади.

Кто спасет ее теперь, когда его не стало? Кади глянула на родителей, непроницаемого отца и дрожащую мать, но никто не ощутил ее взгляд. Эрик был центром семьи; когда он был здоров, они его любили, гордились им, планировали для него, а когда он заболел, они стали его лечить, спорить и беспокоиться о нем. Кади чувствовала, как они уплывают все дальше друг от друга, цепляясь за воспоминания об Эрике, словно за обломки потерпевшего крушение корабля. Кади хотелось дотянуться до родителей, но отпустить означало утонуть.

Эрик считал «Месть мамы-богомолки» величайшей их миссией, потому что они до самого конца лета имели удовольствие наблюдать, как Джереми изображает, что ловит кайф от кошачьей мяты. Эрик множество раз пересказывал эту историю друзьям, и Кади постоянно приходилось добавлять, что той ночью он спас ей жизнь, а брат лишь отмахивался. Она как наяву слышала его привычный ответ: «А ты дала бы мне упасть?»

Но в конечном итоге Кади не оказалась рядом, чтобы его остановить. Она дала ему упасть. Как и остальные.

Глава 3

– Думаю, пора нам в дорогу, пирожочек, – произнес отец, тут же вызывав у Кади приступ ностальгии по прозвищу.

Они разгрузили все ее вещи, перепарковали машину и отлично пообедали в ресторане под названием «Графтон-стрит» напротив библиотеки Ламонта. А теперь вернулись в комнату Кади, и у нее иссякли причины затягивать их отъезд.

– Но сперва скажи, ты уверена, что тебе больше ничего не нужно? – добавила тетушка Лора.

Кади не хотелось, чтобы они уезжали, но она не хотела и дольше нужного держать отца заложником в кампусе.

– Нет, спасибо, дальше я справлюсь сама. А вам еще предстоит долгий путь домой.

Отец и Лора собрали свои вещи и пустые чемоданы, которые увозили с собой, потом Кади проводила их к лифту. Она наклонилась обнять тетушку Лору, и та стиснула ее покрепче, показывая, что все понимает. Когда настал черед отца, Кади с удивлением впервые за день увидела на его лице массу чувств.

– Послушай, – произнес он, опуская ладони ей на плечи. – С тобой здесь все будет в порядке. Ты заслужила это место, и я тобой горжусь, и мама, в глубине души, тоже.

– Спасибо, – кивнула Кади. Она не поверила отцу, пусть и хотела.

Он погладил ее по волосам одной рукой, и в его глазах заблестели слезы.

– Ты создашь для нашей семьи новые воспоминания, верно?

От размаха этого испытания закружилась голова. Кади стиснула отца в объятиях изо всех сил.

Отец обхватил ее руками в ответ.

– Узнаю свою храбрую девочку.

Кади чувствовала себя какой угодно, но не храброй.

Она вернулась, вошла в пустую общую комнату и выдохнула. Остаться в одиночестве показалось ей облегчением. Однако удовольствие продлилось недолго, и его сменил вопрос: что теперь? Кади предстояло разобрать кучу вещей, так что, видимо, пора было браться за дело. Она расставляла и переставляла мебель в спальне, при этом сохраняя равенство, чтобы оба стола стояли напротив окна, а комоды бок о бок. Кади не хотелось, чтобы соседка посчитала ее эгоистичной, пусть она и заняла нижнюю кровать; она же не идиотка. Она убрала всю одежду, заправила кровать и установила мини-холодильник, то есть воткнула его в розетку.

Кади не была уверена, куда повесить дешевое зеркало в полный рост или, точнее, как это сделать, ведь в ознакомительной брошюре говорилось, что вбивать в стены гвозди здесь запрещено. Кади прислонила хлипкое зеркало к двери, смерила взглядом свое отражение. Увиденное ей не понравилось. Встать пришлось ужасно рано, макияжа на ней не было, кожа выглядела бледной, тусклой, без следа теплых веснушек, которые усыпали бы ее нос и щеки в конце более счастливого лета. На ней были леггинсы и футболка с группой «Vampire Weekend», а ведь они ей даже уже не нравились, и Кади жалела, что не выбрала что-то получше ради первого впечатления. Но еще можно успеть. Кади переоделась в джинсы поприличнее и синюю рубашку-хенли, а затем ее внимание вернулось к нижнему ящику комода.

Кади опустилась на колени, достала гарвардскую толстовку, помедлила, натянула ее через голову. Снова посмотрела в зеркало. Поднесла руку к груди, пробежала по алым выпуклым буквам. Прочесала пальцами пряди хвоста. В детстве Кади ненавидела выделяться рыжим цветом, но у нее был тот же каштановый перелив, как и у Эрика, что не встречалось больше ни у одного их родственника. Так что теперь ее волосы считались не столько рыжими, сколько как у брата. Кади улыбнулась. Ей всегда об этом говорили, но до сегодняшнего дня она никогда не соглашалась, что выглядела его копией.

Дверь спальни вдруг распахнулась, толкая зеркало вперед. Кади бросилась его ловить, но уголок успел удариться о столбик кровати, и вверху пробежала трещина.

На пороге стояла индианка средних лет в нежно-розовой тунике.

– Ох, извини, я не думала, что тут кто-то есть.

Она опустила на пол коробку, которую держала, и наклонилась помочь Кади поднять зеркало.

– Ничего страшного, это я виновата.

Из-за женщины высунулась девчонка с темными волосами, ниспадающими вдоль изящной шеи, длинными ресницами и блестящим гвоздиком пирсинга в аристократическом носу.

– Ма-ам, ты что натворила?

– Я случайно! – воскликнула та и, глядя на Кади, добавила: – Мне очень жаль, я заплачу за зеркало…

– Прошу, не стоит…

– Отличное начало соседских отношений, мам! – проходя в комнату, шутливо заявила девчонка.

Она была стройной, гибкой, одетой в клевые мешковатые джинсы и укороченную белую футболку, открывающую плоский смуглый живот. Повернувшись к Кади, девчонка широко улыбнулась:

– Я Ранджу, ты уже меня ненавидишь?

– Только за кубики пресса, – рассмеялась Кади. – Нет, рада знакомству, я – Кади.

Они обнялись, у Ранджу даже волосы пахли приятно.

– А я – доктор Васан, но можешь звать меня При. – Ее мать тоже обняла Кади. – И позволь мне заменить зеркало, я настаиваю.

– Все в порядке, правда, от него, кажется, ничего не отвалилось.

– Нельзя использовать разбитое зеркало, это не к добру! Я привезла свое, будем в него смотреться.

– Ранджу, ты приехала сюда изучать науку, а не суеверия.

– Я изучаю искусство, а теперь все будет плохо, и я навеки останусь безработной. Только подумай, мам, без работы и без докторской степени – что ж ты тетушкам скажешь?

– Прекрати, ужасная ты дочь! – Мать обхватила ее щеки ладонями и расцеловала сморщившую нос Ранджу. – Ты же знаешь, что бы ты ни решила, мы ужасно тобой гордимся.

Кади ощутила укол зависти.

– Ты не против делить комнату? Наша третья соседка, Андреа, просила отдельную спальню, у нее чуткий сон.

Ранджу закатила глаза:

– Тоже получила ее письмо? Насколько я знаю, высокие запросы – не медицинский диагноз. Но ты куда милее меня. Заявись я сюда первой, закинула бы свое барахло прямиком в ту спальню.

– Ты все еще, наверное, можешь.

– Нет, ты права, надо быть милой. Плюс я не собираюсь бросать тебя наедине с чокнутой соседкой.

Улыбка Кади померкла. «Чокнутый» – еще одно слово, которое больше никогда не станет прежним.

Вскоре в комнате 23 воцарилась суета. Приехал отец Ранджу, еще один доктор Васан, и Кади помогла им перенести наверх множество коробок. Ранджу была из Калифорнии, а потому большую часть вещей ей отправили заранее, что показалось Кади роскошью – правда, разбирать такую гору очень уж мучительно. Они все оказались по колено в картоне, когда дверь вновь открылась, являя их третью соседку, Андреа Краус-Фельдман, с семьей.

– Тук-тук, есть кто? – нараспев позвал мистер Краус-Фельдман.

У него была широкая улыбка и кустистые усы. Голову венчала кепка гарвардского выпуска 88-го года.

Следом вошла миссис Краус-Фельдман, мечтательно оглядываясь.

– О, все как я и помню!

Следом показалась сама Андреа.

– Кади, я так рада наконец встретиться! – воскликнула она, обхватывая Кади тонкими ручонками.

Кади обняла ее столь же пылко, чувствуя себя обманщицей лишь самую малость. Затем Андреа поприветствовала и Ранджу, но куда прохладнее – в наказание за неотвеченное послание.

Андреа оказалась миниатюрной и болезненно-тонкой, отчего казалась младше своих восемнадцати. Большие голубые глаза прятались за винтажными очками в тонкой оправе, светло-каштановые волосы, зачесанные назад, стягивали заколки. Светлая кожа была безупречной, но такой натянутой, что на висках виднелись крошечные голубые венки. Ее молчаливая младшая сестра выглядела точно так же, только не так волновалась. Вся семья принялась распаковывать вещи в маленькой одиночной спальне, оставив саму Андреа без дела, и та предложила новым соседкам сравнить их учебную программу в общей комнате. Кади была рада узнать, что Ранджу окажется с ней на курсе Психо 100. С безжалостным графиком медподготовки у Андреа не совпадал ни один предмет ни у Кади, ни у Раджу. Кади молча пялилась, как Андреа мучительно пытается решить, взять ли ей курс Хим 17 осенью или весной, пока не прозвучало имя некоего профессора Кесслера.

– Бери тот, где Кесслер, – сказала Кади. – Он строгий, но ведет интересно. Весной другой преподаватель, и по сравнению с Кесслером он полный отстой.

– Правда? Хорошо, спасибо, решила – и прямо камень с души. – Андреа с облегчением вздохнула. – Погоди, а откуда ты знаешь?

– А… – Потому что Эрик ходил на его занятия на первом курсе. – У него занимается старший брат моего друга, он и рассказал.

Кади боялась, что ложь проявится румянцем на лице, но Андреа ничего не заметила. Кади не то чтобы собиралась держать Эрика в тайне, но не хотела рассказывать соседкам все сразу. Лучше дождаться подходящего момента.

Когда Кади снова включилась в беседу, Ранджу рассуждала о подаче портфолио для художественных курсов. Она показывала на телефоне фотографии фрески, которую сделала на стене старого склада в родном городе.

– Разрешения мне никто не давал, я просто взяла и нарисовала ее за три ночи. Но людям понравилось, так что мне разрешили сделать еще две, видите?

– Потрясающе, – искренне сказала Кади. – И как я только попала сюда вместе с тобой?

– И родители тебя поддерживают? – поинтересовалась Андреа.

– Что я выбрала специальностью изобразительное искусство или что рисую граффити?

– И то, и другое. В смысле, они же доктора.

– Точняк! Взамен придется дать им устроить мне брак.

Кади рассмеялась вместе с Ранджу, а вот Андреа нахмурилась:

– Ты серьезно?

– Нет, шучу! Постскриптум: если не поняла шутку, ты расистка.

– Я не расистка, – совсем растерялась Андреа. – Я просто не стала бы навязывать семье стереотипы шутки ради.

– Божечки, да я просто прикалываюсь. И вообще, моя же семья, так что шутить о них – мое право, не так ли?

Андреа вскинула брови.

– Что за взгляд? – парировала Ранджу.

Улыбка на лице Андреа осталась безмятежной, как у куклы.

– Здесь учились оба моих родителя, тут они и познакомились. По правде говоря, в первый год обучения моя мама жила именно в этой комнате.

– Серьезно? Ого, чтобы вот так повезло! – встряла Кади в попытке разрядить обстановку.

– Слышала, так иногда делают для тех, кто поступает по наследству, – заметила Ранджу. – Дают тебе ощущение, что ты часть живой истории Гарварда. Одна из многих уловок, чтобы заручиться выпускниками.

– Тем не менее, – нахмурилась Андреа, – я горжусь, что могу оправдать ожидания своей семьи, пусть их планка и высока. И я не стала бы чернить собственных родителей, словно каких-то незнакомцев, но это всего лишь мое мнение.

– Она же просто шутила, – вступилась Кади.

Андреа глубоко вздохнула:

– Ты права. Я действительно не знаю твоей ситуации. Прошу прощения, если задела.

– Да ладно, норм, – едко отозвалась Ранджу.

– Друзья?

– Ага, друзья, – согласилась она с натянутой улыбкой.

– А теперь, если позволите, мне нужно в уборную, – и Андреа вышла в коридор.

Как только дверь щелкнула замком, Ранджу развернулась к Кади:

– Нет, ну как тебе она?

– Странно, конечно, – согласилась Кади, горя желанием доказать свою преданность. Однако в глубине ее души все же засели слова Ранджу про уловки для наследников. Да, родители Кади не были здешними выпускниками, но брат в Гарварде, как думалось ей, тоже считался. А мертвый?

– В смысле, мы только встретились, а она уже вся из себя, меня осуждает. Нам, ну, жить тут вместе вообще-то, нельзя повежливее, что ли?

– Вот да.

Раньше Кади считала, что студентов расселяют случайным образом, но если Андреа намеренно разместили в Уэлд-холл, то Кади ведь могли намеренно отправить подальше от Грэйса, общежития Эрика на первом году его обучения?

– И по правде, я шучу про родителей, да, но они мои родители. Я все понимаю, они все понимают, и мне не нужно объяснять это какой-то первой встречной.

И она не попала в Принстон или Йель. Просто потому, что подала документы в Гарвард, когда брат был на третьем курсе, и поступила через три недели после того, как он выпрыгнул из окна своей комнаты в общежитии. Может, ее приняли в качестве эдакой подстраховки а-ля «не подавайте на нас в суд»? Или из жалости?

– Нельзя судить привычки чужой семьи, понимаешь?

Кади снова сосредоточилась на Ранджу:

– Мне очень нравятся твои родители. И по вам видно, насколько вы друг друга любите.

– Спасибо. Они у меня клевые. Жаль, что я не застала твоих маму с папой.

– Ага, ну, по правде, ты не застала моих папу с тетей, но не суть, – отмахнулась Кади, но что-то в ее лице, должно быть, выдало боль, потому как Ранджу смущенно вскинула брови:

– Ой, прости, пожалуйста. Твоя мама?..

– Умерла? Нет, нет. – Брат умер. – Маме просто не до поездки.

Отговорка вышла достаточно сносной и расплывчатой – если не знать, что родственник, который таки отправился в поездку, прикован к инвалидному креслу.

Отец Ранджу, относивший свернутые коробки на цокольный этаж, вернулся и сообщил, что мусор уже почти расчистили, а потом добавил:

– А, и пока не забыл, Кади, скажи, пожалуйста, где ты купила толстовку?

Кади оцепенела – совсем забыла, что так ее и не сняла.

– О нет, не говори! – крикнула Ранджу из их спальни. – Он закупит их на всю семью. В магазине кампуса ничего не останется.

Кади дернула толстовку через голову, заглушая свое слабое восклицание о том, что как-то жарковато.

– Мое единственное дитя поступает в Гарвард, и ты думаешь, я стану это скрывать?! – крикнул отец в ответ.

Ранджу вышла из комнаты, по-прежнему его подкалывая:

– Знаешь, готова спорить, что Гарвард производит их и в Индии, скажи нашим, пусть закупятся прямиком на фабрике, сэкономите на доставке.

Кади метнулась за ее спиной в спальню, бросила скомканную толстовку на свою кровать, потом нырнула обратно в общую комнату.

– Какая умная штучка, – произнес доктор Васан. – Скажи мне, Кади, разве может хорошая дочь так упрекать отца?

Кади хмыкнула, пряча в смехе тревогу:

– Вопрос, скорее, к моему отцу.

Глава 4

Когда Кади вновь оказалась одна, успел наступить вечер. И Ранджу, и Андреа отправились поужинать с родителями. Кади взяла себе салат из ресторанной сети на Гарвардской площади, а съела его в комнате, сидя на матрасе и склонившись над страницами Эриковой тетради.

Снаружи донесся шум; Кади пересекла комнату и выглянула в окно. Она проследила, как шумные компании первокурсников носятся по окутанному темнотой Гарвард-ярду, их смех отражался от периметра старых кирпичных стен, дубов и плюща. Кади захлестнула волна одиночества. Она думала, что раз она и новые одноклассники все незнакомцы, развеселый дух общей потребности в общении утащит ее в расцветающую компанию, словно светский прибой. Она надеялась, что сможет, по крайней мере, зависать со своими соседками – или что дело будет обстоять проще, чем сейчас. Она смотрела в окно, и ей казалось, что для многих все так и есть. Ей хотелось погрузиться в бурный водоворот общения, но весь этот день Кади чувствовала себя отрезанной от остальных. Спасибо тайнам за это.

Способность хранить секреты – это у них, Арчеров, семейное. Кади помнила день, когда получила ответы от первой партии университетов. Письма о зачислении в Гарвард среди конвертов, которые Кади вытащила после школы из почтового ящика, не было. Потому что мать успела первой проверить ящик, забрать письмо и спрятать. Чего мать не знала, так это что Кади подписалась на уведомление и по электронной почте. Слова первой строки: «Поздравляем! С радостью сообщаем, что вы зачислены в Гарвард…» – клокотали в сердце Кади еще с обеда. Только позже, днем, когда она сообщила матери, что ее приняли, та выдала ей бумажную версию. Мать сказала, что думала, мол, Кади расстроится, увидев письмо, и это звучало правдоподобно, ведь Кади сама скрывала от нее причину, по которой на самом деле хотела туда поступить.

Но свой первый вечер на месте Кади представляла совершенно не так. Когда она только подавала документы в Гарвард, то воображала, как они с Эриком будут вместе заезжать в кампус. Кади скорбела о той альтернативной реальности, где брат все еще оставался здесь. Он заранее знал бы, как все устроено, где забирать ключи, где парковаться, в хорошее ли тебя поселили общежитие. Он представил бы Кади своим друзьям, и она по умолчанию стала бы куда круче, потому что старшекурсники знали бы ее имя. Он таскал бы ее тяжелые вещи этими своими тоненькими, но странно сильными руками. Он пристал бы к Кади с мерзкими потными объятиями.

Дома она редко знакомилась с людьми без привязки к брату – извечная «Кади, младшая сестра Эрика Арчера». Все знали Эрика Арчера или хотя бы слышали о нем; он был из тех ребят, кого в старшей школе называли только полным именем. Тогда для Кади не было незнакомцев. Сейчас ими были все. И Кади лишь усугубляла положение. Почему она не могла сказать соседкам про умершего брата? Она говорила себе, что не хочет никого ставить в неловкое положение, но на деле причина была куда эгоистичней: Кади не желала казаться трагичной натурой. Трагедия бросает на человека тень, и люди не желают ее касаться – вдруг заразно. Одно дело – брат-гений, другое – брат-суицидник. Кади безумно хотелось переписать историю, дать Эрику, дать им обоим лучший исход. А если это невозможно, то и не упоминать вовсе.

Кади отошла от окна и вернулась к тетради Эрика. Может, брат все-таки сумеет познакомить ее кое с кем. Она снова перелистнула страницы, выискивая имена. Вначале несколько раз встречалось «Прокоп» – например, где Эрик набросал часы приема у «проф. Прокоп», – и Кади смутно припомнила, что это профессор, которая консультировала Эрика по работе на премию Бауэра, которую он так и не завершил. Кади стало интересно, не изменились ли часы приема в этом году.

Нашлась запись, которая бросилась в глаза потому, что сделана не почерком Эрика. На ранних страницах, где расчеты еще были аккуратно выведены карандашом, но одно решение было исправлено синей ручкой. Она же на полях обозначила: «Молодца! Никос».

Никос. Необычное имя, которое наверняка с легкостью найдется на Фейсбуке; Кади зашла в приложение на телефоне и действительно быстро его обнаружила. Увеличила фото профиля – точеные черты, темные волосы и глаза, в щеголеватом смокинге. «Черт, Эрик, – подумала Кади, – не мог нас с ним раньше познакомить?» Она побродила по его страничке: четвертый год обучения, изучает физику, как Эрик, то есть ходили на одни занятия. Пролистывая группы Никоса, Кади увидела, что он числился в местной команде по сквошу и университетском хоре. Кади пела в камерном хоре старшей школы и думала, не вступить ли в какую-нибудь вокальную группу в кампусе, и только что мысль стала куда привлекательнее.

Кади услышала, как снаружи открылась дверь общей комнаты; должно быть, вернулся кто-то из соседок. Она высунулась из спальни, втайне надеялась, что это Ранджу, но как раз успела увидеть, как за Андреа закрылась дверь ее комнаты.

Кади вышла и, немного поколебавшись, легонько постучала:

– Андреа, привет, это…

– Я переодеваюсь! – заорала изнутри та.

– …Кади, – закончила она уже себе под нос.

Вот тебе и сближение с соседками.

Торчать под дверью и ждать появления Андреа было как-то неловко. Потому Кади перебралась в женскую уборную, отчасти намереваясь умыться перед сном и отчасти надеясь по пути встретить того, кто переубедит ее, что ложиться еще рано, но коридоры пустовали. Она толкнула грязную стальную панель двери плечом. В одной из ближайших кабинок кто-то принимал душ, и мелькающая между занавеской и кафельной стеной тончайшая полоска обнаженной кожи заставила Кади почувствовать себя извращенкой. Она повернулась к душевым спиной и положила зубную щетку с пастой на край раковины, чистой, за исключением завитка чьего-то волоса. К нравам в общей ванной ей придется привыкать. Взрослея, Эрик уступил сестре власть над территорией ванной комнаты, и Кади приходилось мириться только с рыжими волосками, когда он брился, но их было немного. Эрика пугала таинственная сила женственности его сестры; из этого страха он всегда держался на почтительном расстоянии от ее странных девчачьих штук типа тампонов, скраба для тела и утюжка для волос, хотя иногда все-таки тайком брал ее шампунь. Кади временами замечала, что от брата пахнет розами, или манго, или другим ароматом, который она предпочла взять в тот раз, и ловила его с поличным: «Это жожоба меня выдало, да? Ай чтоб тебя, жожоба!»

Она посмотрела в зеркало, улыбаясь воспоминанию, и скрутила волосы в пучок на макушке.

Дверь в уборную распахнулась, и вошла Андреа, одетая в фиолетовую клетчатую пижаму и светло-лиловые тапочки.

– Ой, привет, – произнесла она подозрительно робко. – Прости, я переодевалась.

– Ага, без проблем, – одобряюще улыбнулась Кади. – Как прошел ужин?

– Хорошо. – Андреа устроила на соседней раковине фиолетовую в тон сумочку с принадлежностями.

Разговор теплел еще медленнее, чем вода в кране. Кади наклонилась умыть лицо.

– Ранджу пока не вернулась.

– Знаю. – Андреа выдавила на электрическую щетку полосочку пасты с такой сосредоточенностью, какую «Аквафреш» не то чтобы заслуживал. – Мы столкнулись с ней на площади. Родители водили ее в какой-то модный ресторан в их отеле. Я пригласила ее поесть с нами мороженого – чисто из вежливости, – но Ранджу сказала, что кое с какими людьми уже договорилась.

На словах «кое с какими людьми» Андреа изобразила пальцами кавычки, а остальное проговорила с щеткой в зубах, буквально исходя пеной:

– Какими людьми? Что за страшный секрет? Я не собиралась за ней тащиться, у меня мороженка была в планах! – Андреа умолкла и сплюнула. – Грубо.

И она сунула жужжащую щетку обратно в рот.

Кади промокнула лицо полотенцем, пытаясь придумать ответ.

Андреа прополоскала рот и сплюнула последний раз.

– Наверное, легко заводит друзей. Не знаю как.

Кади ощутила неприятную солидарность с Андреа, связавшую их клейкой смесью из неуверенности в себе и зависти.

– Можно взять у тебя немного пасты? Забыла свою.

Андреа протянула ей тюбик.

– Откуда у тебя шрам на шее?

Кади уронила тюбик в раковину.

– Ой, черт, прости. – Она завозилась, вылавливая его, и вспыхнула: – Я… э-э… этот?..

Кади прикрыла шрам ладонью и солгала:

– Удалила родинку.

– Рак?

Она распустила волосы, скрывая шрам.

– Нет, но думали, что есть вероятность, а потому… – Пусть шрам был всего лишь углублением длиной в дюйм, он напоминал о стыде столь глубоком, что доставал до самого сердца. – Не люблю его, уродливый.

– Тебе нужно каждый день использовать крем от загара. Рыжеволосые склонны к раку кожи.

– Куда с родителями ходили? – Кади сунула в рот щетку, чтобы передать разговорную эстафету на ту сторону.

– В Бартлиз. Слышала про это знаменитое место с бургерами? Родители ходили туда на свое первое свидание, вот и захотели, чтобы я тоже попробовала. Сказали, мол, ничего не изменилось, кроме меню, что их порадовало, но я не очень-то люблю гамбургеры. Потом родители поехали домой. Они не из тех, кто станет тратить деньги на гостиницы, пока совсем не прижмет.

– Мои тоже.

– Ты про отца и тетю? Ранджу говорила, что твоей мамы не было.

– Ну да. – Кади мельком глянула на Андреа в зеркале: «И когда эти двое успели меня обсудить?» – Я в общем.

– А почему мама не приехала?

Кади вздохнула:

– Она абсолютно разочарована во мне за то, что я поступила в Гарвард.

Андреа на мгновение нахмурилась, сбитая с толку, но потом расплылась в улыбке:

– А, ты шутишь, на этот раз до меня дошло.

Кади тоже улыбнулась, больше ничего не раскрывая.

– Увидимся в комнате.

Неуверенный взгляд Андреа проводил ее, отражаясь раз за разом в ряде зеркал.

Так что на пути обратно Кади преследовало не одно, но два болезненных воспоминания. Она быстро переоделась и залезла под одеяло на своей нижней койке, но так и не сумела выстоять против двух воспоминаний сразу. И пока пыталась заснуть, ее разум все проигрывал тот ужасный вечер, когда она за ужином обсуждала с родителями свои письма о зачислении.

Она помнила, как отец откинулся на спинку стула.

– Гарвард. Ты поступила… серьезно?

Помнила, каких усилий стоило ни разу не посмотреть матери в лицо.

Затем отец глубоко вздохнул и вымучил улыбку:

– Что ж, чудесно.

– Энди! – Мать глянула на него так, будто он отпустил плохую шутку.

– Чудесно же. Университет невероятно престижный, и даже не будем упоминать, насколько избирательный, и они выбрали нашу дочь. Это огромный успех, Кади, поздравляю, – отец приподнял стакан с водой в сторону Кади.

– Ну да, милая, и я надеюсь, ты собой гордишься не меньше, чем я тобой, – мать коротко кивнула дочери. – Она очень много трудилась, а потому поступила во множество лучших вузов, включая Лигу плюща, и может выбирать. Разумеется, в Гарвард она не захочет.

– А ты ее спрашивала? – Отец вскинул брови, глядя на дочь. – Ты хочешь?

– Вообще-то хочу, – тихо отозвалась Кади.

– Отлично, тогда я тебя поддерживаю. Отличный выбор.

– Погоди, что? – уронила челюсть мать. – Кади, ты туда не хочешь.

– Это был первый пункт в моем списке.

– До того, но не сейчас. Как ты можешь туда хотеть?

Отец повернулся к матери:

– Не набрасывайся на нее. Пусть девочка решает сама.

– Поверить не могу, что мы вообще об этом спорим! – Мать издала смешок, но глаза ее вспыхнули. – Тебе просто нужно внимание? То есть сперва на церемонии развеивания праха, теперь сейчас?

Кади бросило в жар:

– Нет, тогда я не знаю, что случилось, я не хотела…

– Тогда почему ты так поступаешь?

Кади опустила глаза, стремясь защититься от пристального взгляда матери.

– Я просто хочу…

– Карен, – вмешался отец, – нельзя винить Гарвард. Мы должны признать, что Эрик был шизофреником. Его доконала болезнь, не школа. Его убил не Гарвард.

– Гарвард его не спас! – рявкнула мать. – Я привезла сына из гарвардского кампуса в мешке для трупов. Где-то там стоит кафетерий, где он в последний раз поел. Мне до сих пор приходят уведомления о книгах, которые он так и не вернул в Ламонт. Я получила письмо с соболезнованиями на гарвардском бланке с этой их идиотской гребаной алой печатью, которую я надеюсь больше никогда не увидеть. – К ее глазам подступили слезы. – Это обиталище величайшей трагедии моей жизни. Это его могила!

– Мам, – Кади потянулась к ней через стол. Она чувствовала себя ужасно и уже была готова передумать, как…

– Еще и ты. – Мать отшатнулась, уставилась на нее диким взглядом: – О чем ты думаешь? Как могла допустить даже мысль поступить так с нами? Со мной?

– Я хочу…

– Хочешь что? Протащить нас через еще четыре года агонии? Лишить меня сна на еще больше ночей? Честно говоря, не представляю, почему ты вообще хочешь через такое пройти сама. Как ты можешь это стерпеть? Как будто его смерть для тебя ничего не значит.

Кади ощутила, как к коже приливает жар, словно ей только что залепили пощечину.

Отец поднял ладонь:

– Хватит. Довольно. Мы все скорбим по Эрику, да, каждый по-своему, но тем не менее, и скорбеть будем очень, очень долго. Но я не допущу, чтобы жизнь нашей семьи строилась исключительно вокруг этой трагедии. Не допущу. Да, смерть Эрика всегда будет омрачать нашу жизнь. Но, Карен, ты как будто одержима только им.

– А чего ты еще от меня хочешь? Я его мать!

– Ты и ее мать тоже!

И последние слова матери, прежде чем покинуть стол:

– Не сегодня.

Кади разбудил ее собственный перепуганный голос:

– Нет, нет, нет!

Во сне она выставила руки, словно пыталась оттолкнуть нависшего над ней человека, а вместо этого коснулась ячеистой сетки верхней койки. В комнате царил непроницаемый мрак, однако чувства медленно начали возвращаться: слегка пластмассовый запах новенького постельного белья, звук ее собственного тяжелого, частого дыхания, ощущение липкости холодного пота на шее и стеснения от простыни, в которой запутались ноги, словно Кади долго ворочалась. Наконец глаза привыкли к темноте, и она различила девичью руку, которая махала ей с верхней койки.

– Прости, прости, это я, – раздался оттуда же голос Ранджу. – Старалась потише, но пока только набиваю руку с этой верхотурой. Скрипит до ужаса.

Кади прерывисто выдохнула:

– Ничего. Я не знала, что там надо мной. И, кажется, мне снился кошмар.

– Тогда, наверное, хорошо, что я тебя разбудила? Но все равно извини. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила Кади верхнему матрасу.

Как только страх ушел, на его место вернулось былое одиночество.

Кади дотянулась до лежащего на полу и подключенного к зарядке телефону, проверила время: 3.11. Бездумно пролистала мессенджер в поисках хоть какого-то утешения. Она еще днем написала своей лучшей школьной подруге, но та до сих пор не ответила, видимо, была слишком занята новыми товарищами в Пенсильванском университете. Кади зашла в список избранных и остановила полоску выбора на имени Эрика. В детстве, если ночью ей становилось страшно или снился кошмар, она шла в комнату брата и обо всем рассказывала. Иногда Кади даже выдумывала жуткий сон как повод, чтобы посидеть с ним. Поддавшись порыву, она набрала сообщение – украдкой, словно кто-то может ее поймать за этим занятием, – и нажала «отправить». А потом положила телефон обратно на пол рядом с кроватью и упала лицом в подушку.

Прошло несколько минут, прежде чем раздался дзынь – сигнал о полученном сообщении. Кади взяла телефон, и, как только увидела экран, по спине пробежали мурашки: «1 новое сообщение». Она не знала, что ожидала увидеть, эсэмэску с того света? Однако отчаявшиеся люди верят в чудеса. Сердце забилось чаще. Кади разблокировала телефон и зашла в мессенджер. Экран вспыхнул ослепительно белым. На нем значилось:

Ошибка доставки

Текст сообщения: Я скучаю.

Отправлено: 3.12

Получатель: Эрик недоступен

Глава 5

– И ваше имя…

Доктор Сатклифф, дирижер хора Холдена, потер костяшками кустистые белые усы, окидывая взглядом планшет.

Кади выдохнула – нервно, прерывисто. Она стояла в репетиционной Пейн-мьюзик-холла, собираясь приступить к выступлению на суровом прослушивании, которое определяло, попадет ли она в один из семи кампусных хоров, начиная от самого избирательного, Коллегиум Музикум, до более радушных, с меньшим количеством латыни в названиях, например Хор Гарварда-Рэдклиффа. Университетский хор болтался где-то посередине, и Кади надеялась встретить друга Эрика, Никоса, среди его участников, которые заведовали столом регистрации, помогали устроить прослушивание. Она даже заявилась на полчаса раньше, чтобы все исследовать, но, к ее разочарованию, Никоса там не оказалось. Теперь, видимо, придется идти до конца.

– Каденс Арчер.

– А-а. Начнем с произведения, которое вы готовили заранее. Сопрано, верно?

Кади кивнула, и трое действующих участников хора поднялись с мест в первом ряду. Они окружили ее, и доктор Сатклифф поднял руки, готовый дирижировать. Кади не сводила глаз с партитуры, ожидая отсчета и пытаясь держать дыхание медленным, размеренным.

Доктор Сатклифф откашлялся и бросил взгляд через плечо на аккомпаниатора:

– Никос? Приступим?

Никос. Кади встретилась с ним взглядом лишь на мгновение, прежде чем он склонился к клавишам, но ей хватило, чтобы убедиться – это он, и он смотрел на нее. Его черные как уголь волосы качнулись, и Никос заиграл волнующее вступление. И все-таки один краткий миг – и она заметила, что вживую он даже красивее.

Кади вступила на долю позже и залилась краской, но реабилитировалась и допела как можно лучше, при том что ее отвлекали мысли о парне за фортепиано. Она взяла себя в руки для второй песни – проверки ее способности читать ноты с листа, в чем она была сильна, – но исполняла Кади для единственного зрителя.

– Благодарю, квартет, – произнес доктор Сатклифф, когда они завершили второй номер. – Теперь проверка слуха. Никос, это я возьму на себя.

Никос встал из-за фортепиано, но не понял взгляда. Кади вдруг отчетливо стукнула мысль, что зря она все затеяла – что он даже смотреть на нее не может, что он считает ее чудилой, странным напоминанием о многострадальном сокурснике. Ей хотелось исчезнуть из комнаты и…

Он поднял взгляд, прерывая затягивающий ее водоворот мыслей теплой, ободряющей улыбкой, и одними губами произнес:

– Удачи.

Кади снова вспыхнула – теперь с облегчением.

Доктор Сатклифф устроился за инструментом.

– Начнем?

Кади кивнула, и дирижер принялся за проверку:

– Возьмите среднюю ноту этого аккорда… третью вверх… теперь шестую вниз.

И всякий раз Кади с легкостью справлялась с заданием. Наконец доктор Сатклифф, поднявшись из-за фортепиано, взглянул на нее:

– Вы знаете ноту, которую только что пропели?

– Это ля, – ответила Кади.

– И как вы пришли к этому выводу?

– Она так звучала.

– Мгм. – Сатклифф снова потер усы. – Возьмите фа диез.

Как только Кади это сделала, он зажал клавишу, и звук полностью совпал. Сатклифф вышел из-за инструмента и скрестил руки на груди:

– Абсолютный слух встречается реже, чем у одного из десяти тысяч человек. У вас абсолютный слух?

– Думаю, да. – Под прямым взглядом Кади стало неуютно.

– Его обладатели не думают, они знают. Так вот?

– Да.

– Как я и предполагал. Когда мы начали, вы нервничали, но не стоит. У вас дар.

– Спасибо, – произнесла Кади, стараясь не смотреть на Никоса.

– А что вы думаете об этом фортепиано?

Она поколебалась.

– Очень хорошее.

– А настройка?

На этот раз без колебаний:

– На полтона понижена.

Доктор Сатклифф с усмешкой глянул на Никоса.

– Прекрасно.

Кади вышла из репетиционной воодушевленная, переполненная адреналином от прослушивания, и даже больше – от первой ниточки в мир Эрика в Гарварде. Она как раз пыталась замедлить мысли, спланировать следующее «случайное столкновение» с Никосом, как вдруг ее плеча коснулась рука.

Рядом стоял Никос.

– Извини, просто хотел сказать, что ты была великолепна. Абсолютный слух – это как суперсила.

У него оказалось очаровательное британское произношение; Кади постаралась не слишком на него отвлекаться.

– Спасибо, но начало у меня вышло довольно паршивое.

– Ничуть. Слышала б только блеяние до тебя. Я, кстати, Никос.

«Знаю, я же тебя выследила».

– Я Кади.

Она пожала его руку. Карие глаза обвели лицо Кади, и все фразы, которые она мысленно репетировала, тут же вылетели из головы. Во рту пересохло сильнее, чем на прослушивании.

Однако Никос ее спас:

– Должен признаться, я и так понял, кто ты. Узнал имя и, конечно, волосы. Твой брат, Эрик, был моим близким другом. Я очень по нему скучаю. И очень соболезную.

Кади обдало волной облегчения.

– Спасибо.

Ей понравилось, что Никос, в отличие от многих других, не колебался упомянуть имя Эрика. Ей не хватало его звучания.

– Знаю, как здесь поначалу бывает одиноко, и да, не могу сравнить с тем, каково тебе, но немного понимаю, насколько одиноко здесь без Эрика. Хотел представиться и сказать, что если тебе что-то нужно, что угодно, то я рядом.

Никос говорил все, что Кади надеялась от него услышать. Ответить она не могла – мешал ком в горле.

– Эрик рассказывал про тебя, потрясающую младшую сестренку Кади.

– Правда? – наконец вымучила она.

– И часто. – Никос улыбнулся уголком рта, отчего между глазом и скулой залегли морщинки.

– Кажется, я помню, что твое имя тоже слышала. – Не совсем правда, но почему бы и нет. – И если попаду в хор, то, может, будем видеться.

– О, я не из поющих. Играю на церковном органе вместе с универским хором и временами аккомпанирую на фортепиано во время репетиций, но в основном занимаюсь сам.

– А-а. – Кади едва скрыла разочарование. – Ну ладно, отпущу тебя обратно на прослушивания.

– Да нет, у них есть второй пианист, а я уже свободен. Не хочешь составить компанию за обедом? Могу сводить тебя в один из знаменитых ривер-хаусов. Сама ты туда не попадешь, как первокурсница, но…

Кади охнула:

– Семинар для первокурсников! – Она совершенно о нем позабыла. – Черт, первое собрание, а я уже опаздываю.

– О нет! Где он? Знаешь, как добраться?

– Э-э… – Кади зарылась в тетрадку в поисках своей идиотской распечатки с расписанием. – Север двести семь. И нет, понятия не имею.

– Следуй за мной.

Никос энергичным шагом провел ее мимо зелени к Север-холлу, массивному зданию из красного кирпича, чей вход скрывался под полукруглой аркой, словно зияющий голодный рот. Кади торопливо попрощалась с Никосом, толкнула плечом тяжелую дверь и ринулась на второй этаж, перепрыгивая через одну или даже через две мелкие ступеньки зараз. Когда она добежала до двери с цифрами «207» на матовом стекле, часы показывали 14.11.

– А, смотрите, явилась! – хлопнул в ладоши профессор Хайнс с издевательским воодушевлением.

В серых слаксах, простой белой рубашке и темном блейзере он казался моложе прочих профессоров – правда, возраст все равно выдавали резкие залысины на лбу. Остальные двенадцать студентов сидели вокруг длинного стола темного дерева и смотрели на Кади.

– Простите, – тихо произнесла она, опустив голову.

Свободным оставалось только одно место – как раз рядом с профессором. Кади заняла его как можно быстрее, ожидая, что обсуждение, каким бы оно ни было, сразу продолжится. Однако этого не произошло. В аудитории еще долгую, мучительную минуту царила тишина. Кади набралась смелости повернуться и взглянуть на Хайза, сидящего в считаных дюймах.

Профессор смотрел на нее, подперев голову ладонью, и улыбался. В изгибе тонких губ не было и следа доброты, модные очки в пластиковой оправе ничуть не смягчали пристальный взгляд.

Не зная, что еще сделать, Кади снова извинилась:

– П-простите за опоздание. Такого больше не повторится.

Профессор Хайнс скрестил руки, продолжая улыбаться.

– Ну? – вскинул он брови на широкий простор лба.

Кади понятия не имела, что он хочет от нее услышать или увидеть. Она перевела взгляд на однокурсников: знакомых лиц не было.

– О, прошу простить, – продолжил Хайнс. – Предположил, что раз уж вы столь важная персона, чтобы заставлять нас всех ждать, то хоть скажете нечто, стоящее ожидания.

– Я не считаю себя важной. Я просто заблудилась по пути, – едва выдавила Кади.

Профессор Хайнс нарочито надул губы.

– Ну конечно же. Вы ведь новенькая. – Он сделал паузу. – Не то что эти первокурсники.

Кади ощутила вспышку обжигающего стыда.

– Кстати, о ваших однокурсниках: вы пропустили представление, когда мы по очереди называли имя, место рождения и так далее. Теперь вы наверняка не запомните их имена, и никто не станет вашим другом. Все, разумеется, запомнят вас, Каденс Арчер, потому что вы войдете в историю курса как девушка, опоздавшая в самый первый день. Какая ирония!

Стыд в щеках поднялся куда-то к глазам, но Кади знала, что слезы только раззадорят профессора. Раньше она не могла так легко расплакаться – до Эрика.

– Такого больше не повторится.

– Да, обычно не повторяется. – Профессор Хайнс встал и повернулся к аудитории, словно актер на сцене: – С первокурсниками такое бывает. Вы приезжаете сюда полные самомнения, гордости. Вы привыкли считаться самыми умными в классе, лучшими учениками, первыми в бог знает какой старшей школе. Что ж, детишки, вы больше не в Канзасе. Это место поставит вас на место, хотите вы того или нет. Или, по крайней мере, – он положил руку на сердце, – поставлю я.

Студенты беспокойно заерзали.

– Так о чем это я? Ирония, верно. Тема, которую мы в этом семестре тщательно изучим. Отличный пример того, как поэт прибегает к иронии, – драматические монологи Роберта Браунинга. Пожалуй, самым знаменитым был «Моя последняя герцогиня»…

Следующие сорок пять минут Кади провела, склонив голову к тетради, не осмеливаясь поднять даже взгляд, не говоря уже о руке. Она пыталась конспектировать, но могла думать лишь о том, что ни одна написанная работа, ни одно высказывание по теме, никакое отсутствие опозданий уже не изменят первое впечатление этого человека о ней. Кади с таким нетерпением ждала этот предмет; все семинары для первокурсников требовали предоставить на рассмотрение работу, и Кади корпела над сочинением, чтобы сюда попасть. И это был единственный предмет с маленькой аудиторией, остальные – лекции. Так что единственный преподаватель, который действительно знал, что Кади существует, считал ее высокомерной соплячкой. Фу, скривилась она про себя. И как только так вышло?

Когда часы милостиво пробили три и профессор Хайнс отпустил студентов, Кади ринулась к двери. Коридор и свобода были уже рукой подать, как вдруг сзади раздался голос:

– Мисс Арчер, – позвал профессор Хайнс и поманил ее пальцем. – На пару слов. Не хотел бы вынуждать вас опаздывать и на следующую пару.

Набрав в легкие воздуха, Кади шагнула к нему против потока выходящих студентов.

– Я хочу снова извиниться за опоздание. На меня совсем не похоже, я обычно очень пунктуальна и думаю, что у вас могло создаться ложное впечатление…

– Мне плевать, – перебил ее профессор Хайнс. – Честно, я не нуждаюсь в истории вашей жизни. Когда вы заявляетесь на мое занятие с опозданием, вы проявляете ко мне неуважение. А когда вы проявляете ко мне неуважение перед аудиторией, вы ставите меня в неловкое положение. Так что все просто: всякий раз, как вы ставите меня в неловкое положение, я проделываю то же самое с вами. И поверьте, я в этом хорош.

«Да неужели?» – подумала Кади.

– А что касается впечатлений, то либо ваша работа на занятиях меня впечатлит, либо нет. Все в ваших руках. Ясно?

Кади кивнула.

– Вот и умница. Увидимся на следующей неделе.

И Кади ушла. Спускаясь по ступенькам Север-холла, она клокотала от злости. «Вот и умница». Какое право он имел так с ней разговаривать? Да кто он вообще такой? Плевать, нравится она ему или нет, пусть валит ее сколько угодно, у нее для него было всего два слова, и точка. Пошел н…

– Привет!

Кади подняла голову за секунду до того, как столкнуться с высоким парнем, и сообразила, что произошло, еще через мгновение.

– Прости… что?

– Ты в порядке? Жестко там вышло. – Парень вскинул брови, такие же светлые, как и его короткостриженые волосы, выжидающе глянул на Кади, потом добавил: – Виноват, забыл, что ты пропустила знакомство. Я Алекс, мы на семинар вместе ходим.

– А, точно, прости…

– Хватит уже извиняться. Хайнса тут нет.

Она рассмеялась:

– Спасибо. А меня зовут Кади.

– О, твое-то имя я запомнил. Это Хайнс подметил точно.

Кади застонала.

– Да ну, брось, шучу. Я все равно бы запомнил. – Алекс оглянулся через плечо. – И Хайнс кажется полным ушлепком.

Кади тут же расслабилась.

– И не говори!

– Ага, конченый. Ты же на каких-то пять минут опоздала.

– Э-э… скорее на одиннадцать.

– Нет, никто даже не рассчитывает, что мы появимся в аудитории раньше семи минут после начала – негласное правило Гарварда. Я пришел буквально за минуту до тебя, так Хайнс и слова не сказал. Понятия не имею, почему он так психанул.

– Ну спасибо. Рада узнать, что его ненависть ко мне исключительно личная.

Алекс рассмеялся. «У него прекрасный смех», – подумала Кади. Они поболтали, спускаясь на первый этаж. Вкупе со стрижкой ежиком и голубыми глазами Алекс выглядел так, будто вырос на свежем воздухе и каждый день выпивал по стакану молока. Кади с трудом поверила, когда он сказал, что родом из Бруклина.

На первом этаже народу было значительно больше, люди выходили и входили, кружили вокруг, и на середине фразы их вдруг разделило столпотворение у дверей. Наконец выбравшись наружу, Кади сощурилась против солнца и попыталась найти Алекса среди моря рюкзаков и голов.

– Каденс!

Она развернулась, увидела машущего ей Никоса. Улыбнулась и шагнула к нему, радуясь встрече с еще одним дружелюбным человеком.

Когда Кади подошла, Никос положил ей ладони на плечи:

– Ну что, дорогая, выжила?

Она открыла было рот для ответа, как рядом вдруг возник Алекс.

– Увидимся, – произнес он, кивая.

– Ой… – повернулась к нему Кади, но Алекс уже быстро удалялся. – Увидимся, – отозвалась она все равно.

Никос перехватил ее руку и внимание.

– Дай-ка мы тебя осмотрим. – Он оттащил Кади от толпы и повертел. – Целая и невредимая? Хвала небесам.

– Ты удивлен?

– Ну, ты опоздала на занятие к профессору Хайнсу. А он известный мудак. Я беспокоился. Но рад видеть тебя без потерь.

– Не совсем. – Кади закатила глаза и пересказала случившееся. – А потом тот парень сказал мне, что тоже вообще-то опоздал и Хайнс ему ничего не сказал. Почему тогда сорвался и наехал на меня?

– Который парень?

– Алекс, который, ну, просто на тот же семинар ходит.

– Он тоже опоздал? – Никос скрестил руки поверх красного пиджака. – Было бы неплохо с его стороны вступиться за тебя, м-м?

Кади нахмурилась. Об этом она не подумала.

– Скоро ты узнаешь, что здесь полным-полно подхалимов. Изредка появляется теплое и уютное чувство, мол, мы здесь все в одном окопе, но это хитрая уловка, чтобы усыпить твою бдительность и спереть у тебя конспекты.

Кади надеялась, что Никос шутит. Она плотнее запахнула стеганую куртку.

– Ты все это время ждал?

– Нет, боюсь, что не настолько предан, милая, – пока что. Мы же только познакомились.

Кади не сдержалась и хихикнула. Никос был не похож на ее знакомых парней. Он казался уверенным и сообразительным, его мозг работал будто бы в три раза быстрее, чем у нее. Или, может, все дело в британском произношении.

– Правда, я-таки вернулся сюда после собрания по поводу дипломной, что, наверное, тоже считается.

– Весьма. Я ценю.

Кади была тронута: друг Эрика так старается, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Ей пришлось одернуть себя от мыслей, что его интерес к ней, вероятно, выходит за пределы около-братской заботы. То, что Никос – любитель пофлиртовать, было видно невооруженным глазом. Единственное, что Кади не могла понять, – как они с Эриком, такие разные, оказались близкими друзьями. С девушками Эрик был застенчивым, Кади никогда не видела, чтобы он с ними заигрывал, по его части скорее взращивать чувства издали.

– И раз уж тогда ты так спешила, мне не удалось показать тебе наилучшую часть Север-холла.

– Нет, спасибо. Я туда теперь без особой надобности не вернусь.

– Внутрь заходить не придется. Поверь.

Гарвард-ярд опустел, среди зелени бродило всего несколько студентов; еще оставались туристы – как группы с экскурсоводами, вооруженными маленькими флажками или зонтиками, так и одиночки с фотоаппаратами. Кади предстояло привыкнуть, что она учится в заведении, куда люди приезжали через полмира лишь бы сделать фото, и винить их в этом было сложно. Сейчас над Кади возвышалась Мемориальная церковь, великолепное строение красного кирпича, с мраморным ступенями, круглыми колоннами и снежно-белым шпилем, устремленным в небеса. А напротив нее – громадная библиотека Уайденера с бесконечной лестницей, поднимающейся к величавым римским колоннам. Кади пока что слишком уж благоговела, чтобы туда заходить.

Она неохотно проследовала за Никосом к главному входу-арке в Север-холл, где он поставил ее практически вплотную к краю арки.

– Так вот что в этой арке особенного: если ты стоишь совсем рядом, как сейчас, и шепчешь прямо в кирпичи, тебя будет слышно на другой ее стороне.

– Правда?

– Клянусь. Моя любимая особенность всех местных зданий. Напоминает о говорящей стене в саду моей бабушки в Англии, волшебные штуки там – дело более привычное.

Кади коснулась грубого кирпича ладонью.

– Откуда ты это знаешь?

Темные глаза Никоса сверкнули, на губах заиграла озорная усмешка.

– Я знаю все.

– А я думаю, что ты трепло.

– Давай попробуем, сама увидишь. Все дело в математике и акустике; могу объяснить, если хочешь.

– Не стоит, я все равно не пойму.

– Поймешь, конечно, ты же сестра Эрика Арчера.

Кади улыбнулась.

– Но со скуки обзеваешься, так что лучше поверь в магию. А теперь постой здесь, – произнес Никос, удаляясь спиной вперед к другому концу арки. – Я прошепчу тебе тайное послание, ты – мне, а потом встретимся снова.

– Ладно.

Кади дождалась, пока он займет место на той стороне. Затем приложила ухо к арке. И отшатнулась: холод, исходящий от кирпича, обжег щеку, словно лед. Однако свист ветра действительно усилился, что разожгло в Кади любопытство. Она наклонилась второй раз и услышала просочившийся в ухо тихий голос:

– Дабы грех породить, достаточно единственной ошибки.

По спине Кади пробежали мурашки – и вовсе не от холода.

Никос усмехнулся, глядя на нее. И, прижавшись ухом к арке, жестом показал, что теперь очередь Кади.

Та повернулась лицом к стене и прикрыла рот ладонями, понимая, что теперь ее ход, хотя игрой все происходящее уже не казалось. Никос действительно сказал ту фразу? Означала ли она то, что Кади подумала?

В голове крутилось столько вопросов, что Кади никак не могла придумать ответ.

Спустя минуту Никос отстранился от арки, затем подошел.

– Совсем тебя не услышал. А ты меня?

Кади окинула нового друга подозрительным взглядом:

– А что ты сказал?

– Нет, давай-ка скажи, что услышала! В этом и все веселье, как играть в испорченный телефон. – Никос даже приподнялся на носки от восторга.

– Ничего не вышло, просто скажи.

Никос бросил взгляд через плечо и спокойно перевел его на Кади.

– Я сказал, что профессор Хайнс – чмошник. Не лучшая моя фраза, но не думал, что так пролечу.

– Прости. – Кади слабо улыбнулась. – Не услышала.

– Тогда мне бы сошло с рук нечто куда хуже.

Она снова всмотрелась в лицо Никоса:

– Это шутка?

– Конечно! Она прозвучала бы лучше, если бы все сработало, не знаю, что пошло не так. Что ты сказала?

– Я сказала «привет», – соврала Кади.

– Привет? Чертовски скучно! Я-то надеялся на что-нибудь шаловливое, – ухмыльнулся Никос.

Но Кади, как и погода, охладела.

– Мне надо в комнату вернуться.

– О, пока не ушла, хочу пригласить тебя на вечеринку в Фениксе, я член…

– Ага, может, зайду.

– Хорошо. Скину тебе подробности.

Кади ответила кивком и направилась через Гарвард-ярд к общежитию.

– И надо еще раз попытать счастья с аркой! – крикнул вслед Никос.

Но Кади не обернулась. Она ускорила шаг и плотнее запахнула куртку, слова продолжали отдаваться в голове эхом:

«Дабы грех породить, достаточно единственной ошибки».

Если это сказал не Никос… то кто?

Глава 6

Научный Центр был самой уродливой постройкой кампуса, квадратной конструкцией из бетонно-стеклянных ступенчатых ярусов, эдакий зиккурат мира науки. Он вмещал Научную библиотеку Кэбота и всемирно известных физиков, математиков, мастеров всевозможных научных областей. Центр мог позволить себе выглядеть неказисто; главной его ценностью был ум находящихся в нем людей.

«Ну, не всех, – подумала Кади, чуть не споткнувшись внутри вращающихся дверей, – здесь же и я».

Как только она вошла в главный вестибюль, внутри засел страх. Может, из-за первого впечатления от этого места: Кади была здесь на распределительном экзамене во второй день – в рамках гарвардской не то чтобы очень радушной Недели Первокурсников. Или, может, всего лишь из-за неуверенности в своих силах в математике и точных науках – это были специальности Эрика. Кади же предпочитала историю, литературу и прочие сферы, допускающие вольную трактовку.

К счастью, единственным делом, которое привело сюда Кади сегодня, была лекция по курсу Психо 100, который быстро ей полюбился. Профессор Бернштейн оказался полон харизмы и энергии, в результате в аудитории не осталось свободных мест. Занятие проводилось в самой большой лекционной Центра, рассчитанной на триста человек, и опоздавшим все равно пришлось сидеть в проходах. Тем утром Кади пропустила завтрак и где-то за чуть меньше получаса до лекции решила перекусить на местном фуд-корте, известном как Гринхаус-кафе или просто Гринхаус. В это время там уже готовились к обеду, и от запаха свежей пиццы у Кади заурчало в желудке. Она вспомнила рассказы Эрика про его «научные суши», которыми он каждый день обедал, – родители с ним ругались, мол, нечего тратить деньги, когда есть абонемент на питание. Кади дразнила брата мудростью поедания сырой рыбы на фуд-корте, на что он пожимал плечами: «Укрепляет иммунитет».

Кади взяла ролл с острым тунцом и встала в очередь у кассы, небольшого островка с четырьмя кассиршами на высоких стульях. Когда Кади наконец приблизилась, ей помахала низкорослая кругленькая женщина:

– Следующий! Подходите! Готовьте ключ-карту заранее, – произнесла она, выдавая сильный бостонский акцент.

Кади порылась в холщовой сумке в поисках своего студенческого, который служил одновременно и ключом, и платежной картой.

– Простите, она точно где-то тут.

Женщина громко вздохнула, недовольно сжав тонкие алые губы в ниточку и закатив накрашенные зелеными тенями глаза.

– Поэтому я и сказала: заранее.

– Простите, сейчас, минуту.

– Вас обслужить? – поинтересовалась кассирша у кого-то над головой Кади.

Кади оглянулась и увидела позади себя высокую блондинку.

– Ничего, я не спешу, – отозвалась она.

– А! Вот! – Кади победно вскинула карту и вручила ее кассирше.

– Арчер? – сощурилась на студенческий билет та. – Твоя фамилия Арчер?

– Да.

– И как я сразу не догадалась! – воскликнула кассирша, вдруг оттаяв, и заулыбалась: – У тебя брат здесь учится, да!

– Мой брат здесь учился. – Кади решила не распространяться, раз уж кассирша не то чтобы спрашивала.

– Суши, полное замешательство – все как у него. – Женщина хмыкнула: – Но рыжие волосы тебя выдали с потрохами. Ты просто его копия, умереть не встать.

Кади чуть не передернуло.

– Он мой приятель! Приходит сюда, всегда берет одно и то же, никогда не находит карту. – Кассирша подалась ближе: – А я смотрю сквозь пальцы и пробиваю ему как сотруднику, так что скидку он все равно получает. В прошлом году он помогал мне разгадывать судоку во время моих перерывов, учил всяким штукам. До него я только самый легкий уровень могла осилить. А теперь? – Она выдержала паузу. – Сложный!

Кади улыбнулась:

– Круто. Эрик отлично смыслит в задачках.

Кассирша довольно ухнула:

– И даже больше! Он вообще гениальный, твой братец, даже по меркам этого места. Всегда корпит за тетрадками во время обеда. Ты, должно быть, тоже чертовски умная.

– До него далеко, – первое, что Кади сказала честно.

– Ну не надо, – отмахнулась кассирша. – Все вы, девочки, такие. Вам недостает мальчишеского бахвальства. Поверь, дружок, если ты здесь, то ты умная. – Она вручила Кади чек и вернула карту. – Твой брат еще не заходил повидаться этой осенью. Выпустился в прошлом году?

– Ага, выпустился, – сказала Кади, избегая ее взгляда. – Осталась только я.

– Я – Эйлин. Передавай Эрику от меня привет.

Кади просидела за столиком кафе каких-то несколько минут, как к ней вдруг подошла с подносом в руках блондинка из очереди.

– Прошу прощения, не могла не услышать. Вы сестра Эрика Арчера? – необычайно четко выговорила она.

– Да, верно.

– Я преподаватель кафедры физики. К сожалению, я знаю, что Эрик не выпустился. Мои соболезнования.

Кади вспыхнула, пойманная с поличным.

– Спасибо.

– Он был в числе моих любимых студентов, поистине блестящий ум. Он обладал таким потенциалом, только подумать, чего он мог бы достичь… – В глазах женщины мелькнуло какое-то чувство, но она его сморгнула. – Не знала, что у него здесь учится сестра. Ваше имя?

– Я Каденс.

Блондинка протянула ладонь, слегка отливающую лиловым на фоне остальной алебастровой кожи, явно холодную на ощупь.

– Рада знакомству, – произнесла женщина, когда они с Кади пожали руки. – Могу я присоединиться?

– Конечно. Но, простите, я не запомнила вашего имени.

– Ох, это потому что я его не назвала. Прошу простить, я математического склада ума, слова – мой второй язык, а английский – и вовсе третий. – Улыбка подчеркнула прелестные высокие скулы, очки без оправы ничуть не умаляли красоты серых глаз. – Я – профессор Микаэла Прокоп.

– О…

Встреча застала Кади врасплох. Разумеется, имя было ей известно, но по причинам, которые теперь казались и глупыми, и сексистскими, Кади даже не думала, что профессор – женщина, и уж тем более довольно молодая.

– Вы были куратором Эрика в прошлом году, да?

Прокоп убрала тонкую светлую прядь за ухо.

– Я курировала его проект на премию Бауэра, и он был моим лаборантом. Я рано распознала в нем талант. Сложно было его упустить.

Это подстегнуло память Кади. Она, как правило, отключалась, когда Эрик заговаривал о занятиях, так как он все равно не вдавался в детали из-за паранойи, но припомнила, что к работе Эрик подходил очень серьезно. Она и премия Бауэра стали краеугольными камнями его аргументов в споре с родителями по поводу приема лекарств, которые, как он думал, притупляли остроту его ума. Или, когда ему стало хуже, по поводу академотпуска для неотложной терапии. Несмотря то что преданность исследованию, возможно, сделала его устойчивым к лечению, в те дни придать ему сил могла лишь работа. Теперь Кади понимала, что сидящая напротив женщина была рядом с Эриком в худшие мгновения его болезни, давала ему то, к чему стремиться, ради чего жить, ровно до момента за несколько месяцев до его смерти. На Кади накатила волна благодарности.

– Он так гордился возможностью с вами работать. Спасибо, что вы занимались с ним так долго, – сказала Кади.

Профессор Прокоп, нахмурившись, качнула головой:

– Я занималась с ним так долго, как могла. Провела много бессонных ночей из-за того, что пришлось оставить его кураторство. Сказала ему считать это передышкой. Как бы я хотела, чтобы это она и была. Как бы я хотела помочь ему больше.

– Уверена, вы сделали все, что могли, и даже больше, чем многие. – Кади жалела, что не поддерживала брата так, как профессор. – Ваша совместная работа много значила для него и для моей семьи. Расскажу маме, что встретила вас.

И тут Кади вспомнила, что мать с ней не разговаривает.

– Вас изучение физики не интересует? Еще не поздно включиться в один из моих курсов, для Арчера уж точно.

– О нет, я скорее противоположность Эрика – по гуманитарным дисциплинам. Где нет неправильных ответов, – пошутила Кади.

– Вы описываете квантовую запутанность, но в рамках семьи. Если одна частица вращается по часовой стрелке, вторая должна вращаться против часовой стрелки. Такая теория: насколько близки или далеки бы ни были две частицы, они существенно друг на друга влияют. Вы считаете себя противоположностью брата, и все же посмотрите, где вы находитесь. Не такие уж вы разные, м? Так что бросайте вызов своим гипотезам, – Прокоп улыбнулась. – Вот вам немного квантовой терапии. А теперь, к сожалению, вынуждена вас покинуть и подготовиться к следующему занятию. Очень рада встрече. Прошу, передавайте семье мои соболезнования. Эрика на кафедре очень не хватает.

Кади попрощалась и проследила, как профессор уходит, жалея, что они так мало поговорили. Затем она откинулась на спинку стула и представила, как они с братом вращаются вокруг друг друга – не противоположные, не одинаковые, но спутанные.

Кади вошла в Лекционный зал С и вытянула шею, выглядывая среди верхних рядов Ранджу, словно утенок в поисках матери. Это было единственное занятие, где она пересекалась с соседкой, и они быстро привыкли сидеть рядом, так что Кади надеялась отсюда перейти к этапу дружбы. Она заметила Ранджу примерно на том же месте, где и обычно – соседка махала ей рукой из кокона огромного шарфа, – и присоединилась.

– Я успею нагнать три главы, которые должна была прочитать, за три минуты до занятия? – Ранджу листала учебник, едва ли не каждый ее палец был украшен серебряным кольцом. – Или, еще лучше, их читала ты?

Кади усмехнулась:

– Читала.

– И нас, как всегда, спасает королева домашки!

– Рада помочь, пусть ты и заставляешь меня чувствовать себя очень некрутой.

– О нет, девушка! Ты в этой фигне топчик. Хочу быть как ты, когда вырасту. А пока предпочту посидеть у тебя на шее. Так вот, можно мне краткое содержание?

Кади пересказала как можно больше, прежде чем появился профессор Бернштейн. Ей повезло, что она так прилежно относилась к чтению, потому что сфокусировать внимание на лекции в тот день оказалось очень уж тяжело. Бернштейн оставался, как всегда, занятным, однако вместо того, чтобы вести на ноутбуке конспект, Кади мысленно возвращалась к разговору с профессором Прокоп. Их краткое знакомство оставило у Кади неожиданный осадок вины. Прокоп, несомненно, была главной особой в жизни ее брата в кампусе, а Кади даже не знала, что она женщина. В какой-то момент Эрик определенно упоминал, что Прокоп – она, но Кади об этом забыла или, хуже того, вообще прослушала. Что только подчеркивало факт, на который Кади предпочитала закрывать глаза: в конце жизни Эрика они стали друг другу чужими. То, что теперь ей оставалось собирать в единую картину подсказки из его записей, само по себе унизительно, но так очевидно проколоться… как соль на рану. Они были такими не всегда. Когда Эрик уехал на учебу, между ними в буквальном смысле появилось расстояние, но во время первого курса они часто перебрасывались и-мейлами, эсэмэсками, иногда даже болтали по телефону. Эрик все еще оставался частью ее жизни. Она чувствовала, что в тот год брат страдал от депрессии, он давал это понять в мрачных посланиях, но не знала, как поступить. Когда на втором курсе ситуация ухудшилась, успеваемость Эрика скатилась, и он замкнулся в себе. Сперва Кади старалась оставить его в покое, быть единственной в семье, кто не задает ему вопросов. Но чем сильнее прогрессировала болезнь, тем больше они ссорились во время его приездов домой. Кади ставила под сомнения его параноидальные теории, хотя психиатр сказал ей, что это ничего не изменит. Кади думала, что если сможет просто подступиться к брату, то сумеет раскопать ту логику, которая сковывала его разум всю жизнь. Но вскоре Кади устала с ним ссориться и перестала вообще что-либо говорить. Она говорила себе, что дает свободу, но просто позволила Эрику ускользнуть.

Она решила, что возьмет конспект у Ранджу – а за это одолжение ей будет вполне легко отплатить. Вместо этого Кади полезла на страничку кафедры физики, поискать больше сведений о профессоре Прокоп. Проверила ее часы приема, отправила ей имейл со словами о том, как приятно было с ней столкнуться, и вопросом, нельзя ли зайти и еще немного поговорить об Эрике. Спустя три черновика Кади все же набралась смелости скопировать адрес Прокоп в строку «Кому», а кнопку «Отправить» кликнула лишь в самом конце занятия. Однако, если отбросить тревоги, Кади впервые с переезда в кампус Гарварда ощутила, что чего-то добилась.

Кади и Ранджу влились в поток выходящих и входящих студентов, вынужденных втискиваться во вращающиеся двери Научного Центра, словно враждующие косяки рыб, и дождались своей очереди выплюнуться под яркие лучи солнца. Снаружи Кади тут же окружила толпа. Ранджу отделилась от нее, забирая левее, в сторону Анненберг-холла, столовой для первокурсников, как они постоянно делали после лекции Психо.

– Позовем Андреа с нами? – спросила Кади.

Ранджу распахнула глаза, как бы говоря: «Пожалуйста, не надо».

– Знаю, ты ее не особо любишь.

– Да нет, ничего, валяй. – Ранджу вздохнула: – Надо бы к ней привыкать, наверное.

Кади предпочитала общество Ранджу и не хотела ее раздражать, но было в Андреа нечто, задевающее струны ее души. Она зашарила рукой в сумке в поисках телефона, как вдруг ощутила вибрацию в кармане пальто. На экране светился звонок от абонента «Дом».

– О, погоди секунду, – произнесла Кади, прежде чем ответить. – Привет, пап, я сейчас на обед…

– Это мама, милая.

– Ой. О, привет.

Кади застыла. С тех пор как она переехала в кампус, мать звонила впервые. Каждую ночь Кади ложилась спать, надеясь на ее звонок, но его все не было. В тот же миг на нее обрушился вес того, как же она скучала, – и ужас, что она облажается.

– Как ты? Я не вовремя?

– Нет, я… – Она встретилась с вопросительным взглядом Ранджу и махнула, чтобы та шла вперед. – Ничего, ничего. Как дела дома?

– Пусто.

Ответ ее тронул.

– Я скучаю…

– Заводишь друзей? – заговорила одновременно с ней мать.

– Мне нравится соседка. Она очень классная, Ранджу, только что были на лекции вместе. И я встретила хорошего друга Эрика, британца по имени Никос.

– Никос? Не помню такого, но я в последнее время все забываю. Как ты его нашла?

Кади не видела необходимости рассказывать матери о слежке за ним на прослушивании.

– Это он меня нашел. Услышал знакомое имя и подошел представиться.

– Как мило.

Кади расслышала, как мать шмыгнула носом, и у нее оборвалось сердце. Она решила умолчать и про знакомство с профессором Прокоп.

– Все в порядке, мам. Приятно встретить людей, которые его знали. Это как поддержка. Здесь лучше, чем ты думала.

Что пока не было совсем правдой, но Кади в этом нуждалась.

– Хорошо. – Мать, казалось, взяла себя в руки. – И как твое психическое состояние?

– В смысле? – Кади напряглась, чувствуя, в какое русло сворачивает разговор. – Мам, испытывать тревогу, когда ты первый раз в университете, это нормально.

– Я понимаю, первый переезд в студгородок – колоссальное дело для кого угодно, при любых обстоятельствах. А у тебя обстоятельства особые. Ты сейчас ранима.

– Мы все ранимы, мы все скорбим. Не чувствовать себя полностью нормально – это нормально!

– Кади, у тебя был сильный приступ…

– Один раз! – парировала Кади. – И так вышло случайно, то есть… день был очень насыщенный. И я извинилась.

– Я тебя не виню и, честно говоря, жалею, что мы так мало поддерживали тебя этим летом. Боюсь, ты так и не смогла пережить…

– Я живу с этим каждый день! Да, ужасно, да, тяжело, но я по крайней мере пытаюсь. Хожу на учебу, занимаюсь своей жизнью, двигаюсь дальше. Что я еще могу?

– Но Гарвард? Я все равно считаю, что это для тебя перебор.

Слова матери задели за живое. В глубине души Кади не верила, что мать вообще задумывалась, что она способна поступить в такой университет, даже когда ее брат был жив. Мать считала сына гением, а дочь – труженицей. И сомнения матери выводили Кади из равновесия еще сильнее потому, что зачастую она сама их разделяла.

– Я справлюсь. Сегодня я отлично справилась с прослушиванием в хор, завела друга, а семинарский профессор сказал, что никогда не забудет мое имя. Так что вообще-то у меня все прекрасно.

– Хорошо. Я правда рада это слышать, поэтому и позвонила.

Кади старалась не выдать себя слезами.

– Просто пообещай мне кое-что, – добавила мать. – Не сиди там, чтобы что-то мне доказать. Если ты несчастна или, господи упаси, случится новый приступ, возвращайся домой. Я на твоей стороне.

– Мне так не кажется.

– Ну, я над этим поработаю. Но ты пообещаешь?

– Ладно, да, обещаю. Мне пора, люблю тебя, пока.

Кади сбросила звонок и задумалась, придется ли ей лгать матери еще четыре года.

Глава 7

Кади ненавидела, когда мать ссылалась на ее «приступ» – то, как она себя повела на церемонии развеивания праха Эрика. Ей казалось, будто мать тычет ее носом, хотя, возможно, ее просто-напросто с головой окунало в стыд, который она сама в тот день испытала.

Для церемонии родители выбрали озеро Валленпаупак, потому что, пока Эрик и Кади были маленькие, каждое лето арендовали там домик. Все в семье согласились, что этого хотел бы сам Эрик. Кади понятия не имела, что он бы хотел. Она до сих пор не могла представить, что он хотел умереть.

Кади не выпускала Эрика из рук всю трехчасовую дорогу к озеру. В деревянной урне, сундучке из гладкого ореха, который она крепко сжимала, но держала на некотором расстоянии от тела, скорее на коленях. Кади вся изнервничалась, и ее укачивало. Она пыталась смотреть в окно, однако взгляд упрямо падал на сундучок.

Их машина возглавляла караван близких родственников: сразу за ними двигался «Сааб» с дедулей, отцом матери, и его второй женой, Виви; замыкали тетушка Лора и дядя Пит в своем фургоне. Отец Кади вел внедорожник, мать ехала на пассажирском, а рядом с Кади сидела бабушка Глория, или просто бабуля, мать отца, ей было восемьдесят семь, и она слабо слышала. Старость сделала ее маленькой и хрупкой, ремень безопасности задевал ей скулу. Бабуля вообще не хотела его застегивать, но отец Кади настоял. И теперь она сидела тихая и неподвижная – разве что временами оттягивала ремень от высокой тонкой шеи дрожащей рукой, а он упрямо подползал обратно.

Кади ощутила укол боли, думая о том, сколько еще бабуле суждено прожить. Та сидела рядом, и единственным раздражителем, на который она реагировала, был досаждающий ей нейлоновый ремень. В остальном ее тело съеживалось, истончалось, искривлялось, исчезало прямо у них на глазах. Ее жизненная сила была угасающим угольком, но в пепел превратился Эрик.

– Как там дела? – поинтересовалась с переднего сиденья мать.

– Порядок, – машинально отозвалась Кади.

Бабуля не расслышала вопрос, но повернулась, стоило внучке заговорить, и с улыбкой коснулась ее запястья. Пальцы у бабули были узловатыми от артрита, а кожа на руках – тонкой и сухой, но жест оказался теплым, обнадеживающим, и Кади в этом нуждалась – про порядок она соврала.

Сельская местность Пенсильвании выглядела статичной, словно в этом пейзаже единственным движущимся объектом была их машина. Коровы мирно паслись, взмахивая хвостами, чтобы отпугнуть мух. Телята дремали, лежа в траве у ног матерей. Столбики бревенчатой изгороди мерно сменялись друг другом, словно что-то отсчитывали. Кади заметила на перекладине двух грифов-индеек: один сидел клювом к дороге, другой затылком, втянув лысую красную голову в черное тело. Когда внедорожник проезжал мимо, бусинки глаз птицы устремились прямо на Кади, словно гриф знал, что машина везет смерть. Кади сжалась. Она знала, это глупо, но случившееся показалось ей дурным знаком. В ретроспективе так и вышло.

– Правильно получилось.

– Говорил же, что помню короткий путь, – произнес отец.

– Нет, я про то, что мы сегодня делаем для Эрика. Наше решение так поступить с ним, для него. А озеро так много для нас всех значит, и это… это правильно.

Кади не была уверена, намекала ли мать таким образом, что простила поспешный выбор отца, или насильно заставила себя думать, что решение кремировать Эрика они приняли сообща.

– Согласен, – сказал отец.

– Что-что-о? – протянула бабуля.

– Я говорила, – повысила голос мать, – что мне полегчало… я смирилась с нашим решением.

Бабуля повернулась к Кади и медленно моргнула:

– Ничего не слышу, о чем она?

– Глория, наше РЕШЕНИЕ, – снова повысила голос мать, – про Эрика, что сделать с его… развеять… – Голос сорвался. – Черт побери, что ж она тот гребаный слуховой аппарат-то не носит!

– Карен, держи себя в руках! – рявкнул отец.

– Я пытаюсь! – заорала в ответ мать.

– Она пожилая женщина и… Черт!

Машина резко вильнула вправо, раздался визг тормозов, легкий глухой удар и треск гравия обочины под колесами, а потом все вдруг остановилось. И воцарилась гробовая тишина – все пытались отдышаться.

Затем оба родителя повернулись к заднему сиденью и одновременно заговорили.

– Мама, ты в порядке? – спросил отец бабулю.

– Кади, у тебя же урна, она ведь не упала, да? – уставилась на нее мать широко распахнутыми глазами. – Ох, слава богу.

Во время заноса Кади неосознанно прижала урну к животу.

Бабуля выглядела скорее сварливой, чем напуганной.

– Я в порядке, но этот проклятый ремень…

– Знаешь что, мама? Я вот сейчас очень рад, что мы тебя все же пристегнули.

Отец отстегнул свой ремень и, выбравшись наружу, хлопнул дверью. Кади думала, что он хочет проверить бабулю, но отец пошел прочь от машины.

Мать фыркнула:

– И куда это он собрался?

Кади обернулась и вытянула шею, пытаясь рассмотреть. «Сааб» дедули притормозил рядом, за ним остановился фургон Лоры и Пита, однако отец не собирался с ними заговаривать. Он стоял посреди дороги, между следами шин, и на что-то смотрел.

Кади осторожно опустила урну на сиденье, выбралась из машины и трусцой побежала к отцу. Замедлила ход, заметив, как он расстроен – лицо побагровело, глаза блестят.

– Пап, что там? Ты что-то сбил?

Отец не ответил, даже не поднял взгляд, только желваки заиграли от того, как он сжимал и разжимал челюсти. С кончика носа сорвалась слеза – и упала рядом с тельцем серой белки.

У Кади оборвалось сердце, но она скрыла тревогу.

– Ох, ты же не специально, ты пытался объехать.

Картина оказалась не такой уж страшной, и Кади вздохнула с облегчением. Белка лежала на боку, совершенно целая; шикарный мех хвоста подрагивал на легком ветру, черные глазки были открыты, но в том, что зверек погиб, сомневаться не приходилось.

«Погиб при ударе», – отдались в голове эхом знакомые слова.

Отец шмыгнул носом:

– Поверить не могу, что я ее убил.

Кади осторожно коснулась его плеча, тронутая, но удивленная слезами отца. Он не плакал с тех пор, как умер Эрик, по крайней мере на людях, даже на похоронах. Эмоции, которые он сдерживал, обычно прорывались наружу гневом, а потому Кади расценила происходящее как прогресс.

– У вас все в норме? – крикнул из окна своей машины дедуля.

Кади махнула в ответ и повернулась обратно к отцу:

– Пап, ничего страшного. Я уверена, она даже ничего не почувствовала.

Когда Кади вернулась на заднее сиденье, бабуля, все еще безжалостно прикованная к месту ремнем безопасности, разволновалась:

– Никто не говорит мне, что стряслось!

– Дорогу перебегала белка. Папа вильнул, чтобы ее объехать, и мы просто хотели проверить, все ли хорошо.

– Он ее сбил? – Брови бабули выпрыгнули из-за очков.

– Нет. – Кади накрыла бабулину ладонь своей. – Убежала.

Бабуля выдохнула и улыбнулась:

– О, ну ладушки.

Кади выглянула в окно и задумалась, ощутил ли что-нибудь Эрик.

Под шинами затрещали камешки, машина притормозила на небольшой парковке на северном берегу озера Валленпаупак. Семья Кади заранее обсудила детали церемонии со смотрителями парка и получила единственное условие: «развеивание должно проходить вдали от открытых мест, таких как дороги, тропинки, стоянки и так далее», иными словами, «никого не переполошите». Единственное же, что имело значение для Арчеров, – это провести все в воде. Так что они выбрали длинный причал, который редко использовался с тех пор, как основное место отдыха переехало на противоположную сторону озера много лет назад. Этот же берег зарос так, что осталась лишь узкая полоса каменистой суши и полянка вокруг причала. Оттуда, где они оставили машину, Кади едва различала их сквозь кусты.

Мать забрала у нее урну и отправилась первой. Дедуля помогал Виви в резиновых сапожках на каблуке преодолеть отрезок неровной почвы. Следом двинулся отец Кади, одной рукой он поддерживал бабулю, другой нес сложенное кресло Лоры, которую держал на руках, словно невесту, Пит. Кади некому было помогать, некого нести.

Как только они добрались до поляны, перед ними, словно чистая простынь на постели, раскинулось озеро; его поверхность шла легкой рябью волн. Кади вспомнила яркие летние деньки, когда голубое небо, клочки одиноких облачков и далекая граница леса отражались в глади воды, призрачно колеблясь, но сегодня все было иначе. Солнце скрылось за плотным саваном туч цвета серой акварели, полностью затянувшем горизонт. Поросшие деревьями темные холмы вздымались из дымки, словно бестелесные духи. Длинный узкий причал казался сходом в реку Стикс.

Кади на ум вдруг пришла старая походная байка, которую ей рассказали каким-то летом. Озеро Валленпаупак раньше было городком, который назывался Вилсонвиль, но потом некая электроэнергетическая компания скупила всю землю и намеренно ее затопила. Теперь воды мутные, темные, но говорят, что в первое время под ними было видно весь город, и по сей день, во время особенно засушливого лета, можно заметить, как из-под поверхности, пробиваясь наружу, поблескивает шпиль церкви, хотя Кади никогда его не замечала. Часть, которая пугала маленькую Кади больше всего, касалась старого вилсонвильского кладбища. Прежде чем его затопить, останки выкопали и перезахоронили на возвышенности, однако их оказалось гораздо больше, чем ожидалось, и многие принадлежали детям. Легенда гласила, что, если проплыть над могилами, призраки ухватят за ноги и утянут на дно. Хорошая страшилка, ведь никто не знал, где это кладбище, оно могло быть везде и всюду, а в озере вечно что-то да коснется ступни. Чаще всего это Эрик пытался ее напугать. Всегда срабатывало.

Семья собралась у ближнего края причала, единственного достаточно широкого места на нем. Кади держалась позади, ежась от прохладного ветерка.

Первой заговорила тетушка Лора:

– Итак. – Она глубоко вздохнула. – Эндрю и Карен попросили меня провести церемонию этим печальным-печальным днем. Мы втроем долго обсуждали его цель и надеемся, что он позволит всем нам проститься и, как хотелось бы, поможет отчасти примириться с трагедией. Мы будем прощаться по очереди. Здесь нет верного или неверного способа. Если захочется что-то сказать или поделиться воспоминанием, то, разумеется, мы только рады. Но если нужна минутка тишины наедине с Эриком, своими мыслями, молитвами, пожалуйста, не стесняйтесь и просто… разожмите руку. Нет правильного или неправильного способа попрощаться. Просто дайте волю сердцу. Кто хочет начать?

– Я начну, – отозвался, к удивлению Кади, ее отец; он забрал из рук жены урну и опустил взгляд, раздувая ноздри, словно бык. – Этого не должно было случиться. Не уверен, что когда-либо пойму, как так вышло. Я знаю, мы души в нем не чаяли, и мы бы поддержали его в чем угодно. Знаю, что мы помогли бы ему справиться, будь у нас больше времени. Он должен быть тут.

Отец потер глаза, а когда снова их открыл, они были полны слез, искренних и беззащитных, злость, которая помогала ему держаться, рассеялась. Когда отец продолжил, его голос надломился, надламывая вместе с собой и сердце Кади:

– Однако он был болен. И эта болезнь – не мой сын. Я запомню его потрясающим мальчиком, любившим чтение, природу, это озеро и холмы, радовавшим свою семью, моим другом. И всегда буду скорбеть о блестящем будущем, которое он и мы вместе с ним утратили навсегда.

Бабуля коснулась его предплечья. Он крепко прижал ее к себе. Мать Кади тоже притянула его и дочь в объятия. Он поцеловал Кади в лоб, затем высвободился и один ушел на край причала. Стоя к ним спиной, отец набрал горсть пепла и позволил единственному сыну утечь сквозь пальцы в воду.

Отец вернулся, и так как мать Кади плакала, следующей слово взяла тетушка Лора:

– Я помню день, когда Эрик родился. – К ее глазам подступили слезы. – Он был таким красивым. Совершенный и розовенький. Эрик наполнил мое сердце счастьем, какое приносит ребенок. – Лора перевела взгляд на Кади: – И ты. Благодаря вам обоим я никогда не жалела, что у меня нет своих детей. И я была так горда и счастлива, что Эрик – часть нашей семьи. Мои чувства до сих пор не изменились.

Пит кашлянул, пряча слезы, и грубо потер глаза, прежде чем добавить:

– Было честью видеть, как ты растешь, паренек. Люблю тебя, мне повезло с тобой познакомиться.

– Нам всем повезло. Мы будем скучать, Эрик.

Лора похлопала Пита по руке, и он прокатил ее кресло к краю причала. Они обнялись, произнесли что-то, но Кади не расслышала. Они всегда друг друга поддерживали. Нужен всего один человек, думала Кади. Ее одним был Эрик. Поддерживала ли она его?

– Мам, – срывающимся голосом позвал отец. – Скажешь что-нибудь?

На лице бабули, в каждой морщине, застыла печаль. Ее блекло-голубые глаза смотрели вдаль, искали что-то. Бабуля стиснула руку сына и потрясла головой:

– Это неправильно. Он был хорошим мальчиком!

Ее рот остался приоткрыт, давая разглядеть тяжело ворочающийся от горя язык, – в этот момент Кади увидела искру того же гнева, что вспыхивал в последнее время у отца. Но ее энергия так же быстро иссякла, лицо обрело более привычное смиренное выражение, мягкое, грустное. Бабуля снова заговорила:

– Я стара. Почему я не прах, а ладонь, его держащая, я не знаю. Я поменялась бы с ним местами, будь это возможно. Но пути Господни неисповедимы, и Он всех нас любит. Надеюсь, это дитя обретет покой с Ним рядом.

– Готова? – спустя мгновение спросил отец.

Бабуля кивнула, и он с урной в руках помог ей пройти по причалу. Она держалась на ногах с большим трудом, чем обычно, поэтому они не стали отходить так далеко, как остальные, всего футов на пятнадцать, к стороне по ветру. Кади видела, как бабуля запустила дрожащую руку в урну, расслышала ее слова:

– И возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, который дал его[2]. Скоро увидимся, милое дитя.

Кади моргнула и вдруг поняла, что все взгляды с ожиданием устремились на нее. Настал ее черед.

– Я не знаю, что делать, – пробормотала она, чувствуя, как губы прилипают к зубам.

Семейство сочувственно закивало, хотя Кади говорила отнюдь не в переносном смысле. Ее охватывала паника, взгляд метался от лица к лицу в поисках подсказки.

– Не обязательно что-то говорить, милая, – произнесла тетушка Лора. – Не спеши, дай себе попрощаться.

Кади неохотно взяла ящик со своим братом, каждым шагом по причалу ее страх усиливался. Дойдя до самого края, Кади опустилась на колени, поставила урну рядом с собой. Среди деревянных завитков была вырезана маленькая замочная скважина, в ней торчал крошечный золотистый ключик, подвязанный алыми шелковыми шнурочками. Кади провернула его дрожащей рукой.

Внутри лежал серый песок. С гулко бьющимся сердцем Кади выискивала в нем взглядом хоть что-нибудь узнаваемое – зуб, костяшку пальца. Любой признак человечности Эрика, пусть жуткий, утешил бы ее, однако она ничего не нашла. Лишь груда крупиц, иногда размером с кусочек гравия, иногда с зернышко песка, но все серые, мертвые. Когда Кади впервые коснулась растертых в порошок костей, то невольно отдернула ладонь – указательный и средний пальцы остались покрыты пеплом, словно стали такими же безжизненными. Кади попыталась снова, и на этот раз руку затянуло вглубь, будто в зыбучий песок, как если бы кости обладали некой силой.

Зрение затуманилось плотной пеленой воспоминаний. Образы брата в разном возрасте и состоянии поочередно мелькали, образы, которые Кади видела тысячу раз и которые могла только вообразить: его профиль, когда еще подростком он ее куда-то отвозил; как еще маленьким он стоял спиной к ней, лицом к озеру, и ветерок шевелил тонкие волоски на его большеватой голове; и выдуманное воспоминание, как он лежал на земле, мертвый, с открытыми глазами, с закрытыми – Кади не знала наверняка, поэтому видела его и так, и так, словно он моргал, глядя на нее. И вот все, чем он стал – прахом в коробке, мелким настолько, что забивался под ногти.

Попрощаться. Сюрреализм какой-то. Кади утратила связь с реальностью, когда та стала столь пугающе нереальной. Ее брат, ее ориентир в этом мире, был мертв. И Кади начала воспринимать реальность со слов других. Однако слова людей ее мучили. Все твердили одно и то же, повторяли так часто, что все сливалось в единую неразбериху – какая жалось, такие задатки, мог бы столько, как он это сделал? он был таким умным, спрыгнул, мы слышали, и в Гарварде, все обрушилось, вы знали? вся жизнь впереди, чего он мог достичь, погиб при ударе, в начале своей, ужасно, могли бы хоть что-то сделать, блестящее будущее, какая потеря, задатки, утрата… – непрерывное бормотание раз за разом проигрывалось у Кади в голове, поток отупляющих банальностей, что перемежались случайным невинным, небрежным замечанием, от которого у нее разрывалось сердце. Оцепенение и надрыв. Сейчас Кади ощущала и то, и другое.

Она подняла горсть останков брата, излишки просочились сквозь пальцы обратно в урну, невесомые частички костей защекотали внутреннюю сторону запястья. Затем Кади вытянула руку над водой и замерла. Всю ладонь покрывал пепел, но уже не делал ее безжизненной, а словно она вдыхала в него жизнь, воскрешала брата. Сердце забилось до боли часто. Происходящее не походило на прощание, а лишь как попытка избавиться, и Кади не была готова так поступить. Она не хотела его отпускать. Она хотела собрать его заново.

Кади стиснула кулак, из него просыпалось немного праха. Она уставилась на воду, проследила, как более тяжелые частички тонут, а пепел кружится на ее отражении, подернутом рябью. Кади поднесла горсть ко рту – наверное, хотела поцеловать на прощание или что-то типа того, она не помнила, потому что, когда поддалась порыву, в ее голове было пусто. Кади помнила лишь то, каким шероховатым оказался прах Эрика, когда она размазывала его по лицу, как он щипал глаза, прилипал к влажным щекам и губам, давая почувствовать вкус, и как она втирала его все сильнее и сильнее, пока прах не въелся в щеки, но ей все не хватало ощущения, что он останется с ней навсегда.

Кади оторвала руки от лица – они были белыми, но пустыми, и страшно дрожали. В ужасе от того, что натворила, она тихо вскрикнула, с дыханием сорвалось еще немного пепла. Кади развернулась к голосам, громко зовущим ее по имени. Сперва она увидела разинутый рот отца, осевшую в его руках бабулю. Тетушка Лора сильно подалась вперед в кресле, а Пит обхватил ее рукой, то ли утешая, то ли удерживая. Но хуже всех выглядела мать – с дикими глазами, с ощерившимся в гримасе ужаса ртом, с вытянутыми вперед руками. А потом они все ринулись к Кади, перепуганные и пугающие одновременно.

Ее охватила паника. Кади не думала. Она, развернувшись, бросилась в воду.

Глава 8

Обед с Ранджу Кади пропустила и, усаживаясь в следующей аудитории в ожидании начала лекции небольшого курса «Средневековое творческое мышление» от кафедры истории, ощутила, как забурчало в желудке. Материал для прочтения оказался невероятно сложным – библейские апокрифы, писания Августина и другие мудреные тексты, – однако Кади поставила перед собой задачу успевать с заданиями, в основном потому, насколько ей нравился профессор Уоткинс. Он был дружелюбным и чудны́м пятидесяти-с-хвостом-летним англичанином с длинными волосами и сережкой в ухе, эдаким хиппи-спецом по Средним векам. Совсем не похожим на профессора Хайнса. Когда на эту лекцию вошла опоздавшая студентка, он просто отмахнулся:

– Ничего страшного, дорогая. Не мне вас винить, раз уж я сам малость припозднился, как подтвердят все эти более пунктуальные студенты. Поэтому я говорю – O Tosco, ch’al collegio de l’ipocriti tristi se’ venuto. Перевод: «Тосканец, здесь, среди совета унылых лицемеров»[3]. Я же, однако, оказаться в их числе не стремлюсь. Кто-нибудь знает, откуда цитата?

На передних рядах кто-то даже поднял руку. Кади вытянула шею, чтобы разглядеть, кто же такой знаток. Профессор Уоткинс кивнул девушку с розовыми на концах волосами, и та ответила:

– «Ад» Данте.

– Верно! А на дополнительный балл: какая песнь?

Девушка задумалась.

– Пятая?

– Двадцать третья. Но очень хорошо. Вскоре все мы познакомимся с Данте столь же хорошо, как…

– Джессика, – подсказала девушка.

– …как наша Джессика, но позже. А сегодня мы изучим «Страсти святой Перпетуи», один из важнейших, пусть и малоизвестных, текстов раннего христианства. Текст примечателен потому, что был написал, по крайней мере частью – до-мученической частью, – самой Перпетуей. В истории около двухсотого года нашей эры сохранилось крайне мало женских голосов, и мне думается, ее вы найдете одним из наиболее убедительных…

Кади устало вздохнула. Она знала, что ей придется работать упорнее, чтобы угнаться за однокурсниками, но тот, кто способен мгновенно узнать случайную цитату – да еще и на итальянском, – стоит на ступень выше. Кади уныло откинулась на спинку стула.

– Не стоит слишком впечатляться, – прошептал голос у ее уха.

Она глянула через плечо на парту сзади, за которой сидел, растекшись по стулу, парень; вряд ли это он заговорил. Кади осмотрелась. Девушка рядом с ней прилежно конспектировала лекцию в блокноте, парень слева украдкой настукивал сообщения в телефоне, который держал у коленей. Откуда звучал голос?..

– Ты и так знаешь.

Внутри вскипела тревога – неужели Кади одна его слышит?

– Ты знаешь, как она процитировала «Ад», сама же упомянула подсказку. Все просто.

Она чуть не подскочила на месте, чуть из собственной шкуры не выскочила, но привлекать внимание к происходящему с ней было ни к чему. А что вообще с ней происходит? Она говорила сама с собой? Но голос был мужским. И он не умолкал.

– Цитата на итальянском. А сколько у вас в программе книг на итальянском? Проверь.

Кади послушно вытащила лист из-под тетради. Единственным текстом с итальянским названием оказался «Ад». Голос определенно разговаривал именно с ней.

И он был прав.

– Сказал же. Она правильно предположила, что профессор сошлется на что-нибудь из курса. Готов спорить, она и слова из La Divina Comedia[4] не читала. Любой хоть отдаленно знакомый с Данте прекрасно понимает, что грех уровня лицемерия появится куда позже пятой песни. И между тем песня пятая – это Паоло и Франческа, это все знают.

Кади не знала.

– Серьезно?

Она расслышала сдавленный смешок.

– Ты поймешь, что многие здесь скорее талантливо кажутся умными, чем на самом деле таковыми являются. По большей части они дурачье.

Кади запустила пальцы в волосы, потом крепко зажала уши, чтобы остановить этот голос.

– Не расстраивайся. Я не имел в виду тебя. Неужто так прозвучало? Прости.

«Почему это происходит? – подумала Кади. – Прекрати».

– Извини, я пойду.

– Сегодня мы назвали бы их галлюцинациями, – произнес профессор Уоткинс, и Кади на мгновение посчитала, что он отвечает именно ей. – Однако в те времена при определенных обстоятельствах «духовному видению» действительно доверяли. Когда Перпетуя осталась в тюрьме дожидаться неминуемой казни, понимая, что вскоре станет христианской мученицей или игрушкой для льва, она была готова обрести подобное видение.

Слуховые галлюцинации. Кади помнила, как мать использовала этот термин после встречи с одним из докторов Эрика в больнице Маклина, психиатрическом заведении при Гарварде, когда ему впервые поставили диагноз шизофрения. Неужели именно это случилось сейчас и с ней?

– Однако Августин подробно описывал процесс «различения», практику распознания, было ли видение божественной или демонической природы. – Профессор вывел на доске слово «различение», резко постукивая мелом. – Духовное видение во многом зависело от воображения и посему могло быть обмануто, уязвимо для демонов. Или же разум мог быть точкой доступа для божественной ясности, мудрости, даже пророчеств. А посему исключительное значение имела способность распознать разницу. Мы продолжим разговор об этом и о неоплатонистах на следующей неделе. В ходе подготовки к понедельнику, пожалуйста, изучите экзегезу Августина «О книге Бытия буквально», а также его мнение в книге седьмой «Исповеди». Всем спасибо.

Кади было нужно успокоиться – и различить. Не стоит делать поспешных выводов, вероятно, тому, что она услышала, есть вполне разумное объяснение. Она заскучала, задремала. Она не поела или плохо спала, до сих пор переживала после звонка мамы. Кади записала задание как самый обычный студент, но пока собиралась, ее руки дрожали.

В голове крутился вопрос, пугающий ее куда сильнее самого голоса: неужели так все и начиналось у Эрика?

Глава 9

Кади не сумела добраться до комнаты. Она обнаружила тихий уголок в Ламонте, запустила ноутбук и открыла почту. Кади нужно было изучить все о жизни Эрика в Гарварде в его последний год. Дома она выяснила лишь то, что брат был поглощен проектом на премию Бауэра, а когда вдруг отказался его подавать – это оказался первый признак, что дело обстояло хуже, куда хуже, чем подозревала семья. Но Кади не знала даже тему проекта, что уж говорить о причинах, почему Эрик его бросил. Был ли это действительно первый звоночек, что болезнь берет верх, или он просто стал первым достаточно громким, чтобы услышали дома? Столько пробелов необходимо заполнить; Кади вдруг потрясла собственная неосведомленность – вопиющая, даже опасная. Вся ее жизнь строилась на вопросе «стану ли я когда-нибудь так же хороша, как Эрик?». А не «стану ли я когда-нибудь так же больна?».

Кади почему-то никогда не приходило в голову, что она может стать жертвой болезни Эрика. Он всегда был иным, особенным, отмеченным. Логично же, что чудачества гения склонны исказиться, перерасти в психическое заболевание. Себя Кади считала обычной или, по крайней мере, более нормальной, чем Эрик, и ожидала, что это, если верить гауссовой кривой, ее убережет. Теперь Кади чувствовала себя дурочкой, что никогда даже не задумывалась. Они ведь кровные родственники, у них есть – или были – общие гены. Как гласил ее учебник по психологии, наследуется лишь генотип, а фенотипическое поведение возникает под действием факторов внешней среды. Что ж, теперь Кади поместила себя ровно в ту же среду, где находился Эрик. Что, если мать была права и Кади способна справиться с этим испытанием не лучше брата? Она сохранила все письма Эрика за прошлый год или около в заархивированной папке под названием «Э». Кади создала ее сразу после его смерти, когда не могла заставить себя ни удалить, ни видеть их среди входящих. Она еще ни разу не открывала эту папку. Последняя переписка состоялась двадцать пятого февраля, почти за месяц до смерти брата, и была короткой.

От кого: Каденс Арчер

Кому: Эрик Арчер

25.02.2019

Приедешь домой на день рождения папы?

Мама хочет забронировать столик.

От кого: Эрик Арчер

Кому: мне

25.02.2019

нет. не могу.

Кади помнила, как разозлил ее такой короткий ответ – разозлил, но не удивил. К тому времени брат стал очень отстраненным. Она даже не захотела продолжать разговор. Ей вспомнилось облегчение, что брат не явится на ужин в честь дня рождения их отца, за что теперь было стыдно, однако тогда Кади понимала, что без Эрика атмосфера будет более непринужденной. Он стал таким неприятным, его настроение менялось так непредсказуемо. Такое отношение и поведение сердили отца, тот срывался на Эрика, а мать огрызалась на него в защиту сына, и в скором времени любые семейные посиделки превращались в очаг напряженности, если не откровенную ссору. Никто, включая Кади, толком не понимал, насколько Эрик мучился. Если бы она продолжила разговор, подбодрила брата, упросила его, вымолила согласие приехать на тот глупый ужин, то, может, они бы заметили, насколько хуже ему стало. Может, сумели бы что-то сделать.

Кади пробежала взглядом по списку, пропуская большинство писем. Все, начиная с января, были короткими, скупыми. Одна особенно бодрая строка в ее письме из цепочки в начале декабря 2018-го всколыхнула что-то в памяти: «Так когда будем праздновать?!!» Несмотря на восклицательные знаки, воспоминание было мрачным, темным, словно грозовая туча, готовая вот-вот разразиться ливнем. Перечитывая свое изначальное письмо, Кади поняла, что ее энтузиазм был поддельным.

Как дела с твоим проектом на Бауэр?? Уже почти закончил? Мы все держим кулачки, но не то чтобы тебе это нужно. От твоей работы все будут в восторге, и в следующем году ты точно победишь. Я уже за тебя рада, вот насколько я уверена. Люблю, К.

Кади на минуту задумалась. Именно этот проект и курировала профессор Прокоп. Премия Бауэра считалась одной из наиболее престижных наград Гарварда, прямым билетом в магистратуру и победным очком в собеседованиях при приеме на работу. Рассматривали работы настолько тщательно, что студенты подавали их весной третьего курса, а результат узнавали только осенью четвертого. Премия стала мечтой Эрика с тех пор, как он впервые ступил на гарвардскую кафедру физики, еще на первом курсе, когда казалось, что ему нужно всего-то немного повзрослеть, и он ее получит. Ко второму курсу ситуация стала совсем неопределенной. И все же, несмотря на ухудшение проблем с психикой, оценки Эрика оставались высоки. Семья надеялась, что, если ему удастся не сорваться, удовлетворение от победы все-таки вытащит его из депрессии, которая грозилась поглотить его целиком. В то время они все старались его изо всех сил поддерживать. Кади помнила, как думала, что хуже некуда – это если они его накрутят, а в итоге он не победит. Какой наивной она была.

Ответ Эрика обескураживал как тогда, так и сейчас:

не собираюсь подаваться. работаю над кое-чем

поважнее. не могу тратить время на Бауэр.

расскажу потом, этот ящик ненадежен.

Паранойя. Тогда-то он и перестал пытаться ее скрывать. Он стал подозревать всех вокруг, даже близких друзей и семью. Все время был начеку, боялся любого наблюдения. В тот год он трижды сменил номер телефона. Из семьи от недоверия Эрика больше всего почему-то пострадал отец. Всякий раз, как он покидал комнату, Эрик на несколько минут умолкал – считал, что отец подслушивает за дверью. Всякий раз, как Эрику приходилось встречаться с дисциплинарным или просто обеспокоенным руководством Гарварда, что случалось все чаще, он верил, что их науськал именно отец. Иногда он думал, что мать советовалась с его психиатром с целью выведать его тайны, но тут Кади не могла сказать, что это наверняка неправда.

И душераздирающий контраст – то, как в случае с Кади его паранойя выражалась в заботе о ней. В детстве он никогда не был типичным брутальным старшим братом, который запугивает парней или избивает школьных хулиганов; это Кади чаще всего защищала чудака Эрика. Но когда он заболел, его защитные инстинкты перешли в гиперрежим. Даже когда он был вдали, на учебе, а Кади дома, бывали ночи, когда она обнаруживала на телефоне десяток сообщений и пять пропущенных звонков. Когда Кади спрашивала, почему он так беспокоился, Эрик никогда не объяснял.

Взгляд вернулся к рядам заголовков, пока не обжегся об один, словно о кислоту. Письмо от четвертого января 2019-го, с электронного адреса доктора Марка Роуэна, психиатра, наблюдавшего Эрика; в теме значилось:

Приступ во время каникул, продвижение.

Кади машинально потерла шею; в ладонь упруго глухо забился пульс. Она три дня набиралась смелости открыть письмо, когда только его получила, и не хотела открывать снова. Больше никогда.

Поэтому не стала и сейчас.

Она пролистала до двенадцатого октября 2016-го, его первого курса, когда Эрик еще был Эриком. А она еще была Кади.

От кого: Эрик Арчер

Кому: мне

Одна птичка (это мама, не злись) мне напела, что Джастин тебя бросил. Самые простые наблюдения, как правило, являются самыми точными, и в этом случае вполне очевидно, что он кретин. Понимаю, что любовь редко бывает проста, и сей факт наверняка не сильно тебя утешит. Но Джастин – отстой.

От кого: Каденс Арчер

Кому: Эрик

Спасибо. Люблю тебя.

От кого: Эрик Арчер

Кому: мне

И я тебя люблю, мелкая. Держись.

Напряжение в груди Кади рассеялось. Вот он – брат, с которым она выросла бок о бок. Брат, которого ей так ужасно не хватало. Брат, которого она хотела помнить.

А иногда – единственный брат, которого она помнила. Разум неохотно возвращался к трудному периоду. Словно мозг разобрал временную ось и спрятал плохие воспоминания, перетасовал, будто фокусник, спрятавший мячик под тремя стаканчиками. Когда речь шла о развитии болезни Эрика, воды ее памяти мутнели от эмоций, и Кади удивлялась, как мало в них сохранилось. Она не могла вспомнить, когда Эрику поставили диагноз или обсуждение первых симптомов, хотя они определенно никогда не говорили в открытую о голосах. Зато помнила, как после диагноза отец сказал: «Все наладится, потому что теперь мы знаем, что это, можем исправить и вернуться к нормальной жизни». Тогда они еще не понимали, что нормальная жизнь осталась далеко позади.

Просматривая переписки, Кади надеялась найти что-нибудь, способное дать ей лазейку во внутренний мир Эрика. Она обнаружила лишь одно письмо, где речь о его болезни шла напрямую. Двадцатого апреля 2018-го Кади ему написала:

От кого: Каденс Арчер

Кому: Эрик

Знаю, ты в шоке от диагноза, но я думаю, что это хорошо. Если теперь понятно, что с тобой, то тебе назначат лучшее лечение. Совсем скоро ты снова будешь чувствовать себя как раньше. Это всего лишь небольшая преграда на пути…

От кого: Эрик Арчер

Кому: мне

Я осознаю то, что раньше не замечал. Я просто должен принять, что эти изменения теперь часть меня. Мне нужно приспособиться, научиться с ними жить. Просто тяжело. Скучаю по своим старым мозгам. Теперь они другие, и я другой.

От кого: Кади

Кому: Эрик

Ты не другой. Ты все еще мой брат. Я тебя знаю. Я тебя люблю. Я не думаю, что ты сумасшедший.

От кого: Эрик

Кому: мне

Я думаю.

Неужели Кади тоже становилась «другой»?

Она закрыла письмо и архив «Э», вернувшись во входящие. Вверху светилось новое письмо, которое пришло с адреса Prokop@fas.harvard.edu.

Кади его открыла.

Взаимно рада знакомству. Мой график на этой неделе весьма загружен, но, может, в следующий четверг. Либо же я буду выступать на коллоквиуме по космологии в эту пятницу в два, Научный центр, Лекционная В. Приглашаю его посетить, если тема вас интересует, обсуждение обещает быть любопытным, и после у меня должно быть немного времени на беседу. Мы еще сделаем из вас студента физики!

– Ну здравствуй.

Этот голос и акцент Кади узнала.

– Никос, привет. – Она быстро захлопнула ноутбук.

На Никосе была свежая белая рубашка, заправленная в темные джинсы и блейзер в ломаную клетку. На большинстве представителей их возраста такой наряд показался бы чопорным или показушным, однако Никос держался с такой уверенностью, что выходило, будто так и надо.

– Как дела?

– Все хорошо, благодарю.

Кади постеснялась ответить как-то проще, вдруг смутившись из-за его акцента.

– Над чем трудишься?

– Да так. А слушай, вообще есть кое-что, с чем пригодилась бы твоя помощь. – Кади вытащила из сумки синюю тетрадь. – Нашла старые записи Эрика, но ничего не понимаю. Похоже на частично конспекты, математику, для которой я слишком тупенькая, личный календарь и еще не знаю что. Можешь сказать, что это?

– Конечно. Давай-ка посмотрим. – Кади отдала ему тетрадь, и Никос принялся медленно листать страницы. – Первая половина – определенно конспекты по физике, узнаю курс, мы его вместе проходили в осеннем семестре. Потом как будто результаты эксперимента, наверное лабуха. Но ближе к концу… – Никос покачал головой и вернул тетрадь. – Куча букв, но не переменные в уравнениях или что-то вроде, а бессмыслица. Наверное, из той поры, когда он был болен. Прости.

Кади кивнула:

– Спасибо, я так и думала.

– Тебе спасибо. Эрик всегда был таким чудным с этими записями, все у него за семью печатями. Я их как-то взял по приколу, так он меня, думал, убьет. И мне всегда хотелось одним глазом посмотреть.

Кади улыбнулась, но услышанное заставило ее тотчас пожалеть, что она ему показала. Следующий вопрос она задала, прижимая тетрадь к груди:

– Он часто писал букву «М» рядом с временем, на планы похоже. Ты знаешь, кто это мог быть?

– Наверное, Мэтт Чо, его сосед.

Конечно же, подумала Кади, как она умудрилась позабыть Мэтта Чо? Ну, вероятно, потому что не видела его уже несколько лет, с тех пор как они помогли Эрику въехать в комнату общежития. Несмотря на дружбу и соседство на протяжении всех трех курсов, Мэтт не приехал на похороны. Кади приглашала его по электронной почте, ее родители предлагали оплатить ему перелет и прочее, но Мэтт даже не ответил. В день службы они все были слишком убиты горем, чтобы обратить внимание на его отсутствие, однако то, что он так и не ответил на ее письмо, Кади задело. Может, поэтому она и вычеркнула его из памяти.

– Прости, что не удалось просветить побольше. Могу я еще с чем-нибудь помочь?

Кади в голову вдруг пришла иная мысль:

– Знаешь, что мне нужно для лекции? Экземпляр «Ада» Данте.

– Моя благословенная Беатриче, сие обнаружить должно быть легко. – Никос застучал по клавиатуре компьютера и быстро нашел шифр книги. – Ага. Уайденер. Пойдем.

Кади немного беспокоило, что она включила чужого человека в исследование собственного психического состояния, но заключила, что услышанный голос – не единственная причина искать «Ад»; книга рано или поздно все равно понадобится ей на истории Средневековья. Вдобавок в обществе Никоса она чувствовала себя спокойнее.

Они взобрались по величественным мраморным ступеням Уайденера. Пусть стояла еще только осень, но уже похолодало, а на ветру – уж тем более. На ступенях им встретилось не так уж много людей. Парочка влюбленных сидела, прижавшись друг к другу, и потягивала кофе из одинаковых стаканчиков, девочка-азиатка позировала и улыбалась родителям, которые делали фото, симпатичный парень увлеченно читал толстенный роман в надежде, что кто-то заметит эту его увлеченность. Добравшись до верха, они прошли между огромными колоннами, и Никос придержал для Кади тяжелую дверь.

В маленьком перешейке перед главным вестибюлем Кади вдруг остановилась. На каждой стене висело по большой дощечке из белого мрамора. На левой значилось:

ГАРРИ ЭЛКИНС УАЙДЕНЕР

ВЫПУСКНИК

ЭТОГО УНИВЕРСИТЕТА

РОДИЛСЯ 3 ЯНВАРЯ 1885

ПОГИБ В МОРЕ 15 АПРЕЛЯ 1912

ПРИ КРУШЕНИИ

ПАРОХОДА

«ТИТАНИК»

И справа:

ЭТА БИБЛИОТЕКА

ВОЗВЕДЕНА

В ПАМЯТЬ

О ГАРРИ ЭЛКИНСЕ УАЙДЕНЕРЕ

ЕГО МАТЕРЬЮ

ЭЛЕАНОР ЭЛКИНС УАЙДЕНЕР

24 ИЮНЯ 1915

– Прости, думал, ты знаешь предысторию, – произнес Никос рядом с Кади.

– Знаю. – После фильма у Кади случился небольшой период помешательства на истории «Титаника», так что она знала все о Уайденере-человеке, но не о первопричине создания библиотеки его имени. – Наверное, мне всегда казалось, что он пожертвовал Гарварду денег при жизни или в завещании, например. Я не думала, что это сделала его мать.

– Да, мемориал недешевый. Интересно, не терзала ли мамочку какая вина. Я вот пересек океан, чтобы убраться от своей, но мне повезло: до той стороны добрался.

Кади с горечью вспомнила слова собственной матери: «Это его могила».

Они миновали турникеты к короткой, но роскошной лестнице прохладного белого мрамора, чьи латунные поручни отражались в гладких, поблескивающих стенах по обе стороны. Площадка наверху походила на часть римского дворца. Центральный проход, обрамленный высокими колоннами и парой огромных сводчатых фресок, и все это из того же неземного белого мрамора, окутанного прохладными лучами, что лились сквозь стеклянный купол крыши. В проходе виднелось теплое свечение великолепного золотого канделябра. Кади шагнула к лестнице, охваченная благоговением.

– Не-а, – заметил Никос.

– Но… – начала было Кади, не в силах скрыть разочарование.

– Знаю, красиво, но хранилище – туда. Пойдем. Зови меня Вергилием.

Никос легко поклонился, взмахнув рукой, и повел Кади в нужную сторону. Та неохотно последовала.

– К сожалению, – добавил Никос, – там, куда мы прибываем, ничего не сверкает.

Они резко свернули налево, обходя лестницу, и Кади вдруг очутилась в более темном и простом помещении с компьютерными экранами у стены и главной информационной стойкой. Никос провел Кади мимо пикающих, шаркающих, топчущихся людей, получающих книги, в помещение еще теснее, с лифтом и металлической дверью, как при входе в спортзал напротив него. У третьей стены располагался небольшой стол с копиями карт, листочками для заметок и крошечными карандашиками. Никос глянул на убористую карту библиотеки, которая для Кади выглядела совершенно непостижимой, потом толкнул дверь.

Та привела их к бетонной лестнице с люминесцентными лампами на стенах. Кади проследовала за Никосом на полтора пролета вниз, где он толкнул следующую дверь. Когда та с щелчком за ними закрылась, Кади сообразила, что они наконец добрались до «хранилища». Перед ними тянулись бесконечные ряды серовато-коричневых металлических книжных полок и узких проходов. И ни души, только затхлый воздух и мрак.

– А почему так темно? – прошептала Кади.

– Зацени, – шепнул в ответ Никос. Он сделал огромный шаг вперед, вскинул руки и крикнул: – Да будет свет!

В следующий миг люминесцентные лампы над ним вспыхнули с громким отчетливым щелчком. Одна зашипела, мерцая. Никос оглянулся через плечо, усмехаясь. Кади нервно рассмеялась.

– Они на датчиках движения, – пояснил Никос. – Нет смысла все время освещать этот склеп. Пойдем, нам сюда.

Когда они проходили мимо каждого ряда, лампы вокруг них загорались – щелк-щелк-щелк – с гудением электричества и потрескиванием от возраста. Кади это напомнило, как доктор Франкенштейн по очереди тянул рычаги своей машины, оживляя лампами труп.

– Как-то здесь жутковато, – заметила Кади. – Где все?

– По хранилищу можно бродить чертовски долго и не встретить ни единой души. Но это в основном потому, что гарвардские студенты чем угодно будут в библиотеке заниматься, только не исследованием. Кстати говоря… – Никос остановился и развернулся к Кади: – Ты слышала про традицию хранилища? – вскинул он темную бровь.

Кади покачала головой.

– Есть определенные вещи, которые каждый здешний студент должен сделать до выпуска. Первая – помочиться на ногу статуи Джона Гарварда, ту самую, которую на удачу трут все туристы, бедолаги.

– Фу.

– Да, не совсем для девочек пунктик. Вторая – первобытный крик. Это когда в ночь перед последней сессией, посреди зимы, ты раздеваешься догола и с безумными воплями носишься по Гарвард-ярду. Все ничего, вот только девочки и тут неохотно участвуют, так что выходит просто куча-мала из мужиков, чьи шишки крутятся как вертушки. Мужчину сие действо совсем не красит. Я это на собственной шкуре узнал. – Никос застенчиво надул губы, отчего Кади захихикала. – И третья… О, третья наилучшая. Это заняться сексом в хранилище Уайденера.

Кади вымучила только «хм».

Никос продолжал смотреть ей в глаза.

– Пытаешься угадать, отметился ли я и тут?

К щекам Кади прилил жар.

– Нет.

– Пока не отметился. Берегу себя для той самой, так что нечего тут меня голодным взглядом сверлить.

Кади рассмеялась:

– Ты кошмарен.

– Лесть не поможет. Мы здесь по делу, и я весь сосредоточен на твоей учебе.

Никос снова зашагал вперед. Они остановились у стеллажа, отмеченного нужной комбинацией букв, чисел и дробей, и Никос присел на корточки, просматривая корешки.

– А вот и оно. «Ад»! – провозгласил он. – За авторством Данте Алигьери. Перевод Киркпатрика – он, кстати, неплох. Ты уже читала «Ад»?

– Нет, к своему стыду, никогда даже не открывала.

– А, ну тебе понравится. Мы его проходили в Итоне, и помню, мне особенно полюбилось, что льстецы должны лежать в реке дерьма. Не скажу, на каком круге или в какой песни это было, но…

Кади не слушала. Он подал ей идею.

– Никос, – вдруг произнесла она.

– Каденс, – отозвался тот, подражая ее серьезному тону. – Да, что такое?

– Прости, не мог бы ты проверить, о чем песнь пятая?

Никос проверил оглавление и пролистал до нужной страницы. Внезапно нетерпеливая, Кади едва сдержала желание выхватить книгу у него из рук.

– Песнь пятая – это… – Никос цокнул языком, просматривая текст. – Паоло и Франческа.

По спине Кади расползся холодок, от позвонка к позвонку. Она снова услышала свой голос: «Никогда даже не открывала».

Глава 10

Закрыв за собой дверь и услышав щелчок замка, Кади испытала облегчение. Комната общежития не то чтобы казалась ей домом – пока быть снаружи не становилось слишком страшно. Кади глубоко вздохнула, втягивая знакомый запах приготовленного в микроволновке попкорна, которым Андреа предпочитала заправляться во время учебы. Кади взяла из мини-холодильника банку газировки, дрожащей рукой подцепила язычок и открыла. Сама виновата, подумала она, позволила тревогам выйти из-под контроля. Сперва звонок матери вызывал волну тревожных воспоминаний, потом она сама усугубила, когда полезла в письма Эрика, вот и перенапряглась. Может, примерещившийся во время лекции по Средним векам голос – это просто странный защитный механизм, разум сам выдумал себе игру, чтобы отвлечься. Он казался настолько переполнен, что Кади ни о чем не могла подумать, чтобы не споткнуться о новый страх или старое воспоминание. Ей была нужна перезагрузка. Кади пошла в спальню и переоделась, набросила халат, взяла полотенце, сумочку с принадлежностями и направилась в душ, хорошенечко отмокнуть.

Женская уборная представляла собой ряд из четырех туалетных кабинок напротив четырех душевых с тонкими занавесками персикового цвета, недостаточно, по мнению Кади, широкими. Она наугад облюбовала вторую душевую кабинку с конца – некое постоянство утешало. Обнаружив, что сегодня в ее распоряжении все помещение, Кади немного расслабилась. Ей не нравилось светить голым телом перед незнакомками, и яркие люминесцентные лампы ничуть не облегчали задачу. Как будто раздеваешься в лаборатории.

Кади повесила полотенце на крючок, закатала рукав халата и потянулась в кабинку, чтобы повернуть кран. Душевая лейка плюнула водой с металлическим стоном, который отдался у Кади в зубах, но вскоре струйки потекли уже нормально и постепенно прогрелись. Они стянула с волос мягкую резинку, выбралась из халата и шмыгнула за шторку.

Горячая вода полилась на голову и плечи, размывая скопившееся в них напряжение. Кади запрокинула подбородок, подставляя шею, лицо. Она только начала вспенивать шампунь на волосах и зажмурилась, как едва не подскочила от громкого удара в тарелки.

Кади испуганно выругалась под нос. До мозга не сразу дошло, что где-то грянула музыка.

Металлический звон трубы и пронзительный вой остальных духовых с сурдиной казались еще резче, отражаясь от кафельных стен, но Кади узнала старую мелодию «Happy Days Are Here Again»[5].

Это какой-то прикол? Кто на всю катушку врубил в женской уборной джаз времен Великой депрессии?

– Кто здесь? – перекричала Кади музыку. – Ранджу, Андреа? Это вы?

Ноль реакции.

– Эй, кто там, можно потише?! – Ее голос отразился от плитки эхом.

Музыка продолжала грохотать. Кади заворчала, смыла со лба пену, выключила воду и высунула голову из-за шторки.

Но снаружи никого не оказалось.

– Эй?

Единственным ответом была бодрая мелодия, которую выводили кларнеты под отчетливую линию баса, пугающе неуместные в пустой уборной. Страх прокатился по позвоночнику, словно капля холодной воды.

Кади проверила каждую кабинку в поисках блютуз-колонки, телефона, любого другого источника звука, но ничего не обнаружила. Вся мокрая, в одном полотенце, Кади распахнула дверь в коридор, где продолжала слышать музыку. Мимо как раз проходил парень, настукивая в телефоне сообщение.

– Слушай, ты не знаешь, кто врубил музыку? – спросила у него Кади.

Парень поднял взгляд – сперва удивленный, потом сбитый с толку; видимо, как подумала Кади, совсем не ожидал встретить на пути полуголую девчонку.

– Прости, что? – Он снял беспроводные наушники.

– А, ты в наушниках, – Кади с облечением выдохнула. – Музыка играет, теперь слышишь? Как будто кто-то ретростанцию включил. У меня уже голова кругом, откуда играет?

Парень нахмурился, глядя на нее с непониманием:

– Какая музыка?

– Шутишь? Она меня до смерти напугала в душе, и я ее даже тут еще слышу. Кто-то на всю катушку врубил.

Парень помедлил, склонив голову набок, потом пожал плечами:

– Прости, ничего не слышу. – Он воткнул наушники обратно и поспешил обойти Кади и растущую лужу у ее ног стороной.

К этому времени в песне уже вступил вокал – квартет мужчин, поющих знакомые слова в четыре голоса. Кади как следует огляделась, но ни в коридоре, ни на лестничной клетке никто не обращал на звуки ни малейшего внимания.

Никто как будто вообще не слышал ничего необычного.

Кади захлопнула дверь в уборную и заперлась изнутри. Бодрая музыка лишь заиграла еще громче, невзирая на ее панику. Сердце колотилось в груди, Кади не могла вдохнуть, мысли скатились в полный хаос, но стало ясно одно: музыку больше никто не слышал. Она играла у Кади в голове.

Осознание сгустилось где-то в желудке и ринулось вверх. Кади ринулась в ближайшую душевую, где согнулась пополам в пустом рвотном позыве, чувствуя, что каждая мышца тела напрягается, жаждая хоть какого-то облегчения. Оно не пришло.

Кади включила воду, оседая под струями прямо в полотенце. Они смывают слезы, приглушают всхлипывания. Но не способны ничего поделать с музыкой, ее дразнящей.

Так давайте снова споем радостную песню…

Кади знала, что может быть предрасположена к психическому заболеванию, что эта жуткое свойство у нее в крови. И все же приехала сюда, рискнула, бросила болезни вызов, мол, покажись. И та показалась.

И у Кади возник новый вопрос…

Счастливые, счастливые дни вновь настали!

…выживет ли она?

Глава 11

Обнаружив Кади в их общей спальне позже вечером, Ранджу не заподозрила, что Кади просидела на постели, завернутая в полотенце, парализованная паникой, уже почти два часа. Ранджу решила, что Кади просто ленится, и настояла, чтобы она собиралась на вечеринку в Феникс. Даже дошла до того, чтобы лично подобрать для нее наряд – темные джинсы, черные полусапожки и, когда отвергла большую часть гардероба Кади как слишком «простецкую», свой топ с открытыми плечами, которому Кади, надо признать, завидовала.

– А теперь я пойду поймаю Дев, которая нас проведет, так что встретимся на месте. И, пожалуйста, подкрась глаза. Ты знаешь, я люблю эту твою приверженность пуританской красоте, но мы идем на вечеринку, а не на фермерские посиделки.

Кади отдала честь. Она еще никогда не была так благодарна за указания что делать.

Оставшись в одиночестве, Кади уставилась в зеркало, она искала в отражении признаки надлома, который чувствовала. Но выглядела хорошо, выглядела нормально, сказала Кади себе, с ней все в порядке. Песни постоянно застревают в голове, подумаешь. Но на такой громкости? Да еще и ретромелодия. Когда она ее в последний раз слышала? Явно не недавно, а может, вообще никогда. Как никогда не читала «Ад», или не слышала тот голос, или… стоп. Не рассуждать. Так сделаешь только хуже.

Кади шагнула к зеркалу как можно ближе и провела неровную линию по верхнему веку. Она помнила, как впервые попытала счастья с подводкой в девятом классе, и Эрик, увидев ее за завтраком, тут же процитировал Чарли Шина из «Выходного дня Ферриса Бьюллера»: «На тебе слишком много макияжа. На моей сестре слишком много макияжа. Народ считает ее шлюхой». Эрику это показалось уморительным, а Кади в результате стала краситься крайне редко. Восприняла слишком близко к сердцу, как ей казалось теперь; Эрик всегда слишком легко на нее влиял. «Я не такая, как он, совсем не такая», – выдала она себе маленькую ободряющую речь и нанесла два слоя туши, вздрогнув и испачкав щеку лишь раз.

Кади отвела волосы в сторону, чтобы вдеть сережку в правое ухо, открывая все еще короткую прядь за ним и розоватую полоску шрама на шее. В голове зазвучал собственный перепуганный голос: «Эрик, что ты делаешь? Перестань, это я, Эрик, это я». Кади накрыла шрам рукой и зажмурилась, блокируя воспоминание, хотя пульс бился в пальцы, словно колотила в дверь та самая ночь.

Кади швырнула серьги-кольца обратно на стол. Ей все равно не нужна бижутерия.

– Кади, скажи, как будешь готова! – позвала из общей комнаты Андреа.

Где-то посреди модного приговора, который устроила для Кади Ранджу, Андреа пронюхала про их планы на вечер, и Ранджу неохотно пригласила и ее.

Открыв дверь спальни, Кади увидела, что Андреа выглядит как маленькая девочка, которая добралась до маминой косметички. Она покрыла лицо слишком светлой пудрой, отчего стала бледная как привидение; на веках красовались блестящие лиловые тени, на губах – странно темная помада. Концы прямых волос были подкручены вовнутрь. В качестве наряда Андреа выбрала черные слаксы с балетками, фиолетовую блузку с глубоким декольте и лентой-чокером, а также аметистовые сережки.

– Выглядишь миленько! – произнесла Кади, пискнув чуть выше нужного.

Андреа сощурилась:

– Что не так?

– Ничего! Но, может, чокер оставишь на следующий раз? Вырез же такой красивый сам по себе.

– Но он подходит к блузке. И к сережкам, видишь?

– А, клево. – Кади сжала губы, чтобы не ляпнуть лишнего.

Андреа улыбнулась:

– Пойду за курткой.

Пока они шагали по Маунт-Оберн-стрит, Кади приходилось идти на цыпочках, чтобы тонкие каблуки не застревали в брусчатом тротуаре, и Андреа тут же воспользовалась возможностью разъяснить, насколько шпильки вредны для ортопедического здоровья:

– Поверь, тебе совсем не захочется исправлять деформацию пальца, когда еще сорок даже не стукнуло. Ладно, а ты знаешь, которое из этих зданий «Феникс»?

– Нет, но найдем.

«Фениксом» назывался закрытый клуб для старшекурсников-парней, один из двенадцати подобных в кампусе. Они различались по престижу, но в основном все были шикарными заведениями, которые укомплектовывали и поддерживали выпускники университета и где их члены могли проводить время днем и проводить вечеринки ночью. Большинство клубов располагалось вдоль Маунт-Оберн-стрит, но указателей на них не было. Кади пыталась писать и звонить Ранджу, но та не отвечала. Они с Андреа прошли мимо двух решетчатых окон, из-за которых, несмотря на задернутые занавески, доносился слабый музыкальный бит. Единственной вывеской оказалось название магазина подержанных пластинок «Прямо в ухо», а рядом с ним обнаружилась огромная дверь, кроваво-красная и увенчанная витиеватой резьбой, – вряд ли рынок винила настолько хорош, подумала Кади. Она поднялась на крыльцо, не сводя глаз с маленького дверного молотка, расположенного высоко на лакированной поверхности. Чутье не подвело – он был в форме золотистого феникса.

– По идее, здесь.

Андреа, поколебавшись, осталась на тротуаре.

– А что нужно сделать, чтобы войти?

– Думаю, постучать, – произнесла Кади беззаботно, хоть и разделяла опасения спутницы.

И тем не менее после пережитого дня она знала только одно: ей надо выпить. Кади постучала в дверь, подождала. Ничего не произошло. Она постучала еще раз, уже громче. Кади слышала, что девушкам проще попасть в закрытый клуб, если распахнуть на входе кофту, но в такие игры она вступать не собиралась. Это унизительно – и, хуже того, на улице холодно.

Спустя несколько мгновений дверь наполовину открылась, и в ней показался, преграждая проход телом, молодой человек. На нем были солнцезащитные очки «Фейфарер» и белая рубашка с пятнами какой-то жидкости.

– Вы в списке?

– Э-э… я не уверена…

– Кого внутри знаете? – перебил парень.

– Ранджу, наша соседка…

– Девчонки не в счет. Пригласить должен член клуба. Такие правила.

– Ладно, прости, забей, – вмешалась Андреа, готовая признать поражение.

Кади не запомнила имя, которое упоминала Ранджу, но у нее был запасной план.

– Меня пригласил Никос Николаидес. Передай, что пришла Кади Арчер.

Вейфарер вытащил телефон и захлопнул дверь у нее перед носом.

Кади расстроилась, но не отступила. Андреа перекатилась с пятки на носок.

– Да брось, давай уже уйдем.

И тут дверь вдруг широко распахнулась, явив на этот раз высокого парня-блондина, сияющего улыбкой:

– Прошу прощения, дамы, я услышал, что Роб опять ведет себя как придурок. Заходите. Для рыжули всегда найдется место.

Кади ненавидела такие фразочки, но прикинула, что главное – добиться своего. «Это нормально, чувствуй себя нормально, будь нормальной», – скомандовала она себе. И они с Андреа вошли.

Они проследовали за парнями вверх по устланным красной дорожкой ступенькам к тускло освещенной площадке, к которой сводились две боковые лестницы и откуда начиналась центральная, ведущая на второй этаж, где и проходила настоящая вечеринка. За количеством набившихся туда тел, в основном девичьих, оказалось сложно рассмотреть убранство, однако помещение выглядело большим. Смирившись с допуском Кади и Андреа с той же апатией, с которой он встретил их у дверей, Вейфарер предложил забрать их верхнюю одежду и затем испарился. В огромном зеркале в золотой раме, висящем над камином, покачивались, словно яблоки в воде, головы людей на лестнице. Свое отражение, с широко распахнутыми глазами, показалось Кади чужим. Слишком много макияжа.

– Так вот… – Блондин опустил на голое плечо Кади ладонь и наклонился, чтобы она расслышала его за грохотом музыки: – Что могу предложить из выпивки?

– Водка с клюквой?

Именно ее Лиз протащила на школьный выпускной в бутылке из-под спортивного напитка, и это был единственный крепкий напиток, который Кади пробовала.

– Не вопрос. – Блондин посмотрел на Андреа, та в отчаянии бросила взгляд на Кади.

– Ей то же самое.

– Две водки с клюквой. Я мигом.

Кади проследила, как он боком пробирается сквозь толпу. Парни давали ему пять, пара девиц чмокнула его в щеку, но шел он довольно быстро. «Мне за выпивкой», – подумала Кади, в глубине души улыбаясь. Может, стоит простить ему фразу про рыжулю?

Андреа похлопала ее по плечу:

– Давай найдем Ранджу.

Зал на втором этаже содрогался от басов хип-хоп бита и массы трущихся друг о друга тел, окна запотели от их жара. Огромный антикварный стол на львиных лапах трясся под весом пляшущей на нем группы из четырех девиц. Кади провела Аманду через толпу на более тихую половину зала, где несколько пар сидели в обнимку на здоровенном диване перед камином, а в единственное кресло втиснулась аж троица. Они прошли мимо стайки девчонок, приветствующих друг друга радостным визгом, и Андреа чуть не врезала пьяненькая блондинка, вскинувшая тощие руки, чтобы повиснуть на шее у парня то ли в приступе любви, то ли по пьяни.

Кто-то позвал Кади по имени. Она обернулась как раз в объятия Ранджу.

– Эй, подруга! Ты пришла! – Ранджу слегка облила плечо Кади из стаканчика.

По ее громкости и пошатыванию Кади прикинула, что стаканчик уже не первый, а до него явно была разминка. Ранджу окинула их соседку расфокусированным взглядом.

– И Андреа, кру-у-уть, – добавила она. – Ты с нами никогда не ходишь.

– Вы меня никогда не приглашаете, – жестко отозвалась та.

Но Ранджу успела отвернуться поздороваться с проходящим мимо парнем, и Кади испытала облегчение, что она упустила едкое замечание. Оно продлилось ровно до того момента, как Ранджу вернулась к ним – ее улыбка стала холодной, а взгляд – острым.

– Милый чокер.

Андреа скрестила руки на груди, но промолчала.

– Вам, ребят, надо выпить! Стойте тут.

Ранджу отошла, и Кади даже не успела ее задержать. Андреа начала поспешно расстегивать украшение. Зрелище разбило Кади сердце.

– Да не слушай ее, он хорошо смотрится.

Андреа покачала головой, поджав губы, и уронила чокер в сумочку.

– Она такая стерва. Не знаю, почему ты так хочешь ей нравиться.

Кади скорчила гримасу: все-то Андреа подмечала.

– Я уверена, она ничего такого не имела в виду. Просто пьяная.

Андреа глубоко вздохнула:

– Я домой.

– Что? Нет, останься! Мы же только пришли! – Кади искренне хотелось ее общества.

– Ты оставайся. Мне нужно учиться, я ненавижу вкус алкоголя, и давай посмотрим правде в глаза: все это просто не мое. Увидимся в комнате.

Андреа обняла Кади на прощание и пошла сквозь толпу к лестнице.

В спину потыкался локоть. Обернувшись, Кади увидела блондина с двумя красными пластиковыми стаканчиками в руках и третьим в зубах. Кади забрала один, чтобы блондин смог разговаривать.

– Две водки с клюквой. А где подруга?

– Ей пришлось уйти.

Блондин усмехнулся:

– Черт!

Кади улыбнулась в ответ, хотя все же испытывала некоторую вину. Она отпила, морщась от резкого вкуса водки – напиток вышел крепким.

– Ну как?

– Идеально, – Кади сощурилась от жжения. – Ты не назвал свое имя.

– Виноват. Я Тедди.

– Каденс, но все зовут меня Кади.

– Первокурсница?

Она кивнула.

– Впервые в закрытом клубе.

– О, хорошо! Мудрый выбор. «Феникс» – лучший. Мы закатываем крупнейшие вечеринки, но не такие, как у этих кокаинщиков из Шпее… если, конечно, ты не по той же теме, тогда я тебе кого-нибудь найду. – Он, должно быть, увидел, как Кади глаза на лоб полезли. – Шучу. Я не по этой дряни, честное слово. Моя единственная слабость – юбки.

– Юбки? – рассмеялась Кади.

– Женщины, – пояснил Тедди. – Прости, у меня период нуара. Особенно люблю Рэймонда Чандлера.

– Серьезно? Я тоже! – На жанр ее подсадил Эрик; он перечитал всего Хэммета и Чандлера в доме, а обрабатывать Кади начал, соответственно, с романа последнего под названием «Сестричка», когда ей было одиннадцать. – Но не думаю, что ты достаточно лихой для того же жаргона.

Тедди рассмеялся и обхватил ее рукой:

– А у нас тут шутница!

Кади прислонилась к нему и снова отпила из стаканчика. Жжение водки постепенно становилось мягче.

Тедди не оставлял ее где-то час. Он предложил переместиться в комнату поменьше, где бар, чтобы хоть как-то слышать друг друга. Разговаривали в основном о пустяках, обменялись деталями о себе – родной город, общежитие, специализация. Кади немного заскучала, но внимание ей малость польстило. Да и возможность отвлечься радовала; немного распития алкоголя в еще недозволенном возрасте, немного болтовни с парнем на вечеринке, было приятно в кои-то веки почувствовать себя беззаботной студенткой.

Затем сквозь гул опьянения прорвались слова Тедди:

– Мой старший брат сейчас в Уортоне. Он был выпускником Гарвада семнадцатого…

– Твой брат тоже здесь учился? – Слова вырвались прежде, чем Кади успела опомниться.

– Ага, это странно или что?

– Нет. – Кади помедлила; она не могла назвать это общей чертой – теперь. – Твоя семья впечатляет.

– Говорят, что большинство студентов Гарварда – либо первенцы, либо единственные дети в семье. А мне вот нравится считать, что я, весь такой выдающийся, ломаю им статистику. У тебя есть братья-сестры?

Кади покачала головой.

– Вот видишь? Ты единственный ребенок! Теория верна.

Кади с трудом сглотнула ком в горле. Она не знала, сколько уже выпила, Тедди исправно поставлял алкоголь, но ей казалось, что она все хуже скрывает эмоции. От разговора о семьях нужно было передохнуть.

– Обожаю эту песню. Хочешь потанцевать?

– Само собой.

Когда Кади встала, у нее на миг закружилась голова, однако Тедди вел ее за руку; Кади сосредоточилась на его широкой спине и голубых линиях на белой рубашке. На танцполе было и так полно народу, но Тедди повел ее в самую середину. Танцевать с ним было весело, хотя ему не всегда удавалось попадать в ритм; несмотря на хип-хоп бит, он кружил Кади, словно на балу, и смешил ее. Она все еще не очень уверенно держалась на ногах, но ее крепко держала за талию его сильная рука.

Музыка грохотала, голова Кади и без того пульсировала в такт, как вдруг какая-то девчонка завизжала ей практически на ухо. Однако Тедди не давал остановиться, он удерживал ее за бедра, и его дурашливые танцы уступили место более интимным телодвижениям, на которые Кади не подписывалась. Она время от времени высвобождалась из его хватки, чтобы намекнуть. Когда она в последний раз попыталась несколько разорвать дистанцию, Тедди дернул ее обратно и скользнул руками вверх по животу и ребрам, задевая грудь.

– Осторожней.

Кади отскочила в сторону, то ли от предупреждения, то ли от его касания, она не знала наверняка, но она совершенно точно услышала женский голос. Кади огляделась, пытаясь понять, кто это, не задела ли она кого-то, однако все вокруг, казалось, были сосредоточены на музыке или партнерах. Но на ином уровне она уже понимала – голос не принадлежал никому. Он звучал в ее голове, незнакомый – и угрожающий.

Тедди развернул ее обратно.

– Ты в порядке? – спросил он, положив ладони ей на плечи.

– Послушайте меня.

Кади вымучила улыбку и кивок, но ее продрал отрезвляющий озноб. Эти голоса, слуховые галлюцинации, не заглушить алкоголем, от них не спрятаться в толпе. Они – нечто внутри нее, и они размножились: сперва мужчина, потом музыка, теперь женщина. Кади была в ужасе, но не могла ему поддаться. Она заставила себя сосредоточиться на Тедди; он реален, он не даст ей потерять связь с реальностью и убережет от ее собственного разума.

Поцелуй застал Кади врасплох. Он был мокрым и крепким, к ее зубам прижались зубы, а в рот вторгся язык, прежде чем Тедди малость ослабил хватку и закончил нежнее, чем начал, несколько раз поцеловав ее нижнюю губу, словно все очень даже романтично. Кади содрогнулась; Тедди не сводил потяжелевшего взгляда с ее рта.

– А у тебя хорошо получается, – произнес он.

Кади ощутила укол вины, что чувство не взаимно, и развернулась к Тедди спиной, чтобы избежать новых слюнявых поцелуев.

– Он не остановится, когда попросишь. Такие юноши считают, что все принадлежит им, только возьми.

Не слушай, скомандовала себе Кади. Просто неловкая ситуация, он всего лишь неверно ее истолковал. Будь милой. Будь нормальной.

– Выбирайтесь отсюда.

И все же Кади содрогнулась, когда пальцы Тедди сдвинули ее волосы, а потом она ощутила, как он прижался к ее шее губами. Второй рукой он скользнул вверх по ее талии, на этот раз под блузкой.

– Пока не поздно.

Кади высвободилась из его рук.

– Что такое? – простодушно спросил Тедди.

– Устала.

Кади хотелось домой – на случай, если голоса вдруг усилятся. Перспектива остаться с ними наедине пугала, но переживать приступ на людях она не желала.

– Конечно, пойдем.

«А он не так уж плох», – обнадежила себя Кади, пока они пробирались сквозь толпу. Люди на танцполе часто расслабляются, а они общались весь вечер, вот Тедди неправильно все и понял. Кади надеялась, что не заденет его чувства, когда его продинамит.

– Хочешь еще выпить?

– Нет, спасибо, надо уже домой.

– Еще по одной, на дорожку?

– Серьезно, я еще одну не осилю. Иначе до дома тебе придется меня нести.

Тедди обхватил ее за талию и скользнул ладонями по ягодицам.

– Ты не кажешься тяжелой.

Он наклонился совсем близко; от него несло алкоголем, взгляд осоловел.

Кади не хотелось ставить его в неловкое положение, но голос ее встревожил. Пока не поздно. Когда губы Тедди оказались в дюйме от ее рта, она прошептала:

– Где моя куртка?

Она хотела произнести вопрос кокетливо, легкомысленно, однако явно промахнулась; пыл Тедди вдруг превратился в лед.

– Роб отнес ее наверх, я покажу.

Тедди повел Кади за руку мимо бара к дверке, за которой скрывалась узкая лестница для прислуги. И как будто водки с клюквой Кади было недостаточно, на лестнице оказалось совершенно темно. Кади осторожно шагнула.

– Нет. Не идите туда. Поворачивайте назад.

Здесь голос звучал даже громче.

Но Тедди потянул ее за руку, и Кади подчинилась. Она не могла доверять странному голосу из головы. И все же темень стояла жуткая. Кади вытянула руку, пытаясь нащупать перила, но лишь вела рукой по стене. Носок соскочил со ступеньки, и Кади упала на колено.

– Держу, – раздался в темноте голос Тедди.

– Не доверяйте ему. Не ходите с ним.

У Кади возникло плохое предчувствие, но она не понимала, откуда оно исходило – от голоса или Тедди. Ей хотелось быть милой, клевой, нормальной, какой угодно, но не параноичкой. Ладонь Тедди обхватила ее руку. «Он помогает, – сказала Кади себе, – все в порядке, угомонись».

Обстановка наверху уже больше напоминала особняк – восточные ковры, очаровательные старые лампы, роскошная мебель. Тедди провел Кади по коридору и распахнул дверь в изысканную, пусть и минимально обставленную, спальню.

– Прости, но… я не вижу куртку.

Кади не знала, зачем извиняется. Наверное, из-за неловкости. Но если ситуация всего лишь неловкая, то почему так страшно? Тут уже никакой голос не обвинишь. А ее собственный звучал тише некуда.

– Я хочу забрать куртку, Тедди.

– Замерзла? Иди сюда.

Он завел ее в спальню, обхватил руками и поцеловал, крепко.

Кади отвернула голову, но Тедди не отпустил.

– Мне надо идти, я правда устала…

– И я. Приляг на минутку. – Он сел на кровать и потянул Кади за собой.

Она вымученно рассмеялась и поспешила встать обратно на ноги.

– Прости, мне нужно идти.

Кади повернулась было к двери, но Тедди так и не выпустил ее руку, и когда вес Кади сместился, его хватка стала крепче. Она умоляюще на него оглянулась, однако воспаленные глаза Тедди остались безразличны. И в этот миг последние крохи смущения сдались под напором холодного, непререкаемого страха.

– Я хочу уйти. Прямо сейчас.

Тедди улыбнулся.

– Лады, давай, – произнес он, как будто хотел обнять ее на прощание, как будто не продолжал сжимать ее запястье тисками пальцев.

Тедди провел носом по шее Кади.

– Ты хорошо пахнешь, – пробормотал он. – Готов поспорить, что на вкус ты тоже хороша.

Кади съежилась.

– Да ладно, детка, мы же весь вечер веселимся. – Он прижал ее ладонь к своему паху, давая ощутить эрекцию. – Видишь, что ты натворила?

Она попыталась отдернуть руку, кожу запястья пекло и щипало в его хватке. Надавив свободной ладонью ей на плечо, Терри вжал Кади в дверь и навалился. Кади понимала, что попала в беду, но туман шока, страха и водки держал ее в оцепенении. Тедди снова припал к ее рту, кусая нижнюю губу. Даже боли не удалось вернуть сознание в тело, пока вновь не раздалось:

– Боитесь? Хорошо. Используйте страх. Он придает сил.

Голос женщины как будто занял место ее собственного. Кади не могла говорить. Даже дышала едва – так крепко целовал Тедди. Однако голос постепенно затаскивал ее обратно в тело, и Кади начала все сильнее впиваться ногтями в предплечье Тедди. Тот не реагировал.

– Борись, девочка. Борись за себя, чтобы освободиться. – Голос становился громче.

Тедди попытался притянуть ее ладонь обратно к своему паху, но Кади сжала кулак и врезала от бедра. Тедди вздрогнул.

– ШЕВЕЛИСЬ! – раздалось так громко, что Кади испугалась.

Она вырвалась на волю и нырнула в сторону за долю секунды до того, как дверь в спальню рывком распахнулась, врезавшись в Тедди и чуть не сбив его с ног.

– Что за черт? – схватился он за плечо.

Кади остолбенела, увидев на пороге Никоса, который глядел на нее такими же, как, должно быть, и у нее, большими глазами:

– Кади! Ты в порядке? Тед, что происходит?

– Расслабься, мы тусуем, веселимся. Правда, Кади?

Ее вдруг охватил стыд; она не могла смотреть Никосу в глаза, но знала, что другой возможности сбежать уже не будет. Ее голос был тих, но тверд:

– Я хочу домой.

– Пойдем. – Никос положил руку ей на плечо, успокаивая, и, когда они прошли мимо Тедди у дверей, он пробормотал: – Ублюдок.

– Прости, чел. Не знал, что ты ей тоже вдуваешь.

Никос развернулся и врезал ему прямиком в челюсть.

Тедди отшатнулся, схватившись за подбородок. Потом сплюнул на пол и выругался, но не осмелился глянуть на Кади.

– Что за херня, чувак?!

Никос выволок Кади из комнаты, не обращая внимания на крики Тедди им вслед, провел по коридору и вниз по другой лестнице. Кади была совершенно сбита с толку. Весь вечер казался ей кошмарным сном.

Когда они добрались до первого этажа, Никос увлек ее в маленькую, относительно тихую гостиную.

– Посиди немного. Ты дрожишь. Расскажи, что случилось.

Ее голос звучал едва ли громче шепота:

– Он сказал, что мы идем за моей курткой. Чувствую себя такой глупой.

– Невинность – это не глупость.

Кади покачала головой:

– Меня предупреждали, голос говорил мне, а я не слушала…

– Голос… внутри тебя? – Никос с тревогой окинул ее лицо взглядом.

Его искреннее беспокойство отрезвило Кади.

– Да, – заставила она себя сказать.

– Не удивлен. К несчастью, с Тедди твое чутье попало в точку. В «Фениксе» он местный ушлепок. Клянусь, мы не все такие. И не вини себя. Ты не знала.

Кади кивнула. Может, это и правда был всего лишь глас интуиции.

– Ты прав. Я просто… – Но почему он ни капли не был похож на нее? – Я сейчас не могу собраться с мыслями. Чувствую, как с ума схожу.

– Не волнуйся, теперь ты в безопасности, можешь больше ничего не говорить. – Никос погладил Кади по спине. – Просто рад, что оказался рядом.

– Как? Как ты узнал, где я?

– Роб сказал, что ты меня спрашивала, а когда он добавил, что с тобой Тедди, я сразу понял, что ты в беде. Мы все знаем его схему. – Никос, должно быть, ощутил, как она напряглась на слове «схема». – Господи, звучит отвратительно. Надо бы его выгнать.

– Из универа?

– Я имел в виду из «Феникса», но, черт, да, и оттуда бы тоже.

Кади повесила голову.

– Мне так стыдно.

– Почему? Ты не сделала ничего плохого.

Однако это была неправда. Это была неправда с прошлого Рождества. Потеряв Эрика, она открывала в себе стороны, которые ненавидела. Кади неверно оценивала людей, многое принимала как должное, лгала. И сегодняшний вечер только это доказал. Она ошиблась в Тедди. Она выпила слишком много. Она не остановила его раньше или не была достаточно убедительна – правда, воспоминания о пальцах Тедди, выкручивавших кожу ее запястья, намекали, что убедительность бы ей не помогла. Кади винила себя за то, что обременяет Никоса и что ему лжет. Она стыдилась, что слышит то, чего нет, или не понимает, что реально, а что нет, или верит, что нечто реально, а оно не имеет никакого смысла.

Но она не могла ничего такого произнести вслух.

– Я хочу сказать… спасибо. Я перед тобой в долгу.

– Это я в долгу перед твоим братом.

У Кади остановилось сердце.

– Давай-ка я провожу тебя домой.

Глава 12

Почти пятьдесят голосов устремлялись ввысь и кружились, сливаясь и сплетаясь в гармонии. Песня, над которой работал Коллегиум, «Abendlied»[6] Райнбергера, утешала неспокойный дух Кади, словно колыбельная, изгоняя кошмарные голоса прошлой ночи – ложь Тедди, его похоть и те странные предупреждения, которым она не вняла. Кади проигрывала в голове каждое слово и действие, безуспешно пытаясь заснуть, отслеживая свои ошибки. Но сейчас размер четыре четверти удерживал ее в настоящем мгновении, она сосредоточилась лишь на нотном листе и слиянии звука, когда хор брал новую ноту.

Коллегиум состоял в основном из студентов последнего курса и горстки магистрантов, но был самым серьезным и профессиональным хором, который Кади доводилось слышать. Она до сих пор не могла поверить, что ее приняли; она стала одной из всего пяти первокурсников, набранных в этом году, и многие в хоре выбрали музыку основной специальностью. Так что Кади решила, что стерпит необычайно ранний подъем ради репетиции в Пейн-холле. Доктор Сатклифф, дирижер, которому пришлось отменить одну из трех еженедельных репетиций, назначил дополнительную на утро пятницы, с семи до девяти. У Кади сложилось впечатление, что раньше доктор Сатклифф никогда их не отменял. Прошел уже час, а они пропели только полстранички – что было типично для перфекциониста Сатклиффа.

– Вы слышите? – крикнул он поверх пения. – Слышите обертон? Нет, нет, продолжать!

Однако его вмешательство разбило чары общей сосредоточенности, и гармония рассыпалась на сомнительные мелодии и элементарные терции.

– Тьфу! – Доктор Сатклифф шлепнул себя ладонью по лбу. – Я не хотел, чтобы вы прекратили петь! – Он характерным жестом потер костяшками кустистые белые усы. – Я намеревался не выискивать «блох», что, как вы знаете, мое излюбленное времяпровождение, но побудить вас услышать обертоны. А для этого во время пения необходимо еще и слушать. Подстраивайтесь к соседям, поэтому я разместил вас квартетами. Остальные голоса – ваши направляющие. – Дирижер опустил взгляд на ноты и снова потер усы. – Вы понимаете, что я имею в виду под обертонами?

Из толпы донеслось неуверенное бормотание.

– Каждая нота дает основной звук, который мы знаем и можем назвать, и более тихий, вторичный, известный как обертон или гармоника. Когда вы все вместе чисто пропеваете ноты, колебание каждой рождает призрачное созвучие, сотканное из обертонов. Высвобождение обертонов из наших тел ввысь поднимет музыкальный опыт от физического к божественному.

Несколько студентов хихикнули.

– Чувствую ваш скепсис. Быть может, нам нужен наглядный пример. Питер, Джамал, Элизабет и Анни, не могли бы вы исполнить фрагмент от пятой цифры и до конца страницы?

Этой части репетиций Кади боялась больше всего: когда доктор Сатклифф наобум вызывал по исполнителю каждой вокальной партии, чтобы они спели отдельно. Пугающее ожидание, когда же настанет ее очередь, каждый раз заставляло сердце биться чаще. Но на этот раз дирижер выбрал четверку самых уверенных и опытных певцов; все четверокурсники, Питер – начинающий оперный тенор, Анни иногда дирижировала Коллегиумом как ассистент. Они встали с мест и с нотами в руках встали лицом к хору.

Первым вступил Питер, но как только к нему присоединились остальные три голоса, все четверо слились в один. Они повышались и понижались, нарастали и опадали вместе, облекая угловатые немецкие слова мягкими акустическими элементами. Когда они достигли последнего созвучия, доктор Сатклифф сделал знак его удержать. Кади закрыла глаза. Может, это все воображение, но ей казалось, будто она различает поверх них пятый тон, словно кто-то провел пальцем по краю хрустального бокала, хрупкий и неземной – обертон.

Когда они закончили, остальной хор разразился аплодисментами, переговариваясь друг с другом. Доктор Сатклифф быстро их угомонил.

– На этот раз услышали?

Хор согласно забормотал. Кади сделала карандашную пометку над триолью, которую все время пропускала.

– Некоторые? Больше половины? Ладно, будем дальше упражняться и учиться. Все, что я прошу, – это помнить о необходимости слушать остальные голоса.

Кади оторвала взгляд от своего листа.

– Теперь давайте начнем сверху.

Когда доктор Сатклифф отпустил их через час, Кади совсем не хотелось уходить. Во время репетиции ей было легче, чем на протяжении всех выходных. Она уже надевала куртку, как вдруг к ней с улыбкой подошла Ннека, симпатичная нигерийка, второе сопрано.

– Привет, ты же Кати, верно? – спросила Ннека, как и почти все ошибаясь с именем.

– Вообще Кади, но отзываюсь на оба.

– А, Ка-ДИ, поняла. Если кто-то может уделить лишнюю секунду и произнести твое имя правильно, это я, Ннека через два «эн», – она изобразила пальцами кавычки. – Никто с первого раза не запоминает.

Кади рассмеялась.

– Если у тебя нет пар, может, хочешь присоединиться? Мы небольшой компанией собираемся перекусить в нашем любимом местечке напротив Уодсворт-Хауса.

– Конечно, с удовольствием.

Ннека понравилась Кади еще с первой встречи. Было бы полезно завести друзей вне их натянутого соседского треугольника.

– Отлично! Пойду прихвачу еще кое-кого на выходе, но ты нас найди, двинем на площадь вместе.

Ннека повела Кади и небольшую компанию из пяти членов Коллегиума в ресторан, где они заняли длинный высокий стол в передней части зала. Они решили заказывать у стойки по очереди, чтобы не упустить место; Кади не знала, чего ей хотелось, поэтому пропустила вперед остальных. Она села спиной к большому окну, чтобы погреть ее в лучах солнца. Чуть ниже затылка вдруг закололо – то ли сквозняк от двери, то ли ощущение, что за ней следят. Кади оторвалась от меню и наткнулась на полный боли взгляд Рейчел, старшей сопрано, которая сидела напротив.

– Просто хотела сказать, что в прошлом году жила в соседней комнате с твоим братом. Мне очень жаль. Он был моим товарищем по прачечной, мы играли в шахматы, пока ждали стирку. Он был милым.

– О, спасибо. Приятно слышать, – ответила Кади, но Рейчел все еще выглядела встревоженной, так что она добавила: – Что он действительно стирал свои вещи, разумеется.

Кади наловчилась отвлекать людей от гнетущего сочувствия к ней.

Рейчел вежливо рассмеялась.

– Эрик определенно был не без причуд. Но моя специализация – психология, надеюсь стать клиническим психиатром, поэтому знакома с тем, через что он проходил. Я видела признаки. – Рейчел откинулась на спинку стула и взяла меню, довольная разговором.

То, что казалось дежурными соболезнованиями, вдруг стало куда интереснее.

– Например?

– Прости? – В лучах солнца голубые глаза Рейчел казались льдистыми и невинными.

– Ты сказала про признаки, а какие именно признаки ты заметила? – Кади перестала беспокоиться о комфорте Рейчел, она нуждалась в этих сведениях.

– Знаешь, мне не стоило так преувеличивать. Я же, ну, не ставила ему диагноз или типа того.

– Нет, я понимаю, просто мне любопытно, как его болезнь себя вела в прошлом году. Он что-нибудь рассказывал, когда вы играли в шахматы или вообще? Упоминал, что слышал голоса?

Шея Рейчел пошла розовыми пятнами.

– Прости, кажется, скверный выходит разговор. Даже не понимаю, зачем тебе это все объясняю. Он был твоим братом, ты знала его куда лучше, чем я…

Тут-то и вся проблема, подумала Кади. Она не знала его лучше, потому что была дерьмовой сестрой, которая понимала о брате только то, что она, вероятно, разделяла его болезнь.

– Я всего лишь хотела сказать, что он нуждался в друге, вот это я и видела. Я рада, что он был другом мне.

«Потому что я его подвела», – подумала Кади.

– Ваша очередь, девчонки! – провозгласила Ннека, возвращаясь еще с тремя ребятами к столу. – Только есть плохая новость: я забрала последний шоколадный круассан. Можете за него со мной сразиться. – Ннека глянула на их лица: – Вы тут как?

Рейчел как-то их оправдала, а Кади извинилась и пошла в уборную, лишь бы не стоять вместе с Рейчел в очереди. Шагая в заднюю часть ресторана, она почувствовала, как запульсировали виски.

Воспоминания всегда ее преследовали, мучили, но никогда не показывались полностью, только обрывками. Как она лихорадочно хваталась за руки Эрика. Тебе страшно? Как слышала его «прости» и понимала, что это должна была сказать она. Мгновения, которые вставали в горле комом, угрожая удушить ее самоуничижением. Кади машинально прикрыла шрам на шее ладонью и попыталась вытолкнуть их из разума.

– Псст.

Кади вскинула голову, оглядываясь через плечо, но никого не увидела.

– Прошу прощения, мисс, но я за вами наблюдала.

Это был женский голос из «Феникса». Кади шагнула в пустой коридор, ведущий к уборным, где ее не видно остальным гостям заведения.

– Я видела, как вы говорили с той черной девочкой и с более светлокожей вчера. Они ваши рабыни?

Кади аж побледнела.

«Рабы? – подумала она. – Нет! Нет, конечно, это мои друзья. И Ранджу? Она моя соседка, и она индианка».

– Я знала одного индейца-пекота, когда была маленькой. Хозяин обращался с ним, как с глупым дикарем, однако он был знахарем. Он обучил меня ведать растения и травы, исцелять любой недуг. Если бы не его уроки, младший ребенок Холиока умер бы от оспы. Так что… черную и краснокожую вы зовете друзьями?

Голос тараторил так быстро, что Кади не успевала за ним на три шага.

– Это вчера была ты. Ты пыталась мне помочь.

– Да, и прошу самую малость взамен. Прошу, помогите мне, умоляю.

– Кто ты?

– Я Билха, служанка Холиоков. Мне нужен друг, мисс, друг, который знает грамоту. Мне нужно, чтобы вы мне прочитали вот это, пожалуйста.

– Прочитать что?

– Вот эту бумагу. Займет лишь мгновение…

– Я не вижу…

– Прошу, мне нужно возвращаться в Уодсворт-Хаус. Я не могу ее прочитать, но мне нужно знать, выставили ли моего ребенка на продажу, сколько у меня времени. Я задам им жару, прежде чем позволю его забрать.

– Продать твоего ребенка? Почему?..

– Потому что президенту Гарварда не нужен немой мальчик-слуга, уж тем более мальчик с голубыми глазами, сущим для него оскорблением! Прошу, чтобы спасти сына, мне нужна ваша помощь!

Кади совершенно сбил с толку поток информации, льющейся на нее из ниоткуда, и необъяснимое ощущение, когда мелькали определенные знакомые детали, вроде Уодсворт-Хауса, административного здания напротив. Кади потрясла головой.

– Но какое отношение это имеет ко мне?

– Хэй.

Беспечное приветствие схлестнулось с полным паники замешательством у Кади внутри, и она, развернувшись, увидела, что его выдала Эйнзли, блондинка-альт, которая тоже вдруг возникла в коридоре около уборных. Кади не сумела выдавить ответный «привет», разрываясь между реальностью и тем, чем бы там ни был этот голос. Эйнзли, к счастью, ничего не заметила.

– Эх, очередь? Типично, да? – закатила она глаза и принялась что-то выстукивать в телефоне.

Кади кашлянула, затягивая с ответом, как вдруг вновь вернулся голос Билхи, но с появлением Эйнзли его тон полностью изменился. Ушли отчаяние и смешка, она звучала исключительно почтительно и уравновешенно:

– Благодарю сердечно. Сейчас принесу ваш чай. Ромашка и шиповник, мисс, мигом поправят эту простуду.

– А знаешь… э-э… прости, – запнулась Кади, медленно приходя в себя. – Я такая глупая, даже не проверила дверь.

– О, – нахмурилась Эйнзли. – Так что, пойдешь?

– Да, иду, сейчас. Прости.

Она тронула дверь, та легко открылась. Кади беспомощно рассмеялась и скользнула в уборную.

Запершись, она уперлась ладонями в раковину и с жадностью хватанула воздух. «Дело плохо, плохо, плохо», – сказала Кади себе. Эти голоса не собираются уходить, они являются все чаще, и теперь они что-то от нее хотят. Она слетает с катушек. Кади подняла взгляд на свое отражение в зеркале, пытаясь увидеть нормальную, здоровую девочку, которой когда-то была.

Глава 13

Кади уже пять минут кружила по читальному залу Гинзберга в поисках достаточно удаленного от всех места. Она добыла книгу, за которой пришла, и сунула ее поглубже в сумку, а теперь нуждалась в укромном уголке, чтобы ее прочитать. Современное пространство для занятий, оформленное в умиротворяющих бежевых и светло-зеленых тонах, было забито прилежными студентами, но никто не обращал на нее внимания. Их взгляды были прикованы к экранам ноутбуков, в ушах торчали наушники, никого не заботило, что там Кади читала. Да, такой предмет изучения легко выдать за научный интерес вместо личного. Любой студент психологии мог взять книгу о патопсихологических явлениях, сами они-то не сумасшедшие.

В отличие от нее.

Кади решила довольствоваться столом, за которым сидел только один человек. Стол был оснащен двумя лампами в центре, так что ей пришлось сесть напротив своего случайного соседа, темноволосого парня в модных очках, но их с Кади, по крайней мере, разделял экран его ноутбука и стопка книг по экономике. Кади вытащила «Истоки шизофрении» с удручающим подзаголовком «Составляющие безумия». До недавних пор Кади казалось, что она знала о шизофрении все необходимое. Общие черты болезни и ужасы, ее семья все их пережила. Однако Эрик получил диагноз спустя год, а то и больше. Сперва ему говорили, что это депрессия, потом – биполярное расстройство, какое-то время мать считала, что психоз вызывают именно антидепрессанты, но в конце концов все сошлись на шизофрении – все, кроме Эрика, но что он там понимал? Он был всего лишь пациентом.

Кади теперь осознала, что она знала лишь слова, которые говорили другие люди, ярлыки для ее брата, которые обсуждали и оттачивали, но никогда не подтверждали. Кади ничего не знала о его опыте во время болезни, она боялась спрашивать. А теперь больше не может позволить себе роскошь отрицания. Кади быстро бросила искать в Сети – слишком просто скатиться в паранойю и ипохондрию. Она предположила, что книга с ее обнадеживающей тяжестью в руках и сдержанной экспертной оценкой сумеет утешить куда вероятнее. Стоило глянуть на обложку, как сердце тяжело забилось в груди.

Кади перелистнула на вторую главу, которая называлась «Диагностирование шизофрении». И лихорадочно пробежала глазами первый абзац:

Симптоматика шизофрении часто сходна с другими психическими заболеваниями, что порой затрудняет постановку точного диагноза. Однако у шизофрении есть и крайне характерные проявления, такие как вера больного в то, что в его разум внедряются чужие мысли, или слышание голосов (несуществующих), которые комментируют его поведение.

Кади переметнулась на строки ниже, где перечислялись критерии для диагностирования шизофрении:

А. Присутствие характерных психотических симптомов в активной фазе (любой из 1, 2 или 3 на протяжении как минимум недели).

1. Как минимум два пункта из следующего списка:

а.  Бредовое состояние.

б.  Галлюцинации, которые имеют место на протяжении дня несколько дней подряд или несколько раз в неделю на протяжении нескольких недель, при том что каждое галлюцинаторное переживание длится более нескольких мгновений.

в.  Бессвязность или заметное ухудшение ассоциативного мышления.

г.  Кататоническое поведение.

д.  Уплощение эмоций или чрезвычайно неадекватный аффект (эмоциональный тонус).

2. Странный бред (то есть включающий в себя феномен, который в культуре больного считается полностью неадекватным, например, открытость мыслей, нахождение под контролем со стороны мертвого человека).

3. Ярко выраженные галлюцинации, при которых больной слышит голос и содержание не связано с сопутствующей депрессией или эйфорией или же голос, комментирующий его поведение или мысли…

Кади остановилась. Она уже сделала слишком много мысленных пометок около подпунктов списка А. Во-первых, у нее случались слуховые галлюцинации, хотя неделю они не продлились – пока что. Во-вторых, ей не приходило на ум, что говорившие с ней мертвы, однако они и правда не выражались как ее современники, да и та старая музыка… и они ее не контролировали – пока что, – хотя этим утром голос женщины просил ее что-то прочитать… Просьба о помощи считается контролированием? В-третьих, голоса никак не были связаны с ее настроением и появлялись без предупреждения, и они действительно комментировали ее поведение и мысли.

«Но что, если они правы? – задумалась Кади. – Песнь пятая в «Аду» Данте, Тедди и опасность… Ты не можешь такое выдумать, если не знаешь наверняка». И какое объяснение тогда остается?

«Сбавь обороты, – сказала она себе, – не спеши с выводами».

Сумасшедшие же не знают, что они таковые, верно? Кади подумала, что раз уж она сомневается, то все не так плохо, а потом прочитала:

В отличие от больных, страдающих иными видами деменции, шизофреники способны оставаться относительно высокоактивными с внешне однозначным и осознанным чувством реальности, а также сохранять интеллектуальные способности. По данным исследований, шизофрения статистически имеет больший шанс проявиться у людей с гениальным коэффициентом интеллектуальности.

«Эрик был гением, – размышляла Кади, – но я-то нет».

Эрик был необыкновенным, не по годам развитым ребенком; Кади никогда так не выделялась. Их родители проверили ай-кью Эрика еще в раннем возрасте, и он набрал необычайно высокий балл. Когда Кади спросила, почему ее не тестировали, мать ответила, что им нет нужды соревноваться, что Кади всегда воспринимала как попытку не задеть ее чувства, когда выяснится, что она, само собой, не оправдает ожиданий.

Ошибались ли они? Кади с легкостью преуспевала во всех предметах, особенно гуманитарных, и только у нее был абсолютный слух. Она не разделяла склонность Эрика к математике и наукам, однако они никогда не вызывали у нее трудностей. Вступительные Эрик сдал на «отлично», Кади наступала ему на пятки, хотя приписывала свой успех не гениальности, а выучке. Если выдающийся ай-кью привел Эрика к болезни, насколько до нее Кади?

Она перешла к пятой главе, «Исследования вопросов семьи», и принялась просматривать страницы. Кади прочитала, что братья и сестры, а также родители и дети, считаются для больного шизофренией родственниками первой ступени. Звучало уже плохо. Надпись под диаграммой гласила: «Рис. 7 представляет собой общие средние риски развития шизофрении; существует высокая степень корреляции между риском и генетическим родством». Кади окинула внимательным взглядом мини-панораму столбиков разной высоты: тот, что был обозначен «братья/сестры», был одним из самых высоких – девять процентов риска развития шизофрении в течение жизни. Выше только у близнецов и детей двух страдающих шизофренией родителей.

Изучая расшифровку графических данных, Кади обнаружила еще более пугающий абзац:

В то время как пара родитель-ребенок разделяет ровно 50 процентов генетического материала, важно отметить, что братья и сестры разделяют в среднем 50 процентов. Так что есть вероятность, что некоторые пары братьев/сестер разделяют существенно больше или меньше генетического материала, что имеет очевидное влияние на их схожесть во всех полигенных признаках, включая подверженность развитию шизофрении.

Кади неосознанно коснулась волос. Во всей их семье только они с Эриком были рыжими. Дядя Пит все время поддразнивал их отца – мол, ему стоит намылить шею «тому рыжему почтальону». Но это был рецессивный ген из далекого прошлого, который поколениями не проявлялся, пока не всплыл снова у них обоих. В памяти Кади замелькали их с братом детские образы – и особенно фото, которое стояло дома на каминной полке в столовой, хотя Кади его ненавидела. Снимок сделали, когда ей было примерно шесть, значит, Эрику – восемь, в год, когда мать сделала ей непростительно мальчишескую стрижку. Кади и Эрик выглядели почти как две капли похожими.

Телефон вдруг завибрировал, дребезжа на твердой столешнице, и она подпрыгнула от неожиданности. Сидящий напротив парень бросил на нее раздраженный взгляд поверх оправы. Слова «Звонит Дом» вызвали у Кади вспышку тревоги, словно родители могли увидеть ее через трубку. Одним движением Кади смела все свои вещи со стола и метнулась в коридор, чтобы ответить. Она толкнула тяжелую створку дверей и нажала «Принять» в последний момент.

– Пирожочек? Как ты там? Я не вовремя? – произнес голос отца.

Он почему-то всегда разговаривал так, будто куда-то спешил, даже если сам об этом спрашивал собеседника.

– Я в библиотеке, но могу поболтать минутку.

– Хорошо, я хотел уточнить про твой завтрашний прилет.

– Прилет?

– Чтобы встретить тебя в аэропорту. У дедули с Виви мероприятие на этих выходных, помнишь?

Кади беззвучно разинула рот. Она совершенно забыла, что уже завтра летит домой, чтобы поприсутствовать на церемонии, где дедуля и его новая жена заново произнесут принесенные два года назад на свадьбе клятвы. Она почувствовала себя идиоткой – и как могла упустить такое, но на нее столько свалилось…

– Кади? Ты еще тут?

– Да, тут, прости. Я пришлю все по почте, сейчас долго искать. Но рейс утренний.

– Надо полагать. К счастью, церемония только в шесть, так что будет куча времени, успеем заехать домой, переодеться, все дела. Жду не дождусь увидеть свою девочку.

– Эм, ага, и я тоже.

Все, о чем Кади могла думать, – это как ей вообще смотреть в глаза родителям, когда в голове звучит эхо чужих голосов. Одно дело, по телефону говорить, но сумеет ли она скрыть свои страхи при личной встрече?

– Слушай, ты какая-то напряженная, – произнес отец – может, по телефону Кади тоже не очень-то хорошо шифровалась. – Знаю, поездка выйдет совсем короткая, но всегда хорошо немного побыть дома, подзарядить силы. Я во время учебы всегда ценил выходные, когда можно пару-тройку раз покушать домашней еды.

Напряжение в груди Кади начало уходить. Может, отец и прав, может, ей просто нужно передохнуть. Крошечного проблеска надежды хватило, чтобы более убедительно изобразить энтузиазм.

– Будет весело, тоже с нетерпением жду. Но сейчас, наверное, надо бы вернуться к делу.

– В пятницу-то? Расслабься. Не хочу, чтобы ты перерабатывала.

Совсем не похоже на отца, человека, который заставил ее и Эрика цитировать наизусть преамбулу Конституции США перед партнерами фирмы в день открытых дверей для детей сотрудников; им было семь и девять лет.

– Папа, ты обожаешь перерабатывать, у меня это наследственное.

– Да, но я не всегда был таким. Не в твоем возрасте. Тогда я вовсю веселился. Из нас двоих я был безответственный, а тетушка Лора – паникершей.

– Я тебе не верю.

– Правда. Пока Лора не попала в аварию, я был весельчаком. А потом мы поменялись местами. Нам достался один на двоих позитив, и ей он был нужен больше, чем мне. Так что теперь я переключился на заботы о тебе. И боюсь, что бросил тебя в самое пекло.

– В смысле? – спросила Кади.

– Университет должен быть веселым этапом жизни, и я беспокоюсь, что побудил тебя выбрать несчастливое место. Может, нам стоило держать тебя поближе. С другой стороны, я не хотел, чтобы ты застряла с твоей мамой и мной. Но мог бы помочь тебе улизнуть куда-нибудь… попроще.

– Я хотела сюда.

– Уверена? Потому что я иногда позволяю твоей матери мной помыкать. Она бывает по-своему упертой, понимаешь? И я не мог видеть, когда она так поступает с тобой. Но хотел, чтобы ты почувствовала, что у тебя по-настоящему есть выбор.

– Он и был. Я это выбрала.

– Тогда хорошо. Теперь мне спокойнее. Я в последнее время во всем сомневаюсь.

В этом они были схожи.

– Мне мама звонила, – сказала Кади.

– О? И как все прошло?

– Она плакала.

– А, да. – Отец тяжело вздохнул: – Никто не страдает так, как она. Справиться, как у тебя дела, по ее мнению, – это дать тебе справиться, как дела у нее.

Кати ощутила укол вины: она не хотела вызвать такие холодные слова. Отношения родителей всегда были далеки от идеала, а когда Эрик пошел под откос, туда же отправился и их брак. Теперь отец часто раздражался, когда говорил о ее матери.

– Да ничего страшного. Это я упомянула Эрика, – солгала Кади.

– И тебе можно его упоминать! Ты не виновата в ее грусти, ясно? Это не ты с нами сделала.

Теперь Кади ощутила двойную вину; она ненавидела, когда отец винил Эрика. Она поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос:

– Вы с мамой в порядке?

Вздох отца прозвучал в трубке ураганом.

– Нормально, не волнуйся о нас. Просто…

– Знаю.

– Точно.

Их разговоры с отцом все больше и больше состояли из этого сокращения.

– Хочу, чтобы ты знала: я тобой горжусь, – добавил он.

– Я еще ничего не сделала.

– Как ты можешь так говорить? Тебя приняли в один из самых избирательных университетов страны, ты преодолела личную трагедию, и что, наверное, самое значимое – ты выстояла против матери. Ты самая храбрая в нашей семье, помни это.

И она была в ужасе. Ей хотелось, чтобы отец перестал так говорить.

– В общем, отпущу тебя. Не забудь переслать мне все про свой рейс. Люблю тебя.

– И я тебя.

Кади сбросила звонок и съехала спиной по стене, вдруг слишком уставшая, чтобы стоять на ногах. Она ненавидела лгать отцу, но прежде чем открыться, ей надо было лучше понять, с чем она имеет дело. Отец единственный, кто ее поддерживал, и ей нравилось, какой он ее видит, и Кади не выносила и мысли о том, чтобы его разочаровать. Она надеялась, что поездка домой не окажется ошибкой.

Сидя на верхней ступеньке, Кади вдруг поняла, что до сих пор зажимает указательным пальцем место, на котором остановилась в учебнике. Она распахнула его на коленях и продолжила читать:

«Генетический материал сам по себе не способен привести к шизофрении. Аналогично было доказано, что шизофрению не вызывает ни один фактор внешней среды сам по себе».

Даже Гарвард?

«На самом деле играет роль их комбинация. Гены наследуемой восприимчивости или предрасположенности, известной как диатез, к развитию шизофрении и эти латентные генетические особенности в совокупности с вызванным внешней средой стрессом или травмой способны проявиться полноценным психическим заболеванием. Этот феномен известен как модель диатез-стресс». И далее:

Факторы опасного воздействия внешней среды делятся на общие группы, включая (а) повреждения головного мозга, (б) эмоционально травмирующие события, остро возникшие или продолжительные, (в) деморализующая или гнетущая физическая среда, называемая «токсичной»…

Эмоционально травмирующие события, остро возникшие или продолжительные… У Кади было и то, и другое. Болезнь Эрика тяготила семью на протяжении последних двух лет, а его смерть стала самой сильной травмой, какую только можно представить. Что касалось среды – как Кади заверила отца, она сама выбрала академически изнурительный, адски холодный университет, который оказался той же самой «токсичной средой», что привела к самоубийству ее брата.

«И не только…» – горько подумала Кади, читая дальше:

В теории люди с высокой предрасположенностью к шизофрении могут предотвращать смещение баланса в сторону психоза, избегая внешних факторов, которые действуют в качестве триггеров или стрессоров. На практике подобные факторы не всегда являются предотвратимыми или же предвидимыми.

А ее факторы именно таковыми и были. Кади знала, что тяжело переживала смерть Эрика, и все же предпочла поместить себя ровно в ту же «токсичную среду», которая стала декорациями его самоубийства.

Что же я натворила?

Глава 14

Кади осмотрела Линден-стрит, убедилась, что в поле зрения нет никого знакомого, и только потом приблизилась к историческому дощатому дому, где находились кабинеты кампусных психологов и консультантов, а также психиатрическая помощь. Место завуалированно именовали «Бюро учебной консультации», как будто единственное, в чем гарвардскому студенту может понадобиться консультация, – это учеба.

Видавшие виды серо-белые доски обшивки, вероятно, кому-то более жизнерадостно настроенному показались бы очаровательными, но Кади они напомнили о каком-нибудь жутком старом доме, в который детишки любили стучаться и убегать. Деревянное крыльцо потрескалось и скрипело под ногами, так что Кади старалась ступать полегче, не желая привлекать к своему появлению ни децибела внимания. Бюро казалось закрытым, судя по ставням, но должно было работать. Это здание в принципе предназначалось для деликатных дел. И не все в его наружности износилось; на крыльце стояла деревянная скамейка – новенькая или, по крайней мере, почти нетронутая. Никому неохота присесть и расслабиться у дверей местной психушки.

После кафе с Ннекой Кади больше не слышала ничего необычного, но страдала от какой-то обратной версии сепарационной тревоги – как будто каждая минута тишины может стать последней. Беспокойное ожидание мгновения, когда в ее разум вновь кто-то вторгнется, было чуть ли не хуже самих голосов. Ей казалось, что она на грани нервного срыва.

Кади нажала кнопку звонка, и через миг дверь, загудев, открылась. Приемная выглядела обычной гостиной, разве что ни один из разномастных предметов мебели не стоял лицом друг к другу. За стойкой регистрации с открытым учебником сидела девушка в хиджабе.

– Привет, чем могу помочь?

– Я не по записи, но подумала, вдруг получится прийти и к кому-нибудь попасть. Это возможно?

– У нас всегда можно с кем-нибудь поговорить. Ты уже в числе друзей Бюро?

– Друзей?

– Ты в системе? Уже встречалась с психологом или участвовала в практикуме по оздоровлению?

– О нет. Я новенькая.

– Тогда нужно заполнить вот эти бланки. Когда закончишь, можешь поговорить с Грэгом, он свободен.

Кади взяла планшет и опустилась на продавленный зеленый двухместный диванчик, чтобы заполнить бумаги. Рука, выводя имя, дрожала. Кади предпочла бы не оставлять здесь следов пребывания. Она вдруг вспомнила, как Эрик ощутил потерю контроля над собой, когда за него взялись психиатры, особенно университетские. «Теперь все официально. Пути назад уже нет», – сказал брат, получив диагноз. В то время Кади думала, что он просто драматизирует и упрямится, но теперь поняла. Ей хотелось побеседовать со специалистом насчет того, что она слышит, – но не ценой своего личного пространства или свободы. Родители не должны узнать, что она тут побывала, особенно мать.

– Можешь идти в кабинет, – сказала девушка за стойкой, когда Кади вернула листы. – Вверх по лестнице, первая дверь слева.

Ступеньки скрипели под ногами. В коридоре второго этажа оказалось темно, только падала полоса света из-за едва приоткрытой двери. Кади постучала.

– Здравствуйте!..

Ответа не последовало, и она толкнула дверь.

– Йо! Приветики, проходи.

Удивленный мужчина поспешно вытащил наушники, воткнутые в ноутбук перед ним. Тридцать с небольшим на вид, в серой толстовке поверх клетчатой рубашки – с вязаной шапочкой, толстой оправой и большой, кустистой бородой он напомнил Кади эдакого Фрейда-хипстера. Мужчина поднялся из-за стола и протянул ей тощую руку:

– Я Грэг.

Кади пожала его ладонь и смущенно представилась:

– Простите, я не по записи.

– Ничего страшного, затем я и здесь. Прошу, садись.

Грэг указал на темно-синий диванчик у стены. Кабинет был маленьким, но уютным, с неброским восточным ковриком, мягкой мебелью и кружевными бабушкиными занавесками. Сам Грэг занял клетчатое кресло напротив.

– Ну что, рассказывай. Давай сперва подноготную – год, общежитие, специальность, все такое.

– Первый курс, живу в Уэлде. Специальность еще не выбрала.

– Хорошо, не спеши, попробуй себя. Как тебе учеба?

– Тяжело.

– Почему тяжело?

– Это же Гарвард, здесь и должно быть так, верно?

Грэг улыбнулся:

– Справедливо. Но попытайся конкретизировать. Отчего тебе тяжело?

Прежде чем ответить, Кади глубоко вздохнула.

– Из-за брата. Поэтому я сюда и пришла, честно говоря. Мой брат учился здесь на третьем курсе, когда умер.

– О, мне жаль. Как так вышло?

– Самоубийство. – Кади все еще было трудно связать с братом это слово. – Он страдал шизофренией, а потом… – Она умолкла.

– Мне очень жаль.

– Все в порядке, – машинальный ответ, за который Кади всегда себя ненавидела.

– После такой травмы, должно быть, очень трудно здесь находиться.

Кади кивнула. Грэг казался милым, однако она постепенно теряла самообладание.

– Есть кое-что в его болезни, что я, к сожалению, не понимала, и чувствую, что нужно понять, чтобы двигаться дальше, и поэтому думала, вы мне поможете. Не знаю, с кем еще поговорить.

– Поговорим обо всем, что хочешь. Я не спец в шизофрении, но постараюсь ответить как можно лучше.

– Мой брат говорил, что слышал голоса. Вы знаете что-нибудь об этом?

Выходило слабое подобие старого доброго «я спрашиваю для друга», но Кади пока не была готова признаться.

– Слуховые галлюцинации. Часто встречаются у шизофреников.

– На что в целом похожи эти голоса?

– Думаю, подобный симптом очень сильно отличается от больного к больному.

– Мне запомнились слова Эрика, что голоса рассказывали ему то, что он не мог знать.

– Твой брат – Эрик?

– Да, вы его знали?

– Нет, просто стараюсь следить за повествованием.

– Ой. В общем, голоса говорили ему о книге, которую он никогда не читал, или об истории здания на кампусе, причем сведения оказывались очень точными.

Грэг кивнул, но остался отрешенным.

Кади не понимала, почему он не удивлен.

– То есть это же странно, правда? Помню, как он был напуган.

Грэг причмокнул:

– Уверен, ему было страшно. И тебе наверняка очень тяжело ходить по тем же местам, что и брат, видеть то, что видел он. Понимаю, насколько это травмирует.

– Но как такое возможно – страдать галлюцинациями о том, чего ты не знаешь? Эрик считал это доказательством, что голоса настоящие, ну, в смысле, не только у него в голове. То есть как может плод его собственного воображения рассказать ему то, чего он не знал?

– Ну, для этого очевидного… феномена, как его можно, наверное, назвать, существует масса объяснений. Один из вариантов – что сведения, которые рассказал «голос», на самом деле ошибочны. У шизофреников зачастую хорошо получается казаться крайне осведомленными и образованными или посвященными в особые знания, и благодаря вере в истинность своих слов они звучат убедительно. Вбрасывают пару громких слов, вот и звучит достоверно, хотя на самом деле все выдумка.

– Но что, если все сведения подтвердились, стопроцентно правильные?

– Такое бывает. Можно что-нибудь прочитать или услышать – и забыть. А потом, наткнувшись на те же самые сведения в иной обертке, мы воспринимаем их новыми. – Грэг поскреб подбородок. – Это как неумышленный плагиат. Некоторые величайшие ученые неумышленно копировали труды коллег, потому что забывали источник информации. Был такой известный случай с историком Дорис Кернс Гудвин, которая когда-то, хочу добавить, преподавала в Гарварде. Я к тому, что разум способен сыграть с нами злую шутку. Мозг – орган несовершенный.

Кади пожевала щеку изнутри. Отсылка к Данте вполне могла затеряться где-то в ее прошлом, все-таки «Божественную комедию» частенько используют в поп-культуре, вот и встретилась где-нибудь в викторине по телику, например.

– Знаешь, – продолжал Грэг, – суицид – особая трагедия. Он оставляет после себя массу непростых запутанных эмоций. Злость, печаль, вину. Родных и друзей жертв не зря называют «пережившими самоубийство».

Кади кивнула, уже продумывая, как побыстрее и поизящнее отсюда убраться.

– Ты получала психологическую помощь? Или, может, беседовала со священником или раввином? После такого не удивительно впасть в депрессию.

– Нет, дело не в этом. Я пока справляюсь сама.

«Пока», – отдалось эхом в мыслях.

– Что-то же заставило тебя сегодня прийти.

Кади уставилась на свои колени – теперь единственными голосами, что сражались в ее голове, были ее собственные. Она попыталась набраться храбрости, чтобы сказать правду: «Я боюсь, что то же самое произойдет и со мной».

Получилась полуправда:

– Иногда я чувствую такую растерянность. Я приехала сюда с четким пониманием, что я хочу делать, изучать, а оказавшись здесь, не могу привести мысли в порядок.

Кади хотела понять брата, а теперь достижению цели, ради которой она рискнула благополучием семьи, мешали ее собственные психические проблемы.

– Значит, дело не только в брате. Тебе нужна помощь с концентрацией внимания.

– Да.

– Ага, ясно. – Грэг откинулся на спинку кресла, вдруг насторожившись. – Чтобы выписать рецепт, нам сперва придется провести несколько регулярных встреч, а до тех пор я бы настоятельно не рекомендовал экспериментировать с лекарственными средствами, которыми пользуются друзья. Аддералл и ему подобные – это тебе не конфетки.

– Что? – Кади передернуло. – Нет, я не… я не хочу лекарств.

– Хорошо. А знаешь, что тебе стоит попробовать? – Грэг прижал ладони друг к другу и улыбнулся: – Йогу.

Глава 15

Кади шагнула наружу, чувствуя себя идиоткой. Ни один куратор не выдаст ей дело Эрика, как и никто не поможет ей, если она не раскроет свои переживания. Но Кади не могла их открыть – пока. Потому что, как только человеку ставят диагноз «психическое заболевание», он лишается права голоса. Кади уже видела, как это произошло с Эриком. Она впервые чувствовала, что получает хоть какое-то представление о том, что происходило с братом незадолго до смерти, и как никогда нуждалась в свободе.

Потому она вздрогнула, услышав, что кто-то позвал ее по имени, пока она пыталась тайком спуститься с крыльца Учебного Бюро. Андреа, махая рукой, неслась в гору по брусчатому тротуару; о хрупкую спину бился огромный рюкзак.

– Привет, я тебе сообщение отправляла. У тебя сейчас пара? Ты уже обедала? – От спешки Андреа слегка запыхалась.

– По идее, у меня сейчас идет лекция по психологии, но… – Кади проверила время на экране телефона. – Я уже пропустила половину, так что можно совсем забить. Конспекты возьму у Ранджу. За ней должок.

– О, слава богу. Ненавижу кушать одна.

Андреа сказала, что хочет передохнуть от Анненберга, поэтому они пошли в ресторанчик под названием «Клевер», который располагался за углом. Обстановка внутри была забавной смесью старого и нового: вымощенные белой плиткой стены с верхней каймой из треугольных плиток-флажков с символикой частных учебных заведений и университетов Лиги плюща, которые, если верить табличке, зародились в 1913-м, бок о бок с огромным отрезом общего стола из натурального дерева в центре зала и цифровыми меню на стенах. Кади и Андреа заняли место в длинной очереди желающих сделать заказ официантке с планшетом в руках.

– Как прошел остаток вечеринки в «Фениксе»? – поинтересовалась Андреа. – Ты поздно вернулась. Меня хлопок двери разбудил.

– Прости. – Кади прикинула, не рассказать ли о случившемся, но решила, что не стоит; она и так чувствовала себя слишком уязвимой после встречи у Бюро. – Отстой. Ты правильно ушла.

– А что ты делала в Учебном Бюро? Ходила к психологу?

Кади помедлила с ответом.

– Заглянула заценить. Вряд ли пойду снова, ничего особо полезного.

– Ладно. Но тут нечего стыдиться. Я вот ходила к психиатру дома. Тревожное расстройство. Но я его победила.

– С йогой?

– Нет. С Золофтом.

Кади фыркнула. Андреа порой раздражала, но Кади восхищалась ее прямотой и честностью. Может, не стоило все время настолько осторожничать.

– Честно говоря, я ходила поговорить о брате. Он умер прошлой весной.

– О боже, я понятия не имела…

– Знаю, я же не рассказывала. Мне сложно об этом говорить. Самоубийство.

– Господи, это же еще хуже!

Ее откровенная прямота снова заставила Кади рассмеяться.

– В смысле, хуже для вашей семьи. – Андреа скорчила болезненную гримасу. – Прости, я не знаю, что нужно сказать.

Это рассмешило Кади еще сильнее.

– Никто не знает! И ты права. Определенно хуже некуда.

– Ты ожидала, что так случится?

А это оборвало ее хихиканье.

– Последнюю пару лет он боролся с психическим заболеванием, шизофренией, но я никогда не думала… – Кади умолкла. – Теперь вспоминаю и правда вижу намеки. Все время пытаюсь понять, где же поворотный момент, точка невозврата, когда мы еще могли что-то сделать, как-то его спасти. Но упустили.

Говорить вслух об этом было больно, но, сказав для разнообразия правду, Кади одновременно ощутила и некое облегчение, хотя все равно опустила то, что он учился в Гарварде.

– В этом университете мы только и говорим, что о потенциале, как будто то, что ты здесь делаешь, подготовит тебя ко всей оставшейся жизни. Но не весь потенциал так хорош. Психические заболевания могут быть наследственными, и мне иногда становится страшно, вдруг оно и у меня тоже?

– Ну нет. Ты выглядишь такой адекватной.

– Он тоже выглядел.

Андреа покачала головой:

– Нельзя так думать. Мысли материальны. Если о чем-то слишком волноваться, можно это что-то случайно воплотить.

Тут Кади оказалась в настоящей беде.

– Почему тебе казалось, что ты не можешь этим поделиться?

– Чтобы вы узнали меня нормальной, а не трагичной, но дело в том, что я не чувствую себя нормальной с тех пор, как умер Эрик, и в итоге чувствую себя фальшивкой. Просто не хочу, чтобы вокруг меня ходили на цыпочках, понимаешь?

– Не беспокойся. Мне все равно это плохо удается.

Наконец настал их черед заказывать. Официантка приложила их кредитки к планшету и заверила, что еду принесут. Андреа и Кади заняли места за стойкой у окна, выходящего на Масс-авеню.

– Я обычно так не трачусь, но сегодня мой день рождения, поэтому можно.

– У тебя сегодня день рождения? Поздравляю!

– Спасибо.

– Будешь праздновать как-нибудь? Типа вечеринки?

Андреа пожала плечами:

– Для вечеринки у меня тут маловато друзей.

– Ох, ну это потому, что учебный год только начался, никто еще никого не знает. Давай вдвоем повеселимся. Пойдем куда-нибудь поужинать.

– Мы уже пошли пообедать. И я все равно не могу. У меня за ужином встреча с учебной группой по органике.

– О господи, да прогуляй ты. Нельзя же отмечать день рождения за учебой.

– Но я не хочу прогуливать, – возразила Андреа. – Нужно повторить пройденный материал. – И добавила чуть тише: – И мне нравится один парень из группы, Марко. Я только там могу с ним поговорить.

– О-о, Марко, – проникновенно подвигала плечами Кади. – Беру слова обратно. Скажи группе про день рождения и пригласи их, а лучше Марко, к нам в гости на торт!

– Я не могу пригласить его на вечеринку, где больше никого не будет. Лучше вообще не праздновать, чем выглядеть жалко.

Кади задумалась.

– Есть мысль получше. Когда начнете сворачиваться с группой, скинь мне сообщение. Найди повод привести Марко к нам в комнату, сможешь?

– Я должна принести копии своих конспектов четвертой главы на всех. Могу забыть его экземпляр. – Андреа хихикнула.

– Идеально. Пришли сообщение, как двинете в сторону дома, я буду в комнате, с выключенным светом и всем наготове, а когда вы войдете, я крикну «Сюрприз!». И Ранджу подговорю, если смогу. – Кади все еще не теряла надежды заставить этих двоих как-то ладить. – А ты такая как ни в чем не бывало, мол, «надо же, а я и не собиралась праздновать до выходных».

Андреа с ухмылкой закатила глаза:

– Целый заговор.

– Да, миссия! Назовем ее «Операция: Марко Поло».

Андреа взорвалась смехом, Кади поддержала. Она думала о веселых миссиях, которые когда-то устраивал для нее Эрик, и впервые с начала учебы Кади ощутила тепло от воспоминания о нем и приятное волнение от единения с новой подругой.

– Давай, а торт возьмем в «Десертах Майка», я угощаю.

На розовеющем лице Андреа расцвела улыбка.

– У меня еще никогда не было вечеринки-сюрприза.

Две соседки направились обратно к кампусу с добычей из «Десертов»: изумительный торт с помадкой в большой коробке, и, придя к согласию, что откладывать удовольствие потом не так уж прекрасно, они взяли на дорожку по пирожному-канноли – классическое с шоколадной крошкой для Кади и карамельное с пеканом для Андреа. В перерывах между жеванием они сплетничали, шагая по опавшей листве и вгрызаясь в хрустящие трубочки. Андреа остановилась у огромных кованных ворот Гарвард-ярда и захихикала:

– Кади, ты в буквальном смысле вся в сахарной пудре.

– Да? Божечки, да! А ты почему нет? – удивилась Кади с полным ртом. – Помоги мне!

Андреа принялась отряхивать ее грудь, но получилось только сильнее втереть сахар в черное шерстяное пальто.

– Пытаешься меня за сисечки потрогать? – поддразнила Кади, вызывая у обеих новый приступ смеха.

Пока Андреа сквозь слезы пыталась найти еще салфеток, Кади обнаружила на себе еще одно снежное пятно.

– Серьезно, как я умудрилась изгваздать плечо?

Вытянув шею, она вдруг заметила небольшую каменную табличку на стене желтого дощатого административного здания рядом.

И когда Кади прочитала высеченные на ней слова, веселье вытекло из нее, словно кровь из раны.

Уотсворт-Хаус

ТИТ И ВЕНЕРА

ЖИЛИ И РАБОТАЛИ ЗДЕСЬ,

КАК ОБРАЩЕННЫЕ В РАБСТВО,

В СЕМЬЕ

ПРЕЗИДЕНТА БЕНДЖАМИНА УОРТСВОРТА

(1725–1737)

ДЖУБА И БИЛХА

ЖИЛИ И РАБОТАЛИ ЗДЕСЬ,

КАК ОБРАЩЕННЫЕ В РАБСТВО,

В СЕМЬЕ

ПРЕЗИДЕНТА ЭДВАРДА ХОЛИОКА

(1737–1769)

В памяти вновь зазвучали утренние слова: «Я Билха, служанка Холиоков».

– Так, где еще? – спросила Андреа, держа в руке комок салфеток, и обратила внимание, на что глазеет соседка. – А, ага, в Гарварде были рабы. Ты знала?

Кади потеряла дар речи. Президенту Гарварда не нужен немой мальчик-слуга.

– Ничего, – продолжала болтать Андреа, – об этом долгое время никто не знал. Я прочитала статью в журнале выпускников, родители выписывают. Этот факт успешно похоронили, исключили из всех исторических материалов, из-за то ли плохого учета, то ли умышленного невежества. Не очень-то вяжется с образом «передового бастиона высшего образования», верно? Впрочем, это по-своему прогрессивно – что теперь они все признают. Надо отдать Гарварду должное, хотя Браун, кажется, признался первым.

Но Кади слышала только ужас и отчаяние. Чтобы спасти сына, мне нужна ваша помощь!

Андреа перевела взгляд с таблички на помертвевшее лицо Кади:

– Ты в порядке?

Не отрывок из классики, который Кади знала, но забыла. Не воображение, не галлюцинация. Высеченное в камне.

Доказательство.

Настоящее.

Глава 16

Кади не очень долго пришлось притворяться, что все нормально, рядом с Андреа, ведь ей нужно было отправляться на коллоквиум по физике профессора Прокоп, поэтому она отправила Андреа с тортом домой и остаток пути преодолела в одиночестве. Лучше или хуже то, что голос, который она слышала, исходил снаружи, а не изнутри? Если это не бред, то что тогда? Призраки? Способна ли она в такое поверить? Нужно оставаться скептичной, благоразумной. Благо для этого не было лучше места, чем Научный Центр.

Кади прибыла к нужной лекционной и ощутила укол вины – та оказалась слишком близко к месту, где проходила пара по психологии. Как только Кади толкнула двойные двери, в нос ударил запах мела, и она быстро поняла, что здесь не будет ничего общего с непринужденными речами профессора Бернштейна. Сидящим студентам открывалась стена из трех досок, причем самая дальняя была сдвинута вверх, являя еще одну, скрытую под ней. Кади заняла место подальше, в правом углу, и содрогнулась от самой мысли, какой же должна быть математическая задача, чтобы понадобилось целых шесть досок.

– Была бы ты здесь в прошлом году на лекции Нильса Бора[7], имела бы представление.

У Кади перехватило дыхание.

– Кажется, ты потрясена, моя дорогая. Je vous demande donc grâce[8] – я лишь имел в виду, что его теории о строении атома способны заполнить всю лекционную. Он как раз получил Нобелевскую премию в двадцать втором году, а их не выдают за простую арифметику. А он был завораживающим, полностью стоил потраченного карбоната кальция.

Кади узнала голос – тот, что появился на лекции по Средневековью, знаток Данте.

– Да, я поклонник мистера Алигьери, хотя все же предпочту, чтобы ты называла меня Робертом. Я люблю литературу, но по своей сути я человек науки. Бор всего лишь напомнил мне, какую страшную ошибку я совершил, выбрав химию вместо физики. Мужчинам младше двадцати лет нельзя позволять принимать жизненно важные решения.

Кади задумалась, не стоит ли ей уйти. «Роберт» продолжал разглагольствовать:

– Я сидел как приклеенный. Что не так уж просто на этих богомерзких деревянных стульях. Наклон ужасный, думаю, я для них слишком высок.

Под Кади было обитое материей пластиковое сиденье. Из какого мира доносился этот голос?

– У меня есть две больших любви – физика и Нью-Мексико. Жаль, что их нельзя объединить.

Ей все еще хотелось верить, что это всего лишь плод ее воображения, однако отсылки голоса были слишком точными – и не связанными с ней. Как она могла вообразить такое, если никогда не бывала в Нью-Мексико?

– Никогда? Ты просто обязана запланировать путешествие, ты не встретишь земли удивительнее. Такой прекрасной, дикой, самородной. Это место поистине изменило мою жизнь.

В лекционную вошла профессор Прокоп в сопровождении приглашенных лекторов, профессора Дэйли из МТИ и профессора Чжоу из Колумбии, а также координатора встречи (все были мужчинами, заметила Кади) и небольшой когорты преподавателей. Пока Кади отвлеклась, еще часть мест уже успели занять, и теперь, к ее удивлению, аудитория разразилась аплодисментами. Лекция оказалась куда более значимой, чем ожидала Кади, а у нее посреди всего этого действа то ли встреча с паранормальным, то ли психотический эпизод.

Кади попыталась успокоить себя, вспоминая убаюкивающую песню, которую они репетировали утром с Коллегиумом. Все как в хоре – ей не нужно понимать лекцию или даже участвовать – только сливаться с остальными.

И слушать голоса вокруг.

Она выбросила последнюю мысль из головы.

Кади перевела взгляд на доски. Координатор представлял каждого профессора, перечисляя их многочисленные степени и награды. Список достижений Прокоп продолжался добрую минуту.

Голос, к счастью, умолк, и началась лекция. Кади оглядела аудиторию. Пусть она была заполнена менее чем на половину, никто из студентов не походил на типичного слушателя лекции, который вполуха слушает и сидит в Интернете. Мало кто даже сидел с ноутбуком. Большинство подавалось вперед, внимая, и временами задавало вопросы за гранью понимания Кади. Присутствующие были группой избранных даже по меркам Гарварда, и все жадно ловили каждое слово профессора Прокоп.

Однако Кади оказалось трудно сосредоточиться на содержании лекции. Она попала в ловушку тревожного ожидания – вдруг голос, который звал себя Робертом, вновь вернется. Ожидания и еще кое-чего – любопытства.

Кади отвлеклась, и как будто почуяв лазейку…

– В Нью-Мексико я повстречал Кэтрин.

Несмотря на разумную позицию, Кади прислушалась.

– Мы остановились на ее ранчо в Лос-Пиносе. Это было лето перед Гарвардом, мне всего девятнадцать. Ей – двадцать восемь. Замужем. Недосягаемая. Что, полагаю, лишь прибавило ей привлекательности. Но все было не так просто.

Она управляла всем ранчо в одиночку. В ее жилах текла кровь идальго. Рабочие уважали ее, лошади – тоже. Даже мустанги, казалось, признавали ее своей. Она была властной.

«Властной» – слово отдалось эхом в голове Кади, наблюдающей за профессором Прокоп. Та полностью преобразилась, перестав быть тихой и скромной женщиной, с которой Кади познакомилась в кафе Научного Центра; профессор была уверенной и да, властной. Она с важным видом расхаживала перед аудиторией, одетая в простые черные слаксы и белую оксфордскую рубашку. Прокоп делала размашистые записи на доске наклонным крупным почерком, ударяя мелом с такой силой, что одежда на ее худенькой фигуре подрагивала.

– Однако невероятным образом я ей приглянулся. Она брала меня кататься в Хемезские горы днями напролет, лишь с виски и сэндвичами с арахисовым маслом в качестве пропитания. Несмотря на ее красоту, в ней не было ничего манерного. Ей ничего не стоило опуститься на колени в грязь, чтобы взяться за лошадиное копыто и прибить гвоздь в разболтавшуюся подкову.

Прокоп едва давала профессору Дэйли вставить слово, и когда увлекалась, у нее появлялась забавная привычка ерошить волосы, пока из хвоста не начинали выпадать пряди.

– Кэтрин выросла в Пекосе. Умела ориентироваться на местности, как охотник-хопи. Она была в своей стихии.

В тот момент ассистирующий ей молодой преподаватель отпустил какую-то математическую шуточку, и Прокоп разразилась громогласным хохотом, которого Кади от нее никак не ожидала. Здесь профессор была непревзойденной и харизматичной. Это – ее стихия.

– Я был, наверное, в нее влюблен.

Слушая голос, Кади увидела Прокоп в новом свете.

– Или я жаждал снискать ее одобрения, что, возможно, одно и то же.

Она попыталась посмотреть на профессора глазами Эрика. Какой он ее видел?

– Я бы последовал за ней хоть на край земли. К счастью, она брала меня не дальше Лос-Аламоса.

После этого «Роберт» умолк, но Кади осталась поглощена мыслями о его рассказе и как он мог быть схож с Эриком и Прокоп. Она гадала, эту ли связь должна была провести. Для этого ли появился голос, чтобы дать ей лучше понять брата? Эрик всегда гордился своими способностями к учебе и в работе оставался принципиален, поэтому неудивительно, что он твердо решил остаться в кампусе и продолжать труды над Бауэровским проектом, несмотря на мольбы семьи вернуться домой. Но теперь, наблюдая за профессором Прокоп – виртуозной, очаровательной, «в своей стихии», – Кади понимала, что у него, вероятно, был иной мотив. Эрик определенно тоже «жаждал снискать ее одобрения». Считал ли он, что влюбился?

Погруженная в мысли, Кади не замечала, что лекция подошла к концу, пока люди вокруг не начали подниматься с мест. Она медленно собрала вещи; она пришла сюда побеседовать с Прокоп, но вдруг ощутила новый страх. Кади мешкала среди рядов, ожидая, пока последние студенты пообщаются с профессорами, и продумывая с чего начать ей самой. Кади надеялась, что Прокоп сама ее заметит, однако та увлеченно разговаривала со своим ассистентом, пока тот стирал ее расчеты с доски, оставляя призрачные очертания букв и символов. В итоге именно он и бросил взгляд на Кади. Он наклонился и сказал что-то Прокоп на ухо; при этом он еще и коснулся ее руки.

Прокоп вскинула голову в сторону Кади с точностью хищной совы.

Кади осторожно шагнула вперед:

– Здравствуйте, я…

– Каденс, рада, что вы сумели прийти, – улыбнулась Прокоп. – Понравилась лекция?

– Да, по крайней мере то, что я из нее поняла.

– Запишитесь на мой курс в следующем семестре, и мы это исправим. – Профессор перевела взгляд на бумаги, лежащие перед ней на столе.

У Кади вдруг пересохло во рту. Прокоп умела накалить атмосферу.

– Вы упоминали, что у вас, может, будет время побеседовать?

– Разве? – Профессор сощурилась, но затем вновь вернулась к бумагам. – Прошу простить, график сегодня совсем плотный, наверное, лучше на следующей неделе. Приемные часы по четвергам в четыре.

– Знаю, но мне бы не хотелось ждать, и я не займу много времени, если у вас есть минутка… – Кади дождалась, пока Прокоп допишет, опасаясь, что та уже утратила к ней интерес. – У вас есть минутка?

Прокоп все же подняла взгляд:

– А вы настойчивы, как ваш брат.

Затем она повернулась к ассистенту и произнесла что-то, казалось, по-русски; он так же ответил. Прокоп неспешно убрала вещи в сумку для ноутбука, попрощалась с профессором Чжоу, когда он прошел мимо, поблагодарила остальных ассистентов. Кади казалось, будто Прокоп провоцировала ее уйти, и ей действительно хотелось так поступить, однако она боролась с противной неловкостью и продолжала стоять рядом. Наконец Прокоп разгладила одежду ладонями, не замечая меловые следы, которые оставила на черных брюках, и посмотрела Кади в глаза:

– Пойдемте. Прогуляетесь со мной до станции.

Кади решила не упускать возможность. Возможность семенить по пятам профессора по коридорам Научного Центра. Прокоп была как минимум пять футов шесть дюймов ростом и двигалась вперед большими, уверенными шагами.

– Слушаю вас, – произнесла она.

– Я хочу знать, над чем работал Эрик, пока не заболел слишком сильно.

– Ну, – начала Прокоп, – его первоначальное исследование для Бауэра включало в себя получение данных экспериментов с Большого адронного коллайдера, поиск моделей Калуцы – Клейна и интерпретация их свойств с целью извлечения выводов о геометрии скрытого дополнительного измерения, откуда они возникли. – Прокоп глянула на Кади, не сбавляя темпа. – Полагаю, вы не понимаете, что это означает.

– Не особо, но могу уследить за мыслью.

Прокоп вздохнула:

– Тема очень сложная. Разговор не для прогулки к метро.

– На большее вы не согласились.

– Вы не захотели ждать следующей недели. – Прокоп толкнула вращающиеся стеклянные двери, проскальзывая между створками, прежде чем Кади успела ее догнать. – Даже будь у нас время, боюсь, вы бы не поняли.

– Мой старший брат покончил с жизнью, вряд ли это сложнее.

Прокоп остановилась, светлые глаза окинули лицо Кади пристальным взглядом, и ее собственное смягчилось.

– Прошу прощения, я вас расстроила, а именно этого я и не хотела. Я могу рассказать вам о любом абстрактном понятии квантовой физики, но далеко не так хорошо владею спектром эмоций. Я вовсе не хочу доставить вам еще больше боли.

– Нет, я в порядке. – Кади сбавила тон. – Прошу, мне просто нужно краткое содержание того, над чем вы работали. Не беспокойтесь, что расстроите меня, оставьте эмоции в стороне.

– Хорошо. Это я могу.

Они пересекли Ярд, который к выходным обычно затихал, однако погода этим пятничным днем оказалась теплее обычного. Народ расстелил покрывала на траве, одни болтали за едой, другие занимали себя чтением, трио перебрасывало друг другу фрисби, все наслаждались солнечным светом, пронизывающим листву окрашенных огненно-рыжим деревьев. Кади ужасно хотела познать жизнь, которой жили эти студенты, полную новых друзей и беспечных дней. Сама она чувствовала себя частью этой сцены не более чем человек, смотрящий фильм.

Профессор Прокоп тем временем изо всех сил старалась описать еще один чуждый Кади мир:

– Позвольте задать вам быструю систему ориентиров. Существуют определенные вопросы, поставленные нашей вселенной, которые нельзя объяснить стандартной моделью физики элементарных частиц. Классический пример – почему гравитация столь слаба?

– Она слаба?

– Разумеется. Маленький магнит позволит скрепке преодолеть ее силу. Она несоразмерно слабее остальных трех элементарных сил, а именно… – Профессор бросила на Кади типично преподавательский взгляд.

– Вы спрашиваете меня? Понятия не имею.

Прокоп вскинула бровь:

– Вам повезло, что вы не моя студентка. Остальные три силы – это электромагнетизм, сильное ядерное взаимодействие и слабое ядерное взаимодействие. Когда мы рассматриваем несоизмеримую слабость гравитации, возникают фундаментальные вопросы, к примеру, является ли наш мир тем, чем нам кажется? Если коротко, то нет.

К ним вдруг подлетел чей-то футбольный мяч, который Прокоп ловко остановила ногой, даже в лакированных туфлях на низком каблуке.

– Мы познаем наш мир как имеющий три измерения: вперед-назад, вправо-влево и вверх-вниз. Видите? – Профессор продемонстрировала их мячом, даже подняв его на носке в конце. – Мы физиологически не способны воспринять нечто большее. Однако не существует теории, которая диктует существование лишь трех измерений. Вполне логично предположить, что есть и другие.

Быстрый удар с удивительной точностью отправил мяч обратно студентам. Некоторые зааплодировали, однако Прокоп, едва обратив на них внимание, продолжила шагать.

Завороженная Кади силилась следовать логике.

– Измерений больше трех?

– Да, несомненно. Эйнштейн представлял четвертым измерением время, и его теория относительности доказывала, что время и пространство неразрывно связаны, переплетены материей, которой он дал название «пространство-время». Теория струн обуславливает наличие девяти или десяти измерений. Скрытых измерений может быть даже больше, мы еще не знаем.

– Что вы имеете в виду под скрытыми измерениями? Как параллельная вселенная? – даже говоря это, Кади чувствовала себя по-идиотски.

– Параллельные вселенные… мы называем их теориями суперсимметрии, и у них был шанс, однако теперь они в немилости, – как ни в чем не бывало ответила Прокоп. – Текущей гипотезой считается искривленная геометрия, выражаясь термином моего коллеги.

– Как искривленная?

– Скрытые измерения способны быть любого размера и формы. Например, «компактифицированным» – втиснутым в окружность, чей диаметр в сантиметрах равен десяти в минус тридцать третьей степени или одной тысячной миллионной триллионной сантиметра. Или дополнительное измерение, бесконечное и растяжимое. Форма может быть изогнутой, свернутой, как катушка ниток, или внахлест, как кольца змеи.

– Замкнутой на себе? – Кади подумала о голосах, которые как будто исходили из прошлого. – Что может вызвать такое искажение?

– Исказить пространство-время может любая материя или энергия. Вам знакомы термины «темная материя» или «темная энергия»?

Кади содрогнулась и покачала головой; они звучали зловеще.

– Темная энергия – это энергия во вселенной, которую мы не видим, но знаем о ее существовании. Лишь примерно четыре процента вселенной, известной нам, – это поддающаяся наблюдению светлая материя. Остальные девяносто шесть – темная материя и темная энергия.

Невидимые силы.

– Так мы не видим практически ничего из того, что там на самом деле есть?

– Верно.

– Если мы неспособны различать эту материю или другие измерения, то как можем понять, что они существуют?

– Они оставляют следы в нашем трехмерном мире. Мы находим косвенные доказательства существования этих скрытых измерений и оттуда отталкиваемся, сродни тому, как тень дает нам сведения о размере и форме объекта или эхо подсказывает направление и расстояние звука. Я учу студентов воспринимать процесс как исследование места преступления, где можно собрать отпечатки, которые измерения оставляют в нашем мире. Это и исследовал проект вашего брата: изучение этих частиц, которые перемещаются в скрытых измерениях, но все же оставляют следы в нашем признанном трехмерном мире.

– Он пытался найти доказательства других измерений?

– Да, однако доказательства для физика – это нечто совсем отличное, чем для математика или детектива. Многие феномены, которые мы рассматриваем, трудно или невозможно измерить. Найти тот самый ответ тяжело, поэтому мы ищем наилучший. Вселенная всегда будет хранить тайны.

Они покинули Ярд и остановились у светофора, чтобы пересечь Масс-авеню. Теперь, вне теней вязов, Кади увидела, что выражение лица профессора Прокоп наконец расслабилось.

– Эрик был чудесным, – продолжала та. – Столько страсти. Он не боялся браться за большие идеи. Прочие студенты хотят браться лишь за те задачи, к которым заведомо сумеют найти решение. Их работа – средство достижения цели, вернее, отличной оценки. Ваш брат был иным. Он всей душой бросался к неразрешимым вопросам, исполненный истинного стремления к открытиям. Ни один из вызовов, которые я ему предлагала, не был для него слишком велик. Он подавал такие надежды.

– Так что же пошло не так?

Свет сменился зеленым, и Прокоп спешно пересекла авеню. В уголках ее губ снова залегло напряжение.

– Он забыл главное правило: говорить должны только доказательства и данные, вопросы должны задавать только цифры. Нельзя отправляться на охоту за другими измерениями. Они по определению изворотливы и неуловимы. Если будешь преследовать собственные интересы, отравишь весь процесс.

Кади поспешила следом.

– Вы думаете, он искал нечто конкретное?

– Я не знаю, что он искал. Он позабыл про изначальные цели проекта и отклонился от курса. Буквально на глазах труды, которые имели все шансы стать гениальными, превратились в посмешище. Я пыталась с ним говорить, но он отказывался слушать. Мою конструктивную критику он встречал с огромным подозрением, которое, как я позже поняла, диктовала его паранойя. Это не его вина, разумеется. Полагаю, болезнь взяла свое. Она сказывалась на всем. Поэтому мне пришлось освободить его от обязанностей лаборанта.

Они добрались до входа в метро, стеклянного купола со ступеньками и эскалатором под землю. Кади метнулась на него первой, чтобы задержать Прокоп еще немного. Спускаясь в темноту станции, Кади задала еще несколько вопросов:

– Что, если он пытался найти объяснение феноменам, которые с ним происходили?

– Происходили каким образом? Психологически?

– Или, не знаю, субанатомически? Что, если он подключался к другому измерению?

– Я не понимаю, о чем вы спрашиваете.

– Его заболевание. – Кади споткнулась, сходя с эскалатора спиной вперед. – У него случались приступы наваждений, паранойи, может, галлюцинаций, голосов. Ему диагностировали шизофрению. Но, может, он искал иной ответ.

– Есть вероятность, что он так считал, но тогда бы ошибался, это само по себе наваждение. – Профессор попыталась ее обойти, но Кади осталась рядом.

– Но вы же сами сказали про отпечатки другого времени, свернутое кольцами пространство-время. А если то, что ему слышалось, было отголосками голосов, звучавших в том же месте, но в прошлом, как резонанс от струн другой эры?

Прокоп раздраженно качнула головой:

– Нет, нет. Вы экстраполируете и искажаете мои слова. За всем этим стоит самая настоящая квантовая механика, которую вы попросту не понимаете. Я объясняла, что мы неспособны зафиксировать никакое другое измерение.

– Но что, если один человек смог?

Или два.

– Невозможно. Прошу, позвольте, мне нужно идти. – Прокоп скользнула мимо, приложила проездную карту и толкнула турникет.

– Еще минутку. – Кади перепрыгнула его, чтобы не отстать.

Станцию постепенно заполнял низкий, похожий на подступающую грозу гул.

– Поезд подъезжает.

– Откуда вы знаете, что человек не может почувствовать другое измерение? – перекричала грохот Кади.

Баньшиподобный вой и скрежет состава не позволил продолжить спор, Прокоп разочарованно покачала головой. Когда звук смолк, она коснулась плеча Кади и произнесла:

– Ваш брат обладал гениальным умом, который поглотила болезнь. Не следуйте за ним тем же путем, он ведет в никуда. Поэтому мне пришлось его отпустить. Советую вам поступить так же.

Прокоп скрылась в вагоне, оставляя Кади в толпе стремящихся протолкнуться как туда, так и обратно тел. Когда поезд тронулся с места и платформа наконец опустела, Кади все еще оставалась стоять, равнодушная к предупреждению профессора. Все это не могло быть одним лишь наваждением. Откуда бы ей взять имя Билхи? Представить Нью-Мексико? Читать книги, которые она никогда не открывала? Кади подключалась к чему-то, некому измерению в этом кампусе, где искажалось время.

И его нельзя было терять.

Глава 17

Если бы Кади мыслила трезво, она бы, вероятно, пожалела, что утратила самообладание в разговоре с профессором Прокоп, однако трезво она не мыслила. Ей казалось, будто в голове бушует гроза с молниями и каждый жгучий вопрос подсвечивается краткой вспышкой, прежде чем смениться следующим. Слышал ли Эрик те же голоса, что и она сейчас? Пытался ли объяснить их в своем исследовании множественных измерений? Или Кади в этом одинока?

Но она не могла спросить Эрика о голосах, которые он слышал – если вообще слышал. Его голос был для нее потерян, и, как сказала профессор Прокоп, вселенная всегда будет хранить тайны. Два голоса, которые слышала Кади, и правда звучали, будто явились из разных эпох Гарварда – это было понятно из отсылок, музыки, устаревших описаний ее кампуса. Словно время свилось кольцами, прошлое наложилось на настоящее, и раздалось эхо иной эры.

Прокоп не верила, что это возможно. Она сказала, что исследование Эрика стало смехотворным. Но, может, лишь потому, что Эрик так и не поделился с ней лучшими доказательствами, понимая, насколько безумным покажется. Он не стал бы рисковать уважением симпатичной профессорши. Кади знала, что строит множество шатких предположений, но знала и то, как яростно Эрик берег свою репутацию в глазах преподавателей, которых почитал. Кади знала, какое значение имело для него их уважение и насколько их жалость его сокрушала. Она видела это в прошлом году своими глазами.

Эрик неожиданно заехал за ней после школы. Стояла осень ее выпускного года и его третьего курса в Гарварде, и он приехал домой на каникулы по случаю Дня благодарения. Кади помнила, как он стоял, опираясь на синий «Фольксваген», в мятых клетчатых пижамных штанах и покрытом кошачьей шерстью флисовом пуловере.

– Не стоило ради меня так наряжаться, – произнесла тогда Кади.

Она шутила, но с тех пор, как Эрик заболел, его все меньше заботил собственный внешний вид, и Кади была совсем не в восторге, что его таким видят люди. Однако, наверное, стоило радоваться, что его пренебрежение к чужому мнению осталось непоколебимо.

– Я на каникулах, – ответил Эрик, шагая в ее сторону.

– Ты куда? Отвоз меня домой работает не так, это я должна садиться в машину, а не ты из нее выбираться.

– Я хочу зайти поздороваться с учителями.

– Серьезно? Да ну, давай просто уедем.

– Я не возвращался сюда с выпускного. Можешь пойти со мной или подождать в машине.

Кади напустила на себя самый раздраженный вид, но, разумеется, пошла с ним. Всю дорогу до фойе школы она сдергивала с его пуловера шерстинки.

Как только они миновали большие стеклянные двери школы, Кади поняла, почему Эрик хотел туда заглянуть – его встречали как героя, но не ученики, которые плевать на все хотели, а взрослые. Секретарши выглядывали из кабинетов, заметив Эрика через стекло, чтобы его обнять, и всякий проходящий мимо учитель останавливаться поздороваться, поболтать и отвесить комплиментов; его придурошный вид они не замечали – или только притворялись. Эрик не был единственным выпускником школы Диксон Портер, который поступил в университет Лиги плюща, но нечто в нем – феноменальный интеллект, помноженный на мальчишеское добродушие, – неизменно очаровывало. Люди желали ему добра.

В прошлом видеть, как Эрик отбирает у нее целый день, скорее всего вызвало бы у младшей сестры раздражение, но он выглядел куда счастливее, чем в последнее время, и уж точно с тех пор, как той весной ему поставили диагноз. Люди здесь знали только здорового и счастливого Эрика, и рядом с ними он таковым становился. Кади нравилось его таким видеть; зрелище вызывало у нее облегчение.

Эрик сказал, что хочет увидеть мистера Мура, своего бывшего учителя физики и тренера по бегу, особо любимого. Он вел у Кади продвинутый курс. В тот день она как раз схлопотала четверку за тест, а для нее это практически равнялось провалу, что понимала и сама Кади и мистер Мур. Ей не хотелось с ним пересекаться. И когда они вошли в класс, Кади подумала: «Эрик, за тобой должок».

– Привет, парнишка! Вот это сюрприз, иди-ка сюда.

Мистер Мур вскочил из-за стола и, раскинув руки, заключил Эрик в медвежьи объятия. Для своего возраста он держал себя в хорошей форме, но всегда выглядел несколько странно из-за своего фирменного сочетания гавайских рубашек и кудрей цвета соли с перцем.

– Как дела? Что новенького в Бостоне?

Они немного поговорили; мистер Мур упомянул конференцию преподавателей, которую организовывал следующей весной, и пригласил Эрика поучаствовать в качестве представителя студенчества. Эрик сказал, что мысль ему по душе и надо будет обсудить. Кади помнила, как наивно подумала, мол, хорошо, к весне он поправится.

– Кади тут говорит, трудишься над большим проектом, как продвигается?

– Продвигается.

– А тема?

Внимание Эрика перетекло на небольшую настольную игрушку с пятью стальными шариками, которые висели между двумя стоечками.

– Напомните, как эти штуки называются?

– Колыбель Ньютона, из-за…

– Сохранения энергии, действия и противодействия. – Эрик усмехнулся: – Я слушал на уроках.

– Вот уж точно, лучший мой ученик из всех. – Мистер Мур хлопнул его по спине. – Так что с проектом, вроде конкурса? Премия Бауэра?

– Бауэр.

Эрик оттянул металлический шарик, отпустил. Тот ударился об остальные с громким «бац», заставляя собрата на противоположном конце последовать примеру и запуская теннисный матч перестука.

Мистеру Муру пришлось поднапрячься и говорить поверх шума.

– Точно. Я о нем слыхал. Круто, что ты туда подаешься, парень. Мы все за тебя болеем.

– Спасибо. – Эрик не стал смотреть ему в глаза.

– Так о чем работа?

Вместо ответа Эрик поймал уже два шарика и отпустил, отчего весь ряд застучал туда-сюда, словно галопирующие копыта.

Мистер Мур улыбнулся, окидывая взглядом Эрика и Кади, словно они оба его разыгрывали.

– Что там, гостайна?

– Эрик, – еле слышно позвала Кади, бросив на брата типичный взгляд их матери, говорящий «хватит ерзать», однако тот не поднял головы и не увидел.

Эрик продолжал играть с серебристыми шариками, меняя ритм.

Мистер Мур с легким раздражением вскинул брови:

– Ну, что бы там ни было, мы все тебя поддерживаем. Школа Диксон Портер Хай рада видеть твои достижения.

Один из шариков вдруг ударил Эрика по пальцу, и он отдернул руку, сбив всю штуковину со стола на пол. Они с Кади оба опустились на колени, чтобы ее подобрать, чуть не столкнувшись лбами, как те шарики Колыбели Ньютона, но Эрик успел первым. Она поднял игрушку дрожащими руками. Ее струны запутались, уголок откололся.

– Ты в порядке, Эрик? – спросил мистер Мур.

– Я ее сломал.

Мистер Мур забрал у него Колыбель.

– Ой, да не беспокойся. Сам-то ты как?

– Простите, – Эрик попятился.

– Это всего лишь железки на подставке, ничего страшного.

– Простите, – повторил Эрик.

– Дружок, у меня тут шестьдесят подростков каждый день учится, думаешь, ты первый что-то сломал?

Но Эрик не слушал. Не говоря больше ни слова, он бросился за дверь.

– Погоди, Эрик, не уходи! – Мур в замешательстве повернулся к Кади: – Он серьезно?

Быстро извинившись, Кади метнулась в коридор. Она позвала Эрика, но тот не обернулся. Он стремительно удалялся в сторону выхода. Кади пришлось перейти на бег, чтобы его догнать.

– Что с тобой такое?

– Я больше не хотел с ним разговаривать.

– Тогда надо сказать «до свиданья, мистер Мур, было приятно пообщаться». Нельзя просто свалить. Это грубо.

– Нам надо домой.

– Мне завтра к нему на урок, было бы неплохо все-таки не жечь мосты без причины.

Брат, казалось, не обращал внимания. Кади, чувствуя себя собакой, проследовала за ним по пятам к парковке и заговорила снова, только когда они сели в машину:

– Эрик, я просто хочу сказать, что ты, думаю, переборщил. Раздул ситуацию у себя в голове, но это правда всего лишь железка. Он на тебя не злится, понимаешь? Ему вообще плевать.

– Мне не плевать.

– На глупую научную игрушку?

Кади пристегнула ремень безопасности, а потом вновь подняла взгляд на Эрика и охнула.

Брат вцепился в руль онемевшими руками, сдерживая поток эмоций, искажающий лицо. Подбородок и губы тряслись, глаза были крепко зажмурены, но когда слезы все-таки хлынули, зажатые суставы как будто ослабли, и Эрик обмяк.

– Я не хочу, чтобы он знал, – произнес он, рыдая; на его губах пузырилась слюна. – Не хочу, чтобы он знал про меня, про то, какой я сейчас.

Кади еще никогда не видела у него такой срыв. Брат столько держал в себе.

Она смахнула со щеки слезинку и сосредоточилась на настоящем. Да, возможно, Кади понятия не имела, о чем говорит, когда речь идет о симптомах Эрика или квантовой физике. Как и возможно, что Эрик просто-напросто насильно подводил научную теорию под типичные симптомы шизофрении. Но что, если он был прав? Что, если они нашли способ подключиться к другому измерению?

Они.

Теперь, когда и она тоже слышала голоса, Кади стало необходимо узнать в точности, что происходило с Эриком в последний год его жизни. От этого могла зависеть ее собственная.

Был еще один близкий к Эрику человек, который поддерживал его во время учебы в Гарварде, пусть и не приехал на похороны. Он, скорее всего, был единственным в кампусе, кто изо дня в день видел симптомы Эрика собственными глазами. И Кади больше не могла откладывать встречу с ним.

Глава 18

Как только Мэтт Чо открыл дверь, Кади засомневалась, стоило ли ей приходить. Мэтт был соседом и лучшим другом Эрика на протяжении всех трех лет, и насколько Кади его знала, он отличался приятной упитанностью, озорной улыбкой и заразительным смехом. Было трудно устоять перед таким очарованием, и Кади даже когда-то думала, что Эрику повезло иметь такого пса-поводыря в социуме. Теперь стоящий перед ней Мэтт выглядел совсем иначе. Он сильно похудел, рубашка поло, заткнутая в джинсы, висела на узких плечах. Глаза за грязными стеклами очков казались уставшими. Когда Мэтт увидел Кади, на его лице мелькнула вспышка теплоты, смешанная с удивлением, но так же быстро испарилась.

– Хэй, Кади, ого. Рад видеть.

Кади тоже поздоровалась и поспешно решила его обнять – может, потому что Мэтт выглядел так, будто в этом нуждался.

– Как ты?

Он пожал плечами:

– Слышал, что ты в кампусе. Прости, что так и не заглянул поздороваться и все такое. Собирался, но… – Мэтт умолк.

– Ой, боже, не беспокойся. – Кади покачала головой: – Я понимаю, на четвертом курсе и минутки свободной нет.

– Формально я не на четвертом, потому что, ну, пропустил прошлую весну. – Мэтт сжал губы в тонкую линию и опустил взгляд.

Кади не знала, что после смерти Эрика он взял академический отпуск.

– Но, в общем, тут всегда дел хватает. Так что… – Мэтт попытался взбодриться. – Как жизнь?

Кади не хотела заставлять Мэтта вновь переживать события прошлого года, но отчаянно нуждалась в ответах. Отчаяние взяло верх.

– Мы можем поговорить?

Она предложила посидеть в «Старбаксе», но Мэтт отказался.

– Я перестал пить кофе, в последнее время плохо сплю.

Вместо этого он повел Кади в «Тилюкс», уютную чайную на Гарвард-сквер. Местечко умиротворяло – маленькое, но немноголюдное, в темно-синих тонах, заполненное пряно-сладкими ароматами, со всего лишь горской столиков, оно казалось тихим и укромным. За стойкой возвышался огромный шкаф с выдвижными ящичками, заполненный всевозможными сортами чая; Кади позволила Мэтту выбрать самому.

– Я постоянно хожу с простудой, так что возьму эхинацею.

Кудри мужчины за прилавком напоминали увядшее растение.

– Прошу прощения, она закончилась. Коллега сегодня уронила целый мешочек, и все рассыпалось. – Он шмыгнул носом, и Кади заметила в его носу колечко пирсинга.

– А что еще хорошо при простуде?

– Ромашка и шиповник, – выпалила Кади.

– Верно, в шиповнике масса витамина С, многие об этом не знают. Вы травовед?

Она покачала головой. Знанием утром поделилась Билха, и Кади мгновенно пожалела, что открыла рот.

– Мы кладем шиповник в купаж «Хворое горлышко». Подойдет?

Мэтт согласился, и Кади настояла, что заплатит сама. Она хотела было бросить сдачу в банку для чаевых, как вдруг заметила, что ею служила погребальная урна. «До смерти рады стараться!» – гласила табличка.

– Черноват юмор, – указала на нее Кади.

– Здесь везде смерть, в этом универе. Мемориальные доски тех или иных личностей, колониальное кладбище прямо напротив ворот Джонстон-гейт. Как только начнешь замечать, этому конца-края не будет, – произнес Мэтт как ни в чем не бывало. – Ты, наверное, единственный человек, кому я могу об этом сказать и не показаться психом. Остальные в несознанке.

Они сели за маленький столик в задней части кафешки; его медная столешница щеголяла сотнями крошечных выбоин, вмятин и царапин. Кади изумилась, что от чашек оставались такие шрамы, а у их с Мэттом ран не было ни отметины.

Кади налила ему чашку горячего янтарного чая.

– Как год прошел, нормально?

– А у тебя? – Мэтт склонил голову к плечу. – Ответ – не то чтобы, но ты последняя, кому я стал бы жаловаться.

– Ну, можешь и пожаловаться. Отчасти я именно поэтому и хотела с тобой поговорить. Ты единственный, кто понимает. Как ты и сказал, для нас это место другое. Остальным я кажусь психом.

Мэтт кивнул.:

– Знакомо. Я в основном пытаюсь отвлечься, иногда даже получается. Я не особо в ладах с «самопомощью», – с презрением изобразил он кавычки, – но начал ходить на службы в Мемориальную церковь. Не знаю, как тебе такое, но мне идет на пользу. Я много работаю в церковном студенческом центре, он недавно открылся, так что это по сути единственное место, где я не тусил с Эриком, и оно дает мне передохнуть от воспоминаний. Там я даже могу ясно мыслить.

Кади скучала по способности «ясно мыслить». Сейчас она могла думать только о том, как бы завести разговор о болезни Эрика, когда Мэтт только что рассказывал, как пытается его забыть. Кади с трудом могла поднять на Мэтта взгляд, и ей стало интересно, неужели ее боль столь же очевидна. В любом случае она теряла терпение. Молчание прервал Мэтт:

– Прости, что я не приехал на похороны. Дерьмово с моей стороны, я до сих пор чувствую себя паршиво. – Он отпил из чашки, и Кади увидела, что у него дрожит рука. – Я не мог смотреть в глаза твоей семье.

– Мэтт, – мягко произнесла Кади, жалея, что они слишком мало знакомы, чтобы она могла коснуться его в утешение.

Она вспомнила, как узнала, что в ночь, когда Эрик выпрыгнул в окно, Мэтта не было в комнате; он всю ночь провел в библиотеке, готовился к утреннему экзамену. Когда Кади искала виноватых, его имя определенно приходило ей на ум, однако в то время ее злость вырывалась спонтанными вспышками, и большинство упреков бумерангом прилетали обратно к ней же самой. Глядя на Мэтта сейчас, Кади чувствовала лишь сострадание. Мэтт оставался другом ее брата в самые тяжелые для того времена; Мэтт поддерживал его, а Кади и родители – нет. Она разочаровалась в нем, когда он пропустил похороны, но теперь понимала и взаимную оплошность – ее семья ни разу его не проведала.

– Надеюсь, ты понимаешь, что мы тебя ни в чем не виним. – А затем Кади услышала из своих уст все те, затасканные фразочки, которые так ненавидела: – Эрик был болен. Ты не виноват, никто не виноват. Эрик сам так решил.

– Я должен был оставаться рядом. – Лицо и шея Мэтта покраснели. – Я знал, что дела плохи, но так продолжалось уже столько, что я, наверное, уже привык. Считал, что он так и будет дрейфовать. А теперь постоянно думаю о том, что все сложилось бы иначе, не останься я допоздна в Кэботе готовиться к дурацкому тесту.

– Нет, не надо. Ты не мог следить за ним неотрывно, это не твоя обязанность. И ты не мог ожидать, что он так поступит, этого никто не ожидал.

– Даже если я не мог его остановить, я думаю, а что, если бы я оказался рядом и вызвал «Скорую»? Что, если бы они добрались до него быстрее? Что, если бы его как-то можно было спасти?

– Никак. Он погиб при ударе.

Погиб при ударе – Кади заговорила как мать. После смерти Эрика мать помешалась на точной последовательности событий перед роковым падением сына, она выслеживала каждого прибывшего на вызов и каждого гарвардского служащего. Она часто проговаривала самой себе, и Кади, и ее отцу последние моменты жизни Эрика. Охваченный скорбью разум зацикливается на определенных деталях, и тот факт, что ее сын не мучился в свой последний миг, как будто облегчало боль осознания, насколько он страдал все время до этого. Кади, с другой стороны, не могла утешиться этими подробностями. Они лишь питали ее кошмарные сны и придавали воображению острую, как нож, ясность памяти. Внутренним взором Кади могла увидеть сцену смерти Эрика так, словно видела ее собственными глазами. «Погиб при ударе» – короткие, но безжалостные и жестокие слова. Иногда Кади жалела, что он не принял таблетки, чтобы она могла по крайней мере представить на его лице спокойствие.

Но, может, здесь Мэтт был больше похож на ее мать.

Кади продолжила:

– Кто-то вызвал девять-один-один, мы так и не узнали кто, и «Скорая» тут же приехала, но никто уже ничего не мог поделать.

– Правда?

Кади кивнула.

Мэтт шмыгнул носом и сморгнул влагу с припухших глаз.

– Наверное, было глупо думать, что это меня утешит. – Он сделал медленный глоток и снова посмотрел на Кади: – В общем-то, ты и не должна меня утешать. Ты хотела поговорить об Эрике, верно?

– Ничего страшного?

Мэтт кивнул.

Кади глубоко вздохнула и попыталась вспомнить вопросы, которые репетировала.

– Худшие проявления симптомов шизофрении случались у Эрика именно здесь, на учебе, а когда он приезжал домой, я старалась дать ему отдых от разговоров о них. Но мне кажется, будто я совсем не знаю того брата, который покончил с собой, и это как-то… неправильно. Я хочу знать правду о том, что творилось с ним в последний год… над чем он работал, какой была болезнь. Надеялась, что ты поможешь восполнить пробелы.

– Эрик не то чтобы особо говорил со мной о симптомах. Ну, наверное, жаловался на лекарства время от времени, но уж точно не распространялся подробнее.

– Но ты ведь с ним жил и наверняка видел в нем перемены.

– Ага.

Кади видела, что Мэтту явно некомфортно, но должна была узнать больше.

– Тогда что ты заметил первым?

– Он начал замыкаться. Мы перестали дурачиться как раньше. Были дни, когда он становился совсем тихим, даже как будто выпадал. Или наоборот – беспокойным, дерганым, трещал без умолку. Тогда я и понял – что-то не так.

– Ты знаешь, слышал ли он голоса?

Мэтт пожал плечами:

– Как уже сказал, ему не нравилось говорить на эту тему. Когда он поделился, что ему диагностировали шизофрению, я догадался, что такой симптом мог иметь место – я смотрю телик, – но Эрик не распространялся. Мы все реже общались, особенно той, последней зимой, когда он, наверное, стал параноиком.

– Как так?

– Он стал суперскрытным. Запирал дверь спальни на замок, отказывался говорить, над чем работает, уходил из комнаты и молчал, если я спрашивал, куда он собрался. Я был его лучшим другом, и он мне не доверял. Я понимал, что это все болезнь виновата, но, знаешь, все-таки обидно.

Мэтт высморкался в салфетку.

– Я, наверное, воспринял все слишком близко к сердцу, но перестал пытаться идти на контакт. Забил. Забил на Эрика. – Стоило ему произнести имя, как на глаза снова навернулись слезы. – Теперь мне ужасно жаль.

– Понимаю, – сочувственно произнесла Кади. – Я тоже дала задний ход. Было нелегко, а ты тут один с ним имел дело.

Мэтт снял очки, вытер глаза.

– Не хочу, чтобы ты думала, будто я все время сидел в комнате и вел себя с ним как мудак. Я его любил, он меня выматывал, но я его любил как брата.

– Я знаю…

– Он отстранился от меня, не наоборот. Его никогда не было дома, он практически жил в Научном Центре, круглые сутки работал с куратором. Или по ее поручениям бегал, если не в лаборатории сидел. Мне казалось, что он меня избегал. Мы перестали вместе есть… Господи, говорю как ревнивая жена.

«Круглые сутки». Кади вспомнила Прокоп на сегодняшней лекции – харизматичную, властную и, как теперь она увидела, привлекательную. И голос Роберта: «Я был, наверное, в нее влюблен».

– Он сблизился с той кураторшей. Помешался. Клянусь, как сходил на какую-то ее пару весной первого курса, не затыкался о ней. А после, думаю, вообще на все ее занятия записался. Никого другого в кураторы по Бауэру не хотел. Бросил все, чтобы уделять больше времени тому, что она от него хотела. Он считал ее гением.

Память вновь воскресила тот голос: «Я жаждал снискать ее одобрения». Подозрение, что Эрик восхищался профессором Прокоп не только с научной стороны, но Кади не хотелось принимать идеи, которые подсказывал странный голос в ее голове.

– Когда она уволила его с той ассистентской работы, его, должно быть, совсем сломило.

– Она не уволила, он сам ушел. По крайней мере, мне так сказал. – Мэтт глотнул чая.

Кади нахмурилась. Может, Эрик солгал ему, чтобы сохранить лицо?

Мэтт продолжил:

– Я даже не подозревал о проблемах, пока куратор не заявилась в нашу дверь колотить.

– В общежитие?

– Ага, полный бред. Требовала, чтобы он с ней поговорил, даже умолять в какой-то момент начала. Он не отвечал на ее звонки, имейлы, я слышал, как она это из-за двери говорила. Но он не открывал и сказал мне ни при каких обстоятельствах ее не впускать, что она опасна. Говорил, что иначе у нас будут неприятности с ФБР. – Мэтт скорчил скептическую гримасу. – Когда он начинал так бредить, я на него не давил. Ни с того ни с сего Мика из его любимицы превратилась во врага номер один.

– Погоди, а кто такая Мика? Я думала, мы про его куратора, профессора Прокоп.

– А, ну да, это она же, просто Эрик звал ее Микой, я только так и слышал.

«М. М – это Мика, а не Мэтт», – подумала Кади. Записи касались профессора. Эрик ходил в любимчиках у многих школьных учителей, но никогда не звал их по имени, не говоря уже о прозвище. Прозвище – это интимно, что снова подтверждало подозрение, которое пробудил Роберт.

– Думаешь, он в нее влюбился?

– Насчет любви не знаю. Она, конечно, высокая блондинка. Но не мое, слишком уж ледяная принцесса, хотя могу понять. Она моложавая, красивая, докторскую защитила – по меркам гиков она горячее некуда.

– Но если серьезно. А могло оказаться так, что чувства взаимны, что у них… что-то было?

Мэтт сперва нахмурился, затем морщинки на лбу разгладились.

– Тогда это мне в голову точно не приходило, но сейчас если задуматься, он так сильно болел, бросил Бауэр… сложно придумать другую причину, по которой она держала его в ассистентах, в таком-то состоянии.

– Сперва бросил Бауэр, потом уволился?

У Прокоп все звучало так, будто она нехотя уволила Эрика, после того как его проект пошел вкривь и вкось; профессор не упоминала, что он ей с чем-либо помогал, и уж точно – что пыталась его вернуть.

– Ага, еще в начале осени. Он просто работал над чем-то в ее исследованиях, но сказал мне, что подробности раскрыть не может. Но слушай, я не знаю, что между ними произошло. Скажу только, что она явно о нем заботилась, потому что тогда, у двери, казалась искренне расстроенной. А когда он отказался с ней говорить, то я подумал, что она вот-вот заплачет. – Мэтт помолчал. – Заплачет или разнесет нам дверь.

Глава 19

Кади вышла из чайной, переполненная мыслями. Буква «М» в тетради Эрика означала не Мэтта, а Мику, ласковое прозвище его куратора. Кади пробежала по всем упоминаниям «М», перечитывая уже новым взглядом такие записи, как «Ужин у М», «позвонить М», «напиток на день рождения М», «М 20.00», «М 22.30», «М 7.00». Они явно проводили много времени друг с другом, зачастую вне типичных учебных часов. Но далее между ними что-то случилось, что-то плохое. Прокоп сказала, что уволила Эрика, Эрик сказал, что ушел сам; еще час назад Кади, выбирая между словами профессора и своего психически больного брата, без вопросов поверила бы первой. Однако после истории Мэтта о том, как Прокоп приходила к ним в общежитие, колотила в дверь, умоляла Эрика с ней поговорить, ее версия утрачивала всякий смысл. Прокоп хотела продолжать с ним работать – и, как казалось, отчаянно.

Но почему Прокоп солгала?

Не то чтобы увольнение Эрика ее красило. В его самоубийстве откровенно был виноват лишь он сам, однако утверждение, что она уволила Эрика, ранимого студента, который вскоре после этого наложил на себя руки, пожалуй, выставляло ее в гораздо худшем свете, чем если бы Эрик ушел по собственному желанию. Ложь выходила более опасной, чем правда.

Или?

Кади раздражало, что ее наверное-воображаемый друг подкинул ей идею, а теперь она полностью признала, что Эрик был влюблен в Прокоп. Долгие часы «работы» с ней в лаборатории, поручения в неурочные часы, помешательство Эрика на «Мике» – версия имела смысл. Чрезмерная реакция Прокоп, когда он с ней порвал, подтверждает, что она тоже испытывала к нему сильные чувства.

Прокоп соврала про увольнение Эрика, чтобы скрыть их роман?

Кади уже почти добралась домой, как телефон звякнул новой эсэмэской. Ранджу предупреждала, что перед выходом к ней зайдут друзья на «разминку», а значит, будут шоты, куча фоток и оглушительная музыка. Все, чего Кади хотелось в последнюю очередь. Она остановилась перед общежитием, вновь не желая туда заходить. Кади отчаянно нуждалась в уединении, тишине и покое, где можно посидеть и подумать. Но куда еще податься? Пятничным вечером кампус преображался. Мрачная завеса неминуемых экзаменов, дедлайнов сдачи работ и непрочитанных списков литературы временно приподнялась или как минимум утонула в дешевом алкоголе, и Кади понимала, что внутри теплого, ярко освещенного здания все будут веселиться и шуметь. Она бросила взгляд на противоположную сторону Ярда и увидела Мемориальную церковь в свете прожекторов, направленных на ее бледно-голубую дверь, стены красного кирпича и белый шпиль, которые придавали ей идиллический облик домика из игрушечной железной дороги, и вспомнила слова Мэтта о том, как ему там помогли. Час уже был поздний, но ей стало интересно, работает ли до сих пор студенческий центр. Кади решила, что проверить не помешает. Она прошла мимо Уэлда и пересекла двор.

Вблизи церковь выглядела темной и закрытой. Поднявшись по ступеням, Кади прочитала вывеску с расписанием служб. Может, стоит сходить на одну на выходных; правда, попытка исцелить возможные галлюцинации при помощи религии неприятно отдавала поиском экзорциста. Однако краем глаза Кади заметила, что самая дальняя справа дверь в церковь была приоткрыта. Это показалось ей знаком. Быстро оглядевшись через плечо и убедившись, что никто ее не видит, Кади скользнула внутрь.

Даже в темноте от красоты церкви захватывало дух. Кади не ожидала, что там так возвышенно и свободно, куда просторнее, чем казалось снаружи. Сквозь высокие окна одной стороны струился лунный свет, падая на дальний край деревянных скамей, но оставляя проход и противоположную сторону в тени. Несмотря на мрак, все – скамьи, стены, колонны, расписанный потолок, – окрашенное чистым белым, теперь светилось лунно-серым. Кади тихо зашагала по ковровой дорожке – днем та наверняка была цвета киновари, но сейчас выглядела кроваво-красной. Взгляд проследовал по ее линии к алтарю, задрапированному в тон алым бархатом, расшитым золотой гарвардской печатью. С левой стороны стояла кафедра, величественная, шестиугольная, с резьбой под черное дерево. Над лекторием справа виднелась золотистая статуя орла, который изготовился взлететь, с распростертыми крыльями, опущенной головой, вперившимся в сторону Кади незрячим взглядом.

Она села на скамью, позволила тишине ее окутать, сосредоточилась на глубоком дыхании. Под конец дня ее наконец настигла усталость. В голове кружилось столько вопросов, и единственный, кто мог на них ответить, был недостижим. Кади жалела, что не с ним нельзя поговорить, а потом вдруг поймала себя именно на этом:

«Эрик, почему ты ушел? Профессор Прокоп разбила тебе сердце? Давление стало чересчур сильным? Ты думал, что никогда не поправишься? Я на тебя равнялась, испытывала себя, чтобы достичь твоего уровня, попасть в тот же универ, я хотела стать тобой – а болезнь у нас общая? Ты тоже слышал то, что слышу я, так все начинается? Или это голоса нечто совсем иное? Я подключаюсь к другому измерению, как будто прошлое стало настоящим? Но почему? Что это за послание? Даже если с тобой ничего такого не было, ты знал бы, что делать, ты знал бы, как их толковать лучше моего. Ты был тем, кто научил меня понимать смысл и назначение всего, а потом вдруг сам сделал самое бессмысленное решение своим последним. Так не честно. Что за мерзкая шутка – я слышу голоса мертвых, но твоего среди них нет?

Эрик, ты все еще на меня злишься?»

Кади силилась услышать ответ, напрягая каждый мускул в теле.

Кто-то вполголоса напевал.

И стоило ей узнать мотив, как волосы на затылке встали дыбом. Это был песня, которую она слышала в душевой: «Happy Days Are Here Again».

– Кто здесь?

– О, прости, не хотел подкрасться.

Не Эрик. Незнакомец. Новый голос, мужской. Кади мгновенно ощутила уязвимость и страх.

– Не нужно бояться, я здешний студент.

Кади вскочила на ноги, готовая рвать когти – но от чего? Могла ли она вообще сбежать от голоса, даже если б захотела? Она одернула себя. Она не чувствовала себя в безопасности, но должна была узнать, что происходит.

– Прошу, не уходи. Я просто раскладываю программки к завтрашней службе, я тут помощник. Обычно занимаюсь этим с утра, но завтра у меня групповое занятие. Преподобный Филлипс оставляет мне дверь открытой.

Кади тут же вспомнилась дверь… Такое возможно?

– Ладно, теперь ты.

– Что я?

– Что делаешь в церкви посреди ночи?

– Я либо разговариваю с призраками, либо схожу с ума.

– Правда? – Он с теплом рассмеялся. – С твоих слов кажется неплохо.

Кади невольно смягчилась.

– Кто ты?

– Хочешь узнать всю историю? Я Джеймс Уитакер Гудвин-младший, но все зовут меня Уит. Единственный сын Эммелин Гудвин и покойного Джеймса Уитакера Гудвина-старшего, из Саванны, штат Джорджия. Я третьекурсник, член университетской команды по гребле, студент, избравший специализацией физику, коллекционер пластинок, энтузиаст всего, что касается музыки. Рад знакомству, мисс?..

– Кади.

– Приятно познакомиться, Кади. Так что на самом деле тебя сюда привело?

– Мой брат, Эрик.

– Он скончался?

– Да. А ты…

– Говорил с теми, кто скончался? Ну как же, разумеется. Мой отец погиб во время Великой войны, когда я был мальцом, и если бы я не говорил с призраками, то не смог бы ему ничего поведать.

– Он когда-нибудь отвечал?

– Если бы. Но, пожалуй, по-своему отвечает. Коллекцией пластинок он подарил мне свой старый проигрыватель. Военной службой он подарил мне детство, полное историй. Но здесь я не то чтобы чувствую его рядом. Если отец и стал призраком, то не захотел бы обитать в Гарварде. Его при жизни было за парту не затащить, так зачем ему это после смерти? Школа – и прямиком во флот. Он был не из тех, кто станет корпеть над книжкой. Не знаю, из тех ли я сам – или, наверное, просто ненавижу, что таков.

А твой брат, он отвечает?

– Нет.

– Может, просто неожиданными путями? Могу я спросить, как он погиб?

– Покончил с собой в кампусе.

Откуда-то позади раздался еще один звук. Кади рывком развернулась, но в церкви никого не было. Она заставила себя позвать вслух:

– Уит?

Собственный голос, впервые произнесший необычное имя, показался зловеще чужим. Неужели это и правда безобидный «отпечаток» иного измерения? Она замерла, прислушиваясь; голова начала кружиться, каждый мускул напрягся. Кади закрыла глаза, и следующее имя сорвалось скорее молитвенным шепотом:

– Эрик?

– Кади! – разнесся эхом по церкви новый голос, громкий, более живой, заставивший Кади подпрыгнуть.

Она подняла взгляд к балкону в дальней части церкви, где над перилами склонился темный силуэт; лунный свет освещал его лицо лишь наполовину.

– Никос?

– Да, погоди, я сейчас спущусь, – отозвался он.

Никос поспешил пересечь балкон и скрылся из виду, а Кади едва не рухнула на скамью, пытаясь отдышаться. Он появился из боковой двери.

– Что ты тут вообще делаешь? – произнес Никос на ходу, но когда наконец подошел, Кади просто-напросто бросилась ему на шею и крепко обняла.

– Господи, я так испугалась!

– Это я напугал тебя? – Никос осторожно отцепил ее руки от своей шеи. – Ты хоть представляешь, как стремно выглядела, стоя посреди нефа, как будто какая-то проклятая невеста? Я думал, что увидел призрак!

Кади шумно выдохнула.

– Значит, мы квиты.

– Что ты тут делаешь, спиритический сеанс проводишь? Я же не встал посреди пентаграммы, правда?

Кади рассмеялась, в основном чтобы потянуть время – хорошего ответа на вопрос у нее не было.

– Проходила мимо и что-то услышала, как мне показалось, и… не знаю, стало любопытно.

Она стушевалась, и среди мыслей мелькнул проблеск правды: «Я говорила с призраком».

– Дверь была открыта, – добавила Кади, чуточку переборщив с ершистостью.

– Да? Я был уверен, что запер ее за собой.

– У тебя есть ключи от церкви?

– Кощунство какое, м? Но да, в отличие от тебя, мне разрешено здесь находиться. Я тут упражняюсь.

– В чем?

– Орган.

– Шутишь.

– Пойдем наверх, если не веришь, – Никос протянул руку.

Кади колебалась лишь мгновение, после чего позволила ему отвести ее в дальний угол церкви; Кади нравилось чувствовать его ладонь – теплую, живую, настоящую, – даже пришлось уговаривать себя не стискивать его пальцы. Когда они добрались до каменной винтовой лестницы, Кади снова оглянулась на пустующие скамьи, почти ожидая увидеть, как кто-то смотрит им вслед.

Лунный свет не дотягивался до балкона, и глазам Кади сперва пришлось привыкнуть. Она отвлеклась на высоту, глядя вниз на неф, продолжая искать силуэт, чей голос она слышала. А когда наконец посмотрела вправо и увидела орган, у нее перехватило дух. Инструмент был похож на некие небесные врата, устремленный величественной аркой до самого потолка, занимающий почти всю ширину балкона, а его золотистые трубы светились, даже не отражая никакого света. Никос отпустил руку Кади и поднялся по ступеням, на которых стоял хор, к скамейке у темного деревянного сердца инструмента. Сел, щелкнул лампой над пюпитром, осветившей клавиши, но вычертившей темный силуэт самого Никоса, скользнувшей лучом вверх по трубам, чьи отверстия зияли, отбрасывая вверх вытянутые тени, словно ребенок, поднесший к подбородку фонарик. Когда Никос повернулся к Кади, вокруг его головы сиял свет, мешая увидеть лицо, и на краткий странный миг ей показалось, что она увидела иные черты. Но затем зазвучал тот самый акцент:

– Присоединишься?

Кади села рядом с Никосом. Перед ними тянулись четыре клавиатуры, одна над другой, словно ряды акульих зубов.

– Поверить не могу, что ты действительно на этом играешь.

– Я буду играть на службе в это воскресенье, поэтому нужно освежить память. Обычно я репетирую по четвергам с одиннадцати до полуночи, но поменялся местами с Юми. Нас, органистов, несколько.

– А почему так поздно?

– Нужно найти время, когда церковь закрыта, чтобы никому не мешать. И знаешь ли, сложно организовать график перегруженных делами гарвардских студентов, мы слишком заняты и слишком важны.

Кади легонько провела пальцами по тридцати с чем-то рукояткам вдоль клавиатур.

– Это для управления регистрами. Если вытащить все, то подключатся все трубы одновременно, на полную. Тебя вообще снесет звуком.

– Я знала, что ты играешь на пианино, но это? Для такого надо быть серьезным музыкантом. Я-то думала, что ты весь в физике все время, как Эрик.

– Музыка и физика всегда идут рука об руку. Эрик не разделял твой сверхъестественный слух?

Сверхъестественный. Кади понимала, что он имел в виду ее абсолютный слух, но все равно вспыхнула:

– Ты явно никогда не пел с ним в караоке.

– Не представилось возможности.

Они оба помолчали, раздавленные необратимостью.

– Это орган Фиска. Чарльз Фиск был выпускником Гарварда и выдающимся физиком. Прежде чем посвятить себя созданию органов, он работал над Манхэттенским проектом во время Второй мировой.

– От ядерной бомбы к церковным органам… Искупление грехов?

– Не знаю, можно ли такое вообще искупить, – скорчив гримасу, произнес Никос.

– Он похож на пианино?

– Не совсем. Пианино – инструмент неприхотливый. Легко управлять звуком, все ноты тянутся и перетекают друг в друга, правая педаль, если что, скроет любую ошибку. Орган – напротив. Как только палец ударяет по клавише или даже если только ее заденет, в трубу во всю мощь подается воздух. Как только оторвешь палец, порыв останавливается. Трубы говорят с постоянной громкостью…

– Говорят?

– Такой термин, забавный, правда? В общем, они говорят с постоянной громкостью, в зависимости от размера. Так что грехов здесь не прощают.

Кади обвела взглядом громадный инструмент, его четыре клавиатуры и бесчисленные рукоятки.

– Звучит невероятно.

– Люблю трудные задачи. – Уголок губ Никоса приподнялся в улыбке. – Фортепиано – это как девочка-старшеклассница. Податливая, чувствительная, непритязательная. – Никос огладил клавиши, легонько лаская. – А вот орган – женщина не твоего уровня. Может, немного старше, отстраненная. На первый взгляд ледяная королева, но если касаться ее по-настоящему правильно… – Он умолк и прошелся кончиками пальцев по клавишам. – Он заставит тебя почувствовать себя богом.

Кади со смешком ткнула его локтем:

– Так ты тут вынужден сидеть в темноте или просто предпочитаешь интимное освещение?

– Нас просят не включать общий свет в такой час. Не стану лгать, тут жутковато. Видишь? – Никос поправил зеркало над пюпитром. – В него нужно смотреть, чтобы следить за хормейстером. Но во время ночных репетиций, когда я здесь совсем один, только ветер воет, я ловлю себя на том, что маниакально проверяю зеркало. Как будто жду, что ко мне подкрадется призрак или, может, непутевая первокурсница.

Никос рассмеялся, Кади – нет. Она вновь вспомнила голос.

– Ты веришь в призраков?

– Умоляю, я человек науки.

– Я не знаю.

Уит… Его призвали ее мысли? Услышав Уита параллельно с Никосом, Кади ощутила новую вспышку паники. Ей хотелось его выключить.

– Я хочу верить, а ты? Что те, кого мы потеряли, не ушли навсегда.

– А ты? – спросил Никос.

Кади пожала плечами:

– Может быть.

– Поэтому ты и пришла сюда? – голос Никоса прозвучал мягко, но вопрос задел ее за живое.

Кади не могла собраться с духом для ответа, сердце забилось чаще.

«Он считает меня больной», – подумала она.

– Нет, не считаю.

– Сыграй мне что-нибудь.

– Хорошо. Что хочешь услышать? – спросил Никос.

– Что угодно.

– Полагаешь, я больной, если хочу поступить на службу, когда мой отец погиб в Великой войне?

– Как насчет… токкаты и фуги ре минор Баха?

– Как на мой взгляд, когда кто-то уходит от нас слишком рано, существует конечное число вещей, что вы с ним можете разделить, поэтому хочется разделить их все.

Кади не ответила, поэтому Никос добавил:

– Узнаешь, как только услышишь.

Первые ноты, полившиеся из органа, были так высоки, пронзительны, что защекотали барабанные перепонки. Затем прорезались более низкие, посылая волны дрожи сквозь скамейку и вверх по спине Кади. Руки Никоса двигались по клавиатурам умело и быстро, и она мгновенно узнала хэллоуинскую классику.

– Музыка, флот – вот моя возможность разделить нечто общее с отцом, помимо крови, так как же я могу противиться этому притяжению?

Ускоряющийся темп грозной музыки лишь усиливал тревогу, но игра Никоса отвлекала от Уита, и Кади не хотелось, чтобы он останавливался.

– Когда нет будущего, все, что у тебя есть, – это прошлое.

Каскад нот грохотал, Кади отчаянно хотела всецело погрузиться и заглушить Уита, но их было недостаточно. Как дребезг цепочки в ванне под низвергающимся из крана потоком, голос звучал под водой лишь громче.

– И ты делаешь их прошлое своим настоящим, и они почти как будто рядом с тобой.

– Можешь громче?

Никос вытащил еще пару рукоятей.

Кади кивнула.

Никос поколебался:

– Нам, по идее, нельзя вытаскивать все по ночам…

– Хочешь узнать, как сохранить прошлое, спроси южанина.

– Пожалуйста!.. – крикнула Кади.

– Призраки не преследуют живых.

– Громче!

– Это мы преследуем их.

Орган взревел. Кади вздрогнула от оглушительного звука, как от удара. Глубокий рокот басовых нот переворачивал нутро, грохотал в грудной клетке, порывы воздуха из труб долетали до щек; ритм, словно адреналин, струился по венам. Все эмоции, все мысли вымело из мозга дочиста. Но забвение стало облегчением; физический дискомфорт ее успокоил. Кади охватило понятное, пугающее ощущение покорности.

И она больше не слышала голос.

Кади вернулась в общежитие обалдевшая, отчаянно желая лечь и унять звон в ушах. В комнатах стояла темнота и тишина, похоже, все уже легли спать. Физически и эмоционально истощенная, Кади рухнула на свою нижнюю кровать.

Шмяк.

Кади села, развернулась и увидела кусок шоколадного торта, размазанный по одноразовой тарелке, а теперь еще и по покрывалу. Кади дотянулась до спины, и пальцы наткнулись на липкую глазурь, приставшую к свитеру. На подушке лежал стикер с запиской, выведенной идеальным почерком:

Оставила тебе кусочек.

Андреа

Глава 20

Все утро Кади выворачивало наизнанку от вины, чему отнюдь не помогало агрессивное вождение отца, потому как они опаздывали на возобновление клятв дедули и Виви. Ночью Кади спала плохо, распекая себя за то, что облажалась с днем рождения Андреа. Та, как ей и было сказано, действительно отправила эсэмэску, что они с Марко направились в общежитие, но Кади оказалась настолько поглощена новыми сведениями об Эрике, которые открыл Марк, и голосами, что совершенно ее не заметила. Кади могла лишь представить, какое унижение Андреа испытала, когда вошла в темную комнату, где ее не ждала никакая вечеринка-сюрприз, да еще и на глазах у своего ненаглядного. Хуже того, чтобы успеть на самолет в Филадельфию, Кади пришлось уйти раньше, чем Андреа проснулась, так что извиниться лично не удалось. Не то чтобы она понимала, что сказать – как тут искренне попросить прощения и не показаться сумасшедшей?

«Прости, меня отвлекли голоса в голове».

«Прости, у меня, наверное, шизофрения, но я почти уверена, что это призраки».

Она пыталась родить сообщение большую часть полета и спустя дюжину черновиков в приложении с заметками сумела отправить только:

Андреа, мне очень, очень жаль.

Кади на заднем сиденье снова проверила телефон. Андреа так и не ответила.

Отец перестроился на другую полосу; Кади окатило очередной волной ненависти к себе.

Она открыла еще одну заметку, которую сделала в самолете, тайный список всего, что она по крупицам собрала о каждом голосе – кто они такие и откуда взялись:

Уит – полное имя: Джеймс Уитакер Гудвин-младший, из Джорджии, называет Первую мировую «Великой войной», то есть до 1940-х.

Отец погиб на войне, Уит был слишком маленьким, чтобы его запомнить. Значит, родился где-то между 1910 и 1914.

В данный момент третьекурсник, то есть ему примерно двадцать лет. Текущий год для него между 1930 и 1934.

Роберт – знаток литературы, науки, упоминал недавнюю Нобелевскую премию 1922-го, мб середина 1920-х.

Билха – рабыня во времена през. Холиока (1737–1769), ее текущий год??

Не умеет читать, немой сын, боится, что его продадут?! Нуждается в моей помощи.

Кади выглянула в окно, обдумывая свою теорию. Профессор Прокоп, может, и не одобряла, но Кади взяла на вооружение то, что она сказала про скрытые измерения – в которых время и пространство искривлялись и накладывались, оставляя следы в нашем мире, – и перенесла в свое осмысливание голосов, но говоря простым языком, они были призраками. Люди из разных периодов возникали в том же пространстве. Они говорили с Кади так, словно она существовала в их настоящем, и как будто видели ее в своем мире и времени, каким бы оно ни было. Они не знали, что уже мертвы, потому что в их измерениях этого еще не случилось. Могла ли она им помочь? Могли ли они помочь ей? Билха – уже, в ту ночь с Тедди. Кади стало интересно, как они умерли или умрут. Должна ли она была помочь им избежать такой судьбы? Это какое-то испытание?

Кади не особо верила в призраков – тех, кто грохочет цепями или резко делает холодно в помещении. Единственный раз, когда она испытала нечто околопаранормальное, случился много лет назад, когда Кади с матерью проезжали мимо старого дома семьи и мать решила постучать в дверь. Новые хозяева пригласили их пройти, и пусть стены были перекрашены, а общая детская Кади с Эриком превратилась в кабинет, она чувствовала присутствие маленькой себя. Слышала еще тонкий голос Эрика, отражающийся эхом на лестнице. Прошлые копии семьи остались в ловушке этих стен, сохранились в памяти, словно насекомые в янтаре. Призраки казались чем-то подобным, и Кади начинала в них верить.

– Чилтон-Гейблз – так место называется, верно? – спросил отец. – Кажется, мы на месте.

Попетляв по лабиринту деревушки, они наконец обнаружили нужный дом, обшитый песочно-коричневыми досками, который казался практически как две капли воды похожим на остальные, за исключением пары деталей, таких как расположение гаража или цвет ставней, как будто все дома были кровными родственниками. Однако тот, что принадлежал дедуле и Виви, все-таки выделялся благодаря ее коллекции каменных фигурок на газоне: мальчик с девочкой, сидящие на скамейке, толкающий тележку поросенок, кролик с воздушными шариками, почему-то привязанными к его шейке, что несколько вызывало тревогу, и Дева Мария.

– Кажется, парковаться придется дальше по улице, – заметил отец.

Кади увидела, что вся подъездная аллея и обочина дороги были заставлены машинами.

– Или так, или можем просто развернуться и уехать домой, – сказала мать.

Отец пожал плечами:

– Твоя семья, ты и решай.

– Это семья Виви, я этих людей не знаю, – пробормотала мать. У Виви было трое детей, чуть моложе родителей Кади, и толпа внуков, но мать говорила правду – Кади знала их только по рождественской открытке на холодильнике. Ни одна из семей к слиянию не стремилась. – Смехотворно. Возобновление клятв? Да они женаты всего два года.

– А я думаю, это довольно мило, раз уж настоящей свадьбы у них не было, – подала с заднего сиденья голос Кади, поддаваясь настроению.

Дедуля и Виви тайком удрали в путешествие; поженились они на круизном корабле где-то в Атлантическом океане. Они даже никому не сказали о помолвке, или, может, в таком возрасте люди уже не обручаются. Так что известиям удивилась вся семья – и в особенности мать Кади. С тех пор как бабушка Кади умерла после краткой, но жесткой битвы с раком поджелудочной, прошло всего лишь полтора года.

Они припарковались через несколько домов и, прежде чем Кади нажала кнопку звонка, натянули на лица улыбки. Дверь распахнулась и явила им сияющую Виви.

– Привет-привет! – воскликнула она.

Виви была затянута в кремовое шифоновое платье и жакет в тон персикового оттенка волосам, а размах ее макияжа приближался к отметке «певичка из бара». Раскинув со звоном браслетов мягкие руки, Виви по очереди заключила гостей в надушенные объятия. Она поцеловала Кади в щеку, и та ощутила, как на коже остался след помады.

– Коричка! – в прихожую неторопливо прошествовал с распростертыми объятиями дедуля в светлом костюме. Он выглядел здоровым и счастливым, моложе своих восьмидесяти одного.

– Привет, пап, – поздоровалась мать Кади, обнимая его.

Он заметил Кади поверх ее плеча.

– И моя крошка! – Крепкие объятия перескочили с дочери на внучку. – Проходите-проходите, увидите, какой мы закатили пир!

Вечеринка оказалась более пышной, чем ожидала Кади: белый ковер тянулся из прихожей в гостиную, откуда убрали привычную мебель, вместо которой теперь стояли три ряда белых складных кресел и покрытый розовыми розами алтарь. Кухню скрывали от глаз полупрозрачные белые занавески, но оттуда выныривали элегантные официанты с подносами напитков и закусок, а кругом виднелись незнакомые лица старшего возраста. Кади с отцом охали и ахали, а дедуля сиял такой широкой улыбкой, что внучка опасалась за его зубные протезы.

– Ого, пап, ты не шутил, – с широко распахнутыми от удивления глазами произнесла мать Кади.

– Сама знаешь, как говорят, с собой богатство не унесешь! – Он рассмеялся. – Пойду наведу блеск перед церемонией. Сразу после нее мигом накроют столы, и у нас будет отличный фуршет. Пока располагайтесь и попробуйте креветки – они огроменные!

Мать Кади взяла с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского.

Кади и ее родители поболтали о пустяках с несколькими гостями, но в основном неуклюже стояли без дела. Гости в возрасте от восьмидесяти и старше пребывали в более приподнятом настроении, а потому их троица испытала облегчение, когда Виви вернулась вместе с кем-то из своей ближайшей родни. Отец Кади отвлекся на беседу о спорте с зятьями Виви, бросив Кади и ее мать на растерзание самой Виви.

– Помните моего внука, Джексона? – Она обхватила рукой тщедушного юношу ростом футов шесть, но тощего настолько, что он содрогнулся, когда бабушка похлопала его по спине. – Как раз попал в школьную команду по баскетболу.

– Классно, – отозвалась Кади, лишь смутно его узнавая.

– Спасибо, – пожал плечами Джексон.

Его голубые глаза на целую секунду мелькнули между прядями челки, потом снова уставились в пол. Затем Джексон что-то пробормотал бабушке, но Кади не расслышала.

– Ладушки, милый, в кухню, – ответила Виви – у ее голоса была лишь одна настройка громкости, – с любовью посмотрела ему вслед, пока он не убрел, а потом снова повернулась к Кади: – Ну не красавчик ли?

– И такой высокий! – добавила мать Кади. – Когда только успел?

Сияние Виви поубивало обороты.

– Я не видела Джексона с его конфирмации. А она была два года назад, с тех пор он вымахал. Ему только шестнадцать стукнуло.

Кади вспомнила конфирмацию Джексона с волной стыда. Проходило действо в доме его матери, Линды.

«Кто-то выпустил собаку?» – спросила Линда, поддав фальцета от страха.

Шэдоу, их черный лабрадор смешанных кровей, имел привычку гоняться за машинами; когда гости только приехали, семья упомянула, что его нужно держать в доме, должно быть, раз десять. Когда в ответ вся комната притихла, вопрос отпал сам собой: снаружи донесся лай. И, заметила Кади, Эрик отсутствовал.

Входная дверь была распахнута настежь, зимний воздух выстудил уютное празднество. Джексон выбежал на лужайку, костюм затрепетал на ветру вокруг тощей как палка фигуры подростка. Кади помнила, как он принялся звать пса, и голос срывался от паники и гормонов, а потом раздался визг колес и собачий вой.

К счастью, Шэдоу взвизгнул только от страха, машина проскочила буквально в волоске, и в конце концов пса вернули в дом, но потрясение вызвало у Джексона слезы. Бедному мальчишке стало так стыдно, что он расплакался в день, когда, по идее, должен был стать мужчиной, что он прятался в комнате весь остаток приема, и его вытащили оттуда, только когда уже подавали торт.

Казалось, что насчет Эрика продолжает беспокоиться лишь семья Кади. Он вышел из дома, не надев куртку и не сказав никому ни слова. Дедуля, отец и мать отправились на поиски; на Кади возложили обязанность оставаться на месте и быть милой, но вся вечеринка теперь вертелась вокруг драмы. Остаток приема все негромко строили догадки, почему молодой человек вот так ушел. Кади услышала, как кто-то предположил, что Эрик наркоман. Виви тем временем раздражалась, что ее внук перестал быть центром всеобщего внимания. У семьи ушло больше часа, прежде чем они обнаружили Эрика – он как ни в чем не бывало ел в придорожном «Бургер Кинге» в больше мили оттуда.

Так что Кади понимала, почему Джексон не горел желанием с ней общаться. Кади глянула на мать, пытаясь понять, вспомнила ли она то же самое, но мать сосредоточилась на официанте, который обновлял ей бокал шампанского.

– А где у вас ванная, еще раз? – спросила Кади.

Когда Виви указала направление, она извинилась и отошла.

Кади шагала к уборной, поглощенная мыслями. Она разделяла часть материного неприязни к Виви. Виви было сложно принять – не из-за того, что она плоха, но потому что она так сильно отличалась от покойной бабушки Кади. Ее бабушка одевалась просто и достойно старела, и она была необыкновенно загадочна. Она обладала разумом ученого. Она превратила свою маленькую оранжерею в лабораторию, и Кади бы не удивилась, если это именно она научила Эрика выращивать голубые гортензии для Дженни. Когда Кади и Эрик были младше, бабушка придумывала для них маленькие тайны. Она прятала в их детских книгах цветы и говорила, что их оставляли феи. Устраивала охоту за пасхальными яйцами, довольно сложную, если бы не подсказки – следы пасхального кролика в муке, оброненные морковки из ее собственного сада. Для Кади и Эрика бабушка всегда была доброй ведьмой, хмурой, но полной сюрпризов. Глядя на свою мать, Кади думала, что раньше бабушка была другой, что периоды ее плохого настроения не проходили так просто, но быть бабушкой проще, чем матерью.

С другой стороны, Виви была насквозь очевидной, от макияжа до чувств. Фиаско с конфирмацией Джексона вряд ли стало бы столь большой проблемой, если бы Виви просто позволила Кади и ее родителям тихонько со всем разобраться. Виви была паникершей; она так выла, когда Шэдоу вернулся, будто его таки сбили, она квохтала, что нужно звонить в полицию, чтобы найти Эрика, вместо помощи и открыто жаловалась, что дедуля пропустил разрезание торта Джексона, как будто тринадцатилетнему мальчику было до этого вообще какое-то дело.

В голове Кади вдруг всплыл позабытый отрывок дня конфирмации: когда дедуля и мать наконец вернули Эрика в дом Линды и усадили на диван с электроодеялом, чаем и горячей ванночкой для ног, чтобы его согреть. В знак примирения Виви принесла угощение.

«Мы оставили немного десерта. Слушай, Эрик, ты ничего не хочешь сказать Джексону?» – поинтересовалась она, подсказывая ему, как малому ребенку, что следует извиниться.

Эрик посмотрел на нее как без симпатии, так и без неприязни и произнес:

«Начнем с того, что если бы я считал этот торт съедобным, то не стал бы уходить».

Виви знала Эрика только таким – странным, высокомерным, эгоистичным мальчишкой, от которого одни проблемы. Непредсказуемый. Нестабильный. Паталогический любитель обратить на себя внимание. Опасный для себя и окружающих. Думая о точке зрения Виви, Кади вспомнила правду о последних двух годах их жизни. Они были сложными. Эрик был сложным. У Виви сложилось справедливое мнение в справедливых обстоятельствах.

Возвращаясь из уборной, Кади заметила, что Виви превратила гостевую спальню в дворец скрапбукинга с полными ее ослепительных фотоальбомов полками. Причудливое хобби, милое, но немного пошлое, как и все у Виви. Поддавшись любопытству, Кади сошла с намеченного пути и заглянула внутрь.

На корешке каждого альбома значилась подпись. Кади вытащила тот, что был подписан «Счастливые каникулы 72-го!». Она просмотрела фотографии, лишь примерно угадывая, кто из ребятни на них превратился в кого из теперь уже взрослых детей Виви, несмотря на одежду и прически в стиле семидесятых. Незнакомым мужчиной с бакенбардами, наверное, был покойный муж Виви, Кади вспомнила, что его звали Майкл и он выглядел счастливым и добрым. На одном полароидном снимке он играл с детьми на полу рождественским утром, на другом – с огромной гордостью держал в руках какую-то кастрюльку. Кади задалась вопросом, был ли он таким хорошим отцом и мужем, каким казался на избранных фотографиях. Она думала, что так ясно помнит историю своей семьи, но тут вдруг «забыла» дурное поведение Эрика при Виви. Неужели мы все выбираем лишь лучшие снимки для наших альбомов памяти и выбрасываем плохие? Быть может, все альбомы следует озаглавливать: «Прошлое – то, каким ты хочешь его запомнить».

Кади вернула альбом на полку и развернулась к выходу, как вдруг краем глаза заметила кое-что еще: незаконченный альбом на столе, усеянном цветной бумагой, лентами, скотчем и ножницами. Как будто подарок для дедули. Фотографии на открытой странице изображали, как они с Виви играют в гольф, ниже значились небольшие подписи витиеватым почерком а-ля ученица католической школы, но Кади не могла не умилиться. Может, она слишком поддалась цинизму. Она порой гадала, не стал ли единственной причиной так быстро жениться страх дедушки умереть в одиночестве, однако эта женщина его явно любила, и, судя по глупой влюбленной улыбке дедули на этих снимках, чувства были взаимны.

– Как думаешь, ему понравится? – Виви улыбнулась, стоя на пороге комнаты.

– Он будет в восторге.

– Вот уж я его удивлю, прямо жду не дождусь.

Улыбка на полном морщин лице стала по-девичьи радостной; Кади могла только представить, какой красивой девушкой была Виви когда-то.

– А эти видела? – Она пересекла комнату и с некоторым усилием наклонилась к нижней полке за обувной коробкой. – Я спасла кучу снимков из старого дома Мэтти. Тут полно старых, но таких замечательных.

Кади взяла у нее коробку и открыла; внутри оказалась мешанина старых фотографий, включая потертые черно-белые снимки дедули и бабушки в пятидесятые годы с малышкой, которая потом станет ее матерью. Остальные были более новыми, с Кади и Эриком в детстве. Она достала снимок бабушки и Эрика – где ему года три, вряд ли больше, – и ощутила, как сердце разбивается на куски. Она так сильно скучала по ним обоим.

– Можешь забрать коробку домой. Я думала, вдруг вы с мамой захотите пересмотреть их вместе.

Кади насилу сглотнула ком, чтобы поблагодарить Виви.

– Спасибо.

– Какой альбом ты смотрела?

– А? – Кади заставила себя оторваться от фотографий в коробке. – А, старый один.

– Который?

Кади немного занервничала.

– Счастливые каникулы семьдесят второго. Но вы, наверное, не захотите…

Виви сняла его с полки быстрее, чем Кади успела договорить, открыла и принялась перелистывать страницы. Уголки ее глаз повлажнели.

– Простите, если вам грустно или не по себе их видеть.

– Почему? Из-за Майки? Не. – Затем Виви подняла взгляд и сказала нечто, от чего Кади чуть не рухнула как подкошенная: – Майки одобряет, что я вышла за твоего дедулю. Он сам об этом сказал.

Несколько месяцев назад Кади сочла бы эту фразу очередной эксцентричной фишкой своей приемной бабушки, но на фоне голосов, которые она слышала, сказанное прозвучало не так глупо.

– Как? Он с вами разговаривает?

– По-своему. Когда твой дедушка сделал мне предложение, на следующий день я увидела радугу и поняла, что Майки говорит: «Вперед, Вив, будь счастлива».

С голосами Кади ничего такого не испытывала, но от Эрика она не получала и этого. Кади убила бы за радугу.

– Но как до него дотянуться?

– Никак, он сам ко мне приходит. Ой, милая… ты что, плачешь?

Кади не смогла сдержаться.

– Эрик никогда ко мне не приходит. Я слушаю, но… – Она покачала головой: – Его никогда нет.

Виви приблизилась и прижала Кади к надушенному бюсту, мягко утешая, как маленькую.

– Мир духов дает нам то, что нужно, когда это нужно. За таким нельзя гнаться. Постарайся быть открытой, послание может принять любой вид.

Слова нашли отклик в сердце Кади, и она искренне поблагодарила Виви.

– Ну вот, не плачь, испортишь макияж. А теперь пойдем-ка обратно, скоро уже начнем церемонию.

Церемония вышла удивительно трогательной. Дедуля и Виви прочитали написанные от руки клятвы с юмором, обещая «смотреть телевизор на достаточной громкости, чтобы мне было слышно без слухового аппарата, но выключать его во время ужина», поддерживать друг в друге дух молодости, с любовью, путешествиями, здоровым питанием и «смотреть по одному новому шоу, которое нравится нашим внукам». Все смеялись. Кади поглядывала на мать: почти все.

Затем на кухне накрыли фуршетный стол.

– Еда выглядит неплохо, – произнес отец Кади, но мать лишь пожала плечами. – Что, ты так не думаешь?

– Я помню, как мама вырезала скидочные купоны, когда я была маленькая. Папа был таким скупым. Помнишь, как она хотела построить оранжерею? И как он тянул резину? А теперь женится на этой женщине и тратит деньги направо и налево.

– Может, сожалеет. Может, хочет наконец жить по-другому.

– Как мило с его стороны выстроить правильные отношения с Виви. – Мать произнесла ее имя так, словно оно было мерзким на вкус. – Прости, я не в восторге, что новая жена прожигает его деньги на пенсии. Хочешь, чтобы они к нам переехали?

– Упаси боже, с нами жить никому не стоит, – огрызнулся отец.

– Мам, пап, может, не будем? – вмешалась Кади, заставив их обоих устыдиться и умолкнуть.

Они сели за самый большой стол, зарезервированный для членов семьи, единственные родственники со стороны дедули. У Виви было трое детей – Мишель, Линда и оторва Майки-младший. Обе дочери были привлекательными женщинами, собранными, с французским маникюром и пятеркой симпатичных детей, сидящих между ними. С единственным различием – Мишель выпрямляла каштанового цвета волосы, а Линда оставляла завитые локоны. Майки-младший олицетворял собой стереотип о младшем любимчике семьи и единственном мальчике; Виви и его сестры нянчились с ним, словно он оставался подростком, хотя Кади не сомневалась, что ему под сорок.

Ближе к концу ужина дедушка Кади поднялся и постучал по бокалу:

– Хочу поблагодарить вас всех за то, что пришли. У моей Виви такая большая семья, и как чудесно видеть каждого и чувствовать, что тебе так рады. Я гляжу на моих трех красавиц – невесту Виви, дочь Коричку, для всех вас – Карен, и малютку-внучку Кади, которая, видимо, должен признать, уже не такая уж малютка. Не знаю, откуда на меня свалилось столько счастья. Спасибо, Виви, что ты снова вернула в мою жизнь любовь.

Присутствующие дружно заохали в умилении; дедуля наклонился поцеловать супругу, отчего накрахмаленный воротник впился в дряблую кожу его шеи.

Затем встала старшая дочь Виви, Мишель, и произнесла короткую речь о том, насколько благодарна, что мать обрела любовь после смерти папы, и как считает, что покойному отцу понравился бы дедушка Кади, если бы они встретились.

Когда Мишель села, Виви тут же схватила ее, чтобы расцеловать, так что дедушка положил на ее плечо ладонь и снова поднялся:

– Ох, Мишель, милая, спасибо за теплые слова и не спасибо за то, что заставила старика плакать на людях. – Дедуля и гости рассмеялись. – Не хочу ставить под удар свою семью, но, Карен, может, хочешь что-нибудь сказать?

Кади глянула на мать. Та выглядела изможденной, глаза слегка покраснели. Кади не знала, сколько бокалов шампанского в ней плескалось, но догадывалась, что давать ей слово – плохая идея. Прежде чем мать успела ответить, Кади подала голос сама:

– Я хотела бы.

– О? – удивился дедуля. – Что ж, чудесно! Дорогие все, моя внучка, Каденс.

Мать бросила на нее благодарный взгляд, придавая дочери столь нужную той уверенность. Кади стряхнула с юбки крошки торта и встала:

– Привет всем. Я просто хотела сказать, что было очень приятно поучаствовать в сегодняшней церемонии, отметить свадьбу дедушки и Виви. У нашей семьи сейчас непростой период, и празднование столь светлого, радостного события для нас самый настоящий подарок. – Кади украдкой глотнула воды. – Мы все еще узнаем вас поближе, Виви, и вашу семью, но как раз сегодня, когда мне выпала возможность увидеть вашу комнату с альбомами, меня поразило, насколько идеально вы подходите дедуле и нашей семье. Ему так повезло встретить женщину, которая понимает, насколько важно чтить прошлое, которая наполняет его смелостью и надеждой, чтобы двигаться дальше и начать с чистого листа. Мне кажется, это и есть особое сочетание, которое хотели бы обрести все мы, даже те, кто уже не с нами.

Виви промокнула слезы, дедуля со всей серьезностью кивнул.

– Эм-м, так что выпьем! – подняла Кади бокал, и все за столом принялись со смехом чокаться.

Кади села.

– Отлично сказала, – тихонько произнес отец, наполняя ее гордостью.

Даже мать улыбнулась. Дедушка дотянулся через стол и обхватил руку Кади своей теплой мозолистой ладонью. Для слов он казался слишком растроган.

Виви обошла стул Кади и обхватила ее плечи пухлыми ручками.

– Кади, это было так мило, спасибо тебе огромное, ангелочек. Карен, ты ни разу не упоминала, что у вас в семье растет такая поэтичная личность. – Виви постучала по столу розовыми ногтями. – Я даже не догадывалась, что у тебя талант выступать на публике, Кади. Приятно видеть, что у тебя наконец появилась возможность блеснуть.

Кади собиралась было поблагодарить Виви, как вдруг мать фыркнула.

– Она и так блистала всегда, – проговорила она слегка заплетающимся языком.

– Ну, мне казалось, что Кади тихоня, – заметила Виви, усаживаясь на свободное место рядом с Кади. – Но, может, сегодня я просто впервые увидела ее в центре внимания, без отвлекающих факторов.

– Что ты имеешь в виду? – На этот раз мать произнесла все четко, ее слова обжигали, словно кислота.

Виви вздохнула:

– Я пыталась сделать твоей дочери комплимент. Не перекручивай, пожалуйста.

– Я правильно понимаю, что «отвлекающим фактором» был мой сын?

Кади вжалась в спинку стула, стараясь как можно сильнее с ней слиться.

Виви бросила взгляд на дедулю:

– Вечно я говорю ей что-то не то.

– Она ничего такого не имела в виду, – сказал дедуля матери Кади.

Та пропустила его слова мимо ушей и продолжила обращаться к Виви:

– Ты вечно говоришь что-то не то, потому что ты бестактно относишься к памяти о моем сыне.

– Признавать, что было трудно, – это не бестактность.

– Кому, тебе?! – изумилась мать Кади.

– Всем. Не притворяйся, что на нас это не отражалось. Мы ни за что не смогли бы провести такое свадебное торжество. – Виви вскинула нарисованную карандашом бровь. – Почему, думаешь, мы тогда сбежали?

Мать Кади повернулась к дедуле:

– Папа, это правда?

– Ну… – Он разинул рот, заметавшись взглядом между двумя главными женщинами в своей жизни, и его губы нерешительно дрогнули.

Однако молчание само по себе стало красноречивым ответом. Кади тоже была потрясена. Она всегда считала, что их свадьба на борту корабля – спонтанный романтический порыв, а не запланированный побег от Эрика.

Мать, качая головой, впилась взглядом в Виви:

– Мало тебе плясать на могиле моей матери, так надо еще нагадить на могилу моего сына?

– Довольно! – рявкнула Мишель, вставая. – И хватило же тебе наглости так говорить с моей матерью. Это вообще-то ее праздник.

Линда с отвращением вскинула руки:

– Прямо как на конфирмации Джексона. Вечно они тянут одеяло на себя.

– Ой, иди на хер, Линда, – отозвалась мать Кади.

И тут начался ад. Майки-младший подскочил и принялся орать в защиту Линды, Мишель закричала на Майки, чтобы он уселся, Линда сверлила взглядом мать Кади, а Виви пыталась что-то сказать, но ее никто не слышал.

– Так, тайм-аут! – Отец Кади вклинился между женой и остальными, после чего обернулся к дочери: – Кади, собери наши вещи. Нам пора.

Они как можно скорее проскользнули мимо остальных столов со смущенными и любопытными гостями. Дедуля, бросившись за ними так быстро, как только позволяли слабые ноги, нагнал их в прихожей:

– Карен, погоди, ты все не так поняла. Мы просто ждали, когда Эрик поправится, я все время верил, что он поправится.

Отец Кади попытался их утихомирить, но Карен и не думала сбавлять шаг, а дедуля все продолжал попытки достучаться до дочери:

– Виви не хотела, чтобы так вышло. Не уходи вот так, я тебя люблю, ты же моя доченька.

Мать Кади рывком развернулась и ткнула в отца дрожащим пальцем, но Кади видела в ее глазах больше боли, чем злости.

– У тебя нет верности, папа. Ни маме, ни мне, ни, по всей видимости, собственному внуку. – И Карен ринулась прочь из дома; отец Кади, извиняясь, последовал за ней по пятам.

На дедушку, который остался беспомощно стоять с тяжело вздымающейся цыплячьей грудью, оглянулась только Кади. Они встретились взглядами, и лицо дедули исказила гримаса. Затем он притянул внучку к себе и стиснул в отчаянных объятиях.

– Мне так жаль, – срывающимся голосом пробормотал дедуля ей в макушку.

Кади напряглась, он навалился на нее дрожащим телом.

– Ничего, все будет хорошо.

Когда дедуля отстранился, его лицо было бледным, слезящиеся голубые глаза покраснели, в уголках губ запеклась слюна. Когда Кади с родителями приехала, он выглядел таким жизнерадостным, а сейчас стал надломленным, убитым горем.

– Позаботься о ней за меня, ладно?

Кивнув, Кади быстро поцеловала дедушку в щеку и поспешила за родителями. Машина была заведена, отец с каменным лицом сидел за рулем, мать лежала ничком на заднем сиденье, прикрывая глаза ладонью. Кади, не говоря ни слова, забралась на переднее.

– Ты в порядке? – спросил отец.

Она была потрясена и не могла выбросить из головы выражение лица деда. Ссора вызывала у нее тревогу и стыд, ее семья испортила торжество, и теперь все будут их обсуждать. В то же время Кади понимала, что ее мать мучит ужасная боль – боль скорбящей матери и боль дочери. И Кади понятия не имела, как быть с обеими.

Глава 21

Кади прилетела обратно в Бостон уже на следующий день. Она надеялась, что поездка домой станет перезагрузкой, после которой получится вернуться на учебу отдохнув и набравшись сил, но нервы оказались лишь сильнее истрепаны. Андреа так и не отвечала на эсэмэски с извинениями и перестала с ней разговаривать, отчего в их жилище воцарилась напряженная атмосфера. Но у Кади всю жизнь был только один способ справиться со стрессом – работа. В кафе при библиотеке Ламонта уютно гудели посетители. Оно располагалось в передней части здания, и Кади урвала заветное мягкое коричневое кресло у окна. Колени согревал открытый ноутбук, рядом лежала папка с материалами по истории Средневековья и стояла чашка латте, но Кади все никак не могла взяться за дело. Она сидела как на иголках и кое-что ждала. Она ждала, когда вернутся призраки.

Кади не слышала ни голосов, ни вообще чего-либо необычного с тех самых пор, как ступила за пределы гарвардского кампуса. Их отсутствие позволило вздохнуть с облегчением, но надежда, что подобная поездка домой могла исцелить какой бы то ни было психический кризис, была слишком уж опрометчивой. Кади все сильнее убеждалась, что голоса сверхъестественны, внепространственны. Она не понимала как или почему, но пересекалась с ними именно здесь. Это были призраки Гарварда. Но куда это приводило саму Кади? К попыткам сделать домашку в доме с привидениями.

В окошке замерцало новое письмо.

Как успехи?

Провайдер веб-почты определял отправителя как abrousard@fas.harvard.edu.

я: Кто это?

abrousard: Сорян, это Алекс.

С семинара Хайнса.

А еще с другого конца кафе.

Кади подняла голову и обвела зал внимательным взглядом. Большинство студентов сидели, склонившись над учебными материалами, один парень вообще крепко спал в кресле, продолжая держать опасно накренившуюся чашку с кофе. Затем Кади наткнулась на взъерошенную светлую шевелюру Алекса, который как страус вытянул шею. Когда их взгляды встретились, он помахал рукой. Кади улыбнулась. Алекс вновь уткнулся в ноут.

Спустя несколько мгновений пришло еще одно послание:

Как доклад?

Кади отправила в ответ лишь нолик.

abrousard: Та же фигня.

я: Не верю.

abrousard: ха! Подойди и убедись.

Тут рядом свободное место как раз.

Кади задумалась, но поняла, что так только продолжит прокрастинировать.

я: Подошла бы,

но надо сосредоточиться:(

abrousard: ок. пока.

Еще через мгновение никнейм стал серым, и в чате появилось системное сообщение:

abrousard@fas.harvard.edu не в сети.

Кади ощутила укол сожаления, но затолкала его поглубже и открыла сборник материалов по истории Средневековья на эту неделю. Пролистала страницы, по большей части фотокопии древних текстов, ранних библейских письмен и упрощенных космических карт. Кади нашла раздел под названием «Ранние видения: библейские и неканонические, 200 до Р.Х. – 400 от Р.Х.». Ей пришлось напомнить себе, что «Р.Х.» означает «Рождество Христово», религиозная форма периодизации лет «до нашей эры» и «нашей эры». Обычно Кади великолепно запоминала даты, но ее всегда сбивало с толку, что годы «до н. э.» считались задом наперед; она открыла рядом с временным отрезком скобочку и вывела «с 200 до н. э. до 400 н. э. = 600 лет», чтобы не забыть.

На уроках истории в старшей школе Кади было до невозможного трудно взять в толк, почему пришествие Христа навеки изменило то, как целая культура осмысляет время. Их учили, что это жест почтения и способ подтвердить важность Христа. Но Кади не могла представить, как люди во время его земной жизни мысленно разворачивали стрелу времени и считали годы задом наперед. Это же так путанно и неудобно, и Кади сомневалась, что простой люд и правда так поступал в быту. Теперь, когда умер ее брат, такой способ обрел смысл. Мозг сам хочет так работать. Когда в нашей жизни случается нечто значительное, оно становится начальной точкой, а все до него – лишь обратным отсчетом. Сейчас был год первый жизни без Эрика. Прошлый год был годом первым до жизни без Эрика. Единственное различие состояло в том, что Кади вела отсчет от его смерти, не рождения.

Она попыталась выбросить Эрика из головы – непростая задача, если альтернативой были страницы убористого текста, – как вдруг ее внимание привлекла иллюстрация. Под первым изображением значилось: «Рис. 2: Позднесредневековое представление о местоположении полостей в человеческой голове – с орнаментом (Гийом Лерой II, изд. 1523)». Оно представляло собой схему головы в профиль; череп в поперечном сечении с подписями на латыни, а вот лицо вывели с выпученными глазами, разинутым ртом и высунутым языком. По краям тянулась вязь буйной виноградной лозы. Когда-то такое, вероятно, считалось научным трудом, но для Кади все это выглядело выдержкой из книги заклинаний. Комментарий гласил:

Энциклопедия Бартоломея Английского тринадцатого века давала следующее происхождение термина «вентрикула»: «У мозга есть три полости, которые врачеватели называют «ventriculos», который переводится с латыни как «маленькие чрева».

Маленькие чрева. Кади засомневалась, неужели именно это и происходило? Ее мозг рождал сущности, чьи голоса она слышала, непорочное зачатие безумия? Вполне разумное для тринадцатого века объяснение шизофрении. Однако голоса не казались Кади ее собственным порождением; скорее чужаками, неизвестными, но целостными, из иного времени, но настоящими. Они казались призраками.

Так что Кади оживилась, когда увидела средневековое определение духа как «жидкость, которая содержится в вентрикулах мозга», дух как синоним души, как нечто среднее между телом и душой, и дух как «физическая величина, подобно вдоху».

Подобно вдоху – или голосу? Кади вспомнились слова Виви, что мир духов дает нам то, что нужно, когда это нужно, и она должна постараться «быть открытой, послание может принять любой вид». Что, если эти голоса – послание с того света, измерения, где обитают духи? Они пытаются связаться с Кади по причине, и нужно всего лишь ее выяснить. Появился соблазн: если Кади станет открыта для этих духов, свяжется ли с ней Эрик?

К делу. Ей нужно было заняться делом, прочитать материалы и написать доклад. Кади потерла глаза, чтобы сосредоточиться, и вернулась к письму с заданием. В текстовое поле включало и общий план материалов для чтения:

Библейские и постбиблейсткие видения в материалах этой недели подтверждают важность снов и прочих видов откровений в еврейской культуре, из которой вытекло христианство. «Апокалипсис», от греческого apocalypsis, или «откровение», использовался как жанр определенного типа провидческих текстов, часто включающих в себя смесь катастрофы и обещание трансформации. Напишите доклад к тексту по вашему выбору.

Кади не знала, что апокалипсис переводится как откровение. Вот бы в реальной жизни катастрофы приносили с собой откровения. Она до глубины души надеялась получить хотя бы одно, однако, как показывал ее опыт, они оставляли только руины.

Кади открыла первый заданный текст: «Видение апостола Павла», очень длинный и написанный в библейском стиле простыми пронумерованными предложениями. Нет. Следующий вариант, «Откровение», был таким же. Третий текст показался Кади уже чуть интереснее. Он назывался «Страсти святой Перпетуи», о мученичестве двадцатидвухлетней женщины из Карфагена, и во вступительном замечании значилось, что он считался трудом самой Фивии Перпетуи. Кади была заинтригована. В программе и так очень мало авторов-женщин, и уж вряд ли кто-то из них практически ее ровесник.

Рассказ Перпетуи шел от первого лица и казался таким откровенным, как запись в личном дневнике. Она писала о том, как ее терзают видения мертвого брата, Динократа, который мучился в загробной жизни. В этих видениях Динократ пребывал ни в раю, ни в аду, но где-то между жизнью и смертью. Кади вспомнила, как Уит рассказывал, что его отец погиб в Первую мировую, а значит, и сам Уит уже должен быть мертв. Однако он говорил с Кади, словно она его современница, такой же студент, живой и здравствующий. Где он был? И где Эрик?

«Сосредоточься», – одернула себя Кади. Обратно к Перпетуе:

И проснувшись, я узнала, что брат мой страдает, но верила, что смогу помочь в его страданиях… И я творила молитву за него днем и ночью со стоном и плачем, чтобы мне это было даровано. В день, когда мы были в колодках, было явлено мне это. Я вижу то место, что видела прежде, и Динократа с чистым телом, хорошо одетого и посвежевшего… И я проснулась. Тогда я поняла, что он освобожден от страдания.

Могла ли она облегчить страдания Эрика? Она безусловно мучилась, глядя, как он превращается из ее веселого, милого, неловкого гения-брата в злобного, чокнутого чужака. Еще до его смерти она пережила потерю своего ближайшего друга, самого надежного советника. На протяжении всей жизни Кади в ее внутреннем компасе Эрик был севером. Когда он заплутал в недрах болезни, заблудилась и Кади.

Однако она не обладала уверенностью Перпетуи. Не обладала верой, чтобы вести корабль самой. Она лишь с тревогой наблюдала, как родителям и карусели врачей и спецов не удавалось спасти Эрика. И когда была возможность помочь, Кади ее упустила.

Она вернулась к чтению; оставалась только мрачная концовка. Пленники, которых недостаточно истерзали леопард или медведь, оказались приговорены к смерти от меча. Палач Перпетуи был новичком, ему не хватило смелости довести дело до конца, и в итоге Перпетуя взяла меч и «сама направила его к своему горлу». Последняя строка гласила: «Быть может, такая женщина не могла быть убитой не так, как она того пожелала».

Так, значит, Перпетуя покончила с жизнью сама. То есть, если совершить это из религиозных соображений, то это делает тебя мучеником, героем, святым. А если поступить так, будучи психически больным студентом, тебя начнут считать жалким, слабым или эгоистичным. Кади терпеть не могла, что некоторые думали так про ее брата, но люди хотели знать причину, а без оной приходили к собственным выводам.

Кади уставилась сквозь стеклянную стену перед собой. Снаружи все выглядело ясным, пронзительным, в такой день с первого взгляда понятно, что стоит холод. Вдали, за зеленью, белоснежный шпиль Мемориальной церкви пронзал идеально голубое небо, а бегущие по нему облака выдавали сильный ветер. По земле носилась опавшая листва, словно оперившиеся птенцы, которые желают взлететь, но тушуются. Лишь один маленький клен отказывался расставаться с рыжими листьями, пламенеющий и непокорный. Если Кади утратила мужество, когда Эрик был жив, как обрести его сейчас, когда брат мертв? Способна ли она исправить эту ошибку отсюда? Если призраки обращаются к ней из прошлого, может ли она установить связь с ними в ответ?

«Видение подтверждает веру», – написала Кади на полях. Перпетуя не родилась отважной; она обрела храбрость после своих галлюцинаций. В прошлом году Кади вела себя слишком пассивно, даже трусливо; изменения в Эрике ее пугали. Но это было раньше. Голоса, которые она слышала, тоже пугали, но что, если этот опыт можно «перенести» на Эрика? Что, если она впустит этих призраков в свой разум и это станет ключом к тому, как достучаться до брата или, по крайней мере, его понять? Кади чувствовала, что голоса вели ее куда-то: или к безумию, или к ясности, она не знала наверняка. Если бы только приснился какой-нибудь сон, явился какой-нибудь знак, если бы в ней нашлась хоть капля веры, может, она тоже сумела быть храброй.

Шмяк!

В окно что-то врезалось. Кади подскочила на месте, сбив свою бутылку. Пока она копошилась, чтобы спасти ноутбук от разлитой воды, студенты вокруг наперебой обсуждали случившееся:

– Твою ж мать!

– Это что, птица?

– Ой, бедняжка!

Кади встала и подошла к окну, рядом с которым уже стояла пара студентов.

– Я ее даже не вижу.

– Может, улетела?

– С такой силой ударилась, а? Перья, блин, оставила.

И в самом деле, на стекле темнело грязное пятно с крошечными клочками пушка, приставшими из-за чего-то пугающе вязкого. Кади прижалась к окну лбом, силясь увидеть землю внизу, но ничего не вышло. Она шагнула назад. Неужели птица и была ее знаком?

Кади направилась на выход, бросив открытый ноутбук и мокрые конспекты на кресле, миновала библиотечные двойные двери, и в нее тут же ударил порыв холодного ветра, швырнув в глаза и рот пряди волос. Кади придержала их и поспешила к главному окну. Вдоль подножья библиотеки росла густая живая изгородь, и добравшись, как ей казалось, к нужному месту, Кади опустилась на колени, чтобы посмотреть под кустарником.

Голубь лежал на боку, вытянув крыло, под которым виднелись белые перышки, в то время как остальные были серыми, прижав чешуйчатые лапки к телу. Осторожно приблизившись, Кади с облегчением заметила, что пернатая грудка вздымалась и опадала. Кади бы и сама не отказалась, чтобы ее собственное дыхание было таким же ровным. Она попросила знак, и Вселенная буквально швырнула его с неба: голубь, словно почтовый, с посланием. Отголосок слов Виви: «Постарайся быть открытой, послание может принять любой вид». Послания доставляют птицы – или духи. Может, ей уже пора перестать сомневаться и начать обращать внимание?

Голубь устремил на нее красный глаз, и Кади уже было хотела коснуться птицы, как вдруг раздался треск веток под чьей-то подошвой.

– Кади? – глянул на нее сверху вниз Алекс в дутой куртке, в которой его долговязое тело казалось еще длиннее. – Увидел, как ты бросилась наружу. Все в порядке?

– Видел, как птица влетела в окно? Кажется, она ранена. – Кади стряхнула с коленей землю.

Алекс наклонил голову и улыбнулся:

– Ты вышла проверить, как там птица?

– Да. Это бредово? Не отвечай.

– Нет, это мило. И куда интереснее, чем домашнее задание. Так где там наш маленький шахид? – Алекс опустился рядом с Кади на корточки. – Оу, бедняга. У меня в доме тетушки однажды такое было: птица врубилась в окно веранды и упала в мусорку. С ней было все в порядке, но нам пришлось ее встряхнуть. Они впадают в ступор или типа того и считают, что не могут улететь, хотя это не так. Надо достать его из кустов.

Кади потянулась к голубю.

– Воу, ты что делаешь?

– Достаю его из кустов, как ты и сказал.

– Голыми руками? С ума сошла? Голуби отвратительны, ты птичий грипп подхватишь или еще что.

– Он ранен. Я не могу его просто так бросить. – Ей было нужно помочь хоть кому-то.

– Тогда погоди. – Алекс дернул с шеи полосатый шарф. – Оберни руки вот этим.

– И осквернить твой шарф?

– Ничего, но это максимум моей помощи. И предупреждаю: если голубь хлопнет крылом мне в лицо, я заору.

Кади заползла глубже в кусты и бережно сжала обернутыми тканью руками крылья голубя, но тот, впрочем, вообще не сопротивлялся. Только шевелил розовыми лапками, которые стискивались вокруг открытого большого пальца Кади крепко, словно цепкая ладошка младенца. Его кожа оказалась на удивление теплой.

– Куда его лучше отнести?

– Эм-м… как насчет вон туда? – Алекс отскочил на шаг и указал Кади на каменные ступеньки сбоку от библиотеки. – Рядом с лестницей, там гораздо меньше народу шастает.

Кади нырнула под металлический поручень, шагнула на густой переплетенный плющ, укрывающий холм. Бережно опустила голубя туда, где ниспадающие лозы поддерживали его в полувертикальном положении. Голубь позволил ей все это проделать, только мигнул, когда листок плюща коснулся его головы.

Она попятилась, не сводя с птицы глаз, но та не пошевелилась. Кади ощутила укол вины – может, следовало оставить птицу в покое и вообще не трогать? Она глянула черед плечо на Алекса. Он хмурился.

Вдруг Кади услышала воркование и хлопанье крыльев – и, обернувшись, увидела, что голубь взмыл к солнцу.

Алекс хлопнул в ладони:

– Ха! Что я говорил?

– Поверить не могу! – Кади с облегчением повисла у Алекса на шее.

Они оба осознали, что обнимаются, лишь мгновение спустя и разжали руки, хотя Алекс не то чтобы отпустил ее от себя. Вместо этого он сказал:

– Знаешь, что теперь тебе нужно сделать?

Знала ли она? Алекс неумышленно задал именно тот вопрос, которым она терзала себя. Кади поискала ответ в его небесно-голубых глазах.

– Помыть руки.

Когда они вернулись в здание библиотеки, Кади направилась было в кафе, но Алекс сказал, что у него уже начинается смена, и указал в сторону библиотечной стойки регистрации.

– Ты работаешь за справочной стойкой? – В голове Кади завращались шестеренки.

Алекс кивнул:

– Неплохая кампусная работа. Довольно легкая, дает кучу времени на свои задания, но бывает скучно. Если кто-нибудь не захочет составить компанию. – Он вскинул бровь.

– Ага, немного подзависну.

– Правда? Круто!

– Отлично. Только заберу вещи…

Алекс засиял таким счастьем, что у Кади немного потеплело в груди. Но не настолько, чтобы отвлечься от новообретенной цели.

– А ты поможешь мне с кое-каким исследованием?

– Разумеется, с удовольствием.

Они снова встретились за справочной стойкой спустя всего несколько минут, но Кади успела состряпать легенду о некоем задании по американской истории о рабстве в Гарварде, а если точнее – о рабыне в Уодсворт-Хаусе, которую звали Билха. К ее волнению и возбуждению, тема оказалась Алексу знакома, и он горел желанием помочь.

Он свел брови и быстро настучал слова на клавиатуре. Кади заглядывала ему через плечо.

– Так, смотрим в Холлис… это база данных библиотеки… у меня тут бездна ссылок по истории Гарварда времен президента Холиока в целом, о-о, Джордж Вашингтон в Кембридже, «Гарвард – колыбель Американской революции», – произнес Алекс нарочито серьезным тоном. – Отсюда можно неплохой материал надергать. А вот конкретно про рабов Холиока…

– Билха и Джуба, – подсказала Кади.

– Хм? – оторвался от компьютера Алекс.

– Их так звали: Билха и Джуба.

– Джу-у-ба, – покатал имя на языке Алекс. – Крутота. Ну, вся эта тема с рабами в Гарваде должна быть довольно новой, ну, в смысле, не в реале, а в научной литературе, потому что результатов негусто. – Он оттолкнулся от стола. – Такие мелкие детали лучше всего искать в Архивах Гарварда, но по воскресеньям они закрыты, и вообще у них может быть как бы строго с допуском студентов к первичным документам. Но я им нравлюсь. Пошуршу для тебя на неделе и дам знать, если что-то выясню.

Кади его поблагодарила. Она была признательная за помощь от всей души, но не могла разделить его легкомысленное отношение, пока они рыскали в поисках книг в хранилище. Они не «крутота», и они не «детали». Билха – человек, и у нее есть имя.

И она пыталась что-то сказать Кади.

Глава 22

Кади разложила на столе библиотечные книги, которые выдал ей Алекс, заполняя спальню приятным, слегка затхлым, смолистым запахом старой бумаги. Они назывались в духе «Три столетия Гарварда», «VERITAS[9]: Университет Гарвард и американский опыт», даже буклет Службы национальных парков, «Штаб и дом Джорджа Вашинтона, Кембридж, Массачусетс», который, как обнаружил библиотечный ниндзя Алекс, содержал главу «Уодсворт-Хаус до Революции». Единственной книгой, которая хотя бы отдаленно касалась вопроса расы, была относительно новая: «Черное дерево и слоновая кость». Кади пришла к выводу, что попытается изучить все, что сумеет, о Билхе и времени, в котором та жила. Вдруг это поможет понять, что Билха от нее хочет и что, вероятно, случится дальше.

Она пролистала алфавитный указатель первой книги, «Три столетия Гарварда», но под буквой «Р» не оказалось ни рабства, ни расы, под «А» ничего африканского, и уж точно не упоминались никакие имена рабов Уодсворт-Хауса. Зато очень часто встречался президент Холиок и была целая глава «Старые добрые колониальные времена». Что ж, Кади намеревалась собрать все доступные сведения, изучая исторический контекст жизни рабыни. Пока что ее знания ограничивались тем, что Билха прислуживала президенту Холиоку где-то между 1737-м и 1769-м. Остальное придется читать между строк.

Президентство Эдварда Холиока описывалось как время «процветания и прогресса». Говорилось, что в этот период случилась модернизация библиотечных текстов, научной подготовки, а также нравственной и этической философии. Холиок верил в «агрессивный либерализм» и как автор книги отмечал, «это наверняка не просто совпадение, что столько уроженцев Новой Англии, которые заняли ведущие роли в Американской революции, получили образование именно под его началом». Кади видела, что Холиока раз за разом называют джентльменом.

«Вежливый джентльмен благородного, властного вида».

«Джентльмен врожденного достоинства и чувства справедливости».

И все же, думала Кади, он был рабовладельцем. Этого книга не упоминала. Кади отметила, как легко можно отредактировать чужое прошлое, чтобы все части пазла сошлись как надо. Простое повествование легче поведать, преподать, понять, запомнить. Ложь будет жить поколениями, а правда умирает вместе со своими жертвами. Но каковы последствия?

Затем Кади вдруг увидела нечто, напомнившее слова Билхи про «задам им жару»: «худшая катастрофа в истории Университета», разрушительный пожар в Олд-Гарвард-холл, изначальной библиотеке, который поглотил все пять тысяч книг. Кади открыла тетрадь и черкнула дату пожара: 24 января 1964. Может, это было примерное настоящее Билхи? Текст описывал, как все местные жители покинули дома в буран и тщетно пытались спасти библиотеку и «ее сокровища». Кади это даже было тронуло – пока она не дошла до списка упомянутых сокровищ: перечисленные без комментариев, после таких пунктов, как портреты меценатов, разнообразных чучел и модели корабля, значилось «кусок дубленой шкуры негра, череп известного индейского воина, и, в сущности, все «Хранилище диковинок» больше никто и не видел».

От слова «шкура» ее затошнило. Это ведь останки человека, а не диковинки.

– Бум! – в спальню влетела Ранджу, размахивая маркером. – Я сделала!

– Матерь божья, напугала, – Кади перевела дух. – Что сделала?

– Лови! – Ранджу бросила ей маленькую игрушечную ящерицу из пластика. – Для занятия прошлось нарисовать эту ублюдину сто раз! С разных ракурсов. И к тому же перманентным маркером, чтоб ты понимала. Зацени, – она пролистнула скетчбук, демонстрируя кинеограф из идеально выведенных ящерок.

– Ого, потрясающе вышло. Но задание безумное.

– Не говори, этот универ умеет вывести изобразительное искусство на топовый левел. Так вот все, руку свело настолько, что я могу ей разве что еду в рот забрасывать. Хочешь перерыв на обед? Или этот кошмар сдавать уже завтра? – Ранджу оглядела разложенные на столе книги.

– А, да, доклад. – Кади встала, загораживая их собой. – Но сдавать через пару недель. Пойдем.

Они уже собирались на выход, как вдруг рассеянный, случайный взгляд на телефон заставил Кади остановиться. На экране светилось уведомление Фейсбука, что ее отметили на фото, которое выложила их давняя соседка, Патти Риган, одна из многих женщин возраста ее матери и старше, что сдружились с ней за последние годы. На снимке запечатлели вечеринку у бассейна на заднем дворе Риганов, когда их дети, Эрик и Кади были еще относительно маленькими, наверное четырнадцать и одиннадцать. Для фото они подплыли к бортику; в центре снимка близняшки, почти неразличимые с мокрыми волосами, Лиам Риган, летящий бомбочкой в воду, и Кади на плечах у Эрика. Они были местными чемпионами по игре в салки, Лиаму с сестрами никогда не удавалось их победить, даже если близняшки менялись местами. Под фото Патти написала: «#поправдеговоря ~ летний угар ~ скучаю по тому, когда эти детишки были маленькими! <3». Они переехали так давно, Кади задалась вопросом, знает ли Патти про смерть Эрика; вряд ли, иначе не запостила бы.

Но Кади выбило из колеи не само фото и не чудаковатая мамская подпись, а отметки на нем. Когда она коснулась изображения, на нем возникла активная отметка-ссылка «Эрик Арчер». Как такое возможно? Он почти не пользовался соцсетями при жизни и уж точно не мог подтверждать новые отметки теперь. Кади кликнула на его имя, и ее перенаправило на страничку – вот только для Кади она была заблокирована. Вверху значилось: «Вы знаете Эрика? Чтобы увидеть, чем он делится с друзьями, отправьте ему запрос на добавление в друзья».

– Готова? – Ранджу ждала в дверях, уже закутанная в свою кожаную куртку оверсайз и шарф.

– Ты знаешь, я кое-что вспомнила: на письмо надо ответить. Быстрее выйдет на ноуте. Дай мне пять минут, я встречу тебя на месте.

Голос Ранджу прозвучал из-под шарфа приглушенно:

– Лады, встретимся в Анненберге.

Кади проследила, как она ушла, потом снова нахмурилась, глядя в экран. Разумеется, она была у Эрика в друзьях на Фейсбуке. Прошлым летом она связывалась с техподдержкой с просьбой сделать его страницу «мемориальной», чтобы ее не могли взломать; Кади сама стала ее новой владелицей. Она быстро набрала имя брата в поле поиска и первыми двумя результатами увидела двух Эриков Арчеров с одинаковыми аватарами. Первый привел к «Странице памяти Эрика Арчера», знакомую, старую страницу Эрика, к которой Кади имела полный доступ. Вторым, которого случайно тэгнула Патти, наверняка был самозванец.

Кади предполагала, что Эрик вполне мог завести дубль сам – из-за паранойи он часто подозревал взлом различных аккаунтов и устройств, – но в последний год по большей части забросил соцсети. Если он перестал доверять Фейсбуку, то вряд ли стал бы регистрировать второй аккаунт – и уж точно не стал бы использовать настоящее имя и фото. Кади присмотрелась ко второй странице повнимательнее, по крайней мере к тем областям, которые ей были доступны, пока она не в друзьях. То, что изображения профиля и баннера были одинаковыми, указывало на подделку, кто бы это ни сделал, он намеренно выдавал себя за Эрика. Кади знала, что такое довольно распространено. Когда-то еще в школе несколько друзей Кади на Фейсбуке получили запросы от ее «нового аккаунта», и возник вопрос, настоящий ли он. Настоящим он не был, Кади смогла сообщить о фейке, и Фейсбук его удалил. Неприятно, конечно, но Кади не стала особо заморачиваться. Она даже не врубалась, зачем кому-то нужно утруждать себя созданием этих фейков, но просто знала, что такое часто случается, ведь видела у друзей посты в духе: «Это мой единственный акк! Не принимайте новые запросы!»

Однако этот фейковый аккаунт Эрика не давал ей покоя – необычный выбор для незнакомца, который решил наугад кого-то развести. Страница не выглядела слепленной на скорую руку, она казалась настоящей, обжитой, увешанной украденными сведениями об Эрике и его фотографиями, но сам он бы ее так не вел. Например, фейковый Эрик лайкнул «Филадельфия Иглз», фанданго, группу «The National», Кендрика Ламара и Гарвардский университет. Не то чтобы Эрик это все не любил, он-то любил – но он бы никогда, ни при каких условиях не лайкнул корпоративную или рекламную страницу Фейсбука.

Точно так же фотографии на странице самозванца не оказались поддельными или отфотошоплеными, они все принадлежали Эрику, но они были… тщательно отобраны, как эдакая отредактированная личная история. Не говоря уже о том, что они висели в публичном доступе – что совсем не похоже на Эрика. Ложь аккаунта заключалась не в том, что он показывал, но что опускал. Он представлял жизнь Эрика за вычетом тьмы. К примеру, настоящий Эрик за последний год стал настолько параноиком, что удалил из соцсетей большую часть фото и сведений. Кади ненавидела его последнюю аватарку на Фейсбуке. Там он сидел за столом, вроде бы ничем не примечательный, но скосивший глаза к переносице. Изображение было искажено, превращая лицо в водоворот красок: розовость губ размазалась по лбу, голубизна глаз стекала, словно вода из крана, а остальное было пятнами телесного цвета и рыжих волос. Запостив аватарку за считаные месяцы до смерти, Эрик подписал ее как «АВТОПОРТРЕТ».

А в идеальном мире фейковой страницы стояла фотография счастливой стороны Эрика – на природе, на велосипеде, глядящего с вершины горы. Кади видела снимок в Сети раньше, его сделали, когда Эрик участвовал в одном гарвардском мероприятии для абитуриентов перед первым курсом, выбрав недельную экскурсию на свежем воздухе. Кади помнила, как он вернулся оттуда повзрослевшим, более уверенным, идеально настроенным на учебу в университете. У Кади лето вышло очень уж хаотичным, мать почти с ней не разговаривала, и у нее не было средств, чтобы записаться на хоть какое-нибудь из предложений Гарварда для абитуриентов. Следующим изображением на фейковом аккаунте было фото, которое Кади помнила с его первого курса, – Эрик спал с открытым ртом во время, очевидно, лекции, с подписью «Фото сделано: Мэтт Чо». Затем кадр крупным планом с их кошкой Пикл, которая маниакально жевала кисточку занавески, над чем Эрик добавил фразу: «ШНУРОТИК ОТИНЬ ВКУСНА И НАУТЬНА». Но, боже, сколько уже прошло с тех пор, народ тащился от мемов с котами? Еще до Инстаграма, вообще древность.

Кади кликнула последнее фото, и хмурая морщинка на ее лбу разгладилась. На снимке Эрик в колпаке Санты сидел у камина и держал их старину вест-хайленд-уайт-терьера Боуи, на котором красовался наполовину съехавший зеленый колпак эльфа. Фотографии было как минимум года четыре, потому что Боуи умер до того, как Эрик уехал на учебу в университет. Здесь пес извивался в его руках, вывалив язык и как будто улыбаясь, а Эрик смеялся, и фото вышло слегка размытым то ли из-за движений собаки, то ли Эрика, то ли обоих. Или, может, это потому, что Кади хихикала. Это она щелкала фотоаппаратом.

На нее накатила волна ностальгии. Кади понимала, как выбеленные истории попадают в печать, как вымысел откладывается в памяти. Они гораздо сильнее утешают, в них гораздо больше смысла, чем в правде. Кади ужасно хотелось верить, что Эрик сам создал этот второй аккаунт. Она как будто посетила параллельную вселенную, где Эрик никогда не заболевал, и готова была отдать что угодно, лишь бы там остаться. Это Эрик, каким он должен быть. Здоровый. Уверенный. Подкованный. Счастливый. Живой. Все это казалось более реальным, чем альтернатива.

Но нет.

Кади еще раз посмотрела на рождественское фото. Ничего изображенного на нем больше не существовало. Ни собаки, ни мальчика, ни смеха. У ностальгии было глубинное течение, и оно грозило ее утопить.

Если бы не одна деталь, которая вдруг всплыла на поверхность: Эрик никогда не постил это фото на Фейсбуке. А вот Кади – да.

А значит, кто бы ни создал этот аккаунт, он бывал и на странице Кади.

Глава 23

Тишину комнаты нарушил звонок мобильного. Кади потянулась к телефону на комоде, наполовину боясь, наполовину надеясь, что звонит мать.

– Каденс, – послышался в трубке знакомый акцент Никоса, – я проходил мимо Уэлда и подумал о тебе. Ты уже ужинала?

– Нет, но я договорилась с… – Кади глянула на часы и с удивлением обнаружила на них семь: Ранджу ушла больше получаса назад и, вероятно, уже справилась сама. – Ничего, неважно. Нет, я не ела.

– Хорошо, я тоже. Спускайся, позволь сопроводить тебя в Лоуэлл-хаус. Обеденные залы закрываются через четверть часа, но я нравлюсь старшей кухарке, поэтому она все равно нас накормит, даже если немного опоздаем.

Полная луна сияла начищенной золотой пуговицей на небе цвета глубоко-синего блейзера. По дороге в Лоуэлл Никос говорил за двоих, рассказывая Кади о том, как в прошлую субботу сдавал экзамены по математике и физике и о лучших по его мнению программах для выпускников. Она слушала вполуха, поглощенная мыслями о фейковом профиле Эрика. Только когда они свернули на широкую подъездную аллею с улицы Маунт-Оберн-стрит, внимание Кади переключилось на настоящее.

– Ого!

Красивая и внушительная колокольня Лоуэлл-хауса возвышалась над георгианским фасадом здания. Освещенная прожекторами башня сияла ярко-белым светом, а внутренние колокола светились теплым янтарем, как тыква в Хэллоуин. Кади последовала за Никосом через главную арку во внутренний двор, где каменные стены были увиты пышным плющом, а мощеная дорожка пересекала ухоженную лужайку, ведущую к столовой. Маленькая елка во дворе мерцала белыми рождественскими огоньками.

– Впервые в Лоуэлле? – спросил Никос. – Это самый красивый дом, по крайней мере снаружи. Внутри иногда случаются тараканы, но мне бы не стоило говорить тебе об этом до ужина.

Но сам обеденный зал внутри был еще красивее. Кремово-белые сводчатые потолки и масляно-желтые стены делали помещение просторным и гостеприимным, а одна длинная стена состояла из сплошных окон от пола до потолка. Никос поспешил по выложенному плитками полу на кухню слева, оставив Кади любоваться двумя большими хрустальными люстрами, заливавшими комнату теплым светом.

Никос вернулся.

– Итак, горячие блюда уже убрали, но Марсия работает на гриле, и я знаю, что все равно смогу получить от нее кое-что. Она только недавно развелась. – Он сверкнул улыбкой.

– Ты ужасен.

– Я человек, который может добыть еду. Так что же предпочтешь? Хочешь чизбургер? Я вот буду именно его.

– Конечно, но попроси для меня веганский.

Никос закатил глаза.

– Как пожелаешь, – сказал он и снова поспешил на кухню.

Кади бросила пальто и сумку на стул у свободного столика и последовала за Никосом. Она осмотрела буфетные стойки почти пустых гнезд, где стояла горячая еда, и выхватила несколько помидоров и пару вялых листочков из того, что осталось от салатного бара. Булочку для гамбургера найти не удалось, но в столовых всегда оставляли на ночь бар с хлебом и рогаликами для работающих допоздна, поэтому Кади сунула два ломтика хлеба в тостер. Пока она ждала, в голове крутились мысли о фейковом профиле и подоплеке – видел ли его Эрик, когда был жив? Кади услышала смех, выглянула на кухню и увидела, что Никос веселит готовящую на гриле женщину средних лет.

Через несколько минут он присоединился к Кади за столом, с жонглерской ловкостью удерживая три тарелки с едой.

– Вот твой гамбургер протеста, – сказал он, ловко поставив тарелку, не потревожив другую, которую держал в той же руке.

Кади рассмеялась:

– Это не политическое заявление, это просто более добрый и здоровый выбор.

– Не говори мне о здоровье с тем, что у тебя вон там лежит. Как вы это называете? Бедняцкий шоколатин?

– Что? Это просто тост… – Кади вдруг замолчала, растеряв слова.

Она в недоумении уставилась в свою тарелку, где обнаружила кусочек тоста с арахисовым маслом и закорючку шоколадного сиропа. Она видела его впервые.

– Выглядит отвратительно, – сказал Никос. – Но если это вкусно, я хочу кусочек.

Она ведь не сделала этого, ведь правда? Неужели по ошибке взяла чужую тарелку? Но на кухне с ней почти никого не было.

– Что-то не так?

Кади встретилась с Никосом взглядами. Его густые черные брови были приподняты домиком над мягкими карими глазами, губы озабоченно поджаты. Кади почувствовала, как в груди закипают эмоции; он был единственным человеком в этом кампусе, который смотрел на нее так. Но она не могла сказать ему об этом. Вместо романтики она многословно и сумбурно вывалила ему все о втором профиле Эрика в Фейсбуке.

– Это очень странно. Мне жаль, что ты наткнулась на такое в одиночку, – Никос ласково накрыл ее сжатый кулак ладонью, успокаивая. – Но, полагаю, теперь это не имеет значения?

– Конечно, имеет! Кто-то украл информацию и использовал ее, чтобы выдать себя за него. Это большое дело! Представляешь, как бы это на него подействовало?

– Эрик знал о поддельном профиле?

– Мог. Я прокрутила ленту вниз и проверила: посты пошли осенью прошлого года, перед его смертью. Ближе к концу Эрик стал таким параноиком. Он всегда думал, что его взломали. Его врач сказал нам, что подобные беспочвенные страхи типичны. Но что, если это не просто паранойя? Что, если он прав? Кто-то ему вредил. И даже мне. Я тебе говорила, они взяли одну из моих фотографий. Все гораздо глубже, чем кажется!

– Хорошо, но прежде чем увлечься теорией заговора, давай притормозим. Эти фейковые аккаунты в Фейсбук – обычная афера. Со мной тоже такое случалось. И не нужно быть ученым-ракетчиком, чтобы сделать вывод, что вот эта Каденс Арчер из списка друзей Эрика может быть родственницей. И потом, ты говорила, что фотография была в профиле? А фото профиля всегда в общем доступе, так что, возможно, тебя даже никто не взламывал.

– Случайный мошенник ни за что не сделал бы такой профиль. Слишком все тщательно скопировано.

Никос еще раз взял ее телефон и изучил аккаунт:

– Очень тщательно.

– Но кто это мог сделать? Кому понадобилось его мучить? Как будто бедняге и так было недостаточно. Он никогда никого не беспокоил. Даже в конечном итоге сделал хуже только себе. Зачем делать целью Эрика?

Никос посмотрел на руки.

– Трудно говорить, но последний год жизни Эрик был не самым популярным человеком. Болезнь его изменила, с ним стало трудно находиться рядом. Не уверен, что у него было много друзей.

– А враги были?

– На ум никто не приходит, – пожал плечами Никос. – Но готов поручиться, что все это лишь совпадение и интернет-атака случайна. Уверен, что Эрик даже не знал, а если знал, ему было все равно.

Кади покачала головой:

– Если бы Эрик знал, это вызвало бы у него много плохих воспоминаний. Он был чувствителен к такого рода вещам. В детстве над ним издевались, особенно в средней школе. К старшим классам стало ясно, что он не просто умный, он гениален, и это дало ему уверенность гордиться своим ботанизмом. Его перестали задирать. Он так много работал, чтобы быть в гармонии с собой. Поэтому, знаешь… – Кади ощутила привычную тяжесть в груди и горле. – Все случившееся так несправедливо.

Никос во второй раз накрыл ее ладонь своей. Но Кади отдернула руку и сморгнула влагу, застилавшую глаза. Она не хотела терять контроль над собой в этот момент, ей было нужно, чтобы Никос воспринял ее слова всерьез. И она не хотела, чтобы он касался ее из сочувствия.

– Знаешь, и надо мной издевались. – Никос откинулся на спинку стула. – Не смотри на меня так! Я был невысоким волосатым всезнайкой со смешным именем. Разумеется, надо мной издевались.

– Никос Николаидес, – Кади произнесла это медленно, прищелкнув языком. – Очень много букв.

– Если отбросить повторение, Никос – имя, более подходящее греческому богу. А тут появляюсь я: всего семьдесят килограммов, сто семьдесят три сантиметра, что, замечу, примерно пять футов десять дюймов, но без слез не взглянешь. И это после скачка роста. Большую часть юности мое имя было камешком в мой же огород. Это как назвать чихуахуа Киллером.

Кади прыснула, а Никос притворно насупился, однако ямочка на щеке выдавала озорную улыбку.

– Я не жалею тебя. – Никос был до одури красив и, что самое плохое, знал об этом. Кади не могла позволить ему победить, выудив из нее комплимент.

– Ты не слишком разочаровываешь как личность, да и у меня имя тоже занудное. Люди частенько думают, что меня зовут Кати. Иногда кажется, что только семья и близкие знают, как оно звучит по-настоящему.

– Тебе следует представляться Каденс.

Она отпила содовой.

– Может, когда-нибудь.

– Нет, я серьезно. Кади – симпатично, но больше подходит маленькой девочке. А ты посмотри на себя. – Его взгляд был твердым и уверенным. – Ты уже вполне взрослая, Каденс.

Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, пока легкая дрожь приятного смущения не заставила их отвернуться. Никос заговорил первым:

– Сейчас, думаю, тебе надо выбросить из головы все эти страсти с Фейсбуком и сосредоточиться на собственных планах. Вечер воскресенья – у тебя, наверное, есть чем заняться.

Кади застонала. Завтра понедельник – одна мысль об этом вернула ее на грешную землю.

– Надо доклад ко вторнику. А я еще даже тему не выбрала. Полная лажа.

– Вот что я тебе скажу: у меня собралась куча задач по математике, которую я преподаю, на проверку. Они у меня в комнате. Пока я все соберу, ты закончишь есть свой маленький странный ужин. Встретимся здесь же. Можно поработать в столовой, пока нас отсюда не попросят. Как тебе предложение?

Кади согласилась, и он ее оставил. Столовая почти опустела, те немногие, кто оставался, просто отлынивали от дел. В животе заурчало. Кади приподняла верхнюю булочку вегетарианского бургера, который остыл и, надо признаться, оттого вполовину утратил привлекательность. Вернув булочку на место, она наткнулась взглядом на нетронутое арахисовое масло и тост с шоколадом. Подняв его и последний раз критически оглядев, она впилась в него зубами.

– Прошу меня простить, конечно, но ты ешь мой черно-рыжий бутерброд.

Глава 24

Кади мгновенно положила тост ровнехонько на прежнее место в тарелке, как застигнутый вор возвращает украденную из дома вещь.

– Господи, теперь он твой. Из чужого рта я есть не буду. Он же грязный.

Кади узнала тон – смесь ребячества и превосходства. Роберт.

– Черно-рыжий – мое собственное кулинарное изобретение. Делаю его каждый день. Я бы и тебе сделал, попроси ты вежливо.

– Ты заставил меня его сделать?

От осознания по спине Кади пробежал холодок.

Пока она мысленно пребывала далеко, его сознание заставило ее действовать.

– И? Что думаешь?

Небрежный вопрос Роберта прорвался сквозь гул нарастающей тревоги. Кади откусила немного. На вкус было очень ничего.

– Вы все? – У левого плеча Кади появилась женщина, одетая в серо-черную униформу столовой.

– Надо говорить «вы закончили», – поправил Роберт.

К счастью, женщина его не услышала, как и не стала ждать ответа Кади.

– Если нет, оставьте тарелки, мы пока собираем подносы для мытья.

– Я закончила, но я отнесу, ничего страшного. – Кади отодвинулась вместе со стулом, спросила, куда нести поднос, и женщина махнула в нужном направлении.

– Ты могла бы отдать поднос ей, – проговорил Роберт, пока она пересекала помещение.

– Это не ее работа.

– Где официанты?

– Это столовая, а не ресторан.

– Не глупи, во всех столовых есть официанты. – Роберт был искренне озадачен.

Кади поставила поднос на вертикальный конвейер, помеченный смешной самодельной надписью «Поднос или жизнь», и представила себе более элегантное прошлое. Она уже возвращалась, когда Роберт добавил:

– Я подслушал, что обсуждали твоего брата, Эрика.

Кади мгновенно оживилась:

– Ты знал его? Ты когда-нибудь говорил с ним?

– Не имел чести быть ему представлен. Он на моем курсе?

Кади снова опустилась на стул.

– Нет. Он мертв.

– О, боже мой. Соболезную. Как твоя матушка?

– Почему ты спрашиваешь о ней?

– У меня младший брат умер. Он был младенцем, а я сам едва мог ходить, поэтому не могу представить твою боль. Но смерть брата изменила мою мать, а это в свою очередь изменило меня. Она оградила меня защитным коконом, совершенно непроницаемым. Поэтому, когда в четырнадцать лет я оставил свое изнеженное существование и отправился в лагерь для мальчиков, с тем же успехом она могла кинуть меня на съедение волкам.

Кади очень хотелось его послушать, но она должна была вести себя осторожнее с подобным общением на публике. Она достала из сумки книгу и положила перед собой на стол. По крайней мере, со стороны будет казаться, что она занята чем-то вменяемым. Интересно, как скоро вернется Никос?

– Хотя в детстве мне многое легко давалось, общение с мальчиками ровесниками – не мой конек. Ничего не мог поделать, мне было легче со взрослыми. Я всегда был любимцем учителей.

«То же самое можно сказать и об Эрике», – подумала Кади.

– Милашка – самое мягкое прозвище, которое мне давали. Меня регулярно поколачивали. Я не мстил. Во-первых, насилие противоречит моему внутреннему духу, а во-вторых, я знал, что большинство физических стычек проиграю. Я не был тогда таким высоким, как сейчас. Поэтому я их игнорировал, надеясь, что им наскучит и меня оставят в покое.

Кади внимательно слушала, опустив взгляд на раскрытую страницу.

– Я был не по годам развит, но наивен. Все знания о жизни были почерпнуты из увлекательного чтения журналов для мужчин. Привыкнув, что мое любопытство вознаграждено, я написал об этом в письме домой. Мать позвонила директору лагеря, который, в свою очередь, спровоцировал разгон порнографии по всему кампусу, и меня заклеймили предателем. Я спокойно спал в кровати, как вдруг какие-то мальчишки растолкали меня и выволокли из домика. Один натянул мне рубашку на голову, чтобы я не мог ничего видеть, и они повели меня, спотыкающегося, в полуночный лес.

Наконец, мы остановились, и меня сшибли на землю. Ударившись руками и коленями о мерзлоту, я понял, где мы. Ледник.

У Кади от холода заныли зубы, а Роберт продолжал:

– Меня раздели догола. Вожак держал ведро с чем-то, я боялся, что это вода, но лучше б это была действительно она. В ведре была зеленая краска. Двое схватили меня за руки, чтобы я не мог прикрыться. Потом подлый удар исподтишка в живот заставил меня согнуться пополам. Они облили краской мне…

Его голос затих, но он мог и не продолжать. Горячий румянец на щеках подсказал Кади, как именно Роберт был унижен.

– Они сказали, что это для привлечения таких же мальчишек, «как я». Меня оставили там, голого, заперев дверь снаружи. Я провел в леднике всю ночь.

– Какой ужас!

– Скорее всего, им рассказал мой сосед по кровати. Он, пожалуй, был моим единственным другом и единственным, кто знал о письме домой.

– Он тебя предал.

– Или просто сболтнул. Есть такое понятие, как непредвиденные последствия. Но это меня изменило. Преподало ценный урок: дабы грех породить, достаточно единственной ошибки.

У Кади побежали мурашки. Она уже слышала эти слова…. У шепчущей стены за Север-холлом. Выходит, с ней говорил Роберт, а не Никос.

На стол перед книгой шлепнулась стопка бумаг, заставив Кади подпрыгнуть.

– Два раздела, в общей сложности тридцать три студента, каждый с четырехстраничным набором задач, равны ста тридцати двум страницам, за которые я должен выставить оценки завтра к одиннадцати. Смогу ли я? – Никос рухнул на стул напротив, совершенно бессильно свесив руки.

Кади пыталась выбросить из головы рассказ Роберта.

– Звучит серьезно.

– Не для меня. Это экстра-математика. Для детишек.

– Я думала, все ассистенты преподавателей – аспиранты.

– Как правило, да. Но иногда профессора нанимают продвинутых студентов, особенно для таких предметов, как математика.

– Ты разве не по физике?

– Концентратор, выражаясь по-гарвардски, по физике. Как ассистенты-преподаватели. Если мы не так уж отличаемся, как людям узнать, что мы элита?

Он пафосно снял колпачок с красной ручки.

– Прежде чем начнешь. – Роберт подал Кади идею. – Я тут еще подумала об Эрике. Что насчет соперников по учебе? Они точно должны были быть, раз он шел на премию Бауэра.

– Но он так и не подался.

– Да, но этого никто не мог предвидеть. И Прокоп, крутой профессор, стала его куратором. – История Роберта отдавалась эхом в голове. – Эрик был любимчиком преподавателя, людям такое не нравится, они завидуют. Может быть, это и есть ниточка к тому, кто это сделал? У кого Прокоп теперь куратор?

– У меня, – усмехнулся Никос.

– О! – Кади покраснела. – Я не знала.

– Мой Бауэровский проект требовал экспериментальных исследований этим летом, Прокоп лучше всех подходила по материалу, поэтому я перешел. Но я знаю, что Эрик бы одобрил. Мы с ним всегда делали друг друга лучше.

– Конечно, я понимаю. Но кто-то не из его друзей, кто-то мог затаить на него обиду, ты можешь кого-то припомнить?

Никос тяжело вздохнул, раздувая щеки.

– Никто конкретно на ум не приходит. На физическом факультете не так громогласно заявляют о своей конкурентоспособности, как, скажем, на математическом. Эти животные на самом деле рвут друг у друга конспекты, но в физике существует иерархия. Я бы не сказал, что Эрик был вожаком, но он был любимцем кафедры.

– Он был любимцем Прокоп?

– Она выбрала его из многих – она очень востребованный профессор, как ты и сказала. Так что, безусловно, она в него верила.

Кади неуверенно глотнула воды, не зная, скольким можно поделиться.

– Я ходила на одну из ее лекций, чтобы поговорить об Эрике. Она сказала, что ей было очень тяжело, когда пришлось его уволить. Но потом я пообщалась с Мэттом, его соседом по комнате, и он рассказал, что Эрик называл ее Мика, что они проводили кучу времени вместе и – внимание – она его не увольняла. Он сам ушел.

Кади ждала, что Никос будет шокирован, но он воспринял все спокойно, и она поднажала:

– А когда он уволился, Прокоп приходила к ним в комнату и умоляла его с ней поговорить.

Ноль реакции.

– Да ладно тебе! Как часто профессора бегают к студентам домой для разговора?

Никос пожал плечами:

– Она была так же разочарована, что он бросил проект на Бауэра, как и я. Что касается «Мики», то многие обращаются к профессорам по имени. Это такая форма позерства, чтобы казаться на их уровне. Ты не говоришь: «Меня консультирует профессор Лемке», ты скажешь: «Мы с Питером работаем над…». Это не обязательно много значит.

– Но как ты объяснишь, что она солгала насчет его увольнения?

– А разве не более вероятно, что Эрик солгал насчет увольнения? – мягко проговорил Никос. – Она консультировала его по Бауэру. После того как он отказался подаваться, какой ей был резон держать его в научных ассистентах?

Это был тот самый вывод, к которому и Кади сначала пришла, и сейчас, от Никоса, он звучал еще более разумно. Но она не могла не признаться, что в глубине души верила Мэтту.

– А если у Прокоп были еще причины оставить Эрика?

– Например?

Кади наклонилась над столом:

– Мэтт считал, что Эрик влюблен в Прокоп. Могла она ответить ему взаимностью?

Никос повторил ее движение:

– То есть роман?

Кади приподняла брови. Никос с громким хохотом откинулся на спинку стула.

– Только если у Прокоп нет фетиша на неуклюжих рыжиков, конечно, я не думаю, что твой брат отхватил себе хичкоковскую блондинку факультета. Чтобы окрутить профессора, да еще такого, требуются серьезная ловкость и профессионализм. Эрик был гениален, но не профи. – Никос снова рассмеялся, привлекая внимание нескольких человек, сидевших поблизости.

Кади раздраженно откинулась на стуле.

– Я думаю, что такое вполне могло быть. И это вызвало у кого-то ревность к Эрику. Но не знаю, ты же был его другом, возможно, ты лучше разбираешься.

– Честно говоря, я не могу себе представить. Переспать с Прокоп было бы величайшим переворотом со времен Наполеона. Если бы Эрик такое сделал, он бы мне сказал. Не смог бы удержаться и не похвастаться.

Кади нахмурилась: Эрик никогда не хвастался.

– Ладно. Может, не роман. Но между ними что-то пошло не так. Что-то личное. – Она задумчиво покачалась на стуле. – По версии Мэтта, Эрика заботили больше исследования Прокоп, чем его собственная подача на Бауэр. Если теперь она твой куратор, то ты должен этим заниматься. Над чем она работает?

– Вообще-то она мой куратор, но я ей не ассистент. Она помогает мне в моих исследованиях, но я не имею права работать над ее исследованиями, потому что я «иностранный гражданин». Америка уже стала снова великой? Давно хотел спросить.

– Ты шутишь?

– Нет, ее нынешние исследования засекречены. Они финансируются правительством США, и федеральный грант предусматривает, что никакие «иностранные граждане» не могут в них участвовать. В последний раз, когда я проверял, Британия числилась союзником, но было бы политически неправильно говорить, что под лозунгом имеется в виду «нет арабов, нет китайцев», так что дискриминируют нас всех одинаково.

– Они что, боятся шпионов?

– Я немного ростом не вышел, чтобы играть Джеймса Бонда, но у меня есть акцент, и я могу надеть смокинг.

– Значит, ее работа под грифом «совершенно секретно».

– Ну нет, все не настолько захватывающе. Все-таки это университет. Если в двух словах, я знаю, что она совершенствует метод использования волновых частиц для сканирования грузов на наличие урана или другого ядерного материала. Она изучает смежные темы в физике элементарных частиц последние десять лет, профессор очень продвинута в этой области. И это не секрет. Но сама специфика технологии, которую она разрабатывает, является частной, поэтому детали засекречены. Поэтому другая страна не может ввалиться и взять на себя все исследования. Это дорогостоящая часть.

Мысли Кади роились, как пчелы, вокруг новой информации. Эрик работал с Прокоп над закрытыми правительственными исследованиями – что уже очень похоже на начало какой-нибудь параноидальной теории Эрика. Кади могла представить, что такой ход мог усугубить паранойю, сделать его характер еще более трудным для совместной работы. Возможно, это заставило бы Прокоп его уволить. Или опасение, что он нарушит одно из правил и скомпрометирует исследования. Может, именно поэтому Прокоп приходила к нему в комнату. Может, она солгала, что его уволила, чтобы покрыть собственную ответственность. Но не давал покоя один вопрос: как Прокоп вообще допустила параноидного шизофреника работать над столь секретным материалом?

– Хотел бы внести поправку в одно из прошлых заявлений, – прервал ее размышления Никос. – Я таки припоминаю человека, который мог припасти нож за пазухой для Эрика. Я забыл про нее, потому что она совмещает физику и вычтех. Ее зовут Ли Дженнингс. Кажется, она очень хотела участвовать в Бауэре, хотя сомневаюсь, что у нее есть шансы.

– «Вычтех» – это вычислительная техника?

– Да, верно. Для кого-то вроде нее, уверен, взломать Фейсбук – раз плюнуть.

– Господи, это наверняка она. Сходим в администрацию?

Минуту назад Кади не подозревала о существовании Ли Дженнингс, а теперь страстно желала, чтобы человек, причинивший боль ее брату, был наказан.

– И что скажем? Что ты подозреваешь ее в создании фейкового аккаунта на Фейсбуке?

– Она преследовала студента с психическим заболеванием в период нестабильности. Взлом его социальных сетей мог усугубить паранойю и депрессию. Мы до сих пор не знаем, что толкнуло его на край пропасти. Дабы грех породить, достаточно единственной ошибки.

– Это что, китайская поговорка? – Никос усмехнулся: – Ладно, я тебя услышал. Если это была она – а доподлинно мы не знаем, – то ей должно быть очень стыдно. Но, Каденс, она всего лишь мелкая неудачница. По сути, никто. Она свое получит, когда я размажу ее на Бауэре.

– Как правильно писать ее имя? – Кади вытащила телефон и уже разыскивала ее в Фейсбуке. – Неважно, нашла. Тьфу, фотография профиля закрыта.

Кади просмотрела то немногое, что не было закрыто настройками приватности. Лии была отмечена в одной группе.

– Она офицер в резерве военно-морского флота?

– Вполне возможно. Я видел ее в кампусе в военной форме. Думал, она просто лесбиянка.

Из всех направлений в кампусе Гарварда отделение подготовки офицеров резерва было очень малочисленным. Кади знала только двух новичков из своей группы, первокурсников, которые там числились, и оба были мужчинами. В ее глазах это только добавляло Ли странной и угрожающей загадочности. Кади перешла на страницу группы резерва и просмотрела фотографии. Ли было легко определить среди немногочисленных женщин. Ее вид в униформе подстегнул память:

– О боже, кажется, я знаю эту девушку. Она в моей группе по французскому.

– Отлично! Увидишь ее в следующий раз, кричи «J’accuse!»[10].

– Не шути так.

– Извини, я просто пытаюсь тебя рассмешить.

Кади открыла еще одно окно в браузере телефона и посмотрела номер комнаты Ли в студенческом справочнике Гарварда.

– Она живет в Киркленде, Н-42. Это где?

– Часть пристройки Киркленда. Каденс, зачем ты смотришь ее комнату? Ты же не собираешься всерьез туда идти?

– Почему нет?

– Потому что это безумие! Ты даже не знаешь толком, причастна она к этому или нет.

– Вот я ее и спрошу, – огрызнулась Каденс в ответ на осуждение в его голосе.

– Ты сама сказала, что вы с этой девушкой вместе ходите на французский. Переспи с этим знанием, дай себе остынуть. И серьезно подумай, стоит ли стремление к мести твоего времени. Назад ничего не отыграть. Эрик бы не хотел, чтобы первый год здесь ты провела в мелких сражениях за него.

– Ты не знаешь, чего бы он хотел.

Никос выглядел уязвленным.

Кади тут же пожалела, что вызверилась, стало стыдно за свое поведение. Она знала, что, несмотря на все шутки, смерть Эрика сказалась и на Никосе.

– Прости.

– Я не хотел диктовать тебе, что чувствовать…

– Все нормально, мне просто пора бежать. Ко вторнику надо сделать доклад для Хайнса, который меня на дух не переносит, а у меня еще конь не валялся, и только что дошло, что я оставила книгу со стихами в комнате. Мне надо вернуться. Я должна была загодя все проверить и принести все нужно с собой. Извини.

– Ой, да ничего страшного, – Никос не смог скрыть разочарования.

Кади быстро собрала вещи, и он поднялся, чтобы обнять ее на прощание.

Прижав Кади к себе, Никос произнес:

– Не забывай, что себя надо беречь, ладно?

Кади кивнула ему в плечо.

Но она уже планировала следующий шаг.

Глава 25

Кади постучала в дверь комнаты Киркленд H-42 и стала ждать, пытаясь языком отлепить пересохшие губы.

Открывшая дверь девушка носила очки с толстыми стеклами и плотно зачесывала светло-каштановые волосы назад. На бледном личике выделялся только красный блестящий нос.

– Да?.. – спросила она и тут же громко высморкалась в салфетку.

– Я ищу Ли, она дома?

– Нет. – Теперь девушка откашляла что-то в салфетку.

– О, – Кади прочистила горло, борясь одновременно с сочувствием и отвращением. По дороге сюда она придумала план на случай непредвиденных обстоятельств. – Меня зовут Джули, у нас с Ли французский общий, и она в моей проектной группе. Могу я оставить ей кое-какие бумаги? Она должна написать заключение для нашей завтрашней сценки.

– Хорошо, проходи. – Девушка повернулась, и Кади увидела, что у нее длинная коса. – Ее комната – вторая дверь налево.

Кади поблагодарила, и девушка вернулась в кокон из одеяла и салфеток, разбросанных по футону. Кади с тихим щелчком закрыла за собой дверь спальни Ли. У нее не было четкой цели, кроме как получить представление о живущей тут студентке. Но чтобы она ни искала, это легко обнаружить. Комната Ли была по-спартански безупречной, как будто девушка уже состояла на службе в армии.

Старые деревянные полы были голыми и чистыми, а кровать застелена на больничный манер. Кади оглядела стол в поисках хоть какого-то ключа к понимаю обитательницы этой комнаты, ежедневника, хотя бы стикеров. Но поверхность столешницы была совершенно пустой, за исключением большого монитора и шнура для ноутбука. Кади разочарованно заключила, что ноут Ли носила с собой. Единственные личные свидетельства – развешанные по стенам фотографии. Не ее собственные, семьи или друзей, а ровные ряды черно-белых снимков птиц в полете. Гуси летят клином над рекой Чарльз. Голуби дерутся за кусок хлеба. Кардинал, лишенный своего кроваво-красного цвета, вот-вот сядет на ветку.

Ли – одинокий человек, подумалось Кади. Или завистливый. Хотя Эрику было сложно завидовать на эту тему, он хорошо себя изолировал. Но у него был Мэтт, и Никос тоже, хоть они и претендовали на Бауэра одновременно. Может быть, для Ли, будущей военной, все становилось ступенью к новому званию, битвой кто кого. Может, это послужило мотивом для онлайн-атаки на Эрика? Выбить его из соревнования? Ли могла не знать, что он уже и так почти на грани.

Взгляд упал на книжную полку, где лежал «Никон-460» с телеобъективом рядом. Кади подняла камеру и принялась пролистывать фотографии на экране: птицы, птицы, снова птицы. Затем фото затылка белокурой женщины, сделанное издалека, по-видимому, без ведома объекта. Кади прощелкала серию снимков, показывавших в обратном порядке выходящую из машины женщину. Она продолжала, надеясь, что хоть на одном будет лицо. С каждым нажатием кнопки голова женщины поворачивалась все ближе, ближе. Бип-бип-бип.

Кади ахнула.

– Что ты делаешь? – в дверях спальни стояла соседка Ли. – Ты сказала, что тебе надо что-то оставить. Не трогай камеру.

Кади выключила фотоаппарат и вернула его на место.

– Прости, я только посмотрела.

– Тебе пора на выход.

Соседка Ли вывела ее из комнаты и захлопнула входную дверь. Кади застыла, на мгновение ошеломленная, на площадке четвертого этажа перед головокружительной лестницей. Внутри кипел адреналин, но вовсе не из-за того, что ее поймали.

Почему Ли Дженнингс фотографировала профессора Микаэлу Прокоп?

Глава 26

Ранджу тихонько похрапывала сверху, а Кади лежала в постели, щурясь от яркого экрана телефона в нескольких дюймах от лица. Она рассматривала каждую деталь присутствия Ли Дженнингс в социальных сетях. К сожалению, еще вначале, только увидев страничку Ли в Лоуэлл-Хаусе, Кади не ошиблась: там было не так уж много интересного. Кади подумала, что напала на золотую жилу, обнаружив страницу Ли в Инстаграме открытой. Но там было только ее хобби – фотографии. Они не показались Кади особенно хорошими, но она пребывала не в настроении для снисходительности. Крайне редко на снимках Ли встречались люди и практически никогда она сама. Самым близким к селфи было фото отражения в разбитом зеркале, прислоненном к знаку остановки. Большую часть лица Ли закрывала все та же модная камера, которую Кади нашла в комнате. Все, что видно, – один темный глаз над надменно-высокой скулой и половину пухлогубого рта. Девушка не улыбалась.

Яркий свет экрана стал нестерпимым, Кади зажмурилась, потирая зажирнившуюся кожу лба, в котором занималась головная боль. Что Ли имела против Эрика? Кади задавалась этим вопросом. Зачем преследовать ее брата?

– Не его, – ворвался в мысли голос Билхи. – Кого-то другого.

Глаза Кади распахнулись. Она не видела ничего, кроме темноты спальни, но понимала, что не одна.

– Если кто-то выдает себя за вашего брата, значит, метят не в него. Маску надевают не для того, чтобы обмануть саму маску. Ее надевают, дабы обмануть кого-то другого. Так что лучше задать вопрос – кого ходят обмануть?

Да. Кади слишком сосредоточилась на защите Эрика. Кого должен был провести профиль самозванца?

– Я расскажу историю. Несколько месяцев назад в Кембридж-виллидж приехал незнакомец, мистер Бристоль, в поисках кого-то, кто мог бы помочь его больному сынишке. Я говорила вам, что знаю индейскую медицину. Я решила, что смогу помочь, и Холиоки меня отпустили. Мистер Бристоль посадил меня в коляску, хлестнул лошадь, и мы помчались так быстро, что мне казалось, колеса вот-вот отвалятся. Но когда мы добрались до его дома, было слишком поздно. Ребенок был мертв уже несколько часов. Его кожа побелела, как мука, но мать не отпускала его и не подпускала никого, кто попробовал бы его отобрать. На меня она даже не взглянула. Я оплакивала ее горе всю дорогу домой. Этот мальчик Бристоль, единственный их сын, очень напомнил мне моего. Илай того же возраста, те же мягкие кудряшки. Я словно увидела призрак своего ребенка. – Ее голос стал тише. – Я не могла дождаться, когда окажусь дома и смогу убедиться, что с ним все в порядке, когда его обниму.

И тогда же я поняла: если миссис Бристоль увидит моего мальчика, она не будет раздумывать, она его заберет.

– То есть?

– Илай никогда не будет в безопасности рядом со мной. Но Бристоли подумают, что их молитвы были услышаны, если Илая найдут на пороге их приходской церкви. Драгоценный белый ребенок, мальчик-сирота, такой же, как тот, которого они потеряли, и которому нужен дом.

Кади не понимала.

– Но… твой ребенок не сирота и не белый.

– Он может им быть. Я мулатка, а он пошел в отца – светлые глаза, христианские волосы.

То немногое, что Кади знала об этой женщине, складывалось в довольно мрачную картину – рабыня с ребенком-полукровкой, женщина, которая знала, как предостеречь Кади об опасности пьяных, заносчивых, привилегированных мужчин. Кади не надо было дальше выспрашивать. Она знала, что зачатие было лишь одним из многих ужасов, которые наверняка пережила Билха, но также слышала, что боль в ее голосе рабыни вызвана глубокой любовью к сыну.

– Бристолям захочется в это верить. Если я достану Илаю подходящую одежду, кожаную обувь, они поверят, что он один из них, никаких сомнений. И как только они это сделают, так же поступят остальные. Люди всегда видят то, что хотят.

– Но как ты можешь с ним разлучиться?

– Скажите мне, как я могу его сохранить? Белым матерям дозволено держаться за своих детей даже в смерти. Черных детей забирают из черных рук при рождении. Я либо жду, когда моего сына продадут в рабство, либо даю ему шанс переродиться белым человеком. Я люблю его больше всего на свете, но если попытаюсь удержать, они все равно его заберут, он навсегда останется вещью, которой можно владеть, использовать и сломать. Если я смогу освободить его от себя сейчас, до того, как он вырастет, до того, как он запомнит, он сможет жить свободным вечно.

Я не стану цепью на ногах собственного ребенка.

Ее слова придавили Кади к кровати, единственное, что она могла, – это дышать.

– У людей много причин скрываться. Вы пытаетесь понять, почему во лжи использовали именно вашего брата. Тогда нужно спросить, на кого велась охота? Кого обманывали?

Кади сморгнула слезу, дрожащей рукой взяла телефон. Как тут продолжать думать о фейке после услышанного? Разум был слишком затуманен голосом, чтобы соображать четко.

– Ищите того, кто поверит в эту ложь, – настаивала Билха. – Давайте же.

На экране снова появился поддельный профиль Эрика. Она перешла к списку друзей, который был заблокирован для просмотра, за исключением одного профиля, указанного в разделе «Общие друзья»:

Эндрю Арчер.

Отец.

– О господи, – прошептала Кади вслух.

– Я пробыла слишком долго. Моя свеча почти догорела.

– Подожди! Пожалуйста, подожди еще немного.

Кади не могла пока осознать бомбу, которую только что увидела, но ей не хотелось, чтобы голос исчез, не ответив на ее вопросы.

– Почему ты пришла ко мне? Почему хочешь помочь?

– Потому что вы слушаете. Потому что никто здесь, кажется, вас не знает и никогда не видел, кроме меня. И потому вы идеальный человек, чтобы спасти моего сына. В следующий раз объясню больше. Надеюсь, вы согласитесь помочь мне, когда я снова приду.

– Да-да! Я помогу. Я и раньше хотела помочь, я ходила в Уодсворт-Хаус…

– Нет! Не говорите им, что я с вами общалась. Никому не говорите.

– Нет-нет, я не говорила и не собираюсь.

Кади чувствовала себя сумасшедшей, доказывая кому-то, что она не выдаст ее никому на двести лет вперед, и тем не менее она задумалась, как бы объясниться, не растревожив Билху.

– Я сохраню твой секрет, очень-очень постараюсь.

– Постарайтесь. Тот ужасный пожар…

– Пожар в библиотеке?

– О, печальный рев над сгоревшими в прошлом году книгами. Но нет, это не то пламя, которое преследует меня в ночных кошмарах.

– Тогда что же?

– Моя первая осень здесь. Двое рабов, Марк и Филлис, убили хозяина отравой. Их поймали только потому, что они украли мышьяк. Жаль, они не знали, как отравить грибами. Их протащили через весь Кембридж и казнили прямо за этими воротами Гарварда. Все собрались посмотреть. Марк был повешен. Но бедная Филлис, она годилась в бабушки, была заживо сожжена на костре. Дым разносился по всему Ярду. С тех пор осень приходила десять раз, и когда листья опадают, я все еще чую запах гари. Если вы кому-нибудь расскажете, то следующей буду я.

Глава 27

Пробуждение следующим утром принесло облегчение. Кади еще никогда не видела таких живых кошмаров, как после визита Билхи, и поклялась, что сделает все, что сможет, чтобы помочь ей из этого измерения. Что касается собственных планов, Кади получила новую гипотезу для проверки: Ли с помощью идеальной версии Эрика охотится за их отцом. Казалось совершенно странным, что эти два человека могут быть связаны, и все же гипотеза очень походила на правду. Кади даже не знала, что у ее отца есть аккаунт в Фейсбуке. Неужели тоже фейковый? Может, кто-то выдает себя за всех членов ее семьи? Кади проверила: ни у нее, ни у матери не нашлось вторых страничек. Слишком много неизвестных, чтобы строить догадки. Нужно было спросить у первоисточника, и Кади решила позвонить отцу.

У Ранжу было доброе утро в ее стиле: она готовилась и зажигала под Лиззо в спальне, Андреа сидела в общей комнате, засыпанная, как снегом, ворохом белых карточек по органической химии и все еще играла в молчанку, поэтому Кади вышла в коридор, уселась прямо за дверью и набрала номер. Она старалась говорить тише, чтобы остальные не услышали.

После короткой беседы о пустяках Кади сразу перешла к делу:

– Пап, у тебя есть профиль в Фейсбуке?

– Я там, по сути, не сижу, ты же меня знаешь, я все еще скучаю по своему Блэкберри. Но да, сделал профиль в зачатке.

– Я на него наткнулась. Так удивилась, что посчитала поддельным. Эрик у тебя в друзьях?

– Да.

Конечно, не в тему, но Кади не удержалась:

– А меня ты не добавил.

Отец хмыкнул:

– Ты-то разговариваешь со мной вживую! Помнишь же, как Эрик со мной общался последний год. Фейсбук был единственным способом присматривать за ним, наблюдать, как у него дела. Собственно, это и был единственный повод завести аккаунт.

Кади помнила. По отношению к отцу Эрик был настроен особенно воинственно.

– Пап, этот профиль…

– Этот аккаунт был для меня огромным утешением. Я знаю, бредово: я добавил своего ребенка в друзья в соцсетях. Виртуальные крохи связи с моим единственным сыном. Хоть что-то… Я был полностью отрезан от его жизни, а потом попался Фейсбук, и стало похоже, что дверь приоткрылась.

Кади прикусила губу.

– И там он, кажется, был счастлив. Дома случались только буря и натиск с его болезнью, попытки вернуть жизнь в прежнее русло. Но, судя по профилю, у него оставалось и что-то хорошее. Понимаешь? Я иногда захожу на его страницу просто посмотреть фотографии. То, что он принял заявку в друзья от своего глупого папаши, было последним подарком твоего брата мне.

И Кади решила, что не будет отбирать у отца этот подарок. Он заслужил эту нежность, даже если она была ненастоящей. Сама она получила то, что хотела, – подтверждение, что профиль отца настоящий. Ответы на остальные вопросы придется искать самой.

– Но я с радостью добавлю тебя в друзья. Мне нужны твои фотографии тоже, раз мы больше не живем под одной крышей. Ты об этом хотела поговорить, пирожочек?

– Родительские выходные, – вынырнула из подсознания Кади. – Я недавно пересылала тебе письмо, но они скоро, что-то типа следующих выходных. Так что вам, ребята, надо бы забронировать отель, если вы еще не успели.

– Ой, дорогая, я хотел поговорить об этом лично, когда ты была дома, но потом вечер… – Еще один шквалоподобный вздох. – …перестал быть томным, и все встало с ног на голову. Как бы то ни было, мне очень жаль, но я вдруг понял, что родительские выходные совпадают с выездом партнеров моей фирмы. Комитет управления будет голосовать за новых партнеров, и это никак нельзя пропустить. Я думал приехать на один выходной, но место встречи далеко, в Болтон-Лендинг, так что подразумевается сидение в деревенских креслах с людьми слишком старыми и толстыми, чтобы гулять пешком, поэтому думаю, что ничего не выйдет.

– А, – Кади попыталась скрыть разочарование. – Ничего страшного.

– Я понимаю, мы увиделись, и тебе, возможно, от этого немного легче. Но мне очень жаль пропускать возможность приехать. Претит сама мысль, что ты там одна, без никого.

– То есть мама тоже не приедет?

– Она еще не решила окончательно… но я бы не стал возлагать надежды.

Кади замолчала. Еще минуту назад родительские выходные были не более чем предлогом для звонка домой, но теперь ей стало по-настоящему грустно. Она беспокоилась, как будет справляться с матерью без отца, но теперь вместо облегчения ее захлестнул гнев.

– Она никогда не смирится, что я здесь.

– Смирится, но не сейчас. Просто место хранит такие ужасные для нее воспоминания.

– А для тебя?

– Мы заменим их новыми, правда?

Кади молча кивнула, комок в горле мешал говорить. Отец все еще считал, что она восполнит потерю Эрика. Это еще хуже, чем мнение матери, что она никогда не сможет этого сделать.

– Я должен сказать еще кое-что, – продолжил отец. – Отныне лучший способ со мной связаться – звонить на мобильный или на обычный рабочий. Не домашний.

– Почему?

– В последнее время я взял себе почти двойную нагрузку и провожу больше времени в городе. Поэтому решил снять квартиру.

– Погоди, ты переезжаешь? – поразилась Кади.

– Не навсегда. Просто чтобы немного выдохнуть.

– Чья это была идея?

– Моя.

– А мама что думает?

– Никто из нас не рад такому исходу, но это решение мы обсуждали. Я бы предпочел оставить подробности между нами.

– Ты от нее уходишь? – Голос Каденс дрогнул на последнем слове.

Прозвучало как реплика из фильма, а вовсе не вопрос о ее собственных родителях.

– Все не так просто. Мы с твоей мамой дали друг другу обещание, которое свяжет нас гораздо глубже, чем общее жизненное пространство.

Кади охватила паника:

– Мама не сможет одна.

Они не могут оставить ее оба!

– Когда-то нам всем приходится учиться. – Голос отца внезапно охрип.

– Но как ты можешь?! – Чувства Кади, всегда защищавшей отца и обижавшейся на мать, диаметрально изменились. – После всего, что мы прошли, она единственная, кто понимает. Ты собираешься встречаться с другой женщиной, которая не знает Эрика? Даже не подозревает о его существовании?

– Эй, эй, эй, притормози. Я не собираюсь встречаться с женщинами. Мы не собираемся разводиться. Но я пытаюсь двигаться вперед и не могу этого сделать под одной крышей с твоей матерью сейчас.

– Почему? Потому что она напоминает тебе о нем? Потому что все еще грустит?

– Нет, все не так.

– Ты как будто хочешь его стереть. А мама постоянно напоминает, так что теперь тебе придется стереть и ее тоже. А я? Мне тоже все еще грустно, я все еще по нему скучаю. И я на него похожа! Меня сотрешь следующей?! – Кади уже кричала. – Никак вам не угодишь! Мама никогда не будет счастлива, потому что я не он, а ты не будешь, потому что я слишком на него похожа.

– Каденс, послушай меня, – тихо и твердо произнес отец. – Я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Ты мое дитя, самое дорогое в моей жизни, и я сделаю все, все, что угодно, чтобы тебя защитить. Но мы с твоей матерью попали в ситуацию, которая темна и ядовита. Оказалось, я не тот человек, каким себя всегда считал. И сейчас мне нужно немного времени и пространства, чтобы подумать. Чтобы я смог посмотреть в зеркало и снова увидеть там себя.

– Сейчас не время расставаться. Трудные времена должны сплачивать семью, – сказала Кади срывающимся голосом.

– Мы уже давно не были вместе.

Кади притворилась спокойной, чтобы отец ее отпустил. Но по окончании разговора волновалась так сильно, как никогда в жизни. Она поднялась, нерешительно положила руку на входную дверь комнаты и вдруг смутилась, что соседки могли услышать ее, когда разговор перешел на повышенные тона. Но, наверное, было неслышно, понадеялась Кади.

Она толкнула дверь. На футоне не осталось ничего из учебных материалов Андреа, а дверь ее спальни была закрыта. Как их с Раджу спальня, а музыка оказалась выключена. Значит, все слышали и сбежали от неловкой ситуации, что даже порадовало бы, если бы не необходимость забрать из комнаты вещи.

Она глубоко вздохнула, но напряжение никак не уходило из груди, наоборот, росло.

Глава 28

Кади никогда еще не была так внимательна и сосредоточена на уроке французской литературы, только ее внимание было направлено не на мадам Дюбуа, а на девушку в военной форме цвета хаки.

Ли Дженнингс сидела на один ряд впереди и на два места слева, и Кади не сводила с нее глаз на протяжении всей лекции. Ли была невысокой и плотной, едва ли выше пяти футов двух дюймов. Кади разглядела, что она обкусывает ногти – едва ли не единственное у Ли слабое место. В остальном она производила впечатление серьезного человека – уголки рта естественно опущены книзу, твердый взгляд за стеклами очков без оправы. В ней угадывалась азиатская кровь, по крайней мере наполовину, каштановые волосы слегка вились на висках, несмотря на плотно собранный пучок. Кади прикинула, сможет ли девушка узнать в ней сестру Эрика, как это сумел Никос, и убрала волосы с плеч на спину, как будто это могло скрыть их цвет. Но Ли смотрела прямо перед собой, на доску, где мадам Дюбуа писала что-то про лейтмотивы «Красного и черного» Стендаля витиеватым почерком.

Занятия велись исключительно на французском языке, и для того, чтобы следить за лекцией, требовалось сосредоточиться. Мадам Дюбуа повернулась задать аудитории вопрос, который Кади про себя перевела:

– По мнению некоторых критиков, главный герой, Жюльен, нарцисс или даже социопат. Вы согласны?

Гидеон, канадский француз, которого Кади терпеть не могла за естественное превосходство, поднял руку как всегда первым:

– Да, он использует людей, в особенности женщин, как инструмент. Он манипулирует, не испытывая угрызений совести. В нем нет сочувствия.

Пока он говорил, Кади безразлично, вполсилы делала пометки, но оживилась, когда подняла руку Ли.

– Я не согласна, – сказала она по-французски. – Он не социопат, но и не сентиментален, как другие персонажи. Он маленький, и он бедный. Единственное доступное ему средство продвижения – это смекалка. Жюльен не жесток, он хитер.

Кади фыркнула: «Уж ты-то понимаешь», – подумала она, и Ли вдруг посмотрела в ее сторону. Кади быстро уткнула взгляд в конспект.

Остаток занятия она мысленно репетировала, что скажет Ли, если столкнется с ней… когда столкнется. Она была недовольна, что эта девица ее пугала. По словам Никоса, Ли была одновременно умной и жесткой, и Кади ощутила это по одному острому взгляду. И все же она должна была побольше разузнать об этой девушке. Если Никос ошибся, она безвредна. А если он прав, напомнила себе Кади, то Ли уже причинила ей худшую боль, намеренно задев Эрика. В таком случае это Ли стоило бояться ее.

Как только пара закончилась, Ли захлопнула свою пустую тетрадь и вышла из аудитории. Кади одним движением схватила вещи и бросилась следом. Главный коридор Бойлстона был переполнен, и хотя поначалу Кади не спускала глаз с тугого пучка Ли, пробирающейся сквозь толпу, вскоре она потеряла цель из виду. Ей показалось, что она заметила каштановый затылок у стеклянных дверей входа, поэтому она пригнулась и протиснулась в них. Выскочив наружу, Кади торопливо спустилась по ступенькам во двор Бойлстона и остановилась. Ее взгляд обшаривал Ярд, полный студентов, торопившихся, как муравьи, по диагональным дорожкам через лужайку, тащивших набитые рюкзаки и сумки. Но Ли как сквозь землю провалилась. Кади тихонько выругалась.

Развернувшись, она едва не впечаталась прямиком в форменную грудь курсанта Дженнингс.

– Зачем ты приходила ко мне в комнату вчера? – спросила Ли, подбочениваясь.

Кади не ожидала, что придется защищаться:

– Что?

– Соседка сказала, что ко мне заходила рыжуха с французского, «Джули». Я знаю, что это была ты. Что вынюхивала у меня в комнате? Что-то украла?

– Нет. – Кади поняла, что ответ прозвучал тоном нашкодившего ребенка.

– Я узнаю, если ты солгала. – У Ли была манера задирать подбородок, так что Кади, которая была на пару дюймов выше, казалось, что на нее смотрят сверху вниз. – Не лезь больше к моим вещам.

Ли повернулась. Она успела сделать два шага, прежде чем вскипевший гнев вернул Кади мужество.

– Зачем ты фотографировала профессора Прокоп? – спросила она так громко, что несколько мимо проходящих студентов повернули головы.

Ли снова подошла ближе, оттесняя Кади.

– Не твое дело, – произнесла она, понизив голос.

Кади расправила плечи:

– А вот и мое. По-моему, ты за ней шпионишь, потому что она консультирует твоего прямого конкурента на премию Бауэра. Сейчас это Никос, мой друг, а до этого был мой брат, Эрик. Мне на самом деле плевать на твои грязные игры ради академической награды. Но меня волнует, если ты следила или донимала моего психически больного брата перед тем, как он покончил с собой. Думаю, администрация тоже с удовольствием заинтересуется этим делом.

Вышло даже лучше, чем она репетировала.

– Слушай, мне жаль, что твой брат умер. Но я его почти не знала. А если Никос Николаидес – твой друг, тебе стоит поискать другого.

– Я считаю, ты создала фейковый профиль Эрика в Фейсбуке.

Ли засмеялась:

– Ты чокнулась. Я не понимаю, о чем ты.

Но Кади заметила в глазах Ли вспышку страха.

– Профиль, на который ты ловила моего отца.

Когда Ли снова посмотрела на Кади, ее взгляд смягчился.

– Нам нужно поговорить.

Ли привела ее в кафе «Гато Рохо», расположенное неподалеку от языкового корпуса. Маленькая кофейня была заполнена студентами и научными сотрудниками, говорящими на разных языках. Эдакая Организация Объединенных Наций с чиа-латте.

Они не стали ничего заказывать. Ли села за угловой столик, спиной к стене, лицом к выходу. Сейчас она впервые казалась такой же нервной, как и Кади.

– Давай все проясним. Я не травила Эрика. Твой отец заплатил мне за взлом его профиля.

У Кади отвисла челюсть:

– Он тебе заплатил?!

– Я работаю в техподдержке кампуса. На нашем веб-сайте есть форма для заявки на небольшие айти работы. Предполагается, что это для студентов и выпускников, но я увидела заявку Эндрю Арчера, в которой говорилось, что он отец студента, за дополнительной информацией писать на почту. Признаюсь, я узнала фамилию, мне стало любопытно, вот и ответила. А хотел он, чтобы я открыла ему доступы к аккаунтам Эрика в соцсетях.

– Погоди, назад. – Кади зажмурилась изо всех сил. – Зачем моему отцу нанимать кого-то для взлома страниц собственного сына?

– Он сказал, что Эрик переживает трудные времена и закрывается от него и твоей мамы. И что администрация не будет с ним общаться на эту тему. – Ли пожала плечами: – Он отец. По его словам, он всего лишь хотел узнать больше о жизни сына. И считал, что Фейсбук – лучший способ это сделать. Но Эрик его заблокировал, и он не видел ничего.

– Значит, ты взломала его…

– Нет, я не взламывала. Я вообще не умею взламывать. Такие люди, как твой отец, смотрят фильмы и думают, что каждый азиатский ребенок может взломать «мэйнфрейм» за тридцать секунд с заднего сиденья фургона. И даже если бы я могла, он платил мне за подобное дерьмо недостаточно.

Ли, должно быть, заметила хмурый взгляд Кади.

– И к тому же я бы не стала так поступать с Эриком. Поэтому решила просто сделать второй профиль и добавить в друзья вашего отца. Беспроигрышный вариант: Эрик остается со своим личным пространством, а ваш отец уверен, что у него все в порядке.

– Но… все было не в порядке. – Кади вдруг увидела всю ситуацию в совершенно другом свете. – Эрику было плохо как никогда. Он делал мрачные посты, у него был кризис. Если бы отец увидел настоящую страницу, он бы мог вмешаться, сделать что-нибудь…

– Ты-то не сделала.

Фраза вышибила из Кади дух.

– Слушай, – продолжала Ли, не обращая внимания, что нанесла подлый, сокрушительный удар. – Все социальные сети в любом случае – полное дерьмо. Я старалась все сделать как можно более по справедливости к твоему брату.

Кади покачала головой:

– Тебе было все равно, что с ним случится. Ты хотела его уничтожить.

– Не его, – сказала Ли и поджала губы. – Ее.

– Кого? Прокоп?

От произнесенного имени внутри Ли что-то вспыхнуло, ее ноздри раздулись, челюсти сжались.

– На весь факультет физики есть только одна женщина-профессор. Одна. А я была единственной женщиной-претенденткой на премию Бауэра. Я совмещаю физику и вычислительную технику, а по окончании колледжа стану офицером военно-морского флота. Я понимаю, что значит быть женщиной в мире мужчин, ясно? Но думала, что в кои-то веки нашла человека, который оценит меня по заслугам, не заставляя меня по сто раз их подтверждать. Я смотрела на профессора Прокоп и отождествляла себя с ней. У меня самый высокий средний балл по физике, выше, чем у Эрика и Никоса, и я подала отличную заявку.

– Ты злилась, что она выбрала парня?

– Нет, я злюсь, что она выбрала своего парня.

Несмотря на то что слова Ли подтверждали подозрения Кади, для нее они прозвучали странно.

– Она благоволила к нему настолько явно, что даже после того, как Эрик пропустил крайний срок подачи заявки на Бауэра, Прокоп не выбрала себе другого курируемого. У меня было ощущение, что они потрахиваются на стороне, поэтому я была заинтересована в возбуждении дела против Прокоп за сексуальные домогательства. Поэтому я стала следить за ними с фотоаппаратом.

– Так ты преследовала Эрика!

– Нет. Только когда он был с ней.

– И ты снимала их… вместе, в смысле, вместе? – Кади возмутило грубое вторжение в личную жизнь брата.

– Нет, нет, я так и не получила ничего, чтобы использовать, – ответила Ли, не замечая подоплеки.

– И тебе хватает наглости утверждать, что тебе не насрать на его личное пространство? Ты границ не видишь.

– Границы – это привилегия. У богатых людей есть границы, у меня есть ограничения и препятствия, которые надо обойти. Обвинить блестящего профессора в сексуальных домогательствах – это серьезное заявление. Здешний факультет не начинает заискивать, когда им угрожают, у такого вообще-то есть еще последствия. Особенно для таких, как я. Ты и твой брат провальсировали в универ, ваш папочка может платить людям, чтоб за вами присматривали. Моя мать – эмигрантка, мой отец не получал высшее образование. Без курсантской военной стипендии и материальной помощи я бы не смогла себе такое позволить. Если я собиралась сделать громкое заявление о том, что видела, мне нужны были существенные доказательства. Для твоего брата любое участие в этом было совершенно безвредным.

– Безвредным? – К лицу Кади прилил жар. – Он был параноидным шизофреником. И ты считаешь, что выдавать себя за него в Интернете и бегать за ним с камерой – безобидно?

– Я была осторожна. Эрик понятия не имел…

– Ты этого не знаешь.

– Я должна была собрать доказательства…

– Тебя это не касалось!

– Обсуди это со своим отцом!

Кади услышала достаточно. Она перекинула сумку через плечо и поднялась из-за стола.

– Подожди! – Ли перехватила ее за локоть. – Я сожалею, ладно? Правда, и ты не представляешь насколько. Но то, как поступила Прокоп, неправильно. Ни со мной, ни даже с Эриком. Он был уязвим, а такие люди, как она, – хищники.

– А кто тогда ты? – Злость придала голосу Кади твердость.

Кади, едва сдерживая слезы, поспешно вышла из «Гато Рохо». Отчаянно не хотелось верить в причастность отца, но Ли знала слишком много деталей, чтобы рассказанное было неправдой. Решил ли отец взломать компьютер Эрика за спиной матери, или Кади узнала все последней? Она прокручивала в голове аргументы отца и матери о том, как лучше справиться с болезнью Эрика. Они всегда оказывались на разных полюсах. Мать была гипервовлеченным эмпатом, чувствительным к жалобам Эрика, открытым для альтернативного лечения. А отец – сторонником жесткой линии медицины, выступавшим за жестокость из лучших побуждений, чтобы заставить Эрика и дальше принимать препараты. Может быть, он все же переосмыслил свою позицию не жалеть розги?

И роман. Ли не нашла доказательств, но подозрения Кади подтвердились. И все-таки она не ожидала, что все будет так ужасно. Ну, подумаешь, Эрик крутил амуры со своим преподавателем. Это не умаляло его гениальности, и он все равно заслуживал привилегий, которые у него были. Кади радовалась, что у Эрика был человек в этом кампусе, который его любил или, по крайней мере, кому он не был безразличен, кто был рядом с ним, пусть недолго.

Только если драматический тайный роман не усугублял его душевную боль. Может, разрыв подтолкнул его за грань? Если бы только семья знала, они могли бы его поддержать. Как она сама могла так мало знать о том, что происходило в жизни Эрика? Ну, никто ей ничего не говорил. Если ее собственный отец не был с ней откровенен и честен, то кому она могла доверять? Никто не присматривал за Эриком должным образом, и меньше всего…

– Кади!

Она облегченно перевела дух, увидев Ранджу, приветственно машущую рукой и шагающую Кади навстречу. А потом увидела парня рядом с ней.

Раджу ее обняла.

– Знакома с Тедди?

К щекам Кади прилила кровь. Она не могла в глаза ему посмотреть, не то что ответить. У Тедди такой проблемы не было.

– Конечно, знакомы. Кади – мой собутыльник.

И он тоже ее обнял. Тело Кади застыло, словно повинуясь сигналу мышечной памяти, а сердце бешено забилось. Когда рука Тедди небрежно обхватила ее за одеревеневшие плечи, разум уплыл из настоящего, возвращаясь к событиям той ночи – Видишь, что ты натворила? – и снова накатил стыд. К тому моменту, как голос Ранджу вернул Кади обратно в безопасность залитого солнцем Ярда, Тедди уже отступил.

– Ах да, точно! Я же видела вас, ребята, в «Фениксе». Совсем забыла. Была в дрова.

– Да я тоже, – рассмеялся Тедди. – Мы все.

– Я была не настолько пьяна. – Кади осмелилась глянуть на Тедди, проверяя, услышал ли он ее, но тот смотрел в телефон. – А вы друг друга откуда знаете?

– «Аркадия». – Ранджу заметила полное непонимание в глазах Кади и пояснила: – Пьеса, для которой я рисую декорации. Ты в последнее время прямо не от мира сего, но я точно тебе про нее рассказывала.

– Да, «Аркадия». Помню. – Кади не помнила.

– Так вот Тедди – моя рабочая жена. Один из немногих актеров, что действительно играет в команде. Когда не репетирует на сцене, он помогает мне рисовать.

– Она меня просто терпит. У меня художественного таланта ни на грамм.

– Ты отлично справился с серым фоном, бу!

– Ну что тут сказать? Я знаю, с какой стороны держать валик.

Их переброс шутками вывел Кади из себя. Она не рассказывала Ранджу о том, что случилось в «Фениксе», потому что чувствовала себя униженной, а факты до сих пор путались в голове с голосами. Теперь, похоже, уже поздно. Поверит ли Ранджу ей, а не Тедди? Он ей «рабочая жена», а Кади – просто соседка по комнате, которая все пропускает мимо ушей.

Ранджу с беспокойством нахмурилась:

– Ты в порядке? Выглядишь напряженной.

Кади просто надо было уйти отсюда.

– В порядке. У меня там кое-какие дела, надо в комнату.

– Тебя это не успокоит – там Андреа чахнет над каким-то тестом. Ты в курсе, что она злится, потому что мы пропустили то ли ее день рождения, то ли еще что-то? Я не смогла толком понять. Она такая утомительная.

Кади потерла лицо, радуясь, что ногти не отросли и она не сдерет его до мяса.

– Пошли с нами обедать. Мы идем к Дарвину. Тед говорит, там лучшие сэндвичи на Площади.

– Прости, я совсем не могу. – Кади махнула им рукой и быстро зашагала прочь, отвернувшись скорее, чем они успели ответить.

– А, ну ладно, пока! – Ранджу посмеялась над ее внезапностью.

– Увидимся! – крикнул Тедди.

Кади бросилась прочь от этих двоих, от всего, что приносило ей стыд, тревогу и страх в этом кампусе. Она оставила все и убежала через большие кованые ворота на Масс-авеню. Вытащив телефон, написала Никосу, спрашивая, можно ли ей пообедать с ним в Лоулле. Или просто двинуться туда? Сейчас ей так остро не хватало друга рядом.

Без оберегающей сени древних дубов Ярда яркое полуденное солнце безжалостно било в лицо, заставляя щуриться. Большая группа приезжих старшеклассников, одетых в одинаковые красные футболки, хлынула через ворота, когда она выходила. Туристический автобус стоял у пешеходного перехода, похожий на цирковой фургон, – он и извергал шумных школьников. Все они громко галдели, шутили, не обращая внимания на инструкции, которые пытались выкрикивать сопровождающие.

Кади отчаянно прорывалась сквозь море тел и оглушающую какофонию: визг, смех, крики взрослых, урчание работающего на холостых оборотах двигателя автобуса. Все это с каждой минутой вызывало все большую панику и клаустрофобию. Какие-то девушки сдвинулись, и у тротуара открылось пространство. Кади бросилась туда.

«Би-и-и-п!» – взревел автомобильный гудок, и Кади развернулась лицом к несущемуся на нее желтому такси.

Глава 29

В миг, когда Кади с дрожью ожидала удар, две руки крепко схватили ее за плечи и дернули назад с такой силой, что ноги оторвались от земли. Такси пронеслось мимо, так близко, что Кади почувствовала горячий выхлоп, и со скрежетом остановилось.

Люди и шум обступили, стоило Кади прийти в себя, но все, что она могла, – это пытаться отдышаться. В нос забивался запах горелой резины. Перед ней, на пешеходном переходе, лежала ее собственная сумка. Кожаный ремешок был расплющен, на нем проступали следы протектора шин.

– Поймал, – мягко сказал голос молодого человека у нее за плечом.

Кади сообразила, что сидит у него на коленях. Очевидно, спаситель не дал ей упасть.

– Ой, простите! – Кади попыталась встать с юноши, морщась от боли, когда опустила руку.

– Ничего страшного. Вы в порядке?

Он помог ей подняться, и она его поблагодарила. Стоя лицом к лицу с мальчиком, Кади вдруг поняла, что он совсем не выше ее, с пробивающимся пушком усов, и ему вряд ли больше пятнадцати. Кади подняла синюю тетрадь Эрика, а мальчик наклонился собрать остальные вещи, и она с удивлением увидела, как выступают позвонки хрупкого тела. Это его руки так сильно ее дернули?

– Срань господня! Эту девчонку чуть не задавили, – завизжала по соседству девочка-подросток. – И я все это засняла на видео!

– Серьезно? Тиана, покажи! – отвлекшись, мальчик бросился к группе, собравшейся вокруг девочки с телефоном.

Кади тоже хотела посмотреть, но таксист, выскочивший из машины, ее перехватил. Он обежал вокруг капота, посмотрел, не попала ли она под колеса, и как только понял, что все в порядке, сменил испуг на гнев:

– Господи, ты куда-то смотрела? Мне ж зеленый горел! Ты что, убиться пыталась!?

Вдруг рядом появился давешний пушистоусый защитник и выпятил птичью грудь:

– Эй, мужик, отвали нахрен!

Светофор снова сменился, другие машины начали сигналить. Всплеснув руками, таксист бросился к своей.

– Эй-эй-эй! – пузатый школьный сопровождающий наконец пробился сквозь толпу и ткнул в мальчика пальцем. – Хави, чтоб я таких слов больше не слышал, ясно?

Он подтянул штаны и крикнул поверх голов:

– Так, давайте все с проезжей части!

Выйдя вместе с толпой на тротуар, Кади повернулась к мальчику:

– Хави, да? Огромное спасибо. Твоя подруга действительно все засняла? Можно посмотреть?

На губах мальчика расцвела лукавая улыбка:

– Конечно, красотка, дай мне свой номер. Я перешлю. – Он протянул Кади телефон и усмехнулся, щеголяя брекетами.

Кади быстро вбила свой номер, как раз успев до того, как сопровождающий принялся загонять учеников обратно в Гарвард-Ярд. Хави одарил ее последней лучезарной улыбкой, прежде чем исчезнуть среди одноклассников.

Кади все еще лихорадило от пережитого и от устроенного спектакля. Она быстро и осторожно перешла Масс-авеню, добралась до Студенческого центра Смита и села за столик под открытым небом, собираясь с мыслями. Повернула правую руку и поморщилась: ладонь была сильно ободрана. И определенно на ягодицах будет роскошный синяк. Хотя спасибо и на том. Не будь Хави, она бы могла пострадать куда серьезнее или вовсе погибнуть. Кади втянула воздух сквозь зубы, выковыривая кусочки гравия, глубоко вмявшиеся в ладонь. В крохотных остававшихся кратерах выступали капельки крови.

Писклявый звук пришедшего сообщения отвлек от боли. Эсэмэс пришла с неизвестного номера и состояла в основном из смайликов. Такси, порыв ветра и молитвенно сложенные руки. И видеофайл в приложении. Следом пришло второе: «Подписывайся на мой Снапчат и Инстаграмм @hollajavi04» и смайлик в солнечных очках.

Кади кликнула на видео. Ролик начинался с демонстрации огромных ворот Гарварда и девушки, которая рассказывала о том, что они приехали, перекрикивая окружающий шум. Затем камера переместилась вниз, обратно на улицу к мальчику на тротуаре.

«Эй, Девон, ну-ка изобрази мне очарование Лиги плюща, противный!»

Парень вдруг изогнулся, встав в позу, и помахал возле лица накрашенными ногтями, строя глаза лани. Пока он крутился на переднем плане, на заднем Кади увидела себя, спешащую к проезжей части. Желтая машина пронеслась в кадре, и даже с такого ракурса было заметно, что их векторам неизбежно суждено встретиться. Внезапно Кади дернуло назад. Она прокрутила воспоминания об этих последних секундах, наблюдая, как Хави дернулся к ней, вытягивая тощую правую руку… только правую, хотя Кади была уверена, что ее обхватили две руки. Она задумчиво тронула левое плечо. Она ощутила в том месте бережное касание… или ей только казалось?

Кади отмотала назад свое появление и запустила еще раз. Поставила на паузу, увеличивая изображение. Она просматривала кадр за кадром, досконально изучая каждый сегмент. Понятно, что прикоснулся именно Хави, но сила, с которой ее выдернуло, как куклу, никак с ним не вязалась.

– Батюшки святы, едва пронесло.

Кади сразу узнала голос из Мемориальной церкви – Уит.

– Увидел, что ты идешь впереди, пытался набраться смелости, чтобы поздороваться, как вдруг увидел, что этот родстер едет прямиком на тебя.

Уит был там. Видел ее и не такси, а родстер. Кади вспомнила, что рассказывала Прокоп: в скрытых измерениях ткань пространства-времени свернута. Что, если прошлое пересеклось с настоящим именно на этом месте в ту самую секунду, когда Кади понадобилась помощь?

– Хотел бы похвалить себя, но это был исключительно рефлекс. Я оказался в нужном месте в нужное время.

Или в нужном месте не в то время.

– Так бы любой поступил.

Любой мог бы попробовать, подумала Кади. Четырнадцатилетний мальчишка весом в сто двадцать фунтов с натяжкой вряд ли бы сумел. А гребец колледжа, коим был Уит?

– Ты спас меня, спасибо!

– Чушь, я ж сказал, мне просто повезло оказаться рядом.

Кади уставилась на стул, стоящий напротив, ища любой признак движения, любой намек на чужое присутствие. Она перегнулась через стол и помахала рукой над сиденьем, чувствуя только пустой воздух.

– Эй-эй! – Его низкий смех напоминал звон кубиков льда в бокале виски. – А ужином сперва угостить?

Кади ойкнула и отдернула руку.

– Извини, – произнесла она вслух.

Пара туристов за соседним столиком перестали разговаривать и удивленно на нее посмотрели.

– В тот вечер в церкви ты так быстро ушла. Надеюсь, я не сболтнул лишнего.

– Нет, мне… просто надо было вернуться домой.

– В Клиффе строгий комендантский час, чтобы держать в узде красотку Бетти Коэд?

– Что?

– Ну, как в песне? «У Бетти Коэд красные губы для Гарварда…»[11] – напел он. – Не знаешь? Дурацкая новомодная песенка. Мой музыкальный вкус лучше, клянусь. У меня кузен работает в «Бронсвик рекордз» в Нью-Йорке. Постоянно присылает пластинки. Иногда даже раньше, чем они выходят в продажу. В любом случае любая девушка, которая учится в университете, пользуется моим глубочайшим уважением. У тебя, наверное, большие планы после выпуска.

Кади вздохнула. Выпускной, казалось, маячил за много световых лет. Ей бы пережить эту неделю и конкретно этот день.

– Я так далеко не задумывалась.

– Ты не задумывалась дальше брата. – Уит произнес это очень мягко, но все же слова заставили Кади нервно откинуться на спинку стула.

– Прости, опять за я за свое, слишком расслабился. Ты была так откровенна в церкви той ночью. Мне показалось, что я знаю тебя лучше, чем на самом деле.

– Нет… я понимаю, что ты хочешь сказать. Просто не осознавала, пока не услышала.

– Я не задумался дальше отца. Он умер за несколько дней до тридцатилетия. Представляя свое будущее, я могу вообразить, как сделаю карьеру на море, заведу семью. Но никак не могу себя представить старикашкой или хотя бы старше него. Он словно линия горизонта в голове: я все время двигаюсь к ней, но не могу представить, что когда-нибудь окажусь по ту сторону. Ты когда-нибудь чувствовала подобное?

– Да.

Все, что говорил Уит, находило в ней отклик. У нее было жутковатое ощущение, что ее видит невидимое существо. Это пугало и возбуждало одновременно.

Кади снова поймала на себе взгляды парочки туристов, но ей было все равно. Она не хотела терять контакт с Уитом. Желала узнать о нем побольше, найти связи с собой или Эриком, а может, просто узнать его лучше.

– Что ты хочешь делать на флоте?

– Ты когда-нибудь видела дирижабль? Это воздушные корабли, огромные, со стальным каркасом. Немцы называли их цеппелинами.

– Цеппелины… как во время взрыва «Гинденбурга»?

– Этого я не знаю. Тот, который фрицы использовали на войне?

Кади ломала голову, вспоминая год крушения «Гинденбурга», но увлекшийся Уит продолжал говорить:

– Не удивлен – дирижабли были наполнены водородом, очень горючим. Но у ВМФ есть новый отряд «Легче воздуха», который усовершенствовал технологию с использованием гелия. Это сильно улучшает стабильность. Наши настолько стабильны, что последние прототипы сдвоены под авианосцы. Я хотел бы работать в этом отряде. Сейчас изучаю прикладную физику и машиностроение, чтобы получить преимущество.

– Если пойдешь на флот, не переводись на базу Перл– Харбор, ладно?

– Разве ты не думаешь, что пилотировать семисотфутовый дирижабль, попивая Май-Таи, – блестящая идея?

– Нет, дело в том…

Кади хотела предупредить Уита, при этом не напугав его и не вызвав перекос истории каким-нибудь «эффектом бабочки».

– …что база уязвима для нападения.

– Именно! Поэтому мы и нуждаемся в дирижаблях-авианосцах для разведки и обороны. Между нами и Дальним Востоком простираются мили и мили неохраняемого в настоящее время Тихого океана. На Востоке что-то заваривается, и это не зеленый чай, я читаю газеты. Дирижабли могли бы предотвратить катастрофу. Это до красивого простая технология. Самолеты тяжелые, им нужна подъемная сила, сопротивление и топливо, чтобы взмыть в небо. Но дирижабли в буквальном смысле легче воздуха – они парят! Газеты называют их Левиафанами небес. Они – современное чудо, и мы нуждаемся в нем прямо сейчас, в напоминании о том, что мы можем построить свой путь из этой депрессии. То, на что люди могут буквально смотреть в облака и говорить: «Это сделала моя страна». Флот придумал, как обуздать ветер.

«Отличная идея, она бы пришлась Эрику по душе», – подумала Кади.

– А ты над чем сейчас трудишься? Ты так отчаянно спасала эту тетрадь на дороге.

– Она принадлежала моему брату. Все, что у меня осталось от него после событий прошлого года. В ней сначала лабораторные заметки, но не могу разобрать записи ближе к концу. Мне кажется, надо понять, что он пытался выяснить. Это единственный способ узнать, что творилось у него в голове. Я думала, эти записи дадут мне ключ к разгадке. Но лучший друг брата, глянув на записи, сказал, что это полная чепуха и к тому моменту Эрик потерял разум.

– И что? С чего ты взяла, что его друг – достоверный источник?

– Потому что он изучал физику, как Эрик. Он понимает, как интерпретировать, лучше меня.

– Лучше родной сестры? Нахожу сложным в это поверить.

Кади почувствовала, как щеки заливает краской стыда.

– Он был с ним последний год здесь. А я – нет.

– Расстояние не имеет значение для семьи. Доверься чутью. Нет лучшего дешифровального кольца, чем совместная история.

– Какого кольца?

– «Маленькая сиротка Энни»[12]? Да ладно! Я думал, все знают этот радиоспектакль. Там просят детей обзавестись кольцом-дешифратором. На самом деле простой шифр Цезаря – алфавит сдвинут на пять или около того букв. А затем в радиоспектакле дается закодированное сообщение, которое могли расшифровать только дети с кольцом.

Закодированное сообщение, повторила про себя Кади, бред из тетради – это шифр. Она вспомнила шифровки, которые Эрик оставлял ей в детстве. Пиктограммы, словесные головоломки, задания…

– Скорее всего, эта задачка посложнее детской головоломки из радиоспектакля. Но он же твой брат. Никто лучше тебя не знает, как толковать его послание.

… коды, которые могла расшифровать только она.

Кади порылась в сумке, выудила тетрадь и бросила ее на столик. Принялась перелистывать в конец и вдруг отпрянула: по краю страниц растеклось алое. Кровь. Ее кровь.

– Бо-бо!

Кади подняла голову и увидела, что прямо на нее указывает маленькая девочка. Их глаза встретились, личико ребенка сморщилось:

– Мамочка!

Мать девочки подлетела, подхватывая дочь на руки, едва та начала завывать. Кади успела увидеть выражение ее лица, когда она поворачивала к себе девочку.

Страх.

Струйка свежей крови сбежала по ямке ладони. Прокол от осколков дорожного покрытия оказался куда глубже, чем Кади предполагала. Кровь заполнила ложбинку линии жизни, подкрашивая ее, словно на сеансе хиромантии. Похоже, текло уже долго: вся рука, манжет куртки и даже алюминиевая столешница были испачканы алым. Невероятно, что Кади этого не замечала. Сейчас она была ошеломлена так же, как и люди вокруг, смотрящие на нее с ужасом.

А она слушала Уита.

Такое впечатление, что теперь на нее пялился каждый прохожий. И у всех на лицах была смесь любопытства, беспокойства и брезгливости. К Кади подошел мужчина средних лет в черепаховых очках:

– Мисс, вам нужна помощь?

– Я в порядке. – Кади вскочила, набросила лямку сумки и рукавом вытерла стол.

– Вы знаете, где университетский медпункт? Я могу проводить, – добавила стоящая рядом с мужчиной женщина.

– Да нет, правда, большое спасибо. – Кади понадеялась, что они не преподаватели.

Она низко опустила голову и, войдя в Студенческий центр, поспешила прямиком в туалет. С ближайшей скамейки поднялась девушка, опережая ее перед дверью, но, увидев Кади, отступила в сторону.

Наконец, глянув на себя в зеркало, Кади поняла почему. Там, где она прикасалась к лицу, осталось большое бурое пятно, задевающее щеку и губу. Кровь продолжала идти, раскрашивая алым все, до чего Кади дотрагивалась. Левой рукой она отмотала бумагу, подставив правую под струю горячей воды. Порез разболелся, пока она его промывала, но, к счастью, все-таки оказался не чересчур глубоким.

Раны на ладонях обычно сильно кровоточили, Кади знала это по прошлому опыту.

Она осторожно просушила руки. Прижав к ладони бумажное полотенце, понаблюдала, как расплывается алое пятно, но вместо цветной кляксы перед глазами стояли лица наблюдавших за ней людей. Застывшие между тягой жалости и отторжением неприязни. Кади представила, как сейчас они ее обсуждают, строят версии, осуждают, а позже, когда они вернутся домой, она станет для них темой дня.

Совсем как Эрик.

Глава 30

Кади вымарала из памяти, как тяжело было выходить с Эриком на люди. Теперь она вспомнила день в торговом центре «Король Пруссии», когда брат приехал домой на весенние каникулы и они пошли купить маме подарок на день рождения. Была суббота, и торговый центр заполнился народом под завязку. Эрик всегда ненавидел толпу, даже до того, как заболел, поэтому Кади не собиралась брать его с собой. Но обстоятельства решили за нее. Эрик снова поссорился с отцом, и мать настояла, чтобы Кади увела его из дома. Кади только заскочила в магазин посуды «Уильямс Сонома», схватила первое попавшееся блюдо и помчалась к кассе. Но для Эрика и этого оказалось достаточно.

«Эта очередь вообще не движется», – нервно сказал он.

«Движется, просто медленно».

«Все эти люди вызывают у меня панический приступ. – Эрик постоянно облизывал губы, хотя в углах все равно запекалось – от лекарств у него пересыхало во рту. – Надо уходить».

«Если тебе совсем нехорошо, подожди снаружи. Рядом с магазином киоск с кренделями тетушки Энн. Ты ведь любишь с корицей и сахаром, а? Держи, – Кади протянула ему десятидолларовую купюру. – Возьми там что хочешь. Обязательно дождись меня».

«Ненавижу, когда ты ведешь себя как мама». – Он взял деньги и ушел.

Кади все это нравилось не больше, чем ему. Она мялась в очереди, которая и правда ужасно медленно ползла, и оглядывалась через плечо, чтобы не потерять Эрика из виду. Наконец, расплатившись, Кади выскочила наружу. Возле киоска Эрика не было.

Сердце бешено колотилось, она поспешила в главный атриум торгового центра. Остановившись между тремя переполненными коридорами, Кади искала глазами двадцатилетнего брата в такой панике, словно он был ее потерянным ребенком.

Наконец Кади удалось его заметить. Эрик стоял у большого папоротника и раскачивался, разговаривая сам с собой, не отводя взгляда от камеры слежения. Кади разглядела то, на что Эрик не обращал внимания. Сердце болезненно сжалось. Двое подростков снимали странное поведение Эрика на телефон и смеялись.

Кади окликнула брата, надеясь, что он отвернется. Но Эрик не услышал и не ответил. Она повторила, торопясь до него добраться:

«Эрик, пойдем, уже все».

Он проигнорировал ее слова, кивнул на камеру:

«Это обманка. Настоящая где-то в другом месте. Пытаются всех уверить, что технология не улучшилась с восьмидесятых».

«Уже можно идти домой». – Кади взяла его за руку, пытаясь увести, но тут он заметил у себя за плечом мальчишек.

«Эй, вы! – крикнул Эрик, и его голос привлек внимание проходящих мимо. – Вы что, снимаете? Следили за мной? Кто приказал меня снимать? Кто вас послал?»

Мальчишки только захохотали громче.

Кади сжала его руку крепче, чувствуя, как напрягаются мышцы, по мере того как подростки подходили все ближе.

«Не обращай на них внимания. Давай…»

Пацан в кепке с эмблемой бейсбольного клуба «Филлис» выпятил подбородок:

«Твой дебил?»

Кади дернулась, словно ее ударили.

«Как ты меня назвал?!» – рявкнул Эрик.

«Ну лан, а как насчет долбанутого шизика? – вякнул второй подросток, все еще державший телефон. – Все пойдет в Ютуб».

«Дай сюда, – Эрик протянул руку. – Откуда ты знал, что я буду здесь? Ты ждал меня?»

«О, в его устах это так романтично звучит. Да, я ждал тебя всю свою жизнь».

«Эрик, перестань!» – Кади потянула его за рукав.

«Отдай мне телефон!» – приказал Эрик.

Мелкий засранец посмотрел Эрику в глаза и пожал плечами:

«Заставь меня».

Эрик молниеносно вырвал руку из пальцев Кади и вцепился мальчику в запястье. Телефон с грохотом ударился о пол. Подросток принялся толкаться и махать руками, но Эрик держал его мертвой хваткой. Приятель парня бросился на Эрика, но тут к ним подбежал охранник торгового центра, мужчина в годах, но все еще крепкий.

«Эй, молодежь, а ну, успокойтесь!» – Охранник протиснулся между дерущимися, и Эрик все-таки выпустил руку мальчишки. – Что тут происходит?»

«Этот мудак пытался украсть мой телефон. Разбил, наверное!»

«Эти ребята, – заговорила Кади, – снимали моего брата на видео. Он просил их прекратить, но они не захотели».

«Мисс, многие снимают на телефон. Это не противозаконно».

«Мой брат инвалид. Они над ним смеялись».

Выражение лица охранника мгновенно изменилось. Он посмотрел на Эрика, потом повернулся к мальчишкам:

«Телефон у вас?»

Они забормотали что-то в знак согласия.

«Значит, никто его не крал. Убирайтесь отсюда и перестаньте создавать проблемы! – Охранник прогнал подростков, а затем повернулся к Кади и смущенно улыбнулся Эрику. – Простите за случившееся. Хорошего вам дня, молодой человек».

Кади поблагодарила и повела Эрика в противоположную сторону. По пути она заметила, что покупатели, ставшие свидетелями сцены, продолжают за ними наблюдать. Она испугалась, что Эрик тоже обратит внимание, но тот молча шел рядом с ней, потирая руку и опустив глаза.

«Ты в порядке?» – спросила Кади.

Эрик по-прежнему не смотрел на нее, но она видела, что его губы скривились от боли.

«Почему ты сказала, что я инвалид?»

Кади сама не знала, почему солгала, ей казалось, что так проще, чем объясняться. Вспыхнувший стыд заставил защититься:

«Я пыталась уберечь тебя от ареста!»

«Ты видела, каким взглядом меня наградил тот охранник? Я лучше буду сидеть в тюрьме, чем позволю людям так смотреть».

«Он просто пытался быть вежливым и к тому же встал на нашу сторону».

«Ты не понимаешь».

Кто-то постучался в дверь туалета, и Кади вздрогнула от неожиданности.

– Минутку! – крикнула она, заканчивая вытирать руки, и в последний раз посмотрела на себя в зеркало.

Уже собираясь открывать дверь, Кади увидела окровавленное бумажное полотенце в куче мусора. Она вдруг вспомнила белокурую девчушку, которую она напугала, обеспокоенного мужчину в черепаховых очках и полную жалости женщину рядом с ним, испуганную сокурсницу, которая позволила ей первой воспользоваться туалетом… всех других, бросавших на нее такие же взгляды.

Она хотела попасть в Гарвард, чтобы узнать, что чувствовал Эрик.

Теперь узнала.

Глава 31

Кади должна была закончить работу по поэзии по курсу профессора Хайнса к двум часам завтрашнего дня, ни минутой позже, однако пока осилила только одну страницу из пяти-семи требуемых. Никак не могла сосредоточиться на «Оде к греческой вазе» Китса, после того как Уит заронил в нее мысль, что каракули Эрика не ерунда, а шифр.

Кади положила синюю тетрадь Эрика поверх «Антологии поэзии Нортона», а поверх файла был открыт поисковик. Кади пыталась найти хоть что-то, что поможет ей сломать код.

Эрик составил список из трех пронумерованных разделов, с тремя отдельными датами и временем. Но примечания к ним были совершенно непонятны.

1. 15.10.18 20:36

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ВХЭМ ЯФЩЮ ИХВГМ ЮЯЬМ ФХТПГМ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ИХВГМ ТЯВХЭМ ЗХГЛБХ ЮЯЬМ✓

2. 31.10.18 23:10

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ИХВГМ ФХТПГМ ВХЭМ ИХВГМ ЗХГЛБХ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ФТР АПГМ ЗХГЛБХ ФХТПГМ ВХЭМ ✓

3. 20.11.18 9:07

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ВХЭМ ГБЩ ГБЩ ЗХГЛБХ АПГМ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ТЯВХЭМ ТЯВХЭМ ТЯВХЭМ ФХТПГМ✓

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ВХЭМ АПГМ ЮЯЬМ ГБЩ ТЯВХЭМ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ФХТПГМ АПГМ ГБЩ ЯФЩЮ

Кади постаралась вспомнить, как они играли, будучи детьми. Она не знала термина, который назвал Уит, но все происходило именно так, как он описывал: Эрик сдвигал алфавит на несколько букв вперед. Но обычно он всегда говорил ей число, так? Нет, несколько раз он заставлял ее угадывать самостоятельно, но там было легко. Почему раньше ей было так просто? Кади закрыла глаза, представляя себя восторженной девочкой, подпрыгивающей на носочках перед старшим братом в восторге от придуманной им игры.

Ага! Сначала было очень легко, потому что она знала свой возраст. Эрик сделал его ключом. Ей было восемь, когда они закончили первую миссию «Месть мамы-богомолки». Тогда она как раз научилась писать весь алфавит и постоянно считала до восьми.

Эрику исполнилось двадцать прошлой весной, но это слишком большое значение, чтобы считать вручную. Ей нужна была помощь. Кади погуглила термины, которые использовал Уит. Шифр Цезаря и декодер, и нашла: «Чтобы что-то расшифровать, вычтите шифрование N из 33». Она нашла на другом сайте кодировщик/декодер, заполнила поля декодера скопированными строками из первого абзаца и ввела двадцать в качестве «шага» смещения.

Все равно полная чушь.

Она внимательно посмотрела на обозначенные даты записи. Ей на тот момент было семнадцать. Кади переставила значение «шага» на семнадцать… и ахнула.

Декодер выдал узнаваемые слова: СОРОК ДВА ТРИ СЕМЬ ОДИН ШЕСТЬ НОЛЬ ДЕВЯТЬ – СЕМЬДЕСЯТ ОДИН ОДИН ОДИН ШЕСТЬ ВОСЕМЬ ЧЕТЫРЕ НОЛЬ

Сердце сжалось. Как будто брат ожидал, что именно Кади взломает код. Ободренная, она быстро скопировала и вставила остальные четыре строки, записывая переводы под заметками Эрика:

1) 15.10.18 20:36

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ВХЭМ ЯФЩЮ ИХВГМ ЮЯЬМ ФХТПГМ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ИХВГМ ТЯВХЭМ ЗХГЛБХ ЮЯЬМ✓

сорок два три семь один шесть ноль девять – семьдесят один один шесть восемь четыре ноль

2) 31.10.18 23:10

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ИХВГМ ФХТПГМ ВХЭМ ИХВГМ ЗХГЛБХ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ФТР АПГМ ЗХГЛБХ ФХТПГМ ВХЭМ✓

сорок два три шесть девять семь шесть четыре – семьдесят один один два пять четыре девять семь

3) 20.11.18 9:07

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ВХЭМ ГБЩ ГБЩ ЗХГЛБХ АПГМ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ТЯВХЭМ ТЯВХЭМ ТЯВХЭМ ФХТПГМ✓

сорок два три семь три три четыре пять – семьдесят один один один восемь восемь восемь девять

ВЯБЯЫ ФТР ГБЩ ВХЭМ АПГМ ЮЯЬМ ГБЩ ТЯВХЭМ – ВХЭМФХВПГ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ЯФЩЮ ФХТПГМ АПГМ ГБЩ ЯФЩЮ

сорок два три семь пять ноль три восемь – семьдесят один один один девять пять три один

Но как бы Кади ни радовалась, что смогла взломать код, следующей мыслью стало – а дальше-то что? Взломав один код, она получила другой. Кади выписала числа в цифровом значении:

1. 42 371609—71 116840

2. 42 369764—71 125497

3. 42 373345—71 118889

42 375038—71 119531

Что это за цифры? Пароли к чему-то? Номера телефонов, кредитных карт или коды банка? Формат с виду не подходил, но, возможно, она ошиблась. Что, черт возьми, задумал Эрик?

Зазвонил мобильник, раздражая и отвлекая. Потом Кади глянула, кто звонит.

– Привет, мам.

Сперва они неуверенно обменивались фразами, потом разговор немного потеплел. Кади волновалась вдвойне. Стоит ли спрашивать мать о переезде отца или подождать, пока сама все расскажет. Кади очень хотелось сказать, что она на ее стороне. Но беда в том, что она давно уже не чувствовала себя на стороне матери. Наконец, Кади решилась:

– Папа звонил.

– Звонил, – повторила мать.

Кади не поняла, это было вопросом или утверждением.

– Насчет того, что ему звонить на мобильный, а не на домашний.

– Гм-м.

– Ты в порядке?

– Конечно. Я в порядке. Мы справимся.

Они помолчали. Кади и мать никогда не отличались способностью к общению, зато научились искусно улавливать невысказанное.

– Я хотела поговорить о тебе. Как твои дела? У тебя грустный голос.

– Просто очень загружена.

– Ты счастлива там?

Прямой вопрос Кади удивил; она привыкла к хождению вокруг и около, разговорам ни о чем. Первым порывом было выпалить, что нет, не счастлива, а измучена, подавлена и напугана. Хотелось рассказать о голосах, о том, как боялась поначалу, что заболеет, как Эрик. Объяснить, почему считает призраков реальными. Рассказать, как они помогают ей понять Эрика и как заставляют чувствовать себя менее одинокой. Ей даже нравится с ними разговаривать, но это больше всего и пугает. Хотелось рассказать про Ли, профессора Прокоп, Тедди и все остальное. Поплакаться, чтобы мама утешила, как в детстве. Но Кади не могла. Не могла ничего рассказать. Только не после того, как поступила в университет вопреки желанию матери, и уж точно не сейчас, зная, что творится с браком родителей. Сейчас мать как никогда нуждалась в том, чтобы ее дочь была в порядке.

– Да, все хорошо.

– Я рада.

Кади прикусила губу, чтобы не расплакаться.

– Тебе привезти что-нибудь из дома на родительские выходные? – спросила мама.

– Ты приедешь?

– Ты против?

– Нет! Нет, вовсе нет! – Кади была потрясена, но жутко обрадована.

Ей словно выдали спасательный круг – если мать приедет на выходные, она переживет эту неделю.

– Я знаю, что у отца не получится, и хочу увидеться. Хочу убедиться, что с тобой действительно все в порядке. Это мой родительский долг. Это не тебе надо заботиться обо мне, а наоборот. Ты – мой ребенок. – Внезапно решимость матери дала трещину, голос дрогнул. – Я вела себя неправильно, когда ты поступила и в прошлые выходные у дедушки. Я уже столько раз ошибалась, но хочу все исправить.

– Мам, ты плачешь? – Кади хотела услышать подобное признание, но теперь, приправленное сдавленными рыданиями матери в трубке, оно не принесло облегчения.

– Я люблю тебя, ты ведь знаешь? – выдавила мама.

– Знаю. Я тоже тебя люблю. Пожалуйста, не плачь. Со мной на самом деле все хорошо. Я очень хочу тебя увидеть.

Они попрощались, и Кади нажала отбой. Вся надежда и радость от предстоящей встречи с матерью мгновенно испарились, на их место пришли сожаление и страх. Кади только что вынудила скорбящую, ранимую мать вернуться на место самоубийства сына, причем одну. Кади затошнило от перспективы воочию видеть боль, которую она причиняла матери. Просто потому, что ее обуревало нездоровое желание повторить последние шаги Эрика. Но даже это не давало ей права принуждать родителей переживать все вместе с ней.

Кади снова посмотрела на тетрадь на коленях, на расшифрованные цифры.

Только если все эти шаги не приведут к ответам.

В дверь их общей комнаты постучались. Кади подождала, может, кто-то другой откроет? Она была уверена, что Андреа дома. Кади уступила ей гостиную для занятий в знак раскаянья. Но стук повторился. Кади поднялась из-за стола и пошла открывать. В коридоре оказался молодой человек с густой каштановой челкой, закрывающей лоб, одетый в светло-голубую рубашку поло и брюки цвета хаки. В руках он держал несколько пластиковых пакетов. Симпатичный, слегка запыхавшийся парень.

– У меня доставка для…. – он глянул на клочок бумаги, – Каденс Арчер. Китайская еда из «Конга», еще горячая.

– Я не заказывала китайскую еду.

– Меня зовут Зак, – парень улыбнулся. – Я второкурсник и пытаюсь попасть в «Феникс». Так что, в своем роде, вынужден делать все, что мне говорят. Сегодня Никос велел принести тебе еду.

Зак сунул ей три пакета.

– Это все мне?

– Он велел взять все вегетарианские блюда в меню.

– Господи, – Кади прикрыла улыбку рукой.

– Скажешь ему, что все горячее? Это в условиях. Я сюда бежал.

Кади пообещала, поблагодарив. Она поставила пакеты на кофейный столик и открыла первый, выпуская восхитительный аромат карри, соуса из черных бобов и лапши ло мейн. У Кади даже потекли слюнки. Но вдруг ее осенило.

Она постучала в дверь спальни Андреа.

– Да? – донесся оттуда тихий голос.

– Привет, я только хотела спросить, вдруг ты голодная.

Андреа приоткрыла дверь:

– А у тебя есть еда?

– Китайская. И у меня ее столько, что хватит на трех таких, как мы. Пожалуйста, присоединяйся.

Андреа, одетая в пурпурный халат, вышла в общую комнату и осторожно изучила содержимое пакетов.

– Ты уверена? – спросила она, уже доставая коробки и палочки.

Вдвоем они расставили тарелки, Андреа уселась на футон.

– Ну, мне нужно дописать реферат. Удачно позаниматься. – Кади с едой вернулась в комнату.

– Можешь поработать тут со мной, – отозвалась Андреа, и Кади оглянулась. – Тут больше места, и приятно, когда есть компания такого же полуночника.

Кади облегченно выдохнула и улыбнулась:

– Хорошо. Тогда я возьму ноутбук.

Только насладившись первым нормальным разговором с Андреа после фиаско с днем рождения и разделив горячие луковые блинчики, потому что холодные они становились несъедобными, Кади написала Никосу:

Поверить не могу, ты прислал мне такую кучу еды?!

Ты сумасшедший и слишком милый. Спасибо!!!

Ответ звякнул секундой позже:

Совершено не за что! Жалел, что пропустил твое прошлое смс, хотел загладить вину.

Глупые претенденты хоть на что-то годятся.

Он был мил.

Что, понравился? Все, он в пролете.

Твоим единственным фаворитом должен быть я.

Кади набрала ответ, помедлив перед отправкой.

Так и есть;)

Фух! Удачи с докладом xx

Кади откинулась назад, прижимая телефон к груди, неспособная сдержать улыбку. Андреа простила или близка к тому, Никос балует. Это было самое большое облегчение за неделю, как раз нужный позитивный толчок, чтобы справиться с работой.

Кади только начала писать второй параграф, как пришло еще одно сообщение:

Ps. Все было горячим??

Глава 32

На следующий день смертельно уставшая Кади сидела в кресле двести седьмой аудитории Севера, ожидая начала семинара профессора Хайнса. Глаза резало от недосыпа, а желудок сводило от переизбытка глутамата натрия и кофеина.

Группа расположилась вокруг большого стола, прямо напротив Кади сидел Алекс. Он выглядел красивым и полным сил, а она придерживалась обеими руками за стол, чтобы сидеть прямо. И все же благодаря чуду перед ней лежала стопка листов законченной работы, хотя о качестве оной приходилось только догадываться. Кади работала всю ночь, доделывая реферат практически в невменяемом состоянии, и проснулась лицом в стол. Нажать кнопку «Печать» – вот и вся проверка, на которую ее хватило этим утром.

Хайнс стремительно вошел в аудиторию, полы пиджака развевались вокруг худощавой фигуры. Не здороваясь, профессор занял место во главе стола и хлопнул в ладоши:

– Рефераты. Хочу видеть рефераты. Сюда их.

Зашуршали белые листы, группа передала ему работы. Кади с радостью избавилась от своей. Профессор Хайнс бормотал благодарности, собирая бумаги. Он стукнул стопкой по столу, выравнивая, и вдруг взвизгнул. Мгновение Хайнс сосредоточенно рассматривал указательный палец, потом сунул его в рот. Потом профессор осознал, что на него смотрит вся группа – а палец-то все еще во рту.

– Больно! – пожаловался он.

Кто-то из студентов засмеялся. Кади его ненавидела.

– Тот, о чью работу я порезался, получит на балл меньше!

И снова подобострастные лицемерные смешки от студентов. Теперь Кади ненавидела их.

– Итак, кто хочет начать обсуждение сегодняшнего домашнего чтения?

В аудитории воцарилась тишина.

– Так, – Хайнс скрестил руки. – Я знаю, что на сегодня задан реферат, но было еще и чтение, поэма. Всего одна, вполне простая. Здесь, в Гарварде, приходится делать сразу несколько дел одновременно. Так что давайте, открывайте свои Нортоны.

Кади не читала к сегодняшнему занятию никакой поэмы, она даже не знала, какая именно задана. Пока студенты вытаскивали увесистые томики «Антологии поэзии», Кади украдкой покосилась на номер страницы парня рядом с собой. Заторопившись, она чуть не порвала тончайшие листы книги.

– Страница тринадцать – сорок четыре, для потерянных, – продолжал профессор Хайнс. – Здесь мы встречаем еще одного выпускника Гарварда, Томаса Стернза Элиота. Выпуск тысяча девятьсот десятого года. Он написал «Песнь о любви Альфреда Пруфрока» в нежном возрасте двадцати двух лет, всего через год после окончания университета. Никаких камней в огород начинающих поэтов в аудитории. У вас еще четыре года, чтобы наверстать упущенное.

На сей раз смеялся только Хайнс.

– Сегодня мы обсудим самую знаменитую поэму Элиота – «Бесплодная земля». Некоторые, возможно, читали ее в старших классах, хотя сомневаюсь, что многие были готовы понять ее тогда. Некоторые, вероятно, не готовы понять и сейчас, это серьезное произведение искусства, но мы будем разбираться в нем вместе.

Он прокашлялся и обратился к Кади по любимому прозвищу:

– Девушка, Которая Опоздала. Почему бы вам не начать нашу дискуссию? Со вступления.

У Кади пересохло во рту. По крайней мере, она нашла нужную страницу, вот только даже первая строка оказалась совершенно не поддающейся расшифровке.

– Это латынь, если что, – произнес голос Роберта. – Ох, как же я люблю Элиота! Не волнуйся, я прочитаю.

Роберт принялся медленно вслух читать для нее, Кади оставалось только повторять за ним, превратившись в рупор его голоса:

– А я собственными глазами видел Кумскую Сивиллу, сидящую в бутылке, – и когда мальчишки кричали ей: «Чего ты хочешь, Сивилла?», она отвечала: «Хочу умереть»[13].

– Да, спасибо, что прочитали нам перевод, содержащийся в сноске, но я искал реального понимания. Двигаемся дальше…

– Сноска? Почему я этого не заметил? Но это всего лишь перевод. Он не рассказывает историю.

– Он не рассказывает историю, – как попугай, повторила Кади.

– Простите? – профессор обернулся.

Расстроившись, Кади потеряла осторожность и выдавала вслух слова Роберта так легко и естественно, словно они были ее собственными:

– Кумская Сивилла была пророком Аполлона. Она просила его даровать ей бессмертную жизнь, но забыла попросить вечную молодость, и поэтому ее желание стало проклятием.

Профессор сверлил ее взглядом из-за стекол без оправы, и, хотя его неприязнь была очевидна, Кади понимала, что хоть где-то дала верный ответ.

– Вы, вижу, немного поднапряглись, разыскивая справочный материал. Похвально.

Но Роберт еще не закончил, и Кади, соответственно, тоже. Она до смерти устала от того, что Хайнс постоянно ее недооценивает, даже если на этот раз она заслужила. Она продолжала:

– Да, это интересно, потому что аллюзия на идею бессмертия как вечной смерти повторяется в последней строфе первой части, начиная с шестидесятой строки, когда Элиот пишет: «Город-Фантом: В буром тумане зимнего утра…» и так далее.

– О, но вы ошибаетесь, – Хайнс просиял. – Строка шестьдесят отсылает к бодлеровским «Les Fleurs du mal», «Цветам зла», написанным в тысяча восемьсот пятидесятых. Это совершенно другой текст.

– Другой текст, но с той же идеей. «Цветы зла» – это сборник. Я о конкретном произведении «Les Sept Vieillards», или «Семь стариков», – уверенно транслировала Кади слова Роберта. – Элиот цитирует только первую строчку, но остальная часть стихотворения Бодлера описывает Париж как город, «где плывут кишащих снов потоки, где сонмы призраков снуют при свете дня…»[14]. Затем идет жуткая процессия из семи несчастных стариков, и Бодлер говорит: «Но верь, все эти семь едва влачивших ноги, семь гнусных призраков являли вечный вид!» Подобно Сивилле, которая просила бессмертия, но не вечной молодости, это еще один пример, где вечная жизнь предстает в образе ходячих мертвецов.

Губы профессора Хайнса по-прежнему кривились в снисходительной улыбке, но в глазах отражалась паника.

– Скажи, пусть сам посмотрит, если мне не верит, – закончил Роберт.

– Да, наблюдение хорошее, – Хайнс причмокнул, словно у него пересохло во рту.

«Спасибо», – мысленно обратилась к Роберту Кади.

– Pas de problème[15].

Профессор Хайнс продолжил:

– Двигаемся дальше. Сама поэма начинается строкой: «Апрель жесточайший месяц…» Что думаете по этому поводу? Да, Линдси?

Линдси была рослой симпатичной девушкой с высоко завязанным на затылке конским хвостом, одетая в свитшот волейбольной команды Гарварда.

– Я по специальности изучаю психологию и буквально недавно читала, что, по статистике, большее число самоубийств в месяц приходится на апрель.

Эрик покончил с собой, помнила Кади, двадцать шестого марта.

– Интересно, – произнес Хайнс. – Я бы поставил на период поближе к выпускным экзаменам.

Все, кроме Кади, засмеялись. Профессор дождался тишины и спросил:

– Есть гипотеза, почему так происходит?

– Есть мнение, что сезонные изменения влияют на серотонин или гормоны. Я не думаю, что кто-то знает наверняка, – ответила Линдси.

– Полагаю, Элиот представлял бы интерес для психологии. Как считаете?

– Определенно, – продолжала держать аудиторию Линдси. – Его мысли так рассеянны, он перескакивает из прошлого в настоящее, ссылаясь на разных поэтов, и рассказчик постоянно транслирует разнообразных персонажей, разные языки, разные голоса. По-моему, немного отдает шизой.

– То, что кажется спонтанным, или шизой, как вы выразились, Линдси, на самом деле блестяще продумано, пересмотрено и вносит свой вклад во всевозможные оттенки смысла. Гений под маской сумасшедшего, а не наоборот. – Хайнс повернулся к группе, но взгляд вперился в Кади. – У кого-нибудь есть еще идеи по поводу прочтения первой строфы? Каденс, вы проявили усердие, налегая на источники. Но позвольте поставить вас под удар. Почему бы нам не начать с вашей фирменной интерпретации первых десяти или около того строк? И помните, неправильных ответов не существует – на бо2льшую часть вопросов.

Студенты рассмеялись.

Кади начала читать поэму, которую впервые видела:

Апрель жесточайший месяц, гонит

Фиалки из мертвой земли, тянет

Память к желанью, женит

Дряблые корни с весенним дождем.

Зима нас греет, хоронит

Землю под снегом забвенья – не вянет

Жизнь в сморщенном клубне…

Роберт молчал; значит, придется отвечать самой. Кади медленно начала:

– Я думаю, автор считает апрель жестоким, потому что желает новому быть свободным от прошлого, но это не так. В принципе, не может быть. Смерть – часть весны.

Парень по имени Джефф вскинул руку и замахал ею с раздражающим энтузиазмом. Хайнс знаком разрешил ему говорить.

– Не согласен, – сказал Джефф. – Смерть здесь не окончательна. Он использует глаголы несовершенного вида, создавая ощущение постоянного движения, как жизненный цикл. Корни были дряблые, но он их венчает с дождем. Если жизнь возникает из смерти, то смерть – ложное явление. Жизнь вечна.

Хайнс одобрительно кивнул Джеффу, затем повернулся к Кади:

– Что скажете?

– Наверное, я трактую с обратной стороны, – произнесла Кади. – Жизнь – фальшива. Это просто ожившая смерть. Жизнь может возникнуть из смерти, но она не чиста. От останков мертвых никуда не деться. Смотрите, дальше автор пишет: «Зима нас греет, хоронит землю под снегом забвенья». Мы хотим прикрыть прошлое, вымарать, стереть. Но весна напоминает, что это лишь временное решение. Смерть все время лежит внизу, чтобы снова и снова подниматься. По-моему, эти строки выражают, что, если вы думаете, что жаждете смерти, на самом деле вы желаете, чтобы все вокруг обновилось.

– И Каденс выдает нам прочтение Элиота с точки зрения Тима Бертона, – перебил Хайнс. – Хороший спор, оба молодцы. Люблю здравые дебаты. Теперь поговорим о структуре…

Кади внесла вклад в обсуждение, не выставив себя полной идиоткой, а потому мысленно засчитала сегодняшний день победой и позволила себе отключиться до конца занятия. Она практически спала с открытыми глазами. К концу семинара Кади так отчаянно мечтала о сне, что почти ощущала, как ее обнимает пуховое одеяло.

Она уже собирала вещи, как Хайнс вдруг ее окликнул, поманив пальцем, словно маленького ребенка.

– Да? – Кади подошла, изо всех сил пытаясь выглядеть бодрой.

– Вы сегодня были необычайно разговорчивы.

– Я старалась.

– Полагаю, вы уже изучали «Бесплодную землю».

– Нет, поэтому было очень интересно. – Кади улыбнулась, надеясь, что капля вымученного энтузиазма сумеет скрыть ее изможденность.

– Вы бодлеровский стипендиат?

Кади поколебалась:

– Нет.

Профессор вздернул брови:

– То есть вы, новичок в изучении творчества обоих поэтов, и все же, прочитав слова «город-фантом», смогли не только уловить намек, но и прочесть по памяти строки из бодлеровского «Les Sept Vieillards»?

Кади молчала, как и голос в голове. Где Роберта носит? Пришлось импровизировать:

– В этом семестре у меня курс французской литературы, и мы проходим Бодлера. Поэтому, читая «Бесплодную землю», я уловила знакомое. Перепроверила догадку, когда готовилась к семинару.

– Но то, о чем вы сегодня рассуждали, было целиком и полностью из вашей собственной головы?

– Да.

– Почему мне кажется, что вы меня обманываете?

«Потому что я и обманываю», – подумала Кади.

– Я не обманываю.

Роберт. Роберт. Роберт.

– Потому что если вы где-то читали об этой связи, то совершенно нормально ее упомянуть ее в дискуссии, но важно ссылаться на источники. Гарвард придерживается политики абсолютной нетерпимости к плагиату.

Кади кивнула, чувствуя, как начинает потеть.

– Хорошо. Просто хотел прояснить момент. – Профессор Хайнс некоторое время перебирал бумаги на столе, прежде чем снова на нее посмотреть: – Вы можете идти.

– Спасибо. – Кади закинула сумку на плечо и двинулась к двери.

– Ах да, еще один вопрос, – остановил ее Хайнс. – Какое ваше любимое стихотворение из «Цветов зла»? Кроме «Семи стариков».

Роберт.

– Эмн…

– Роберт, какие еще там названия? Роберт!

– Ой, прости, зачитался. Бодлер поистине великолепен. Мое любимое? Боже, так сложно выбрать…

– Дайте подумать…

– Любое, просто назови одно. Любое, одно.

– Так тяжело выбрать.

– Я не спешу, – сказал профессор, растягивая губы в улыбке.

– Сафические очень хороши, но тебе их читать не подобает. Они подверглись цензуре в первоначальном издании, считавшимся порнографическим. Думаю, они таки на самом деле порнографические…

– Черт возьми, Роберт, мне нужно название!

– Понял…

– La Fin de la Journée, Конец дня, – выпалила Кади, как только Роберт произнес слова у нее в голове.

– О, – выдохнул Хайнс, сдаваясь; кошачья лапа, наконец, выпустила мышиный хвост. – С нетерпением жду возможности почитать вашу работу.

Оказавшись в коридоре, Кади сдернула с себя свитер. Футболка прилипла к спине от пота. Кади склонилась попить из старого бронзового питьевого фонтанчика, не обращая внимания на его настораживающий зеленоватый оттенок. Холодная вода с металлическим привкусом лишь вычленила мысли еще четче: Хайнс определенно заподозрил неладное. Он знал, что она неспособна на такой анализ. Она ужасная лгунья и всегда такой была. И все же она не совсем солгала. Эти мысли исходили, как профессор выразился, из ее головы. А вот если бы он спросил про мозг, ну…

– Ох, черт! Надо было сказать, что твое любимое «Рыжей нищенке», понимаешь, из-за цвета твоих волос. Так бы было проще.

Кади утерла рот. Коридоры почти опустели, теперь ее ничего не отвлекало от болтовни Роберта. Кади направилась к лестнице.

– Откуда ты столько знаешь о поэзии? Я думала, ты по точным наукам.

– Может ли человек быть определен чем-то одним? Официально я специализируюсь в химии, хотя если б не заканчивал на год раньше, то перевелся бы на физику. Но я потакаю своим широким интересам – поэзия, литература и языки занимают среди них самое высокое место. Я, кажется, преуспеваю в науках с большим отрывом, и апробация имеет свои прелести, поэтому я посвятил себя не столь высоким материям, но более насущному применению критериев Бернулли, Лексиса и Пуассона. Возможно, когда-нибудь сделаю себе имя.

– Значит, ты хорош во всем.

– Неверно. Женщины. Я уже давно не ходил на свидания. Может, и никогда.

– Серьезно?

– Не надо это так говорить. У меня были возможности с es jeunes filles New Yorkaises[16] еще дома. Но я пришел к неутешительному выводу, что две женщины в Уэллсли и примерно дюжина девушек здесь, которые даже притворяются, что положили на меня глаз, вызывают сочувствие.

– Дюжина?

– Ну, я не то чтобы их считал.

– Правильно, потому что у тебя голова не для чисел.

– Ха. Ха. Ну разве мы не умнички?

Кади улыбнулась. Парень, поднимавшийся по лестнице, принял улыбку на свой счет и подмигнул в ответ. Кади покраснела, вспомнив, что разговаривает с призраком, как полоумная. Но это не значило, что она хотела прекратить.

– Сомневаюсь, что у тебя все так плохо с женщинами. Со мной же ты отлично ладишь.

– Это потому, что у меня нет к тебе романтического интереса.

Кади фыркнула.

– Ладно, ты все-таки плохо ладишь с женщинами.

– Не потому что ты непривлекательна! Мое сердце занято.

– Чем?

– Кем, – поправил Роберт.

– Ну скажи.

– Эта женщина, этот ангел, чья кабинка для индивидуальной работы в Уайденере находится рядом с моей. Я любуюсь на нее, в то время как должен изучать термодинамику. Мы никогда не разговаривали, но я посвятил ей несколько стихотворений. В своих фантазиях я называю ее мадемуазель Спиноза, в честь темы ее диссертации.

– Откуда ты знаешь, что она пишет о Спинозе, если вы никогда не разговаривали?

– Я просмотрел книги в ее отсутствие, даже прочитал несколько страниц ее работы. Она блестящая писательница. Ей бы не помешала небольшая помощь в орфографии, но я нахожу эту маленькую слабость очаровательной.

– О боже, Роберт. Вот же змей. Хватит вынюхивать и поговори с ней.

– Я никогда так не поступлю. Разговор с ней все испортит.

– Каким образом? Думаешь, она не оправдает твоих грандиозных ожиданий?

– Если бы. Боюсь, это я не оправдаю ее ожиданий.

У Кади не нашлось остроумного ответа. Он уже не в первый раз удивлял ее таким образом. Роберт был гением и осознавал это, но его академическая бравада, казалось, не распространялась за пределы аудитории. Несмотря на все его знания, иногда он казался таким юным. В этом он напоминал ей Эрика.

– Роберт, почему тебе нравится со мной разговаривать? Почему ты думаешь, что мы друзья?

– Мне кажется, я заметил в твоем горе некоторое сходство с тем, что испытал сам.

– Из-за младшего брата?

– Нет, просто застарелый недуг. Меланхолия, одиночество, довольно противоречивое отношение к собственной личности.

Кади остановилась у подножья лестницы. Ей казалось, что ее единственной проблемой были горе и сожаление из-за Эрика, что до его смерти все было хорошо. И все же Роберт был отчасти прав.

– Думаю, тебе стоит поговорить с девушкой. Ты вряд ли ее подведешь.

– Возможно. Но разве предвкушение не самое лучшее? Вот что так волнует в этом месте – оно искрит потенциальной энергией. Каждый студент несет в кармане лучшие перспективы, топливо для надежды и мечты, и мы пока не знаем, что может пойти не так. Вот почему этот университет столь славен и столь ужасен.

Кади толкнула плечом большие двойные двери Север-холла и сощурилась от яркого солнечного света бодрящего свежестью кембриджского дня.

– Это место, где судьба рождается, предрешенная и все же неизвестная.

Глава 33

Кади медленно спускалась по лестнице перед Север-холлом, а слова Роберта отдавались эхом в голове. Она слишком хорошо знала, что он ошибается – Гарвард не безопасная колыбель надежд и возможностей, не все столь милостиво несведущи. Перспектива грядущих страданий могла развернуться раньше, чем Роберт считал, как это и произошло с Эриком. Но как быть с ней самой? Она тоже отрицала собственное будущее? Голоса больше не казались Кади странными. Она смирилась с существованием призраков, голосов из другого измерения. Они говорят с ней, а она с ними. Ее психика балансировала на краю пропасти, и она должна была удержать себя от падения за край.

Кади вскрикнула от неожиданности – кто-то схватил ее за руку.

– Прости, – со смехом выдавил Никос. – Видела б ты выражение своего лица. Чистый, незамутненный испуг.

Кади замахнулась было ему врезать, но он перехватил ее запястье и притянул к себе. Обняв за плечи второй рукой, крепко прижал.

– Неужели я такой страшный?

– Нет. – Кади позволила себе расслабиться в его руках: так хотелось немного успокоиться, а от Никоса приятно пахло. – Ты не страшный, а очень милый. Еще раз спасибо за вчерашнюю еду. У меня выдался худший день, и она оказалась очень кстати. То, что нужно, чтобы продержаться ночь.

– О, китайская еда хорошо помогает работать всю ночь, а? Я почерпнул это ценное знания из американского кино. Не думаю, что хоть один детектив сумел раскрыть дело без нее. – Кади засмеялась, и Никос провел ладонью по ее волосам. – Но ты, должно быть, с ног валишься. Ты ела сегодня?

– Нет, но я правда буквально падаю. Мне бы просто добраться до комнаты и проспать до репетиции хора вечером.

И повнимательней изучить расшифрованные цифры из тетради Эрика. На сей раз Кади не хотела показывать их Никосу.

– Глупости. Видимо, если тебя не кормлю я, ты вообще не ешь, а я не дам тебе зачахнуть, к тому же сам голодный. Столовые закрыты, так что позволь пригласить тебя в кафе. М-м?

Когда Никос строил щенячьи глазки, ему было просто невозможно отказать, и Кади сдалась.

– Но имей в виду, это последний раз, когда я тебя кормлю без настоящего свидания.

Они прошли по тротуарам из красного кирпича к «Дедалу», роскошному пабу-ресторану на Маунт-Оберн-стрит напротив Куинси-Хауса. Внутри «Дедала» было тепло и уютно, с темным деревом, красными кожаными кабинками и соблазнительным ароматом жареной картошки. Никос и Кади устроились на залитом солнцем втором этаже; в четыре часа здесь почти никого не было, разве что пара парней за баром, смотревших спортивный канал. Изучив меню, Никос поинтересовался, что Кади будет. Услышав, что бургер портобелло, нахмурился:

– Бутерброд с грибком?

– Будешь подкалывать меня всякий раз, как я выбираю вегетарианскую еду?

– Нет. Но предупреждаю, я собираюсь заказывать стейк, с кровью. Возможно, до сих пор на кличку откликается.

Кади усмехнулась:

– Бери, что тебе хочется.

– Ладно. Просто не хочу тебя ошеломить своей плотоядной мужественностью.

– Не смеши.

К их столику подошла официантка – вертлявая девушка с кокетливой улыбкой и крашенными в рыжий цвет волосами. Кади всегда замечала подражательниц.

Никос, кажется, не разделял ее скепсис. Он оживился, улыбаясь:

– Ноэль! Как поживаешь?

«Ну, разумеется, он знает ее имя», – подумала Кади.

После непродолжительной болтовни, во время которой Ноэль делала вид, что Кади не существует, Никос заказал за них обоих и добавил:

– И две Стеллы[17], пожалуйста.

– Принято, детка. – Официантка наградила Никоса улыбкой и удалилась.

– Детка? – Кади пристально на него уставилась. – И я не просила пиво.

– А она не просила документов. Иногда лучше не просить. Мы празднуем сдачу твоего реферата.

– Фу, я уже как будто почти вычеркнула его из памяти, настолько он плох. Мне кажется, я серьезно прям ходила во сне. То есть печатала.

– Но закончила, а это самое лучшее, что может случиться с работой. Итак, рассказывай. Ты говорила, вчера был долгий день. Что случилось?

Кади потерла лицо; все равно на нем нет макияжа, ничего не испортишь.

– Господи! С чего бы начать?

Официантка поставила перед ними пиво, застенчиво покосившись на Никоса, но на сей раз он не обратил на нее никакого внимания.

– Давай начнем с пены, а потом уже постепенно дойдем до дна.

– Ты был прав насчет Ли. Это она взломала Эрика. – Кади не стала упоминать, что за это ей заплатил их с Эриком отец. – И еще не все: она за ним следила. Ну, то есть она следит за Прокоп.

Никос подавился пивом:

– Погоди, чего?!

Кади рассказала об увиденном на камере и доказательствах, которые Ли пыталась собрать по якобы делу о сексуальных домогательствах.

– Господи… – ошарашенно протянул Никос, когда Кади закончила. – А обо мне она что-нибудь говорила?

– Не особо. – Кади устыдилась, что в последнее время она очень мало думала о Никосе, только об Эрике. – Ну, сказала, что у нее оценки лучше, чем у тебя…

– Чушь собачья! Она даже не полностью совмещает, у нее половина моей учебной нагрузки. И что, собирается разыграть карту принадлежности к женскому полу? Жертва сексизма от рук, простите, сейчас уточню, профессора-женщины?! Все-таки у некоторых особ нет ни стыда, ни совести. Эта сучка просто не дотягивала и прекрасно об этом знает.

Кади удивилась такой вспышке гнева, а Никос тем временем не унимался:

– Это все из-за Бауэра. Она шпионила за Эриком, чтобы разнюхать о его проекте, совала нос в его личную жизнь, куда только дотягивалась, и когда он ушел, логично, что я стал ее следующей целью, так? Нужно рассказать Микаэле.

– Прокоп.

– Да. К счастью, мы сдали проекты прошлой весной, так что Ли упустила шанс устроить саботаж. Если она что-то скопировала или подменила в моей работе, мы об этом не узнаем, пока не объявят победителя. Не хочу поступать опрометчиво. Если обращусь в Администрацию и не смогу предоставить никаких доказательств, то со стороны это будет выглядеть, словно я подрываю здоровую конкуренцию.

– Скоро объявят победителей?

– В эти выходные.

– Ого! – Кади не могла не задуматься о потерянных надеждах брата на эту премию.

– Мои родители приедут из Лондона.

– А, точно, родительские выходные же. – Кади сделала большой глоток пива.

– Совпадение. Они не приезжали ни разу за четыре года. Отец взял отгул на работе, так что путешествие должно окупиться. Он приедет посмотреть, как я выиграю Бауэр.

– Ты настолько в себе уверен?

– Ли Дженнингс меня не пугает. – Никос сверкнул улыбкой. – А ты? Ждешь встречи с родителями?

– Папа не сможет. Мама планирует, я почти готова молиться, чтобы у нее не получилось.

– Пенсильвания не так уж далеко.

– У них небольшие разногласия, и это место… причиняет им боль.

– Конечно. – Никос тяжко вздохнул: – Прости, Каденс, я не подумал.

В горле встал ком. Сегодня Кади слишком устала, чтобы сдерживать эмоции. Лучшее, что у нее вышло, – это кивнуть.

– Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной об Эрике. Я вижу, как ты держишь все внутри, но рядом со мной тебе не нужно быть крутышкой. Я часто скучаю по нему, особенно сейчас, когда Бауэр все ближе. Без Эрика сложно ему радоваться, – сказал Никос, глядя в свой бокал. – В такие осенние дни, пока еще не сильно похолодало, мы обычно хорошо так после обеда выходили на пробежку вдоль реки. Я жаловался на очередные проблемы с девушками, а он покладисто слушал и давал советы. Иногда Эрик откровенничал на этих пробежках, и казалось, это облегчало его «Всплескбергера».

– Его что?

– О, это у нас была своя шутка. Я подтрунивал над Эриком, что у него синдром Аспергера, но только всплесками. Всплескбергер. – Никос улыбнулся и покачал головой: – Глупость, конечно, но мы смеялись.

– Мне нравится, – Кади улыбнулась в ответ.

Приятное разнообразие, чтобы не думать об Эрике, страдающем шизофренией или депрессией.

– Самое лучшее наступало в конце пробежки. Мы сразу направлялись в «Фелипе» и покупали два самых больших буррито, какие у них только были, с гуакамоле и сметаной, сводя на нет любую пользу спорта.

– Ох уж этот Эрик и его страсть к острой еде. – Кади пронзила боль от воспоминаний. – Мама готовила тако, а они с папой устраивали соревнования, кто выдержит больше соуса табаско. Победителей не бывало – оба заканчивали на диване с аспирином. Думаю, это просто был повод, чтобы не убирать со стола.

– Ага! То есть это старая игра? А я-то думал, мы ее придумали.

– Вы тоже так делали?

Никос кивнул:

– Он ловко меня побеждал.

– Я рада, что у него был ты.

– Мы делали друг друга лучше. – Глаза Никоса заблестели.

Кади потянулась было к его руке, но тут официантка, снова появившись, принялась собирать посуду. К тому времени, как она закончила, момент был упущен.

Глава 34

Кади, конечно, дошла в среду до предэкзаменационной лекции по психологии, но опоздала и потому не смогла найти Ранджу, которая, по всему, больше не сидела на их привычном месте. Кади была совершенно не готова к экзамену в пятницу и полностью это осознавала. Она не потрудилась наверстать материал и пропустила половину обзорной лекции мимо ушей. Все, о чем она могла думать, – значение цифр в тетради. Будь у Кади хоть малейшая зацепка, вообще бы прогуляла занятие.

Профессор Бернштейн, как всегда одетый во все черное и застегнутый на все пуговицы, с черным проводом микрофонной гарнитуры на лысой голове, выглядел суперагентом секретной службы факультета.

– Многие выразили беспокойство по поводу эссе. Однако замечу, это единственный раздел экзамена, где часто нет правильного или неправильного ответа, только более сильные и слабые аргументы. Вам нужно будет указать по крайней мере три вторичных источника, учебник не считается, но можете использовать противоречивый источник для контраргументации. Должна быть рассмотрена вся соответствующая информация, даже если она усложнит ваши тезисы.

– Можете дать пример типичного вопроса для эссе? – спросил сидящий рядом с Кади студент.

– Конечно, давайте посмотрим. – Бернштейн поворошил бумаги на кафедре. – Тема для эссе прошлой осени касалась деинституционализации[18]. Второй раздел был посвящен истории психотерапии, в том числе темным временам ранних лечебниц. Несмотря на значительное улучшение в наши дни, многие психиатрические клиники все еще далеки от идеала врачебного «не навреди». Осветите проблемы, связанные с институционализацией сегодня, и определите области, нуждающиеся в наибольшем улучшении и почему.

Раздался коллективный стон.

– Так разве это столь ужасно, когда вас просят критически мыслить на паре естествознания? Давайте попробуем прямо сейчас. Какие проблемы с институционализацией мы обсуждали на занятиях?

Вверх взметнулись руки. Кади без особого энтузиазма записывала ответы тех, кому Бернштейн давал высказаться: «переполнение», «чрезмерное лечение», «неправильный диагноз». Она чувствовала себя ужасно отстающей. Одно хорошо – если они обсуждают эту тему сейчас, в тесте ее не будет, так что всего лишь нужно прочитать все оставшееся.

Профессор Бернштейн вызвал молодого человека в очках, сидевшего в четырех рядах от Кади. Тот встал и заговорил в ясной, уверенной манере, будто позировал на камеру или выступал со сцены. Кади мысленно закатила глаза – еще один всезнайка.

– Меня зовут Дэвид, и мой комментарий таков: никто не должен подвергаться насилию в психиатрической больнице, однако пребывание там не должно походить на оплачиваемый отпуск за счет налогоплательщиков. Я думаю, мы слишком увлеклись психологией как наукой в ущерб здравому смыслу. Психическое здоровье – вопрос общественной безопасности. Учреждения не только обеспечивают лечение, но и защищают остальную часть общества от психически больных людей. Если обеспечение безопасности других означает нарушение некоторых индивидуальных прав, я считаю, что оно оправдано.

Профессор Бернштейн ответил ему, не покидая кафедру:

– Это реальная проблема, Дэвид, и в случае, когда человек представляет непосредственную опасность для себя или других, применимо то, что называется принудительным помещением в лечебницу. В моем родном штате Калифорния оно известно как код пять-один-пять-ноль, что позволяет удерживать человека против его воли в течение семидесяти двух часов. Но отнимать у кого-то личную свободу нельзя легкомысленно. И мы должны быть бдительными, чтобы не допустить превалирования стигматизации психических заболеваний над конституционными правами. Другой…

– Но мы и так ограничиваем Конституцию, когда этого требует здравый смысл, – перебил Дэвид. – Например, ограничиваем право душевнобольных покупать оружие.

– В некоторых случаях, в некоторых штатах – да. Но было бы ошибкой смешивать проблемы психического здоровья со склонностью к преступности. Статистика не подтверждает, и это не соответствует нашим ценностям.

Прежде чем профессор успел спросить кого-то другого, Дэвид повысил голос:

– А как же шизофрения?

Кади оцепенела на месте.

– Многие параноидные шизофреники становятся убийцами. Сын Сэма думал, что убивает людей по приказу соседской собаки. Марк Дэвид Чэпмен считал, что он Холден Колфилд или таким образом произведет впечатление на Джоди Фостер.

Кади глянула на профессора Бернштейна, который спокойно поправлял у рта микрофон.

– Верно, однако это сенсационные примеры психических заболеваний в нашем обществе. Стоит отметить, что имелись существенные доказательства фальсификации симптомов шизофрении этих конкретных преступников для доказательства их невменяемости в ходе защиты.

Дэвид фыркнул:

– Разве не каждый, убивающий человека, в своем роде сумасшедший? Некоторые психически больные люди представляют опасность для внешнего мира. Эти люди должны быть заперты или «запрятаны», прежде чем причинят кому-то вред, нравится им это или нет. Это бомбы замедленного действия.

– Они же люди! – Слова вырвались у Кади прежде, чем она успела осознать.

Все повернулись, отчего ей захотелось провалиться сквозь землю и больше не возвращаться.

К сожалению, профессор Бернштейн оказался заинтригован.

– Не могли бы вы встать, повторить то, что сказали, и назвать свое имя, пожалуйста?

Кади поднялась и мгновенно почувствовала, как от внимательных взглядов кружится голова. Аудитория словно выгнулась пузырем вокруг нее, будто она смотрела через линзу «рыбьего глаза». Все ждали ее ответа, поэтому Кади взяла себя в руки и приказала непослушному рту открыться:

– Меня зовут Каденс. И… – Она заметила справа поодаль Ранджу, та что-то шептала приятелю рядом, наверное, «глянь, это моя чокнутая соседка по комнате». – Я сказала, что они люди.

– Они не нормальные люди, – мгновенно отрезал Дэвид. – И они не нормальные пациенты медицинских учреждений. Они опасны. Если требуется меньшее количество личных свобод для защиты прав других на безопасность и жизнь, то это справедливая сделка.

Физическая близость Дэвида к ней сейчас, его тон, резонансная для нее тема заставляли Кади воспринимать его слова как нападение лично на нее. И в какой-то момент она поняла, что не может сдерживать эмоции:

– Но что это делает с ними? Их удерживают против воли, насколько это сказывается? Они заслуживают прав, они заслуживают сочувствия. Эти люди – жертвы.

Спор походил на тот, другой, что был в прошлом Кади, когда она не смогла высказаться вслух, поражение, которое она всеми силами старалась забыть. Она заставила себя сосредоточиться на высокомерном студенте перед собой, и гнев временно дал ей преимущество. Ужасные воспоминания удалось отогнать, но она слышала их шепот, похожий на барабанную дробь далекого войска. А она стояла в меньшинстве.

– Пока они не сделают жертвами других, – Дэвид отвернулся от Кади, обратившись к профессору Бернштейну за кафедрой. – Вот в прошлом году был случай с молодой женщиной, которая работала санитаркой в психиатрической больнице и была убита невменяемым пациентом с длинным послужным списком вспышек гнева. Мы не защищаем работников психических клиник. Если самое плохое, что сотворят такие пациенты, будет самоубийство – считайте, нам повезло.

Жар затопил Кади, глаза защипало. Она почувствовала, как наворачиваются слезы. Нет, она никак не могла позволить себе заплакать прямо сейчас, перед полным лекционным залом. Они увидят ее реакцию, они зададутся вопросом, какое отношение она лично имеет к теме, они все будут строить предположения. А если бы они знали правду…

Дэвид и другие студенты снова посмотрели на нее в ожидании ответа. Вместо этого Кади села на место и закрылась.

Бернштейн, вмешавшись, взял инициативу на себя:

– Что ж, очевидно, в споре всегда есть две стороны и очень легко разгорячиться. В эссе главное придерживаться аналитических аргументов, подкреплять их цитатами из источников или тематическими исследованиями, которые мы проводили в классе. Переходим к третьему разделу…

Кади сидела с опущенной головой и до конца занятия не сделала ни единой пометки. Когда девяносто минут, отведенные под лекцию, истекли, сидящие рядом студенты активно загомонили. Кади же позволила потоку людей увлечь ее к выходу из аудитории.

Поверх гула раздался усиленный микрофоном голос профессора:

– Пожалуйста, студенты, пропустившие прошлый практический тест, подойдите ко мне перед уходом. Остальным спасибо и всего хорошего.

Кади выругалась себе под нос. Она на миг подумала проигнорировать просьбу, но и так уже пропустила контрольную. Не стоило еще больше усугублять ситуацию. Развернувшись против исходящего людского потока, Кади уныло побрела вниз по широким ступеням аудитории.

Когда она спустилась, профессор разговаривал с молодым человеком. Бернштейн похлопал парня по спине, сказав:

– Хорошо, удачи в пятницу, – и повернулся к Кади: – Вы – Каденс Арчер, верно?

– Да. Простите, что пропустила тест, я правда приболела в тот день. Я все исправлю на экзамене и в течение оставшегося семестра.

– На самом деле тест меня не волнует. Я позвал вас, потому что хотел узнать, как у вас дела.

– О, я уже совсем здорова, спасибо!

– Я не про болезнь. – Профессор Бернштейн с обеспокоенным видом снял гарнитуру. – На занятии вы казались расстроенной.

– О, я просто… – Кади пожала плечами: – Все в порядке. Просто была в корне не согласна с его трактовкой вопроса.

– Без шуток, парень повел себя как подонок.

Неожиданная прямота профессора заставила ее рассмеяться.

– У вас сейчас есть занятия? – спросил он.

– Эм, нет. Собиралась перекусить.

– У меня начинаются приемные часы на кафедре. Как вы смотрите на приглашение на обед у меня в кабинете? Обсудим пропущенный материал и всякое другое.

Кабинет профессора Бернштейна находился на четырнадцатом этаже Уильям-Джеймс-холла, самого высокого здания в кампусе, в нескольких минутах ходьбы от Научного центра. В нем было симпатично и современно, совсем не так, как в других зданиях Ярда. У стены, за широким столом из ясеня, стояли полированные хромированные книжные полки. Поверхность была пуста и чиста, с одного края стоял серебристо-белый моноблок компьютера. Из большого панорамного окна открывался захватывающий вид на кампус Гарварда. С этой высоты он казался тихим и неподвижным, как фотография в брошюре. Сказочный городок Новой Англии, с Мемориальным залом из красного кирпича рядом с шиферными крышами, увенчанными медными куполами, мраморными колоннами Уайденера за ними и белым шпилем Мемориальной церкви, торчащим сквозь коричневеющую осеннюю листву, словно крокус – весенний красавец, рожденный смертью.

– Присаживайтесь, – профессор приглашающе указал на два кубических кресла.

Они оказались куда удобнее, чем выглядели. Кади погрузилась в серую подушку, Бернштейн устроился напротив.

– Я понимаю, что такой большой лекторий создает впечатление обезличенности. Но я забочусь о своих студентах и представляю, как это может быть трудно, особенно после смерти брата.

У Кади вспыхнули скулы.

– Я не думала, что вы об этом знаете.

– Когда студент лишает себя жизни, эту потерю ощущает весь кампус, и как профессор психологии я обращаю на такие вещи особое внимание. Поэтому, когда я увидел вашу фамилию в верхней части списка, проверил, не родственники ли.

Кади рассматривала собственные ладони, задаваясь вопросом, сколько еще из ее профессоров поступили подобным образом.

– Сегодняшний диспут был особенно для вас тяжел.

– Он всколыхнул память. – Барабанная дробь в висках усилилась. – Очень сложно обсуждать что-то академически, когда это касается тебя лично.

– Разумеется. Однако я считаю, что ваш академический интерес к данной теме, несмотря на вашу историю или благодаря ей, совершенно естественен и здоров. Многие люди обращаются к предмету психологии для того, чтобы понять себя или семейные проблемы. Я был в том числе.

Кади подняла глаза.

Профессор Бернштейн наморщил лоб, лысая макушка блестела.

– Моя мать дважды пыталась покончить с собой. Первый раз, когда мне было девять, и второй, когда мне было двенадцать. После второй попытки она провела год в стационаре и, наконец, получила хорошую помощь. Так что сила психотерапии произвела на меня впечатление. Изначально я хотел стать клиническим психологом, думал, что хочу помогать людям. Хотя не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы догадаться – единственным человеком, которому я хотел помочь, была моя мать. – Профессор Бернштейн улыбнулся: – На определенном уровне, который я не вполне понимал, меня задевало, что это не я смог ее спасти. Мысль о том, что ей придется от меня уйти, чтобы поправиться. Логика маленького ребенка, что все имеет отношение к тебе. Но по мере того как я узнавал больше, получал некоторую терапию уже для самого себя, приобретал больше личного понимания, я научился отпускать фантазию о спасении и двигаться дальше. Заниматься тем, что делало меня счастливым, то есть учить. Но на осознание потребовалось время.

– Мне кажется, что нам не хватило времени, – начала Кади, неуверенная, как много можно открыть, но разговоры об Эрике всегда приносили ей облегчение, словно срабатывал выпускной клапан. – До колледжа он был счастливым, чудаковатым, суперумным – он был лучшим. А потом… все развалилось. Я едва успела переварить, что ему поставили диагноз шизофрения, как он ушел.

Профессор Бернштейн покачал головой:

– Самоубийство, к сожалению, распространено среди студентов колледжа, это не проблема исключительно Гарварда. Некоторые исследования показывают, что до двадцати процентов старшекурсников думают о самоубийстве на каком-то этапе своего пути в колледже. Предполагается, что в этот момент они получают трамплин во взрослую жизнь, но для многих молодых людей этот трамплин больше похож на пропасть.

Кади посмотрела в окно. Эрик выпрыгнул из окна Башни Леверетта, которая была ниже этой, но все же достаточно высокой. Было ли ему страшно смотреть вниз или он смотрел на реку? Но Эрик прыгнул ночью, может быть, он вообще ничего не видел. Может быть, он закрыл глаза.

– Каденс, вам нехорошо?

– Простите, – отозвалась она, сморгнув отпечатавшуюся на сетчатке яркость неба. – Я не могу перестать думать, как он до этого дошел. Что довело его до такого отчаянья? Что толкнуло за край пропасти?

– Шизофрения накладывает свой сложный отпечаток. Далее в этом семестре мы рассмотрим это заболевание подробнее. Если вам будет тяжело или возникнут вопросы, которые неудобно задавать на занятиях, надеюсь, вы зададите мне их здесь.

К чему ждать? – решила Кади.

– У меня осталась его тетрадь. Я пытаюсь разобраться в содержимом, но у меня никак не получается.

– Возможно, никогда и не получится. И лучше не…

– Но это то же самое, что вы говорили сегодня на лекции: если кто-то психически болен, это не значит, что нужно сбрасывать со счетов все, что он говорит, или все его представления о себе. – Во рту пересохло, но от этого Кади заговорила быстрее.

Профессор нахмурил брови, медленно кивнул:

– Я сказал это, да.

– Мой брат работал с профессором физики, профессором Прокоп. Вы с ней знакомы?

– Не очень хорошо, но я знаю, кто она.

– Мой брат был ее ассистентом почти до самого финала, то есть он уже был очень болен. Зачем профессору психически больной студент в помощниках? Это совершенно бессмысленно, ведь правда? Не существует никакого, не знаю, гарвардского протокола, чтобы обязать ее держать такого студента.

– Ни о чем подобном я не слышал. И я не очень понимаю, к чему вы клоните и смогу ли я помочь. – Он откинулся на спинку кресла, внимательно разглядывая Кади. – Как вам учится в Гарварде? Сложно сфокусироваться?

– Простите, я сейчас наговорила лишнего. – Она заставила себя улыбнуться, понимая, что переусердствовала. – Просто сегодняшний день меня вывел. Обычно все здорово.

«Здорово» – это как-то уж слишком, надо было сказать «хорошо».

– У вас бывают депрессии? Тревожное состояние?

Кади опять улыбнулась и пожала плечами, но профессор продолжал спокойно на нее смотреть. Она занервничала:

– Вас беспокоит, не унаследовала ли я его тоже? Ген самоубийства? Диатезисно-стрессовая теория, так?

– Вовсе нет. Генетика – это всего лишь один маленький кусочек очень большой головоломки. Я просто спрашиваю, как вы держитесь.

– Я в порядке, спасибо. – Кади начала собираться.

– Если передумаешь, – Бернштейн остановил ее, прежде чем она поднялась, – вот контакты психиатра в Бостоне, доктора Шарон. Я учился с ней в мединституте, она потрясающая.

Профессор написал номер телефон и имя на оранжевом бумажном квадратике и протянул Кади.

– Горе – дело серьезное.

Кади взяла листок и поблагодарила. Уже вслед профессор добавил:

– Постарайтесь на пятничном экзамене. Я не могу дать отсрочку, я даже его не оцениваю. Экзамен принимают мои аспиранты. Но могу дать совет: мыслите трезво. Это всего лишь тест – бессмысленный в общей череде событий.

Именно.

Глава 35

Кади выбросила оранжевую бумажку в мусорку по пути из Уильям-Джеймс-холла. Она не нуждалась, чтобы кто-то еще вмешивался в ее мысли, перебирая самые болезненные эмоции и воспоминания. Может, позже, но не сейчас, когда она в шаге от понимания Эрика в прошлом году.

Ей нужно было сосредоточиться. Ли была уверена, что у Эрика с Прокоп был роман, но Никос отмахнулся от этого, а он знал Эрика гораздо лучше. Но если дело не в романтичных чувствах, то чем объяснить благосклонность Прокоп по мере того, как его психическое заболевание ухудшалось? Зачем давать человеку с параноидной шизофренией доступ к секретной информации?

Она зашагала по Куинси-стрит, прокручивая вопрос в голове. Проходя мимо библиотеки Ламонта по дороге домой, Кади обратила внимание на голубя, клевавшего что-то на земле. Она узнала белые перья на одном крыле: тот самый, что попался ей в воскресенье.

– Как поживаешь, дружок? Держишься подальше от окон? – Кади сделала несколько шагов к голубю, но птица мигом шарахнулась прочь.

Кади пошла следом. Ей хотелось вспугнуть голубя, чтобы взлетел, показав, что может после того несчастного случая. Но птица лишь торопливо перебирала лапами, забирая влево и спеша вниз по внешней лестнице, куда они с Алексом его тогда отнесли.

– Ну же, приятель, давай взлетай.

Голубь притормозил у кустов перед Вигглсуорт-холлом, словно поджидая Кади. А когда она приблизилась, то, наконец, взлетел, направляясь к задней части Ламонта, мимо железных ворот и вниз по тропинке, которую Кади никогда раньше не замечала.

Густая листва вдоль тропинки мешала видеть, куда та вела, но Кади все равно пошла по ней и свернула на повороте. Опавшие желтые листья приглушенно шуршали, углублялась в заросли, шум кампуса и площади стихал где-то позади. Вскоре тропинка сменилась уютным огороженным садиком с солнечными часами в центре. Красный кирпич стен едва проступал под натиском буйно вьющегося плюща, перебросившего плети через верх ограды и доползавшего до изножья изогнутой скамьи, удобно устроившейся в кустах. То, что осталось от величественных кованых ворот на Масс-авеню, было огорожено стеной, так что с того места, где стояла Кади, виднелась только украшенная копьями корона. Остроконечная арка над воротами была так плотно увита плющом, что ее острые грани смягчались, а черный фонарь, казалось, висел на лозах, как диковинный плод.

Завеса расступалась лишь на передней низкой стене, открывая выгравированные слова: «В память о Томасе Дадли, губернаторе колонии Массачусетского залива», за которыми следовало длинное посвящение.

Покой и уединение этого места были так приятны, что Кади опустилась на скамью, глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Хорошо, нас здесь никто не увидит. – голос Билхи возник совсем рядом, она словно шептала у самого плеча. – Пора. Вы мне нужна.

– Ладно, я тут. Какой план?

– Сегодня я отведу Илая в церковь. Мы будем идти всю ночь.

– Что ты скажешь Холиоку, когда он заметит, что Илая нет?

– Никто в большом доме не заметил его рождения. Я слышала, что они уже поместили объявление в газету: «Негритянский ребенок, слишком маленький, чтобы работать, можно забрать бесплатно». Хозяин подумает, что кто-то просто откликнулся, и больше не будет об этом вспоминать.

– Сколько Илаю лет?

– Почти четыре. Я не знаю ни его день рождения, ни свой. Никто не записывал, когда родился мой ребенок, мое имя и уж тем более имя его отца. Единственное, что пишут про нас, – цена. Потому что считают, что мы никто. А никто может стать кем-то. И теперь мой ребенок станет другим.

– Ты не боишься, что Илай будет про тебя спрашивать?

– Илай не заговорит.

– Потому что ты ему так сказала? Он такой маленький, он сможет понять всю серьезность?

– Нет, он не говорит. Он все сносно понимает, хорошо слышит, но ни разу в жизни не произнес ни слова. До сих пор мне удавалось его защитить. Но когда он станет старше, его начнут бить за немоту. Хозяева хлещут почем зря, если недостаточно расторопно отвечаешь, так же как и за то, что говоришь без спроса. Люди считают, что Илай глупый. Я говорю – он слишком умный. Если бы вы видели то, что видел он, вы бы тоже молчали.

Кади даже думать о таком не хотела.

– Он нем, а значит, может не бояться выдать секрет.

Чернокожий ребенок-инвалид, рожденный в рабстве в тысяча семьсот шестьдесят пятом году. Кади не могла бы представить худшего стечения обстоятельств, но Билха нашла способ обернуть ситуацию в свою пользу. Ее материнская любовь была не только яростной, но и гениально продуманной. Но какова цена…

– Разве у меня есть выбор? Ни один негр в этой стране никогда не рождался под счастливой звездой. Проклятия – вот все, что нам достается. Но я узнала, как из яда сделать лекарство. Из проклятия я сделаю благословение. Мое проклятие в том, что я не владею своим ребенком. Илай моя плоть, но я не имею на него права. Я даже не владею своим телом. По естественному закону – да, но по законам бумаги и чернил белого человека я не владею ничем. Можно украсть с помощью пороха. Можно приковать цепью. Но вы этим владеете по документам. Мной владеют. Я несвободна.

Каждый вечер я прислуживаю хозяину Холиоку и его гостям в гостиной: ученым, торговцам, генералам, важным людям. Последнее время они все судачат о свободе. Жалуются, что они «рабы» Короны. Хоть они и образованные люди, но не понимают значения этого слова. Они не краснеют, когда говорят об этом при мне. Я для них невидимка, пока не понадобится еще кофе или ром. Но со страстью, которая заставляет их вскакивать с мест, они спорят о разных бумагах, заботятся о том, как и что написано. Они хотят создать новую нацию. Они напишут этой стране новую историю, как ее новые отцы.

Отцы-основатели.

– Право быть самим себе хозяевами, право управлять собой. Они напишут свою жизнь, свободу…

…и стремление к счастью.

– Но я как мой сын. Я не говорю, я слушаю. Я не так глупа, как они думают, и я хорошо училась. Они хотят написать свой путь к свободе. Я хочу того же для сына.

Вчера я была чернильным пятном на сыновьей жизни. Сегодня этими чернилами я напишу его свободу.

С вашей помощью.

– Что ты имеешь в виду? Что я могу сделать?

– Нужно написать записку, я приколю ее к рубашке сына. Я украла бумагу и чернила из кабинета учителя. Не могла взять перо, но у меня есть белое перо, кончик которого я срезала ножом для очистки овощей.

– Но я не смогу взять твои чернила и бумагу.

– Пожалуйста, вы обещали помочь!

– И я помогу, вопрос только – как. Я не могу видеть тебя, твой мир и ничего в нем. А ты меня видишь?

– Да, конечно.

– Вот…

Кади вытащила синюю тетрадь из сумки и открыла чистый лист в конце.

– Что если я напишу на своей бумаге и своей ручкой, а ты скопируешь, что я написала?

– Я же говорила, что не знаю букв…

– Но ты можешь просто перерисовать? Обвести поверх? Я напишу черным-черным, просто положи бумагу поверх моей и обведи линии. Это единственное, что я могу предложить.

– Я постараюсь.

– Хорошо. Что писать?

– Пиши: «Господи, помилуй этого сироту, направь его в дом добрых христиан».

– Теперь наблюдай, я буду писать вот тут, видишь?

Кади старалась писать очень медленно, выводя печатные буквы:

ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ ЭТОГО СИРОТУ,

НАПРАВЬ ЕГО В ДОМ ДОБРЫХ ХРИСТИАН

– Слишком мелко. У меня руки трясутся. Я боюсь ошибиться.

– Хорошо, хорошо, не волнуйся, я попробую еще раз. Постараюсь сделать проще и разборчивее.

Кади написала еще раз, под первой попыткой, только гораздо крупнее и с широкими отступами между буквами. Она по нескольку раз обвела их, чтобы контур был темнее и толще. Один раз она так сильно нажала, что ручка прорвала бумагу. Кади чертыхнулась под нос.

– Погоди. Я перепишу на чистом листе.

Она перевернула лист и снова начала писать, стараясь, чтобы на сей раз буквы получились идеальными, темными и четкими.

ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ ЭТОГО СИРОТУ,

НАПРАВЬ ЕГО В ДОМ ДОБРЫХ ХРИСТИАН.

Кади сдвинула тетрадь к самым коленям.

– Сможешь увидеть через бумагу контур, чтобы обвести?

– Я попробую, но мне придется делать все очень медленно.

Среди неприкосновенной безгрешности тайного сада, на скамейке, похожей на церковную лавку, Кади молилась, склонив голову. Молилась, чтобы план Билхи сработал, чтобы ни ее саму, ни Илая никогда не поймали и не наказали. Молилась, чтобы Илай смог прожить жизнь, полную возможностей и радости, чтобы жертва его матери оказалась ненапрасной. Молилась, чтобы Билха смогла увидеть Илая снова, хотя бы убедиться, что с ним все в порядке, или наблюдать за ним. Молилась, чтобы Билха сама нашла способ сбежать.

Кади открыла глаза. Облака быстро проплывали над солнцем, перегоняя тени по солнечным часам.

– Так, – сказала Билха. – Я закончила.

– Записку?

– Все. Я думаю, получится.

Кади с облегчением расплылась в улыбке. Облегчением и изумлением – пространство-время, как кусок пергамента, который Билха сейчас держала в руках, мог сложить прошлое с настоящим, разделенные более чем двумя столетиями. Она не могла осознать, как именно это происходит, но как сказала профессор Прокоп, у Вселенной всегда есть тайны. Кади спохватилась, решив проверить…

– Ты уверена, что записка выглядит в точности так, как я тебе написала?

– Я никогда еще не была так аккуратна! Это письмо его свободы. Только жалею, что ему придется стать свободным и от меня.

Глава 36

Никос написал ей, приглашая на ужин, и Кади ухватилась за эту возможность. В конце безжалостно тяжелого дня она жаждала его легкомыслия, как кислорода. Никос сообщал, что встретит ее на сквош-корте Лоуэлла, расположенном под лестничной площадкой А. Как и у многих старых ривер-хаусов, у Лоуэлла была сеть подземных туннелей, соединяющих помещения различного назначения, и Кади спустилась по влажным, прохладным ступеням, пытаясь вспомнить указания управляющего зданием. Она миновала первые несколько дверей и поняла, что попала в нужную, когда услышала скрип кроссовок и глухой удар мяча.

Она толкнула дверь и увидела спины Никоса и его друга, отбивающих мяч, на площадке перед ней, отделенной стеной из плексигласа. Звук усиливался эхом в камере комнаты, а удары и хлопки мяча были такими громкими, что Кади каждый раз вздрагивала. Сам корт был не более чем белой коробкой без окон. Линии, нарисованные на полу и стенах, давали некоторую визуальную перспективу, но комната производила сюрреалистическое впечатление, вызывая клаустрофобию.

Было забавно видеть Никоса таким. Кади никогда не видела в нем спортсмена. Может быть, все дело в акценте, но он казался ей несколько изнеженным интеллектуалом. Она до этого представить себе его не могла вспотевшим и растрепанным. Но когда он потянулся вперед, чтобы отбить низкую подачу, футболка задралась, показывая проработанную спину.

– Каденс! – Никос обернулся, заметив ее.

Легкий мяч отскочил к партнеру, тот прижал его ракеткой.

– Этот не в счет, – бросил Никос через плечо, подбегая трусцой к Кади.

Он открыл створку, и на Кади дохнуло тяжелым и теплым, пропахшим мускусом воздухом, заставившим ее сморщить нос.

– Извини, мы как раз заканчиваем.

Его густые волосы на лбу удерживала широкая эластичная лента, а лицо раскраснелось и блестело от пота.

– Он проигрывает, а мне осталось всего два очка, чтобы разбить этого придурка в пух и прах. Подождешь?

Интонация вопроса была так по-британски очаровательна – прямо как Кади нравилось.

– Конечно, без проблем. Удачи.

– Спасибо, солнце. Она мне не понадобится.

Никос снова запер себя в душном помещении корта, а Кади присела на скамью и стала наблюдать. Оба противника промокли насквозь и тяжело дышали, игра, судя по всему, была долгой. Противником Никоса был симпатичный незнакомый индиец. Стройный, ростом выше Никоса, но выглядел измученным – стоял, опустив плечи, утирая лоб полой рубашки. Никос, в свою очередь, казался лихорадочно возбужденным.

Противник начал с мощной подачи, но Никос был проворен и вдвое быстрее. Он держал позицию в центре, стремительными точными отбивками заставляя противника бегать туда-сюда по площадке. Кади мало что знала о правилах сквоша, но по тому, что она видела, Никос выбрал лучшую тактику. Они начали следующий сет, на сей раз игра шла ровнее. Оба меняли траекторию мяча, заставляя друг друга бегать. Кади с прищуром проследила, как игроки едва не столкнулись. Никос сделал ложный выпад на короткий удар, но противник его предугадал и с удивительной силой вернул подачу, отправив мяч сильно правее того места, где стоял Никос. Кади была практически уверена, что он промахнется, но он нырнул за мячом, втягиваясь струной во весь невысокий рост, и отбил краем ракетки перед самым падением. Мяч отскочил. Противник и близко за ним не успел.

– Да! – вскричал Никос, а проигравший выругался и швырнул ракетку на пол.

Расстроенный парень последовал за победителем, выскочившим за дверь.

– Ты видела? – с безудержной детской непосредственностью спросил Никос.

Кади не смогла удержаться от смеха:

– Видела-видела. Ты молодец! Было так напряженно!

– Прости, что заставил ждать, но у нас была ничья, и я не мог оставить партию незаконченной. – Никос утер лицо футболкой.

К ним подошел его менее удачливый соперник. Кади представилась и пожала его липкую руку.

– Боже, как грубо с моей стороны, – спохватился Никос. – Рахул, это Каденс. Каденс, познакомься с Рахулом. Каденс – очаровательная первокурсница, которую я обманом вынудил проводить со мной время. А Рахул, когда не пытается безуспешно обыграть меня в сквош, специализируется в правительственном деле в Адамс-хаусе.

– В социологии, – поправил Рахул.

– Да как угодно, из числа самых простых.

Рахул закатил глаза:

– Ты прям яростный ботан, чувак. В любом случае хорошо поиграли.

– Спасибо, да, – Никос пожал ему руку. – Может, в следующий раз тебе тоже повезет.

– Приятно было познакомиться, – сказала Кади, Рахул лишь кивнул в ответ.

Никос перекинул лямку спортивной сумки через плечо, вывел Кади из зала, с улыбкой склонившись к ее уху:

– Капец, он меня сейчас ненавидит.

Никос практически вприпрыжку бежал по сырому подвальному коридору, Кади едва за ним поспевала.

– Я никогда не видела тебя таким легкомысленным, – заметила она.

– Я выиграл! Для меня это как доза чистого адреналина. Будоражит. – Он высоко подпрыгнул, шлепнул по трубе, идущей вдоль потолка, потом повернулся лицом к спутнице: – И матч вышел великолепным, скажу я тебе, по-настоящему захватывающим. Все как люблю – когда победа что-то значит.

– Ты когда-нибудь выступал на соревнованиях?

– Вся моя жизнь – соревнование, – ухмыльнулся Никос. – Но да, я играл в школьной команде до университета. Теперь это просто хобби. Есть более важные дела, на которых надо сосредоточиться.

– Вроде проекта на премию Бауэра?

– Помимо всего прочего. – Никос посмотрел на нее, и на лице проступила редкая для него нежность. – Не против сделать остановку у меня? Это Джи-41, совсем рядом. Мне надо быстро принять душ, прежде чем мы пойдем. А то я очень неаппетитный.

– Конечно. – Кади остановилась. – Хочешь, я подожду тебя в столовой?

– Нет-нет. Пойдем ко мне. Мой сосед в этом семестре за границей, так что там не так людно, как в общежитии первокурсников. Мне нужна всего минутка.

Комната Никоса не походила на обычную комнату в общежитии. У одной стены располагался камин, а из большого окна открывался вид на двор Лоуэлла. Но больше, чем архитектурными преимуществами, она выделялась обстановкой. Не было телевизора на конструкции из микроволновки с холодильником или комковатого, испачканного футона. Вместо этого по бокам письменного стола из вишневого дерева стояли две высокие книжные полки, а рядом пристроилось элегантное кресло, которое выглядело бы очень удобным, если бы не было завалено книгами. Вместо стандартной односпальной кровати с металлическим каркасом у него стояла роскошная двуспальная, застеленная свежим постельным бельем. Комната больше походила на жилье респектабельного человека, чем студента мужского пола.

– Я мигом. – Никос стянул футболку через голову, уходя в ванную комнату.

Кади успела мельком рассмотреть подтянутые, пусть и покрытые волосами, грудь и живот.

– Чувствуй себя как дома! – крикнул Никос, прежде чем закрыть за собой дверь.

Кади чувствовала себя скорее немного взволнованной и смущенной, оставаясь в спальне Никоса. Единственным местом, куда можно было присесть, оказалась его кровать, на краешке которой Кади и примостилась. У нее складывалось впечатление, будто она сидела на смотровом столе у врача, неестественно напряженно, стараясь оставить поменьше складок.

Сквозь шум воды Кади услышала, как Никос запел, комично подражая оперному тенору, явно чтобы ее рассмешить. Она улыбнулась и расслабилась. Никос всегда старался ее развлечь, чтобы она чувствовала себя непринужденно, и у него хорошо получалось. Она подумала, сможет ли когда-нибудь рассказать ему о голосах призраков. Нет, все-таки боялась, что это напомнит ему об Эрике и отпугнет. Никто не захочет переживать дважды такую трагедию. Кади вдруг поймала себя на мысли: а что, если ее трагедия уже предопределена?

Она не хотела об этом думать и отвернулась к окну. Солнце теперь садилось раньше и только что скрылось за крышей противоположного крыла Лоуэлла, окрашивая небо в розовый цвет морской раковины, а облака – в темно-сиреневый. Кади потянулась включить лампу рядом с кроватью. Как только зажегся свет, она заметила мягкий блеск пары сережек из пресноводного жемчуга, лежащих на прикроватном столике.

Никос перестал петь, стих шум воды. Через несколько мгновений он появился в комнате с зачесанными назад волосами, порозовевшими и блестящими от воды плечами, только в одном полотенце вокруг бедер и пахнущий типично мальчишечьим гелем для душа типа «морозная свежесть». Явно не стесняясь своего тела, Никос усмехнулся:

– Так-то лучше.

Кади покраснела:

– Отлично. А теперь надень что-нибудь.

– У меня уже есть свитер, – Никос указал на поросль на груди. Он пересек комнату и достал из шкафа одежду. – Расслабься, Арчер, я к тебе не подкатываю, я так перед всеми выпендриваюсь.

– Да уж, пожалуй. – Кади постучала ногтем по столику рядом с серьгами: – Или я не знала, что у тебя уши проколоты.

– О… – Никос побледнел. – Прости.

Он смахнул серьги в нижний ящик. Кади еще никогда не видела, чтобы Никос не находил слов.

– Да нет, норм… – Кади надеялась добавить игривых ноток, но промахнулась и теперь пожалела, что вообще подняла тему. Она вовсе не хотела показаться ревнивой, особенно когда не ревновала. Не ревновала ведь?..

– Мне надо бы одеться, – произнес Никос, похлопывая по вещам в руках.

– Мне выйти?

– Нет-нет, я оденусь в ванной. Еще мгновение, и мы наконец что-нибудь съедим.

Он снова скрылся, оставив Кади с ощущением, что она только что разрушила их беззаботное взаимопонимание. Но когда Никос, полностью одетый, вернулся в комнату, с ним вернулась и его веселая непринужденность.

– А вот и я.

– Готов? – спросила Кади.

– Да. Но прежде чем мы пойдем, хочу показать тебе кое-что.

Он подошел к одному из книжных шкафов и вытащил с полки тоненький томик. Никос протянул его Кади. На вид это была детская книжка.

– Мне подарил Эрик.

– Правда? – Это оказалось винтажное издание «Меча в камне». – Это был его любимый диснеевский мультфильм в детстве. Пересматривал его снова и снова. Я уже много лет его не вспоминала.

Никос присел рядом с Кади на кровать.

– Я тоже в детстве его любил. История о тощем ботанике, которому предназначен трон, имеет определенную привлекательность для сопливых мальчишек. Как-то мы сетовали на отсутствие видеомагнитофона, чтобы предаваться ностальгии. Он мне презентовал книгу в шутку, но теперь я бережно ее храню. Тут даже подпись.

Кади подняла обложку. При виде знакомых каракулей Эрика сердце болезненно сжалось. Под словами «Книга принадлежит…» значилось:

Архимед, нашел книжицу на распродаже, подумал о своей любимой сове. Спасибо, что прикрываешь мне спину в этом приключении. Не сомневайся, я прикрываю твою. Держим хвосты подальше от копий! Твой Клоп.

Кади улыбнулась, чувствуя, как все тело расслабилось.

– Он называл тебя Архимедом?

– Так подходит. Я грек, невысокий…

– И брови!

Никос приподнял одну для пущего эффекта.

– Виновен по всем статьям.

Кади радостно рассмеялась. Было так чудесно перебирать счастливые воспоминания об Эрике, пусть и не ее собственные. Кади ощутила прилив благодарности к сидящему рядом мужчине.

– Это потрясающе, спасибо. – Она вернула книгу. – Ты был действительно дорог Эрику.

– Мы были очень хорошими друзьями. – Никос опустил голову, Кади заметила, как он стиснул зубы, сдерживая эмоции.

Она положила руку ему на плечо, и это, казалось, взбодрило Никоса.

– Меня уже тошнит от еды в столовой, тебя еще нет? – произнес он. – У меня есть что еще тебе показать.

Глава 37

Снаружи вечер был пронзительно холодным, но прекрасным. Оживленная жизнь Гарвард-сквер, на которую с неба цвета индиго с улыбкой взирал полумесяц. Выйдя из Лоуэлл-хауса, Кади и Никос перехватили по кусочку сицилийской пиццы в «Ночс», а затем сделали остановку у «Бердикс», где заказали густой горячий шоколад, чтобы, наслаждаясь им, прогуляться по площади. Никос сунул руку Кади себе в карман, согревая.

– Куда мы идем? – спросила Кади.

– Это сюрприз.

Они бок о бок шли по Гарден-стрит, мимо старого колониального кладбища. Никос постоянно смешил Кади, так что она и опомниться не успела, как они миновали общежития и свернули налево, в комплекс строений, которых она никогда раньше не видела. Только когда они остановились, Кади прочитала вывеску на ухоженном зеленом фоне: Гарвардский смитсоновский центр астрофизики.

– Ты когда-нибудь была в обсерватории? – спросил Никос.

Кади отвела взгляд от его лица, посмотрела на куполообразное здание позади и удивленно рассмеялась:

– Нет. А разве она уже не закрыта?

– У меня есть приятель, который специализируется в астрономии. Я попросил его об одолжении. – Никос принялся обшаривать кусты. – Ищи лыжную шапочку.

Кади поискала вокруг, ощущая легкое волнение от нарушения правил. Она заметила шапочку с помпоном под кустом:

– Эта?

Кади приподняла шапку за красный помпон, и из нее выпал ключ-карточка. Никос поднял карточку из опавших листьев.

– А вот и наш пропуск. – Он увлек Кади от главной двери за угол. – Можно войти через эту маленькую пристройку. Она соединена с обсерваторией.

Кади последовала за ним внутрь пристройки, похожей на кирпичную коробку без окон, так что, когда они перешагнули порог, там царила кромешная тьма. Никос подсветил телефоном, пока искал выключатель. Вспыхнувший после щелчка свет был тусклым, не таким, как большинство флуоресцентных ламп в научных корпусах, и залил единственную комнату, заполненную рядами оливково-зеленых полок с узким проходом между ними. На каждой стояли плотные ряды тонких книжек в простых белых матерчатых обложках, различного состояния, возраста и желтизны. Словно мумифицированная библиотека.

– Что это за место? – шепотом спросила Кади.

В тишине слышалось только жужжание старой лампочки и шум вентилятора в увлажнителя воздуха. Кади подошла к одной полке, всматриваясь в странные рукописные названия, составленные из загадочных букв, чисел и – на самых потрепанных обложках – римских цифр.

– По-моему, архивные астрономические фотографии, слайды или что-то в этом духе. Джим, приятель, что оставил нам карточку, как-то рассказывал, но я слушал вполуха.

– Это фотопластины ночного неба.

Уит, подумала Кади, удивляясь, как застучало сердце.

– Судя по всему, в Гарварде их полмиллиона, – продолжал Никос, – еще с доцифровых времен.

– Коллекция восходит к тысяча восемьсот восьмидесятым годам, это единственная полная коллекция обоих полушарий.

– А теперь никто не знает, что с ними всеми делать. Джим работает с каким-то профессором истории науки, пытаются оцифровать каталог. Но каждую пластинку надо отдельно чистить и сканировать вручную, так что это очень медленный процесс. Так что на пятьсот тысяч уйдут годы или около того.

– Они записали полную карту ночного неба.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Кади сразу обоих.

– Джим очень любит болтать, и как только оседлает любимого конька, его не остановить.

– Я брал несколько уроков астрономии и работал с пластинками раньше. Летчик – всего лишь прославленный моряк, и посему я должен уметь читать по звездам.

– По мне, это сизифов труд, если такой вообще был. Со всеми телескопами и технологиями на сегодняшний день, я не знаю, зачем мы вообще их храним. Но мне не стоит удивляться.

– Можешь себе представить?

– Гарвард любит быть единственным владельцем всего тайного и устаревшего.

– Каждую звезду на небе.

– Каждую звезду на небе, – повторила Кади. – Невероятно.

Никос на нее оглянулся:

– Да, наверное.

Он взял один конверт с полки и принялся его открывать.

– Ты уверен, что их можно трогать?

– Разве ты не считаешь, что они в хороших руках? – Никос вытащил стеклянную пластинку из конверта.

Пластина была полупрозрачной и смутно серой в центре, как грязное оконное стекло. Когда Никос поднес ее к свету, Кади увидела, что она вся испещрена крохотными, не больше песчинки, точками.

– Знаешь, что самое интересное? – спросил Никос.

– Что?

– Нет никаких архивных копий. – Он чуть разжал пальцы, позволив пластине упасть на несколько дюймов, прежде чем снова подхватил.

– Господи, Никос!

Он хохотнул.

– Немедленно верни на место.

– О, мне нравится голос строгой мамочки. Бог знает, как их вообще читают.

– Это фотонегативы.

– Дай посмотрю, – заинтригованно попросила Кади.

– Я могу показать, как их читать. Видишь вон там машина? Это негатоскоп. Выключатель сбоку.

Кади следовала указаниям Уита, Никос наблюдал. Под руководством призрака она сняла тяжелый кожаный чехол с машины, освобождая наклонную поверхность негатоскопа. Закрепила пластинку в пазы, щелкнула выключателем. Вспыхнул прожектор, освещая миниатюрные созвездия и всевозможные нацарапанные заметки и цифры астрономов далекого прошлого. Кади провела пальцем по краю стекла. Вот вам вековая запись небес, наложенная поверх настоящего.

Никос склонился над ее плечом:

– Тут надпись.

– Аннотация – это моя любимая часть. Заметки, указывающие координаты расположения.

– Как они вообще смогли рассмотреть, что рассчитывать? – спросил Никос. – Они же почти микроскопические.

– Нужна увеличительная лупа. Профессор Джонсон обычно оставляет одну на нижней полке. Посмотри, она там?

– Вот, – произнесла Кади, отыскивая маленькое цилиндрическое увеличительное стеклышко. – Увеличительная лупа.

– Вы только на нее посмотрите! – с благоговением воскликнул Никос. – Лупа и все такое. Уже тут бывала? Откуда ты так много знаешь об астрономии?

– Космический лагерь, – солгала Кади.

– Врешь как дышишь, – ухмыльнулся Никос.

Но Кади чувствовала, ему непривычно то, что она ведет. Пока Кади осматривала комнату, о существовании которой она и подумать не могла, ею владело необъяснимое ощущение чего-то знакомого. Она чувствовала, что Уит здесь все знает.

– Да брось, кому нужно смотреть на старые каракули и точки, когда у нас есть возможность увидеть оригинал! – Никос взмахом руки сбросил со счетов целое столетие научных исследований. – Пойдем в главную обсерваторию. Хочу показать тебе телескоп.

Никос повел Кади по коридору к главному зданию и лифтовой шахте. Звук подъезжающей лифтовой кабины громко отдавался от стен пустого помещения, заставляя Кади нервничать, что их застукают. Никос, казалось, ничуть не смутился и отступил, пропуская ее в лифт. Войдя внутрь, он нажал последнюю кнопку.

– Это тринадцатый этаж, – сказала Кади.

– Да, последний этаж, разумеется.

– Нет, я к тому, что разве в зданиях обычно не пропускают тринадцатые этажи? Из-за суеверия.

Никос улыбнулся, глядя на меняющиеся цифры на табло.

– Мы находимся в научном здании Гарвардского университета. Здесь все суеверия перестают существовать.

Двери открылись, и они оказались в окружении стандартных классных комнат и кабинетов.

Никос повернулся и протянул Кади ее пальто:

– Миледи.

– Нужно надеть?

– На крыше будет холодно.

Кади так глубоко ушла в мысли, что даже не задумалась, где должна быть расположена обсерватория – буквально вне здания, на крыше. Она пошла вслед за Никосом по последнему лестничному пролету, освещенному только цепочкой красных огней вдоль пола. Никос объяснил, что красный цвет – единственный, который не мешает ночному видению. Внутрь ворвался холодный воздух, стоило Никосу толкнуть дверь на крышу. На такой высоте гулял очень сильный ветер, но открывался прекрасный вид. Стоял ясный вечер, Кади видела общежития соседнего Ярда, как шахматную доску светящихся желтых окон, а за ними мерцали огни Гарвард-сквер. Они с Никосом спустились по узкому металлическому трапу в обсерваторию, чей серебристый куполообразный корпус сидел на бетонной крыше, как инопланетный космический корабль.

Потребовалось еще раз приложить карточку Джима. Никос ввел пароль, записанный на клочке бумажки, и они наконец оказались внутри. Обсерватория представляла собой огромный купол с кобальтово-голубыми стенами, оклеенными астрономическими изображениями, и белой крышей, испещренной линиями широты и долготы. Огромный телескоп, спускающийся из самого центра крыши, господствовал над всем пространством. Его огромный диаметр на самом верху так резко сужался к нижнему окуляру, что вся машина производила впечатление бурового сверла, направленного скорее вниз, чем вверх. Кади не хотелось под ним находиться.

Вернув себе командирский настрой после архивов, Никос бодро шагнул к телескопу, уселся в кресло, которое двигалось по круговому рельсу.

– Великий рефрактор, – вернулся голос Уита. Кади порадовалась, что они не оставили его в пристройке. – Пятнадцатидюймовый объектив – это самый мощный телескоп в Соединенных Штатах, его единственный близнец находится в Пулковской обсерватории в России. Двадцать футов резного красного дерева. Можешь ли себе представить себе более славную судьбу для дерева?

Но телескоп, на который Кади смотрела, не соответствовал описанию Уита. Машина перед ней была сделана из сверкающего белого металла, современного и холодного.

– Когда поставили этот телескоп?

– Кажется, в конце восемьсот сороковых. Настоящий шедевр.

– Я не уверен. Вряд ли он старый. Здесь все по последнему слову техники, – ответил Никос.

Кади и Уит были в одном и том же месте, но видели разные предметы, словно время свернулось кольцами. Она предполагала, что Уит не видел ни Никоса, ни что-то еще в комнате, только ее. Он был эхом, проецируемым в ее мир, а она – в его.

– Я однажды пользовался им на семинаре для первокурсников. Посмотрим, что помню. – Никос осмотрел выключатели на панели управления телескопом.

– Для начала надо открыть створки, чтоб в принципе увидеть небо. Вот тут, на стене. Теперь понимаешь, почему мне здесь нравится? Деревянный дощатый пол, штурвал – ощущение, будто находишься на борту корабля.

Пол больше не был деревянным, но взгляд Кади оказался прикован к рычагу на стене.

– Никос, а тут надо что-то открывать? Дверь или окно, чтобы смотреть наружу?

– Конечно. Ну я и дурень. Да, думаю, вот эта ручка. – Никос отпустил какую-то деталь и нажал на клавиатуру под ней.

– Предупреждаю, будет холодно. Вот, возьми мою куртку.

– Я в порядке.

– Что ты сказала? – переспросил Никос.

К счастью, за нее ответил громкий скрежет, и потолок раскололся. Некогда скрытая створка отодвинулась, открывая расширяющийся кусок плотного темного неба. Даже невооруженным глазом звезды казались яркими и четкими. Но телескоп не совпадал с отверстием в потолке.

– Моя любимая часть. – Никос пересек помещение, чтобы нажать еще одну кнопку, после чего пол под Кади зарычал и начал вращаться. Ей пришлось взмахнуть руками, чтобы не потерять равновесие.

– Мог бы и предупредить!

– А как же веселье? – Никос показал Кади, как работает телескоп, сначала настроив его самостоятельно. – Вот так. Видишь что-нибудь?

Кади села на двигающееся по рельсу кресло, покачалась туда-сюда, пока не остановила себя, опершись на корпус огромного телескопа. Зажмурив один глаз, приникла к окуляру. Она еще никогда не видела так много звезд и таких ярких. Одни казались бриллиантами, яркими и прозрачными, другие – мутными глазами красного или синего цвета.

– Говорят, судьба записана в звездах, но ирония в том, что звезды не проецируют будущее, они отражают прошлое. Если подумать, каждый раз, когда ты смотришь на звезду, ты оглядываешься назад во времени. Полярная звезда находится на расстоянии четырехсот сорока семи световых лет, поэтому, когда ты видишь ее сияние, свету, бьющему в глаза, уже почти четыреста сорок лет.

«Значит, это иллюзия, – подумала Кади. – Настоящая звезда может уже исчезнуть к моменту, как ты ее увидишь».

– Нет, все это реально: форма звезды, ее яркость, ее изменения, все стадии ее жизни. В этом нет ничего ложного, просто оно перенесено во времени.

– Ты видишь Млечный Путь? – заговорил Никос у плеча Кади. – Давай-ка я отрегулирую.

Кади подвинулась, пока он возился с телескопом.

– Мы с тобой оба кого-то потеряли. Мне нравится думать, что они как звезды. Их свет еще не погас. Гаснет свеча. А то, что намного ярче – свет души или звезды, он переходит дальше.

– Вот, – произнес Никос. – Теперь не двигай его.

На этот раз Кади увидела галактику в дымных завихрениях аметиста и ржавчины, и все это на фоне самого черного неба.

– Поверить не могу, что он так далеко дотягивается. Если так подумать, это настоящее чудо, что наш глаз способен увидеть все звезды.

– Когда любишь кого-то, время – не такое уж большое препятствие.

– Это мощный инструмент, – сказал Никос. – Так, моя очередь.

Кади отошла. Пока Никос разбирался с телескопом, она наслаждалась мгновениями наедине с Уитом.

– Ты веришь в судьбу? – обратилась она к нему мыслью.

– Нет.

– А как же следование по стопам отца? У тебя острое чувство судьбы.

– Наследие – это не судьба. Я решил принять его наследие и продолжить его. Судьбы же подразумевает, что мы ничего не контролируем. Признаю, выбор может быть тяжким бременем, но еще тяжелее было бы думать, что все изначально предопределено. Я не верю, что звездами что-то предначертано. Я хочу сам писать свой путь.

Кади расслышала в его голосе надежду, и это тронуло ее сердце. И все же…

– Хотела бы я тебе верить, но, боюсь, ты ошибаешься.

– Тогда как моя история закончится?

– Пока не знаю. Но она закончится.

Никос глянул поверх телескопа.

– Что такое? У тебя странное выражение лица.

– Ой! – Кади покачала головой: – Просто задумалась.

– О чем?

– Ты веришь в судьбу?

Никос подошел к ней:

– Безусловно.

– Все истории заканчиваются так или иначе. Звезды – отражение прошлого, которое ты оставляешь.

– Ты так смотришь, словно не веришь мне, – протянул Никос, улыбаясь.

– Не ожидала от тебя такой сентиментальности.

– Я нераскрытый романтик.

– Я хочу быть кометой.

Кади покраснела:

– Может быть, я тебя недооценивала.

– А я тебя. Ты застигла меня врасплох, Каденс, своим умом, зрелостью, красотой. Твой брат был такой уродской рожей, – Никос рассмеялся. – Извини, плохая привычка шутить, когда нервничаю.

Он коснулся ее руки, словно это его успокаивало, и до Кади вдруг дошло, что он встревожен еще больше, чем она сама.

– По правде говоря, я всегда представлял тебя со слов Эрика. Девчонкой, Кади, младшей сестренкой. А потом, в тот сентябрьский день, оторвал взгляд от пианино, и у меня перехватило дыхание от той женщины, что я увидел. Честно говоря, я чувствовал себя виноватым из-за того, как меня к тебе тянуло. Считал, что, будь Эрик здесь, он бы врезал мне по лицу за такие мысли. Но потом, совсем недавно, я подумал… может быть, он каким-то образом и привел меня к тебе.

– Я не страшусь темноты. Ты тоже не должна ее страшиться.

Неосознанно они придвинулись ближе друг к другу. Кади приподняла подбородок, и ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Следующие слова Никос произнес на одном дыхании:

– Так что ответ на твой вопрос – да, я верю в судьбу.

– В кромешной тьме можно увидеть больше, чем на самом ярком свету.

Кади закрыла глаза.

Его губы коснулись ее рта, и она почувствовала, как растворяется в этом прикосновении, в тепле его тела, в чистом запахе, в тяжести его рук на спине. Звезды перед глазами лопались, словно пузырьки в шампанском. Это было прекрасно.

И вдруг она резко отстранилась.

Никос растерянно заморгал:

– Я позволил себе лишнего?

– Нет… да… просто, – пробормотала Кади, не в силах заставить себя посмотреть ему в глаза. – Я просто очень боюсь, что нас тут застукают. Можем уйти?

– Конечно, только возьму наши пальто.

Она смотрела ему в спину. Сердце, до того трепетавшее, бешено колотилось от истинной причины, по которой она отстранилась.

Кади не знала, кого именно из них она целовала.

Глава 38

На следующий день она проснулась и охнула. Шторы в спальне были задернуты, чтобы не пропускать утреннее солнце, но Кади чувствовала, как яркий свет заливает сознание. Вчера в обсерватории Уит упомянул, что на пластинках нанесены координаты. И во сне в мозгу что-то щелкнуло. Кади вытащила из сумки ноутбук, раскрыла его на коленях, сидя в постели, и набрала запрос в поисковике: «Координаты Кембриджа, штат Массачусетс». Всплывший ответ был ошеломляющим. Координаты Кембриджа, штат Массачусетс – 42.3736° северной широты, 71.1106° западной долготы.

Кади открыла тетрадь Эрика на странице, где расшифровывала цифры, добавляя новое прочтение:

1. 42.371609 °C. Ш. – 71.116840° З.Д.

2. 42.369764 °C. Ш. – 71.125497° З.Д.

3. 42.373345 °C. Ш. – 71.118889° З.Д.

42.375038 °C. Ш. – 71.119531° З.Д.

– Да! – воскликнула она вслух.

И тут же услышала над собой стон Ранджу.

Но Кади была слишком взволнована, чтобы чувствовать себя виноватой за то, что разбудила ее. Она взломала код Эрика и, наконец, поняла, что смотрит на географические координаты местности. Теперь ей нужно было точно выяснить, что там находится и почему это так важно для ее брата.

Вдруг сверху показались ноги Ранджу; ногти были выкрашены в мятно-зеленый цвет. Кровать протестующе заскрипела, когда она спустилась с верхней койки на пол.

– Доброе утро, – Ранджу прочесала руками черный шелковистый конский хвост на затылке. – Ты рано встала, чтобы к психологии подготовиться?

– Эмн, нет, к другому.

– О, у тебя еще один тест? Отстой. – Она закинула руки за голову и зевнула. – Я уверена почти во всем, но как ты видела из заметок, что я тебе прислала, статистическая часть сбивает меня с толку. Как насчет позавтракать вместе, а потом позаниматься психологией, может, ты мне все объяснишь?

– Я бы с удовольствием, но мне бы тут надо закончить. – Кади просто хотела остаться одна, чтобы сосредоточиться.

– Оке-ей. – В голосе Раджу проскользнуло раздражение.

– Хотя большое спасибо за заметки, – добавила Кади, когда соседка, собрав душевые принадлежности, направилась к двери.

Ранджу подняла большой палец над головой и вышла.

Кади вздохнула. Отношения с соседкой по комнате далеки от идеала, но времени заморачиваться не было. Она хотела перечитать записи в тетради Эрика, вооружившись новыми знаниями. Большая часть содержимого была явно связана с какими-то исследованиями по физике. Кади сначала предполагала, что это для проекта на премию Бауэра, но с таким же успехом это могли быть заметки для засекреченных исследований Прокоп. Тот факт, что Эрик в принципе зашифровал эту часть записей, укрепляло гипотезу, что они связаны с секретным характером работы Прокоп. Кади вспомнила отказ брата обсуждать свою работу по электронной почте. Опять же, раньше Кади списывала такое поведение на его паранойю, но теперь озадачилась, что это могла быть просто политика лаборатории.

В глаза бросилась маленькая заметка на полях. Страница датировалась осенью прошлого года, на полях мелким почерком шли пункты:

Не давай за собой следить!

Прочь с глаз

Общедоступный

Надежно, но снимается вручную

Никогда не перепроверяй уже брошенное!

Если Кади скептически относилась к координатам, что они могут оказаться просто частью еще одной параноидальной фантазии Эрика, то выделенные тезисы походили на данные Эрику указания. Как будто он действовал от имени кого-то другого, например Прокоп, и координировал действия с третьей стороной. Кади знала, что Прокоп что-то скрывает о своих отношениях с ее братом, но уже сомневалась в гипотезе Ли Дженнингс, что это роман.

Первая догадка была, что в указанных местах проходила встреча или передача. Хотя это привело Кади к неутешительному выводу, что там уже ничего не найти, потому что кто-то все убрал, она все же хотела отследить сами точки. По крайней мере, тогда она сумеет собрать больше информации, проследив шаги Эрика, и, возможно, появится какая-то закономерность, которая укажет, что он оставлял и для кого.

Кади провела следующий час, изучая, для чего могут использоваться географические координаты. Большинство сайтов, которые она изучала, предназначались для «геокешинга», хобби для тех, кто любит охоту за сокровищами по координатам. Количество информации на эту тему было ошеломляющим. Кади узнала, что есть приложение, которое может превратить телефон в GPS-локатор координат. Она ввела в свой телефон первый набор цифр: 42.371940, –71.118128. Точка была всего в четверти мили отсюда, на Маунт-Оберн-стрит. Кади оделась и вышла.

Указания в приложении привели ее на Маунт-Оберн-стрит, как раз там, где та расходится с Боу-стрит. Кади посмотрела на экран и увеличила масштаб карты, чтобы рассмотреть детали. Она медленно шла по тротуару, наблюдая, как синяя точка, обозначающая ее, приближается к красной точке назначения. Когда они наложились друг на друга, Кади подняла глаза и улыбнулась. Она стояла возле «Печенья от бессонницы».

Кади вспомнила, как Эрик бредил этой кондитерской на Гарвард-сквер, которая была открыта в любое время ночи. Он говорил, что магазин – его «родственная душа», настолько идеально подходящий ему и его совиным привычкам, что он злился, мол, почему сам не додумался. Кади тогда сказала брату, что он обязательно должен сводить ее сюда, когда она приедет к нему в кампус. Но Кади так и не побывала здесь ни разу до подачи заявления. Эрик был настолько болен к ее выпускному, что она просто не решилась просить.

Если он просто встречался с кем-то в кондитерской, географические координаты казались слишком специфичным способом строить планы. К тому же заведение было крошечным. Кади заглянула, прикинув, что там едва наберется пять сотен квадратных футов. Не самое подходящее место для тайной дискуссии. Так что, возможно, никакой дискуссии даже и не было; Эрик отметил каждую из координат датами, но не временем, так что, возможно, ни о каких встречах речи не шло. К тому же Эрику становилось неловко с незнакомыми людьми, особенно когда он болел; со стороны Прокоп было бы глупо посылать его на важную встречу с глазу на глаз. Но она могла его послать, чтобы сделать доставку или что-то забрать.

Кади оглядела витрину в поисках подходящего укрытия. В стеклянном окне был только небольшой выступ, слишком неглубокий, чтобы подложить что-нибудь под него, но ближе к земле обнаружилось отверстие с металлическими планками, похожими на жалюзи. Кади опустилась на колени рядом с ним и провела пальцами по каждой из горизонтальных планок, морщась, когда рука все сильнее пачкалась сажей, покрывавшей металл.

На третьей планке снизу она почувствовала что-то липкое. Надеясь, что это не жевательная резинка, Кади ковыряла ее ногтями, пока не сняла и не вытащила на свет… серебристый кусочек клейкой ленты, как раз такой, с помощью которого, вероятно, прикрепилось то, что уже забрали. Кади вспомнилась галочка рядом с первым набором координат – подтверждение, видимо?

Придется проверить все места на предмет улик. Клочок скотча был далеко не доказательством, но даже такая капля помогала Кади не сдаваться.

Глава 39

Кади чуть не подавилась теплым шоколадным печеньем, когда увидела письмо, пришедшее на электронную почту. Оно было отправлено с университетского ящика профессора Хайнса, david.hines@fas.harvard.edu, с темой «Важно». Кади захлестнула волна беспокойства. Столь поглощенная миром прошлого, миром призраков и миром своего брата, Кади напрочь позабыла о реальном. Она прогуливала занятия, откладывала работы на последнюю минуту и уже смирилась, что завалит завтрашний экзамен по психологии.

По иронии судьбы, единственным, где она пока не облажалась, был как раз семинар по поэзии. Палец завис над сообщением, пока Кади обкатывала мысль закрыть электронную почту, не просмотрев сообщение. Она откусила приличный кусок печенья для храбрости:

– Ай, да фиг с ним!

Кади кликнула по сообщению.

Письмо было коротким:

Ваша работа превосходна. Я хотел бы встретиться с вами для обсуждения, чем раньше, тем лучше. В идеале – сегодня у меня приемные часы с двенадцати до двух часов дня, Баркер 135.

Кади даже рассмеялась. Она быстро ответила, поблагодарив и пообещав быть ровно к полудню. Часы показывали четверть двенадцатого. Она убрала тетрадь Эрика в сумку. Локации номер два придется подождать.

Кади отправилась прямо в Центр Баркера и пришла с запасом времени, которое нужно было как-то убить до встречи с профессором Хайнсом. Поэтому она купила кофе и села в залитую солнечным светом ротонду кафе «Баркер». На самом деле время было очень кстати – Кади не терпелось просмотреть второй набор координат.

Открыв тетрадь Эрика, Кади ввела цифры в приложение. Точка обозначилась на карте чуть дальше от кампуса, чем первая. Кади увеличила изображение: искомое место находилось на противоположном берегу реки Чарльз. Кади задергала коленом под столом, снова проверила часы. Ей не терпелось поскорее закончить со встречей с Хайнсом и вернуться к основной миссии – выяснить, что означают все эти локации.

Подойдя без десяти двенадцать, она увидела, что дверь в кабинет профессора приоткрыта. Прислонившись к стене коридора, Кади постояла, в последний раз проверила время на телефоне. Одиннадцать пятьдесят четыре. Профессор же не будет возражать, если она придет немного раньше? Мужественно прождав еще две минуты, Кади постучала.

– Войдите, – отозвался Хайнс.

Кади переступила порог, обнаруживая красивый, со вкусом обставленный кабинет. Стены были выкрашены в красные тона, а на деревянном полу лежал восточный ковер цвета индиго. Величественный письменный стол красного дерева был завален стопками бумаг и книг, сбоку располагался массивный настольный компьютер. Книжные полки от пола до потолка заполнены радугой томов, несколько выцветших, переплетенных в ткань книг и другие хрустящие, блестящие, новые, включая вкрапление одинаковых, с именем Хайнса на корешках. Единственным непривлекательным существом в комнате был сам профессор, откинувшийся на спинку стула и положивший грязные босые ноги на стол.

– Здрасти, – сказала Кади.

– Закройте дверь, – махнул рукой Хайнс. – Присаживайтесь. Можете сдвинуть те бумаги.

– Спасибо. – Кади осторожно сняла со стула стопку писем и брошюр и, не зная, что с ними сделать, села и положила бумаги на колени.

Хайнс не предложил их забрать; он остался сидеть в кресле, заложив руки за голову и пристально глядя на студентку.

– Вы знаете, почему вы здесь?

У Кади пересохло во рту. Прием оказался отнюдь не теплым, как она вообще-то надеялась. С трудом заставив язык работать, она разжала губы:

– Чтобы обсудить мою работу.

– Хочу вам кое-что прочитать, – заявил профессор Хайнс, сняв грязные ноги со стола, после чего потянулся за книгой на полке и открыл обтрепанную страницу. – Это студенческое руководство Гарвардского колледжа. Вам его выдавали в начале учебного года, верно?

– Кажется, да.

Хайнс подался вперед:

– Здесь на странице девяносто семь, в главе под название «Академическая нечестность», говорится, что «студенты, которые по какой-либо причине представят работу либо не свою, либо без четкого указания ее источников, будут подвергнуты дисциплинарным взысканиям, вплоть до требования покинуть колледж». – Хайнс поднял глаза от страницы. – Вы понимаете, что это значит?

– Да.

– Мы здесь не терпим плагиата.

– Я знаю.

– А я не переношу дураков.

Кади искала в его взгляде объяснение, но холодные глаза оставались безучастны. Она поерзала на стуле:

– Простите, я не понимаю.

Хайнс со вздохом откинулся на спинку.

– Я прочитал ваш реферат. Он был превосходен.

– Спасибо.

– Кто его написал?

– Мой реферат?

– Да, его написали не вы. Так кто же?

Кади в замешательстве потрясла головой. Мысли путались, она не находила, что ответить. Не то чтобы Хайнс не дал ей на то время.

– Короткую работу, которую вы писали прошлым летом, для зачисления на этот курс семинаров, я перечитал. Она компетентна и достаточно хороша, чтобы заслужить вам место в моей группе, а это уже о чем-то говорит. Но она и рядом не стояла с той, которую вы мне сдали во вторник. Этот реферат совершенно другой по стилю, тону и исследованиям. Он не похож ни на одну работу новичка, которую я видел за все одиннадцать лет преподавания. Как вы можете объяснить это, мисс Арчер?

– Я не знаю. Я…

– Я знаю. Вы ее списали.

Кади охнула:

– Нет…

– И хотя некоторые профессора могут просто поставить неуд и отстранить от курса, то я не настолько мягкотел. Я собираюсь донести эту информацию до администрации. Плагиат показывает отсутствие характера. Неуважение. Самонадеянность. – Хайнс перегнулся через стол и ткнул в сторону Кади пальцем: – Потому что, если вы не заслуживаете быть здесь, значит, заслуживает кто-то другой. Более сорока тысяч выпускников претендуют на шестнадцать сотен мест. Найдется тысяча таких же хороших студентов, как вы, которым не так повезло. Вы заняли чье-то место, кого-то более достойного, чем вы.

«Знаю, – подумала Кади. – Я заняла место Эрика».

– Я вижу вину на вашем лице прямо сейчас. Так что признайтесь. Скажите мне, откуда скопировали работу, и я, возможно, проявлю снисхождение.

– Клянусь, я не копировала.

– Посмотрите на меня.

Кади повиновалась. Его взгляд был жестким.

– По-след-ний шанс, – по слогам произнес профессор Хайсн. – Откуда это взялось?

У Кади тряслись руки.

– От меня. Я написала.

– Ясно. Шанс профукан. Я передам информацию в дисциплинарный комитет администрации для расследования. У них есть технологии, позволяющие выявлять даже хорошо замаскированный плагиат. Они очень скрупулезны. До тех пор приходите на мои занятия подготовленной и постарайтесь меня убедить, что способны написать такую работу. Имейте в виду, я считаю, что это не так.

Кади закусила губу и кивнула.

– Я закончил. Вы свободны. Можете пойти в дамскую комнату поплакать.

Тяжелые двери Центра Баркера издевательски заскрипели, когда Кади с трудом сквозь них протиснулась. Она зашагала по красному кирпичному двору мимо окон кабинета Хайнса, одновременно волнуясь, что он может следить за ней, и надеясь на это. Ее лицо покраснело от гнева и смущения, но пусть профессор знает, что недостоин и слезинки. Хайнс просто ее ненавидел. Возненавидел с самого первого дня, и чувство было взаимным. Учителя еще никогда не разговаривали с ней в подобном тоне и тем более не предъявляли обвинений в чем-то столь оскорбительном, как плагиат. Может, последнее время она и была не в форме, но никогда не мошенничала.

Густые облака висели низко и тяжело, окрашивая небо в пятнисто-серый цвет надгробия. Пока Кади пересекала кампус по направлению к Уэлду, холод остудил ее гнев и освободил место для сомнений. Как бы она ни ненавидела Хайнса за его снисходительность и высокомерие, за привкус сексизма в его остротах, за то, как он явно наслаждался, заставляя ее изворачиваться, у нее появилось неприятное ощущение, что он может быть прав. Кади не помнила большую часть своей собственной работы. Она была так измучена той ночью, что убедила себя, мол, просто сознание само заблокировало все воспоминания, но так ли это? Она точно знала, что ниоткуда не копировала, но не могла сказать, что отчетливо помнит, как писала реферат сама.

Вернувшись в свою комнату в общежитии, Кади подошла к ноутбуку. Когда машина проснулась, покопалась в папке «Мои документы» в поисках файла «Работа для Хайнса.1» и открыла его. Пробежала глазами первую страницу. Кади хорошо помнила, как боролась со вступительным абзацем перед занятием хора и пролила китайский соус на «Антологию Нортона», когда искала цитату. Но к середине второй страницы память отказывала. Манера письма становилась жестче, тон – более формальным, а глубина анализа увеличивалась. Появлялось много ссылок на другие поэмы с безупречной поддержкой тонких нюансированных выводов, поэмы, с которыми Кади была мимолетно знакома, но не читала. Автор реферата был уверен в себе, начитан и самую малость выпендривался.

Роберт.

Пульс Кади подскочил. Хайнс был прав, писала не Кади. Но она ниоткуда не списывала. Если ее вызовут в администрацию, как объясняться? Что скажет? Что это написал гений, который разговаривает у меня в голове? Что ее напарник по учебе – призрачный ботаник из двадцатых годов прошлого столетия, увлеченный французской поэзией? Такая оборона только навлечет на нее обвинение в безумии, а это куда хуже. Впрочем, все равно никто не поверит. Скорее поверят в факт, что она обманщица, чем в то, что может общаться с мертвыми студентами из другого измерения.

И если подумать насчет этого общения – сколько в нем уже считать за гранью? Как далеко она сможет зайти, пока не станет чересчур? Позволить призраку поселиться в сознании достаточно, чтобы он написал за тебя реферат? Она все еще лишь «позволяла» этому случиться? Как далеко можно ослаблять контроль, прежде чем ее разум навсегда потеряется?

В ее власти оставалось только одно. Кади загрузила координаты второго места и переоделась как для пробежки.

Глава 40

На улице стало темнее. Солнце проиграло битву с облаками, и они, сгрудившись, задушили его свет. Кади застегнула куртку до самого горла и отправилась к Гарвард-сквер. Огибая неторопливых прохожих, перебежала Масс-авеню при первой же возможности, ощущая слишком большое нетерпение, чтобы осторожничать. Конечно, пробежка была больше предлогом, чтобы скрыть истинную причину от соседок по комнате, но физическое напряжение помогало справиться с растущим беспокойством. Кади бежала изо всех сил, а мысли бежали впереди нее.

История с рефератом и Робертом ее потрясла, заставила почувствовать, как она была наивна, впустив голоса в свою жизнь. Правильно ли она поступила? Приблизит ли это ее к пониманию состояния Эрика или унесет за грань? Но нет же, Роберт был мягким безобидным человеком, который всего лишь пытался помочь. Все призраки тем или иным образом помогли ей. И когда она помогала Билхе писать записку, то чувствовала себя более сосредоточенной и целеустремленной, чем когда-либо до смерти Эрика, а может, вообще никогда. Кади не понимала, как или почему призраки до нее добирались, но если она пересеклась с Билхой только затем, чтобы написать для нее ту записку – оно того стоило.

Но Кади все равно боялась.

Толпа редела по мере того, как она спускалась по Кеннеди-стрит и приближалась к реке, и Кади набрала скорость, сбивая дыхание. Страх был ее первой реакцией на голоса. Тогда она думала только о том, что они могли ей предложить. Но теперь стала глубоко заботиться о них как о людях. Что, по иронии судьбы, вернуло ее обратно к страху. Она боялась за Билху и Илая. Боялись, что их поймают. Билху могут пытать, казнить, и бог знает что случится с ее маленьким сынишкой. Кади надеялась, что записка вышла хорошо и план для Илая сработает. Но она понимала, что у Билхи нет реальной безопасности, пока она остается в рабстве. Может, Кади поможет ей во второй раз, подделать документы и стать свободной женщиной, чтобы она могла избежать и своих собственных страданий.

Кади боялась за Уита, столь преданного наследию своей семьи и своей стране. Он так отчаянно желал стать похожим на отца, которого никогда не знал, что был готов последовать за ним в могилу. Что с ним станет, если он поступит на службу в военно-морской флот на заре Второй мировой войны? Перед мысленным взором Кади проносились взрывы, тлеющие корабли в Перл-Харборе, залитые кровью пляжи Нормандии, брызги земли и тела людей, лежащие в снегу под Сталинградом. Она слышала разрывы снарядов, пулеметные очереди, крики агонии.

Кади вспомнила грохот града по крыше машины прошлой зимой, когда они с отцом ехали за каретой «Скорой помощи», где бился привязанный к носилкам Эрик. Именно преданность Эрика привела его туда в первую очередь, его желание, каким бы извращенным оно ни было, защитить Кади от ужасов, которые казались ему реальными. Он впервые пытался ей рассказать о своих кошмарах, но она не слушала. Она была холодной и твердой, как утрамбованный снег. Но разум не мог вернуть ее целиком в тот день, это было все еще слишком болезненно. Кади принялась усерднее работать ногами, втаптывая в землю боль.

Светофор на оживленной Мемориал-драйв уже мигал, приказывая остановиться, но она все равно перебежала дорогу, не обращая внимания на гудящий внедорожник, фары которого были всего в нескольких метрах, когда она пронеслась мимо. Может, призраки нашли ее, чтобы научить верности, самопожертвованию. Может, они были проверкой ее готовности поставить кого-то другого выше себя. Шанс искупить вину после последней неудачи и того, что кто-то, кого она любила, за это поплатился. Она шумно топала по бетону вдоль реки, наполняя легкие горячими выхлопами автомобилей и холодным воздухом. Каждый предательский вдох жалил сильнее, чем предыдущий, как она и заслуживала.

Неспокойные бутылочно-зеленые воды реки Чарльз сердито ворчали, шлепая по берегам, выдавливая пену на высокую траву, выплевывая красные одноразовые стаканчики и прочий мусор. Черная кряква с трудом махала крыльями, пытаясь сесть на гребень. Без солнечного света вода не мерцала, только колыхалась в волнообразных тенях. У самых берегов она становилась буро-ржавой от примеси почвы.

Вдали послышался раскат грома, и Кади поняла, что должна будет скорее вернуться. Но не прямо сейчас. Нужно еще немного времени, чтобы избавиться от беспокойства, выплюнуть, как река мусор, страх, вину и опасения. Кади приветствовала сочувствие природы. Над головой пролетела стая гусей: их скорбные голоса призывали к бегству, а клин звал с собой.

Кади повернула направо, шагая через ступень по пешеходному мосту Уикса, едва ощущая жжение в бедрах. Распахнув куртку до самой груди, поднялась по склону и перешла реку. Холодный ветер душил. Кади снова побежала вдоль берега, по грязной тропинке ближе к воде, где камни и корни грозились подвернутой лодыжкой, но даже не замедлилась. Ей хотелось устать до такой степени, чтобы не хватало сил думать, а мозги вскипели. Снова грянул гром, на этот раз громче, раскалывая жадные облака и выворачивая их карманы. Дождь брызгал на гладкую поверхность реки Чарльз, капли падали Кади на волосы, лоб и щеки. Но она упрямо бежала мимо Мемориального моста Андерсона – куда ни плюнь, попадешь в какой-нибудь чертов мемориал.

Дождь должен был принести облегчение.

Так и случилось. Потоки хлынули в бурлящие недра реки, захлестали Кади косыми струями, а ревнивый ветер бросил к ногам речную воду. Кади снова проверила телефон, наблюдая, как голубая точка приближается к месту назначения примерно в ста ярдах вперед по берегу реки – лодочному сараю.

Глава 41

Кади обнаружила, что сарай из красного кирпича пуст, и забилась под узкое укрытие крыши, отжимая промокший хвост. Леггинсы спереди тоже промокли насквозь, да и куртка оказалась не такой непромокаемой, как Кади думала. Вытащив телефон, она вытерла влажный экран майкой, прежде чем открыть приложение. Она знала, что в целом на месте, но конкретная точка координат была за углом со стороны, обращенной к реке. На карте было похоже, что буквально в реке.

В другую погоду исследования местности прошли бы на ура, но в такой ливень Кади видела едва на пять ярдов вперед. Разумнее всего – дождаться, пока гроза прекратится.

Ливень, судя по всему, об этом и не думал. Стук капель по крыше превратился из топота в сплошной рев. Кади сдвинулась к стене, распласталась, как кошка на карнизе. И, прижавшись ухом к стене, вдруг услышала среди шума дождя что-то еще. Музыку. И не просто какую-то там – джаз! Кади легонько постучала в дверь и шепотом позвала:

– Уит?

– Кади! – Музыка внезапно зазвучала громче, словно дверь распахнулась, хотя оставалась закрытой. – Входи быстрее, ты промокла до нитки.

От звука его голоса стало тепло даже телу в промокшей одежде. Дверная ручка легко повернулась. Кади оказалась в темной прохладной передней комнате, походившей на нечто среднее между кабинетом и прихожей. Может, все дело в старой музыке, но внимание привлекли необычные элегантные предметы интерьера, сейчас прикрытые повседневными атрибутами современной студенческой жизни.

Стены с красивыми панелями из темного дерева служили нарядным фоном для грязной доски с расписанием и несколькими шутками из студенческого братства. Металлический письменный стол и картотечные шкафы были придвинуты к элегантной, украшенной бисером доске. Резиновый коврик для ног лежал поверх деревянного пола, ребристого и выцветшего с возрастом, с бороздками между каждой доской, похожими на передние зубы, щербатые, но от того еще более красивые.

– Что это за музыка?

– У меня радио, чтобы не скучать. Это Дюк Эллингтон, «Настроение индиго», мне кажется, очень подходит к этому дню. Тебе нравится?

Кади кивнула.

– Давай я принесу тебе полотенце. У нас наверху их полно.

«Я с тобой», – мысленно отозвалась Кади.

С Уитом ей особенно хотелось сохранить иллюзию, что они находятся в одном и том же месте и времени. Как бы он ни воспринимал ее в своем мире, она хотела это продлить. То ли ради него, то ли ради себя. Кади не знала.

Она поднялась по скрипучей лестнице. На втором этаже стены также были обшиты деревянными панелями, которые едва виднелись под многочисленными рамками с фотографиями.

– Это наша «зеленая дверь», где мы храним чистую униформу и постельное белье. Надеюсь, кто-нибудь снял стирку до дождя.

Кади глянула на единственную дверь, которую он мог иметь в виду, но она была выкрашена в черный. Просунув голову, Кади увидела не бельевой шкаф, а тесный кабинет с маленьким столиком, компьютером и полками с папками. Некоторые были кожаными, но основное большинство – дешевый пластик. Но сквозь все это Кади могла видеть обстановку прошлого: полки, на которых хранились стопки свежего хрустящего белья вместо папок, окно, которое открывалось на плотно натянутую бельевую веревку вместо заплесневелых ботинок. Кади даже заметила зеленую краску под сколовшимся слоем черной на дверном косяке.

Кади заглянула в сушилку и нашла несколько чистых, пусть и мятых, полотенец. Мальчишки, подумала она. Эрик тоже всегда забывал складывать чистое белье.

– Вот, держи.

Кади накинула на плечи одно полотенце и поблагодарила Уита, словно это он его ей дал.

– Что ты делаешь на улице в такую грозу?

– Я была на пробежке и попала под дождь. А ты что здесь делаешь?

– Силовые тренировки. Пытаюсь максимально использовать время, которое мне осталось в «Университетской восьмерке»[19].

Взгляд Кади скользнул по фотографиям команды на стене, один снимок датировался тысяча восемьсот девяносто четвертым годом. На ней мужчины были в длинных шортах, кожаных ботинках на шнуровке и свитерах с высоким воротом, украшенных буквой «Г» на груди. Они выглядели старше своих лет из-за усов и блеска на гладких, разделенных на пробор волосах. Кади посмотрела на подписанные внизу каждой фотографии даты, надеясь увидеть Уита. Она не знала, как он выглядит, кроме образа, который себе придумала, но у нее была иррациональная уверенность, что она его узнает.

– Где фотография с тобой?

– Нашу команду тридцать третьего еще не фотографировали. Планируют съемку весной.

Возможно, на стене, на которую смотрел он, тридцать третий год только планировался, здесь-то он давно появился. Кади была переполнена чувствами к Уиту, и перспектива увидеть его отозвалась дрожью.

– Знаешь, я думал о тебе, и тут ты появилась. Как ты это делаешь?

– Могу спросить то же самое.

Наконец она нашла нужный снимок. На фотографии один человек сидел, а остальные семеро стояли прямые и сильные, как весла у них в руках. Несмотря на строгую позу, в мужчинах на фотографии было нечто расслабленное, они заслуженно светились гордостью тех, кто привык побеждать. Их униформа была проще, чем на рубеже веков, но все же сильно отличалась от современной. Белые безрукавки с черной каймой, а может, малиновой, фотография-то черно-белая, и такой же литерой «Г» на груди. Шорты выглядели как боксеры. Фотография была явно сделана на улице в прекрасную погоду. Даже в монохроме Кади ощущала прикосновение солнца, тени на загорелых плечах, то, как ветер вихрил волосы, застилал прядями глаза.

– Хочешь посмотреть на лодки?

Кади чувствовала, что ее ведут вниз, интуитивно и убедительно. Она прошла мимо стойки администратора, через короткий коридор к двойным дверям. Из-под них на лодыжки дохнуло холодом, у Кади побежали мурашки. Она толкнула тяжелую створку и на сей раз не испытала никаких сомнений, что попала в нужную комнату. Постаревшая поверхность пола смягчала отблески грозы, но, скользя по бортам гладких современных лодок, свет играл на четкой геометрии и горизонталь за горизонталью.

Лодки были сложены вертикально на стойках одна на другой, как стрелы в колчане, готовые рассечь воду, воздух или любую субстанцию, с которой встретятся. Они казались невероятно длинными и узкими, не похожими ни на одно другое судно, которое Кади видела раньше, и ей было трудно поверить, что эти бритвенные лезвия могут нести одного человека, не говоря уже о восьми. Но, несмотря на внушительные размеры и форму, они казались почти невесомыми, занимая пространство до самого потолка. Некоторые молочно-белые, другие – канареечно-желтые, но цвет не имел значения, все в их дизайне выдавало их единственную цель – они были созданы для скорости и агрессии.

Кади шла по коридору, образованному высокими стеллажами для лодок с обеих сторон. Она провела пальцами по гребню днища одной длинной лодки. Рассеянный свет с серого неба выхватывал очертания темной комнаты через большую арочную дверь в стиле амбара, распахнутую с противоположной стороны. На полу блестел полумесяц блуждающей дождевой воды, словно сама лодочная каюта была влажной.

В кармане куртки запищал телефон. Кади вытащила его и увидела, что приложение предупреждает ее о приближении к цели. Если увеличить карту, красная точка назначения была прямо снаружи. Кади глянула на белый от проливного дождя причал. Со своего места она могла предположить, что находится именно в точке цели – высокий деревянный столб c правой стороны причала, до которого, судя по всему, можно было дотянуться с берега, если бы ливень так не поднял уровень воды.

Это напомнило ей причал на озере Валленпаупак, их причал. Любимый розыгрыш дяди Пита состоял в том, чтобы присоединиться к плаванию, а потом затащить твою сухую одежду и полотенце в озеро, пока ты не смотришь. Но дядя не доставал до задних столбов. Поэтому Эрик всегда вешал свои вещи на задний правый столб, а Кади – на левый. Судя по всему, он не изменился.

– У меня есть новости.

Кади повернулась, забыв, что не сможет увидеть ответ на лице Уита.

– Плохие или хорошие?

– Зависит от того, с какой стороны на них посмотреть.

Она вся обратилась в слух.

– Я попал в дивизион «Легче воздуха» военно-морского флота, они хотят, чтобы я работал над последним прототипом дирижабля-авианосца «Акрон».

У нее сдавило грудь.

– Уит, это здорово! Я так рада за тебя! Это же работа твоей мечты, да?

– Почти. Это, скорее всего, будет нудная работа, но зато шанс стать частью чего-то большого, нового рубежа в авиации. Изменить ход истории.

– А этот корабль…

– «Акрон».

– Он увидит бой?

– Нет. Это пока все еще прототип, так что мы будем совершенствовать технологию, тестовые полеты и тому подобное.

Кади выдохнула.

– То есть ты будешь в безопасности. Не станешь рядовым солдатом, не попадешь на линию огня.

Облегчение вливалось в организм, оживляя, как вода увядший цветок. Ужасная судьба Уита, которой она так боялась, рассеялась, как дурные сны после пробуждения. В конце концов, Уит не будет играть роль обреченного солдата, он станет одним из счастливчиков. Он будет далеко и высоко над пулями. Он увернется от них всех.

– Сейчас войны нет, так что это неожиданный шанс послужить.

– Война грядет.

– Надо быть к ней готовым, а? Отсюда и толчок к подготовке дирижаблей к полету, охране Тихого океана. Нужны люди. Я проявил интерес к авиационной технике в некоторых ее формах после окончания школы, но планировал отложить до окончания колледжа, но меня быстро отследили. Говорят, мне не нужна степень, чтобы начать. Если я соглашусь, они хотят, чтобы я собрал вещи и через пару дней явился на авиабазу Лейкхерст.

– Почему ты не рад? Ты же так хотел.

– Не знаю, все происходит слишком быстро. Мне придется уехать, и это слишком неожиданное окончание… – Уит замолчал.

– Обучения?

– Нет, – со смехом отозвался он, – не обучения. Этого.

– Нас?

– Это безумие?

– Да.

Хотя Кади думала о том же самом. Если Уит покинет кампус, их пространство-время больше не будет пересекаться и она больше его не услышит. От этой мысли стало на удивление грустно.

– Ты утверждаешь, что сошла с ума с той ночи, как я тебя встретил. До сих пор нас это не останавливало.

Кади улыбнулась. Но она прекрасно знала, что должна убедить его принять это предложение. Оно могло спасти ему жизнь.

– Я понимаю, что еще слишком рано обещать какие-то грандиозные чувства. Если бы мы учились в школе, было бы слишком рано просить тебя надеть мой значок. Но наша встреча, время, проведенное с тобой, все это ощущается… по-другому. У меня странное чувство, что здесь у нас действительно что-то есть… некий потенциал. У нас есть прекрасный потенциал, и я не хочу уйти до того, как все начнется.

– Потенциал всегда прекрасен. Легче представить себе счастливый финал, чем плохой. Это уловка разума для самозащиты, когда правда причиняет боль. Ты должен придерживаться своего плана, придерживаться того, в реальности чего ты уверен. А реальность такова – у нас разные пути.

– Тогда где же момент для прыжка на веру? То, что нельзя что-то объяснить, не значит, что это неправда. Я верю в интуицию. Той ночью в обсерватории я почувствовал, что между нами что-то есть…

– Я тоже. Это была великолепная ночь. Но на этом все…

– Почему же звучит так, будто ты сама себе не веришь? Твой голос дрожит.

– Уит, у нас не может быть будущего. Сам факт, что мы вместе сейчас, не имеет смысла.

– И все же наши пути постоянно пересекаются.

– Я не хочу, чтобы ради меня ты менял планы. Я не смогу вынести такое бремя.

– Не тебе его нести. Может быть, я изменю мнение, сделаю иной выбор. Флот никуда не убежит.

– Но дальше будет опаснее…

– Мы не знаем, что ждет впереди, можем только догадываться. Ты же понимаешь, какой горизонт обозначил для меня отец? Ты его передвинула. Впервые в жизни ты позволила мне заглянуть за его пределы. Представить будущее, о котором я и мечтать не мог. И все, что я хочу, – продолжить поиски.

К глазам подступили слезы. С этой новой возможностью будущее Уита стало безопаснее, его судьба теперь привязана к тому, что легче воздуха. Так почему же она не решается его отпустить? Она будет скучать по нему. Он понимал Кади с той легкостью, с какой это делали немногие в ее обычной жизни, и его присутствие развлекало, успокаивало и даже возбуждало. Не имело значения, что она не видела его, он видел ее такой, какой она хотела быть: способной, привлекательной и хорошей. Она не видела себя такой с тех пор, как умер Эрик. Уит заслуживал лучшего, чем равнодушие в качестве причины. Он заслуживал правду.

Но если он действительно ей дорог, то сказать Кади могла лишь одно.

– Я не чувствую того же по отношению к тебе.

Он молчал. Они оба молчали.

– Прости.

– Пожалуйста, не извиняйся.

– Нет, я должен. Не знаю, что на меня нашло, я поставил тебя в ужасное положение. Ты права, а я накрутил себя, улетел в облака, побежал впереди паровоза, и все прочие клише к слову «идиот».

– Ты не…

– Я, как всегда, ужасно выбрал время. Видела бы ты, как я танцую. Почти так же стыдно, как сейчас.

– Тебе нечего стыдиться.

– Но хочу прояснить: я говорил всерьез. Мне жаль, что я рассказал тебе и все испортил. Но я рад, что так получилось, рад благодаря тебе. Рад, что мы сегодня встретились и я смог попрощаться.

– Мы еще не прощаемся. – Настала очередь Кади упрямиться. – Когда ты уезжаешь?

– В понедельник. Ты можешь постучать в мою дверь, когда тебе угодно, если возникнет желание, Лоуэлл Джи-41. Но слушай, Кади, ты была безупречна. Ты ничего мне не должна.

– Эй, чем могу помочь? – раздался другой голос, и Кади, обернувшись, увидела высокого, хорошо сложенного молодого человека, стоящего в глубине комнаты.

Он был одет в черные шорты из спандекса, доходившие до колен, и обтягивающую футболку с длинными рукавами, которая демонстрировала все мускулы под тканью узнаваемого малинового цвета.

– Нет, я… я смотрю… просто осматривалась, – запинаясь, пробормотала Кади.

– Как ты сюда попала? – требовательно спросил парень.

– Было не заперто.

Парень нахмурился:

– Сомневаюсь. Ньюэлл закрыт для посторонних.

– Я не посторонняя, я студентка Гарварда.

– Ньюэлл открыт только для мужской команды и персонала, девушкам вход воспрещен, студентки они или нет. Если ты хочешь в лодочный домик, в женском есть общественные часы посещения. В мужской – запрещено.

– Серьезно? – Такие двойные стандарты больше подходили времени Уита, чем современности. – Ладно, ухожу.

Но Кади задержалась у дверей шлюпочной, пытаясь сосредоточиться на Уите. Ей не хотелось торопить их прощание. Она злилась на гребца за то, что он прервал их. Там ли еще Уит?

– Я серьезно, уходи давай! – крикнул ей вслед гребец. – Эй, это что, наше полотенце?

Выйдя на улицу, Кади закрыла дверь и прислонилась к ней. Она посмотрела в рыдающее небо. Боль в голосе Уита эхом отозвалась в сознании, сердце сжалось от сожаления. Но Кади знала, что поступила правильно. Он будет в большей безопасности и счастливее, работая на воздушном корабле, который никогда не увидит боя. Может быть, он отслужит несколько лет, выполнит долг перед армией, который, как считал, унаследовал от семьи, а затем пойдет работать в музыкальный бизнес, как и хотел.

Ей нравилось разговаривать с ним, но они не могли быть вместе по-настоящему, физически. Причины, по которым она хотела, чтобы он остался, были абсолютно эгоистичными.

Она была эгоисткой с Эриком в критический момент, и это привело его к гибели. Она усвоила урок.

Держа полотенце над головой, как зонтик, Кади прокралась вокруг лодочного домика, чтобы проверить причальный столб, прежде чем вернуться домой.

Там ничего не было.

Глава 42

Кади хотела разыскать место третьей передачи, но соседки по комнате раздули слона из того, что она промокла. Андреа завернула Кади в ворох лиловых полотенец, а Раджу, обычно местная царица веселья, настояла, чтобы Кади осталась с ней заниматься психологией. В тот вечер Кади вынуждена была пойти на поводу, чтобы их успокоить, но терпение подходило к концу. Бернштейн сам сказал, что один тест ничего не значит и до решения проблемы с Хайнсом, о которой она умолчала, тоже есть время. Учеба сейчас не в приоритете.

Впервые со смерти Эрика Кади чувствовала себя сосредоточенной, ясно мыслящей и продуктивной. Она помогла Билхе, она поступила правильно по отношению к Уиту, даже если это причиняло ей боль, и, самое главное, она приближалась к тому, чтобы узнать правду о брате. Теперь, когда она снова обрела уверенность, Кади не собиралась так легко от нее отказываться. Она ускользнула рано утром, прежде чем ее соседки успели задержать ее вопросами.

Вчерашние бури сменились холодным голубым утром, как будто небо было чисто вымыто. На виртуальной карте точка встала прямо на станцию Гарвард-сквер. Третье значение координат резко отличалось, оказавшись прямо посреди Гарварда. Странное место для тайных дел. Но, возможно, в курсирующих толпах есть своя анонимность: никто не обратит особого внимания на шляющегося у шумной станции человека. Легко спрятать на виду. В самом деле, на площади и так обитало несколько невидимок – бездомных.

Первое, на что обратила внимание Кади, приехав в Гарвард, было то, сколько бездомных она увидела сразу за Джонстон-Гейт. Ей встретились постоянные обитатели: старуха у университетского книжного магазина с одним огромным дредом, который свисал почти до колен, словно серебряный питон, проглотивший ее голову целиком; веселый парень с банкой под мелочь, которому некоторые передавали привет, но мало кто давал наличные. Азиат, игравший на ужасном самодельном струнном инструменте, возможно, и не был бездомным, но никто не знал, где он спит по ночам.

Кади поискала остальных, как по списку: ветеран в инвалидном кресле возле «Старбакса»; парень, который считал себя смешным с табличкой «Подайте на наркотики»; пожилой джентльмен, который никогда ничего не просил, а просто сидел на карнизе станции и читал потрепанные книги в мягкой обложке, а рядом с ним стоял пустой стакан «Данкин Донатс». Все в кампусе знали этих людей в лицо, но смотрели мимо них на улице. Они были опавшими листьями общества, беспорядочно скользящими по священным булыжным мостовым, словно человеческие останки, еще не сдутые ветром.

Кади слышала, что бездомных так много, потому что в свое время какой-то политик урезал финансирование и резко закрыл психиатрические лечебницы Массачусетса, бросив пациентов искать свой собственный путь без лечения, вот большинство и оказалось на улицах. Ходили слухи, что, несмотря на постоянное присутствие туристов, в Гарвард-Ярде есть только одна скамейка. Неофициальная причина – чтобы не дать бездомным удобно устроиться в кампусе. Они могут пройти, но не могут лечь. И все же Гарвард, казалось, был магнитом для бездомных, безнадежных, лишенных будущего членов общества. Кади когда-то думала, что они могут ценить иронию, но ирония существовала для тех, у кого есть привилегии.

Кади пробиралась сквозь толпу вокруг станции и задавалась вопросом: неужели такова была судьба Эрика? Когда люди говорят о самоубийстве – люди, которые никогда не переживали подобную трагедию в семье, – многие называют этот поступок эгоистичным. Она подслушала, как друзья семьи говорили, что худшее в смерти Эрика – его потерянный потенциал, что он упустил многообещающее будущее. Кади решительно не соглашалась: были вещи похуже. И потом, если смотреть реалистично, было бы ли его будущее таким ярким?

Чувствовал ли Эрик, что его курс изменился, чувствовал ли, что его будущее попросту иссякает со свистом, как воздух в проколотой шине? Или его выбор был импульсивной реакцией на боль в настоящем, бегством из мира, который стал слишком жесток к нему: болезнь, стресс в учебе и поручения Прокоп, соперники вроде Ли, его семья… его сестра?

Раньше Кади удивлялась, почему потенциальная жизнь считается более священной, чем та, что существует, но теперь она знала. Гораздо легче и приятнее представлять себе счастливый конец, каким бы надуманным он ни был, во всех его ярких радужных красках, чем смотреть в лицо реальности каждого дня и позволять времени и судьбе поступать с тобой все хуже и хуже.

Она все еще говорила себе, что, если бы у семьи было больше времени, они могли бы помочь Эрику справиться с болезнью лучше, жить лучше, но, конечно, она не знала наверняка. Может быть, это просто хорошая ложь, которую семьи говорят себе, та же самая ложь, которую семьи этих бездомных тоже когда-то говорили себе, что все будет хорошо. Кади даже не знала, будет ли с ней самой все в порядке. Если бы мы все знали свое будущее, многие ли из нас согласились бы его пережить?

Кади глянула в приложение-навигатор и последовала указанию, переходя на левую сторону станции, подальше от входа. Но стоило ей поднять глаза от телефона, понимающая улыбка сама расплылась на губах.

Яма, просевшая площадка рядом со станцией, была заполнена шахматистами. Эрик любил шахматы, она могла представить, как он испытывал себя в поединке против старых профи.

Точка в приложении, казалось, парила над ближайшим к тротуару столиком. Там сидел чернокожий мужчина средних лет в пуховой куртке и бейсболке «Ред Сокс». Молодой человек, игравший с ним, был одет в бутылочно-зеленую, блестящую куртку, которая больше подходила для стрельбы по тарелочкам, чем для уличных шахмат. Несколько его друзей наблюдали за партией, скрестив руки на груди.

Кади наблюдала за игрой, ожидая своей очереди.

– Салют, мон ами!

– Привет, Роберт.

– Собралась куда-то на поезде?

– Никуда. Ищу кое-что возле станции.

– Нам с друзьями нравится ездить на поезде в никуда. Мы идем на Северный вокзал, садимся на первый попавшийся поезд и едем на нем до тех пор, пока не заканчиваются истории, в которых наврано больше, чем правдиво. Тогда мы соскакиваем на ближайшей станции, неважно, где она. Однажды мы сошли в три ночи рядом с Вустером, и пошел снег. Обратный путь занял несколько часов, к тому же за нами гналась стая бродячих собак. Ты когда-нибудь бегала по колено в снегу? Очень воодушевляет.

– Это вы так развлекаетесь?

– Это подрывная деятельность. Поезда – самый точный и упорядоченный вид транспорта. Не понимаю, как кто-то находит романтику в путешествиях, когда она так жестко предопределена. Приключение возможно, только если ты не знаешь финал. Мы до сих пор с ребятами вспоминаем ту ночь с собаками.

– Если бы собаки вас покусали, ты бы так не радовался.

– Твоя правда. Наши чувства по поводу любого результата окрашивают восприятие прошлого решения. Память – это летучий элемент, высокореактивный, как фтор, ей нельзя доверять, чтобы получить объективное воспоминание. На самом деле такого не существует. Так что, с твоей точки зрения, это случай плохого научного метода, а не суждения.

– Ладно, вот гипотетический вопрос: если я из будущего, и мы каким-то образом смогли общаться сквозь время, ты хотел бы знать свою судьбу?

– Нет.

– Правда? Я думала, ты хочешь знать все.

– Именно поэтому умоляю, позволь мне хоть раз насладиться невежеством. Все знать очень утомительно.

Кади хмыкнула.

– Но для примера. Ты видишь этих шахматистов?

– Да.

– Может, они были одаренными детьми с многообещающим будущим. Но потом сделали один плохой выбор, или с ними случилось одно плохое событие, один раз не повезло. И это лишило их всех возможностей, и теперь весь потенциал они тратят на смущение умов студентов колледжа. Разве им бы не хотелось иметь преимущество знания?

– А может быть, они использовали свой интеллектуальный дар, чтобы бросить вызов судьбе и избежать худшей участи? Слишком много переменных, их надо учитывать. Гордыня может быть милосердием. Я вкалываю под гнетом своего превосходства, как будто я обречен на экстраординарные вещи. Но даже если в конечном итоге я буду тестировать зубную пасту в лаборатории, я не хочу этого знать, пока оно не случится.

– Но если бы ты знал, что зубная паста маячит на горизонте, возможно, ты бы смог изменить курс.

– И опять ты ошибочно рассуждаешь. Если бы ты действительно могла видеть мое будущее, то переменные в уравнении судьбы для меня были бы предрешены, таким образом разрушая любую альтернативную реальность, которая могла бы привести к другому результату.

– Как кот Шредингера.

– Кто чей?

– Мы изучали в выпускном году по физике. Я думала, ты должен знать.

«Хотя, может, это все было уже после него», – подумала Кади.

– Это мысленный эксперимент, ставящий под сомнение концепцию суперпозиции, идею о том, что квантовые частицы одновременно существуют во всех положениях до момента их наблюдения или измерения, когда все возможности, кроме одной, схлопываются. Шредингер сказал: представьте себе, что вы кладете кота в коробку с пузырьком яда, который подсоединен к частичке радиоактивного материала и счетчику Гейгера. Есть пятьдесят процентов вероятности, что радиоактивный материал распадется, что зарегистрирует счетчик Гейгера, и это вызовет выброс яда, убивающего кота. Если принять суперпозицию в квантовой механике, то радиоактивный материал распался и не распался, а кот одновременно жив и мертв. Пока не откроешь коробку. Акт наблюдения устраняет альтернативные реальности. Как только посмотришь, пути назад уже не будет.

– Хм, я никогда не слышал об этом, но я понимаю аналогию, какой бы абсурдной она ни была. Кошки не действуют подобно атомным частицам. Если бы это было так, они бы мне больше нравились.

Кади на мгновение улыбнулась.

То, что сказал Роберт раньше, заставило ее задуматься. Смерть Эрика навсегда омрачила ее воспоминания о прошлом. Может, она никогда не сможет узнать, что случилось с ее братом, как она его подвела или не подвела. Но именно поэтому понимание смысла точек передач, указанных координатами, имело для нее такое большое значение – они не зависели от ее памяти. Теперь она прослеживала действия Эрика, пытаясь собрать все объективные доказательства, какие только могла. Это хороший научный метод.

Внезапно мальчишки, стоящие у шахматного стола, разразились стонами. Чернокожий снова выиграл, и студент, завершивший партию, был, казалось, по горло этим сыт. Пока один из его друзей не ткнул в уличного жулика пальцем:

– С третьего до последнего хода ты подтолкнул коня, чтоб сделать ход.

Чернокожий весомо покачал головой:

– Нет, нет, нет. Я никогда не обманываю, никогда. Я человек чести, понимаешь? Твой друг совершил ошибку. Сейчас покажу.

Затем он начал переставлять фигуры, воспроизводя последние пять ходов по памяти, одновременно показывая лучшие варианты, которые его противник мог сделать. Когда он закончил урок, несколько зрителей зааплодировали. Побежденный студент извинился за своего приятеля и пожал чернокожему руку. Казалось, все было прощено и забыто.

– Видишь? Не уверен, что это пустая трата потенциала. На мой взгляд, это было восхитительно.

Мальчишки ушли, а игрок снова расставил фигуры в ожидании следующего соперника, но Кади слишком испугалась, чтобы выйти вперед. Она задержалась, проверяя GPS-приложение. Точка парила прямо над шахматным столом. Может, стол не всегда тут стоял? Или, может, Эрик что-то подсунул под него?

– Как думаешь, стоит ли просто спросить?

– Разогрей его немного, оплати партию. Я помогу.

– Здравствуйте, я…

Игрок поднял руку.

– Пять долларов за пять минут, – сказал он с гаитянским акцентом.

Кади вытащила деньги из бумажника, тогда он жестом пригласил ее садиться.

– Меня зовут Жан-Пьер. Если выиграешь, получишь деньги обратно. Идет?

Кади назвалась, пожала протянутую руку, чувствуя себя виноватой, что, по сути, жульничает с гением за плечом.

– Белые ходят первыми, потом жмешь кнопку.

– Начни с неожиданного хода, нетрадиционного открытия. Двинь пешку королевского слона[20].

Кади сделала, как сказали. Жан-Пьер, казалось, остался доволен.

– Не любитель, как прошлый. – Он усмехнулся, прежде чем сделать свой ход.

– Он сильный игрок. Так, бери коня…

Остальные ходы прошли быстро, Кади автоматически выполняла указания Роберта. Она забеспокоилась лишь однажды, когда Жан-Пьер взял ее королеву, но Роберт заверил, что жертва ожидаема, и уничтожил защиту черных, включая королеву за несколько ходов, чем заставил Жан-Пьера выругаться под нос. Теперь, когда черные остались в меньшинстве, был ход Жан-Пьера, Роберт начал говорить, что Кади сделать, чтобы завершить партию в три хода. Девушка внимательно слушала, пытаясь запомнить последовательность, как вдруг, словно из ниоткуда, выстрелила черная ладья. И сбила белого короля.

– Шах и мат. – Жан-Пьер широко улыбнулся, продемонстрировав отсутствие нескольких зубов по бокам.

– Минутку, что?

Кади даже засмеялась вслух.

– Хорошая игра, очень хорошая, – одобрительно покивал уличный игрок и принялся расставлять фигуры для следующей партии.

– Что ж, – фыркнул Роберт. – Никто никогда не может предвидеть все ходы.

– О, прежде чем я уйду, могу я задать вопрос?

– Пять долларов за пять минут.

Кади вытащила еще наличку. Жан-Пьер взял деньги и запустил таймер.

– Вам знаком этот человек? – Кади открыла фото брата на телефоне.

Мужчина покосился на него. И вдруг его лицо просветлело:

– Mais oui[21], это мой друг. Не знаю имени, мы частенько с ним играли. Он ни разу у меня не выиграл, но был хорош. Подарил мне эту отличную куртку.

С сердца Кади как камень упал.

– Правда?

– Однажды я не сидел тут, потому что было слишком холодно, ненавижу холод. А он был зол и скучать по мне. Так что в следующий раз отдал мне ее, куртку с плеча! Я отказывался, но он настоял. Очень теплая. Норд фейс![22] Хороший человек.

– Его зовут Эрик. Он мой брат.

– А, волосы. Вижу.

– Он когда-нибудь оставлял что-нибудь?

Жан-Пьер бросил на Кади косой взгляд и снова потянулся к таймеру. Она уже подумала, он скажет, что у них нет времени, или попросит еще денег, но чернокожий поднял таймер и перевернул его.

– Однажды я оказал другу услугу. – Жан-Пьер указал на небольшой углубление в корпусе таймера, рядом с батареей. – Он записал что-то на флэшку. Кто-то пришел и забрал.

Кади почувствовала, как ее словно пронзило разрядом тока. Это оправдывало все ее усилия. Она не гналась за параноидальной фантазией, она преследовала кого-то реального.

– Что было на флэшке? Он сказал? Кто ее забрал?

– Эй-эй, я ничего не знаю. Твой брат был осторожен: никаких имен, никакой информации. Он велел отдать тому, кто попросит «проверить батарею». Но есть еще одно правило. Твой брат сказал, что я должен заставить пришедшего человека сыграть одну игру за этим столом. Это важно. – Жан-Пьер заговорщически наклонился над столом: – Потому что он хотел, чтобы тот сперва продул!

Чернокожий разразился утробным смехом.

Кади поблагодарила и попрощалась. Жан-Пьер попытался вернуть ей пять баксов, пришлось дважды отказываться.

– Пора возвращаться, этот холод меня убивает. Сосед по комнате обвиняет меня в ипохондрии, но мне кажется, у меня просто повышенная сознательность относительно собственного здоровья. Я ощущаю легкую опухоль, когда миллионы стрептококков колонизируют территорию вокруг моих миндалин.

– Миллионы чего?

– Это то, что обыватели называют ангиной.

– Я тебя сейчас удивлю – мы и есть обыватели. Ты же не врач.

– Пока нет. Но скоро получу докторскую степень. Сегодня должен прийти ответ из аспирантуры, на которую я подал заявку в Кембридж. То есть в Англии. Я буду работать в Кавендишской лаборатории под руководством профессора Резерфорда, Эрнеста Резерфорда.

– Большое светило?

Кади услышала тяжелый вздох.

– Он всего лишь всемирно известный физик, который открыл истинную структуру атома. Он первопроходец. Работать с ним – моя мечта.

– Ну, поздравляю! Рада за тебя.

– Спасибо, но мне кажется, принимать поздравления еще рано. Я не буду знать наверняка, пока сегодня вечером не придет почта. Очень надеюсь, что не придется ждать до завтра.

– Но ты чувствуешь, что шанс велик?

– Весьма. Я уверен, что профессор Бриджмен – он мой куратор, мы очень близки – написал весьма убедительное рекомендательное письмо. Резерфорд традиционно выбирает лучшего человека из Гарварда. В настоящее время я студент номер один на химическом факультете, каждый семестр я брал пять основных курсов и прослушивал еще пять дополнительно. Я заканчиваю с отличием через три года вместо четырех, и мое независимое исследование о влиянии давления на металлическую проводимость готовится к публикации позже в этом году.

– Ни фига ж себе! Ну, думаю, да, дело в шляпе.

– Передай мои сожаления фабрике зубной пасты. А пока мне надо вернуться домой. Вдруг почта уже пришла. Адью!

Кади присела на холодный бетонный выступ ямы, перебирая в памяти все, что узнала, и пытаясь понять ход мыслей Эрика.

Отдать Жан-Пьеру пуховик – вполне в духе ее брата, у Эрика всегда было отзывчивое сердце. И если уж совсем честно, отсутствие благоразумия в отношении одежды стало отличительной чертой его психотических эпизодов. Маленькое темное беспокойство забилось в уголке ее сознания – не отдал ли он свои вещи перед тем, как планировал покончить с собой?

Но Кади выкинула эту мысль. У него были вполне практические причины отдать пуховик Жан-Пьеру. Брату нужно было оставить посылку для таинственного человека, и он не отнесся бы к выбору посредника легкомысленно. Даже в самом параноидальном своем состоянии Эрик считал Жан-Пьера достойным доверия, и Кади понимала почему. Эрик не мог позволить холодной погоде поставить под угрозу его план по передачи флэшки.

Но Эрику не потребовалась помощь ни в одной из других передач, так почему именно эта? Что еще сказал Жан-Пьер? Сначала человек должен сыграть партию. То есть для Эрика было важно, чтобы забирающий сел за стол. Кади оглядела окрестности, пытаясь представить, что могло его привлекать в этом месте. Оно располагалось рядом с оживленным тротуаром, лицом к витрине Кембриджского сберегательного банка.

Эрик терпеть не мог банки, потому что у банков было видеонаблюдение. Даже когда он прилежно принимал лекарства, вид камеры мог вызвать у него приступ паранойи. Кади отчетливо помнила, что, когда Эрик был дома, мать посылала их с различными поручениями, и если они касались банка, банкомата или бензоколонки, возникали проблемы. Он даже не любил проходить мимо. Мама могла не обращать на это внимания, но Кади чувствовала себя неловко, когда Эрик натягивал куртку на голову, закрывая лицо. Ей казалось, что люди могут принять его за беглого преступника.

И все же Эрик выбрал именно этот столик. То есть он хотел, чтобы последнее место передачи располагалось перед камерой, по крайней мере, пока шла быстрая партия в шахматы.

Он хотел, чтобы все, что произошло, было видно.

Глава 43

Кади никак не могла сосредоточиться, окруженная толпой людей на станции, поэтому направилась в «Фелипе», мексиканский ресторан, любимый студентами, особенно пьяными. Самые оживленные здесь часы, казалось, были между девятью часами вечера и двумя часами ночи; в обычное обеденное время Кади была тут практически одна.

Она села у окна, выходящего на Брэттл-стрит, и развернула фольгу на буррито. Пар осел на холодном стекле, как дуновение дыхания. Почему Эрик хотел, чтобы тот человек или процесс передачи был записан на камеру, а предыдущие два – нет? Что изменилось? Кади осторожно откусила, стараясь ничего не уронить на синюю тетрадь, и внимательно посмотрела на страницу с координатами, надеясь найти еще какие-то подсказки.

В глаза бросилась дата: двадцатое ноября. Так близко ко Дню благодарения. На нее накатила волна беспокойства, а вместе с ней и очень специфические воспоминания о том, как он был дома в тот День благодарения. Они не поехали на общесемейное собрание в дом дяди Пита и тети Лоры, потому что Эрик стал совершенно невыносимо придирчив к приготовлению пищи. Кади не возражала против небольшой передышки, ей надо было подготовиться ко второму туру экзаменов. Так что во вторник она растянулась на диване, готовясь к контрольной, когда услышала, как Эрик наверху настойчиво зовет мать, которой не было дома. На пятый раз услышав «мам», Кади потеряла терпение. Она швырнула учебник и пошла наверх.

«Эрик, заткнись!» – гаркнула Кади, не дойдя до верхней площадки.

Эрик не отозвался, но дверь его комнаты была открыта, так что он наверняка услышал.

«Мамы нет дома, так что перестань уже орать…» – Голос Кади оборвался, когда она вошла и обнаружила Эрика сидящим на корточках перед комодом с выдвинутыми ящиками.

Выглядело, как будто он собирался обокрасть собственную комнату.

«Что ты делаешь?»

«Мамы нет? – Эрик оглянулся через плечо, продолжая рыться в нижнем ящике. – Тогда мне надо ей позвонить».

«Нет, не надо. Она встречается с застройщиком нового жилого комплекса. Для нее это очень важно».

За год, прошедший с первого нервного срыва Эрика, их мать вплотную занялась изучением шизофрении и наблюдением за его лечением как основным занятием, значительно сократив время работы в качестве риелтора. Кади слышала, как родители спорили по этому поводу. Отец считал, что мать теряет себя, играя в доктора, она же считала, что он недостаточно вовлечен. Эрик понятия не имел, какая возможность была у матери с этой встречей и как неохотно она приняла ее из-за его состояния.

«А в чем проблема? Я могу помочь?»

«Моя одежда не на своих местах в ящике».

«Может, – Кади хмыкнула, – если бы ты сам стирал…»

«Кто-то рылся в моих вещах, кто-то здесь был!»

Лицо Эрика вспыхнуло ярким румянцем.

«Так, ладно, успокойся. Наверное, просто папа положил вещи неправильно».

Эрик вытаскивал из нижнего ящика брюки, шарил по карманам, потом бросал на пол.

«Папа никогда не стирает».

«В этот раз стирал, чтобы мама могла подготовиться к встрече. Вот и все».

«Нет, я не могу так рисковать. Все надо проверить», – он указал на груду чистой одежды на полу.

«Проверить на что?»

«Жучки, устройства слежения, прослушка, всякое такое».

С тех пор как ему официально поставили диагноз, вся семья прошла ускоренный курс, как вести себя при его шизофренических галлюцинациях, но они были неидеальными учениками. Ее мать учила дочь, как справляться с его бредом, используя метод СССП – аббревиатура означала: слушать, сопереживать, соглашаться и быть партнером, – но Кади еще не использовала его самостоятельно. Она должна была скрывать свои суждения и относиться к его бреду так, как будто это обоснованная забота, и все же перестать его подтверждать. Но согласиться без суждения было нелегко, особенно для сестры.

«Ты думаешь, тебя прослушивают? – произнесла Кади с отработанным спокойствием; ей бы хотелось, чтобы мать была здесь и увидела, как дочь «внимательно слушает». – Я понимаю, это очень большой стресс».

«Стресс?» – Эрик бросил на нее испепеляющий взгляд, словно именно она тут говорила глупости.

Кади уже была готова рассердиться, но тут Эрик вытер рот, и она увидела, что у брата дрожит рука.

«Не надо было мне приезжать домой на День благодарения. За мной следят, теперь они знают, где вы живете».

«Ничего страшного, я не волнуюсь».

«Ты не волнуешься, потому что не понимаешь».

«Так объясни мне. Я хочу помочь. Я на твоей стороне».

«Я уже проверил эту кучу, но пересмотри ее еще раз. Смотри во всех карманах, даже в самом маленьком внутреннем. И ищи любые кнопки или люверсы, которые не соответствуют остальным. Я не уверен, с кем мы имеем дело, с ФБР или русскими, но у каждого из них может быть незнакомая нам технология. Поэтому ищи все нетипичное».

Кади без энтузиазма подняла брюки цвета хаки, не совсем уверенная, как правильно искать несуществующие устройства. К счастью, похоже, Эрик не слишком пристально за ней наблюдал. Он начал ходить по комнате, как будто волнение в голове, не давало ногам покоя.

«Я подозревал, что кто-то следит за мной уже какое-то время. Я думал, что это тот самый парень. Но я не должен с ним встречаться, что влечет за собой проблему, потому что как я могу знать, кто за мной следит, если не знаю его внешности. Так что в последний раз я его ждал».

«Ждал кого?»

«Я не знаю кого! Именно поэтому мне пришлось ждать, чтобы его увидеть, – Эрик раздраженно помотал головой. – В любом случае, когда он приехал, разговаривал по телефону. По-русски».

Эрик открыл глаза, наполненные пониманием, совершенно недоступным Кади.

«И я должен был что-то сделать. Если мои подозрения верны, это может быть возмездие».

Кади, должно быть, слишком тяжело вздохнула, потому что Эрик резко замер. Он посмотрел на нее со смесью подозрения и обиды:

«Ты мне не веришь».

Ее разум оцепенел, она не знала, как «сотрудничать», не усугубляя бред.

«Я не знаю. Но я здесь, чтобы помочь решить твою проблему».

«Почему ты разговариваешь со мной как с каким-то роботом? Ты думаешь, я не слышу, насколько это неискренне звучит?»

«Эрик, я стараюсь изо всех сил».

«Ты разговариваешь со мной снисходительно».

«Я считаю, что постоянный прием лекарств может очистить твою голову, поэтому…»

«Господи! – вскричал Эрик, дергая себя за торчащие, словно от электрошока, волосы. – Вечно про лекарства. Я думал, что отец у нас – сестра Рэтчед[23], но et tu?[24] Господи, да неужели меня никто больше не будет слушать? Ах да, я же единственный больной в этой семье. У меня для тебя новость: вам всем пора принимать таблетки. Начните с мидола».

«Да пошел ты! – Метод СССП пошел прахом. – Все в этой семье с тобой носятся. Ты пробыл дома меньше недели, а мама уже готова отменить ради тебя все встречи, папа стирает твое белье, а я бросаю все, чтобы прийти тебе помочь. А ты твердишь, что мы все против тебя. Ты не ценишь того, чем ради тебя пожертвовали…»

«А ты думаешь, я ничем не жертвую? Я жертвую собой ради всех, а они в ответ меня подставляют! А те лекарства, которые заставляют вас с отцом чувствовать себя в безопасности и уюте рядом со мной, притупляют мои чувства в тот момент, когда они должны быть обострены. Половину времени я нахожусь под действием снотворного без всякой причины, только ради этой семьи. Я должен стать лучше для тебя. То есть ты серьезно? – Слова рвались из него с лихорадочной скоростью. – И там, и тут… я, мать вашу, слишком послушен – вот в чем моя проблема. Хватит. Я не позволю ни тебе, ни ей, ни отцу разрушить мою репутацию. Теперь я сам о себе забочусь. И собираюсь стать следующим светилом в мире физики. – Он стоял, тяжело дыша. – Я звоню маме».

«Эрик, – медленно и твердо произнесла Кади, – не звони маме».

«Почему? Потому что ты ревнуешь?»

Даже в разгар бреда колкость оказалась слишком резкой, и от обиды Кади потеряла дар речи. Эрик не стал ждать, пока удар достигнет цели, он был слишком занят, тыкая в экран телефона.

Кади попыталась выхватить аппарат у него из рук, но Эрик с силой ее оттолкнул. Она в шоке не смогла среагировать. Он никогда раньше не поднимал на нее руку… но это был не конец. Эрик снова ее толкнул, ударил по лицу и закричал:

– Убирайся из моей комнаты! Оставь меня в покое!

Он грубо вытолкал ее из спальни, ударив плечом о дверной косяк, и Кади, споткнувшись, вылетела в коридор. Дверь захлопнулась с такой силой, что задрожали стены.

– Ай! Больно же, Эрик! – заорала она в закрытую дверь, как никогда похожая на младшую сестренку.

Но тут же сбежала вниз на случай, если он снова откроет дверь.

Эрик, должно быть, все же позвонил матери, потому что через двадцать минут к дому подъехала машина. Кади вернулась в гостиную, не в состоянии сосредоточиться на подготовке к тестам, и вместо этого мысленно перечисляя причины для недовольства Эриком. Когда мать вошла, она сразу же бросилась наверх к Эрику, не заметив дочь на диване. Кади слышала, как она воркует с Эриком через закрытую дверь его спальни, пока он, наконец, не открыл дверь. Прошел целый час, прежде чем мать медленно и тяжело спустилась вниз. Даже с макияжем и в элегантном деловом костюме она выглядела изможденной. Первое, что она спросила у Кади, было:

«Ты что ему сказала?»

Теперь она смотрела на шумную Брэттл-стрит, на проходившую мимо маму, разрывавшуюся между плачущим в коляске малышом и старшим ребенком, который дергал ее за пальто, требуя внимания. Горькие чувства Кади в тот день, ее разочарование и ревность к Эрику, ее обида на то, что ее мать видела только его, казались такими незрелыми.

Почему она не видела, что мама пытается сделать все возможное в трудных обстоятельствах? Никто из них, даже сам Эрик, не знал, как справиться с его недугом. Она сказала то, что не должна была. Она плохо справилась с приступом его бреда. Она неуклюже воспользовалась тем, чему научила ее мать. И все, что она сейчас знала… что Эрик был замешан в каком-то заговоре с Прокоп, что Ли следила за ним, усиливая паранойю, если не было ее источником, что все беспокойство ее матери потерять навсегда своего ребенка было оправдано. И действия Кади в тот день казались еще мелочней и несправедливей. Она отчаянно жалела, что не набралась терпения и не дала ему выговориться, не стала для него партнером, сестрой.

Вместо того чтобы ждать, пока он умрет.

Глава 44

Кади хотела найти место последней передачи, как только пообедает, но не заметила, что оставила приложение GPS-геокэшинга открытым на своем смартфоне и разрядила батарею. Так что у нее не оставалось иного выбора, кроме как сделать пит-стоп у себя в комнате.

К счастью, соседок не оказалось дома, поэтому не пришлось придумывать какие-то фальшивые оправдания своим приходам и уходам. Пока телефон заряжался, Кади посмотрела последнюю точку в поисковике на ноутбуке. И очень удивилась, увидев, что она находится на территории Первой приходской церкви, прямо напротив Гарвард-Ярд.

– С каких пор ты ходишь в церковь, Эрик?

Эрик называл себя атеистом, верил в науку и по-своему ее боготворил. Он ощетинивался на заявление организованной религии, что у нее есть ответы на все. Он смиренно относился к ограниченности нашего современного понимания окружающего мира, принимал неизвестное и верил, что откровение может быть найдено посредством экспериментов и теоретической математики. Кади вспомнила, как он утверждал, что нет никакой разницы между верой в Бога и верой в то, что мы все живем в симуляции, за исключением того, что один перестал искать доказательства. Профессор Прокоп была бы для него как верховная жрица. Но он ничего не принимал на слепую веру. Эрик был скептиком. Так о чем же она просила его?

Кади проверила телефон, лежащий на зарядке возле кровати: аж целых десять процентов. Она застонала и легла на спину. Как же она устала!

Кади проснулась от стука в дверь спальни. Открыла глаза, увидела темную комнату, свет дня снаружи почти погас. Сонная, сбитая с толку, она потянулась за телефоном, полностью заряженным и показывавшим начало восьмого. Она проспала весь день.

Стук повторился.

– Эй, Кади, ты можешь выйти? Мы хотим поговорить.

«Почему она просто не войдет? – удивилась про себя она, растирая сонные глаза. – Ведь это и ее спальня тоже. И кто такие «мы»?»

Недоумение только усилилось, когда она открыла дверь в общую комнату и увидела, что обе ее соседки сидят на футоне, склонив друг к другу головы, и Андреа что-то шепчет Раджу. Когда Кади вошла, они замолчали.

– Привет, – сказала Кади, мгновенно почувствовав разлитое в комнате напряжение. Две девушки, которые с самого первого дня были несовместимы, как вода и масло, сейчас смотрели на нее, одинаково нахмурив брови. – Я дремала. В чем дело?

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Андреа.

Голос Раджу был более резким:

– Ты заболела?

– Нет, я в порядке, просто устала. – Кади села на пластиковый стул, у нее вырвался нервный смешок. – Почему вы такие странные?

– Ты пропустила экзамен по психологии сегодня? – спросила Раджу.

Кади выругалась. Неужели сегодня пятница? Она-то думала, что пропустила только занятия по Средневековью, но они были по четвергам, так что…

– Я ждала тебя у двери, чтобы вместе сесть, с того момента, как открыли аудиторию, и до того, как Бернштейн буквально начал раздавать задания. Я думала, ну, вдруг ты просто опаздываешь…

– Нет, я пропустила. Забыла.

– Как? В начале занятий ты была на всех уроках, твои конспекты были лучше учебника. А потом ты просто забиваешь на промежуточный экзамен?

– Не знаю. – Потолочное освещение в общей комнате было таким ярким, что Кади чувствовала себя как на допросе. – Вчера было очень много дел.

– Это когда ты вчера ушла в грозу без зонта и плаща? – Глаза Андреа широко раскрылись за стеклами очков. – И вернулась насквозь мокрая.

– Я пошла на пробежку и просто попала под дождь. Такое случается.

– Тогда вот об этом, – Раджу вытащила синюю тетрадь Эрика и положила себе на колени.

Кади почувствовала, как ее изнутри накрывает жаром.

– Что ж, теперь вы копаетесь в моих вещах?

Ранджу проигнорировала ее возмущение и начала листать страницы.

– Это не круто. Отдай, пожалуйста, мне тетрадь.

Андреа наклонилась вперед:

– Мы бы не так не поступали, если бы не волновались за тебя.

– С каких пор вы подружки? – огрызнулась Кадщи. – Ранджу, я серьезно. Это очень личная вещь. Она принадлежала моему брату, он умер, ясно?

– Это когда он с ума сошел? – небрежно уточнила Ранджу.

Кади ошеломленно осеклась. Она повернулась и зло посмотрела на Андреа:

– Мило, спасибо, что оправдала мое доверие.

Андреа уставилась в колени и густо покраснела. Ранджу наставила на Кади палец:

– Она за тебя переживает. И это очень мило с ее стороны, учитывая, как ты кинула ее с днем рождения. Как и меня кинула с планами. Ты ведешь себя дерьмово по отношению к нам обеим, но я стараюсь не злиться, потому что ты не всегда такой была. С тобой что-то происходит. И самое меньшее, что ты можешь сделать, – это все нам рассказать.

– Потому что мы хотим помочь, – добавила Андреа своим типичным голосом «доброго полицейского».

– Верно. Так что поговори с нами. Зачем ты таскаешь с собой эту тетрадь с безумной писаниной?

– Это не безумная писанина, – защищая Эрика, Кади ощутила спокойствие, которого не ощущала, защищая себя.

– М-да? – Раджу недоверчиво покачала головой. – А по виду она и есть. То есть, господи, это же кровь?

Кади побледнела. Кровь осталась с того дня, когда Уит вытащил ее из-под такси.

– Я просто упала и рассадила ладонь, ничего особенного. И мой брат не был сумасшедшим. Он страдал шизофренией. И был умнее любого из нас. Он просто зашифровал записи, поэтому они так странно выглядят. Он раньше привык оставлять мне задания с сообщениями в коде, так что я поняла. Взломала код, расшифровала записи, выяснила, что это координаты мест. И я следую этим координатам, поэтому…

– Ты сама себя слышишь? – перебила ее Ранджу.

– Знаешь что, – Кади фыркнула, скрестив руки на груди, – вы просто его не понимаете, вы его не знали. Я не обязана объяснять вам, кем и чем был мой брат.

– Меня волнует не его участие во всем этом, а твое.

Кади непонимающе прищурилась.

– Твой почерк в конце тетради, – пояснила Андреа. – Ты писала моей фиолетовой ручкой… что совершенно нормально, ты можешь ее взять.

Кади пожала плечами, но сердце тревожно застучало:

– Я даже не помню, что там. Может, какие-то заметки для себя.

Кивнув, Ранджу передала тетрадь Андреа, та, в свою очередь, показала страницу Кади. Та выхватила тетрадь из рук соседки, глядя на лист бумаги. Снова и снова написанная строчка. Сначала мелким и аккуратным шрифтом, потом крупным и много раз обведенным, так что буквы были тяжеловесными, темными, все ее попытки написать нужным образом:

ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ ЭТОГО СИРОТУ,

НАПРАВЬ ЕГО В ДОМ ДОБРЫХ ХРИСТИАН

ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ ЭТОГО СИРОТУ,

НАПРАВЬ ЕГО В ДОМ ДОБРЫХ ХРИСТИАН

ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ ЭТОГО СИРОТУ,

НАПРАВЬ ЕГО В ДОМ ДОБРЫХ ХРИСТИАН

– Это… – У Кади пересохло во рту.

Когда она писала для Билхи, все мысли были сосредоточены на том, как сделать буквы видимыми сквозь измерение. Но сейчас все выглядело хуже, чем она помнила. И с точки зрения соседок по комнате, находка выглядела маниакально.

– Это не мое. То есть не мне. Я помогала другому человеку, писала, чтобы показать ей. Она должна была обвести буквы, поэтому так жирно написано. Она неграмотная.

Ранджу приподняла брови:

– Неграмотная студентка Гарварда?

– Она не студентка.

– Тогда кто она?

Кади знала, что ее ответы ситуацию не улучшат.

– Вы уже сделали все выводы, какой смысл мне что-то объяснять? Вы мне не поверите.

– Попробуй, – произнесла Андреа. – Мы хотим услышать.

Кади глубоко вздохнула:

– Она призрак.

Обе девушки потеряли дар речи. Густо подведенные глаза Ранджу расширились, у Андреа отвисла челюсть, а на виске забилась голубая жилка.

– Ее зовут Билха. Она приходит ко мне из одна тысяча семьсот шестьдесят пятого, она рабыня в доме президента Холиока, у нее есть ребенок, и ей нужно, чтобы я написала эту записку. Что я и сделала.

Стало так тихо, что Кади слышала жужжание мини-холодильника. Первой нарушила молчание Андреа:

– С таблички на Уодсворт-хаусе.

– Да, – Кади хлопнула в ладони. – Все верно, ты помнишь. Понимаешь? Я ничего не выдумываю.

– Я что-то пропустила?

– Мы видели эту табличку, посвященную рабам в Гарварде, – медленно проговорила Андреа. – И потом ты увидела призрака одного из них?

– Не совсем. Во-первых, я не вижу, а только слышу ее голос, а во-вторых, Билха уже говорила со мной до этого. Поверьте, я понимаю, как это звучит. Я думала, что сошла с ума. Но потом мы увидели табличку. Помнишь, как я испугалась, когда мы ее нашли? Потому что это доказывало, что голоса настоящие.

– Голоса – во множественном числе, – Андреа поймала Кади на слове. – Значит, он не один?

– Они все волшебные черные люди? Потому что это какой-то хренов комплекс белого спасителя?

Андреа подняла руку, предостерегая Ранджу, не сводя глаз с Кади:

– Они когда-нибудь приказывали, чтобы ты себе навредила?

– Нет! Никогда. Они мне помогают. Мы помогаем друг другу. – Кади запустила пальцы в волосы. – Слушай, я не дура. Я понимаю, как это звучит. Но существует наука, квантовая физика, которая все это объясняет. Есть измерения, которые мы не можем осязать, где время искривлено и свернуто само по себе. Эти люди были живы в этом же самом месте, где мы сейчас, только в разные временные отрезки. Я бы тоже не поверила, но они рассказывают мне вещи, которые я просто не могла бы узнать ни откуда больше.

– Кади, ты слушаешь курс истории Гарварда, твоя комната завалена библиотечными книгами. Очевидно, это дает твоему разуму пищу для идей. Разве ты не видишь, что рассказываешь себе сказки? – взмолилась Ранджу.

– Нет никакого курса, я солгала. Я набрала книги, чтобы получить дополнительную информацию к тому, что уже знала. – Кади обмякла, чувствуя себя побежденной. – Бесполезно об этом дальше говорить. Вы мне не верите, все в порядке. Я в порядке.

Андреа посмотрела на Раджу и осторожно сказала:

– Думаю, нам надо посетить кабинет неотложной помощи.

– Что? Нет! Зачем? – Кади пронзила вспышка страха и гнева, она еще никогда не оказывалась по эту сторону баррикад. – Только потому, что я говорю о вещах, которых вы не понимаете?

– Потому что ты переживаешь сильный стресс. – Андреа поднялась.

– Потому что ты говоришь о призраках! – вскричала Ранджу.

Андреа шагнула к Кади:

– Давай просто сходим и проверимся. Я пойду с тобой, а Ранджу тут подождет. Мы быстро.

– Я никуда не пойду. Мне не нужно ничье вмешательство. Плевать, верите вы мне или нет, призраки это или просто механизм преодоления травмы. Я в порядке. Я чувствую себя лучше, чем последнюю пару месяцев.

Ранджу подняла руки:

– Ты разрушаешь себя и даже не замечаешь этого! Ты пропускаешь занятия, пропустила промежуточный экзамен, отталкиваешь друзей. Я слышала, ты переспала с Тедди через полчаса после знакомства в «Фениксе».

– О боже! – Кади невесело рассмеялась. – Это лишний раз доказывает, что ты действительно понятия не имеешь, о чем говоришь. Я ухожу.

Она сунула тетрадь в сумку, схватила телефон и пальто.

– Куда ты собралась? Не уходи! – Андреа встревоженно подпрыгнула на цыпочках. – Кади, тебе нужна помощь…

Кади захлопнула дверь перед их озабоченными лицами.

Ей не нужна ничья помощь.

Ей нужно, чтобы они все держались от нее подальше.

Глава 45

Кади сбежала по ступеням Уэлда и помчалась к Гарвард-сквер. Снаружи было темно, холодно и ветрено, но ей было жарко – ее трясло от ярости. Как долго соседки по комнате сплетничали о ней, сговаривались против нее? Им следовало быть с ней откровенными раньше, прежде чем делать поспешные выводы. Гнев набирал силу, Кади неслась вниз по холму на Холиок-стрит. Они не имели права рыться в ее личных вещах, в том единственном, что осталось у нее от покойного брата. Это более чем грубое вторжение! И замечание про Тедди. И теперь, ослепленные своим невежеством, они пытались вмешаться в ее жизнь, пытались остановить, когда она была так близка к прорыву, к пониманию, что все это значит, пониманию, через что она проходит…. Через что прошел Эрик!

Но среди мыслей мелькнула фраза, которую она писала для Билхи, и наполнила Кади стыдом. Она не помнила, что все прошло именно так, сумбурно, неистово и безумно. Она была смущена, что ее соседки по комнате увидели тетрадный лист; ей казалось, что она стоит перед ними голая. Обоснование, что голоса были чем-то большим, чем просто безумие, имело весомые аргументы в ее сознании, и все же она не смогла правильно его проговорить. Их это явно не убедило. И можно ли их винить? Было ли их сомнений достаточно, чтобы подорвать то, что она испытала? Нет, каким бы невероятным это ни казалось, она знала, что говорит правду.

Она была почти абсолютно уверена. Только потому, что ты не можешь чего-то объяснить, не делает сам факт неправдой. И сейчас был только один человек, который мог утешить ее.

Кади постучала в дверь Лоуэлл-хауса Джи-41.

Никос открыл дверь, одетый в свежую оксфордскую рубашку навыпуск и с закатанными рукавами и серые гарвардские спортивные брюки. Увидев гостью, он улыбнулся:

– Ну, привет! Я тебя не ждал, ты писала?

– Ты пришла.

Она обняла его, крепко к себе прижимая. Никос неуверенно обнял ее в ответ:

– Все в порядке?

– Мне нужно было тебя увидеть. Мы ужасно расстались в прошлый раз.

– В лодочном сарае? Ты была в своем праве, это я на тебя все вывалил.

– В обсерватории? Любая неловкость случилась по моей вине, я неправильно истолковал момент.

– Нет, это не так. Я хочу сказать, что ты был прав, между нами что-то было. Я тоже это почувствовала. Я чувствую это сейчас, я чувствую это каждый раз, когда мы вместе. Я просто не могла в этом признаться. Я просто слишком боялась.

– Боялась чего?

– Боялась чего? – в унисон с Никосом спросил Уит.

– Боялась сделать что-нибудь не так, получить неверный отклик. Но я устала заботиться о чужих суждениях, постоянно сомневаться в себе. Я не могу все и всегда делать правильно, я не могу думать обо всем. Я хочу хоть раз потерять голову, отпустить контроль, хотя бы один-единственный раз. Разве это плохо?

Никос недоуменно покачал головой:

– По-моему, это… полезно?

– Нет, если это означает, что я могу тебя сейчас же поцеловать.

И Кади его поцеловала. Никос сначала удивился, но быстро ответил взаимностью, увлекая ее внутрь комнаты. Они спотыкались, сцепившись в тесном объятии.

Когда они прервались, чтобы отдышаться, Кади потянулась к стене и выключила свет. Комната погрузилась в кромешную тьму, если не считать светящегося экрана компьютера.

– Так не пойдет. Теперь я тебя почти не вижу.

– Стой на месте.

Кади услышала, как Уит чиркнул спичкой.

– У тебя есть свеча? – спросила Кади у Никоса.

Тот что-то пробормотал и отошел в другой конец комнаты. Послышался щелчок зажигалки, и внезапно комната осветилась мерцающим янтарным светом.

– Вот. Я и не думал, что ты можешь выглядеть красивее, чем при лунном свете.

– Я же говорил, что романтик, – Никос привлек Кади к себе.

– Теперь о музыке: двоюродный брат только что прислал мне новую пластинку, предварительный выпуск.

Кади положила ладонь на грудь Никоса:

– Давай включим музыку.

– Хорошая идея. Что тебе под настроение?

– Этель Уотерс: Штормовая погода.

Кади повторила следом.

Никос усмехнулся:

– Прикалываешься? Поди, под эту песню еще моя бабушка девственности лишилась.

– Я не могу думать ни о чем, кроме тебя, когда ее слышу.

– Поставь для меня.

– Как пожелаешь, – Никос отошел к столу и набрал название на ноутбуке. – Ха! На Спотифай[25] и правда есть.

Кади услышала мягкие струны, и кларнет открыл песню, затем один мечтательный удар арфы, прежде чем начался печальный вокал.

– Потанцуй со мной, – прошептал Уит прямо на ухо.

Кади закрыла глаза, улыбнулась и подняла руки.

– О, точно, танцы! – Никос подхватил ее руку, обнял за талию и снова прижал к себе. – М-м, беру слова обратно. Это отличная идея.

Они покачивались в такт мелодии, Кади прижималась щекой к груди Никоса, чувствуя его тепло сквозь прохладный хлопок рубашки. Он поглаживал ее по спине, пока они двигались, и Кади ощущала, как с плеч спадает напряжение с каждой новой нотой песни.

– Ты не так уж плохо танцуешь, – сказала Кади.

– Медленный танец – это совсем другое.

– С чего ты взяла, что я плохо танцую?

– Чтобы облажаться с тобой в медленном танце, я должен быть трупом.

– Что-то случилось, что тебя сегодня расстроило? Поссорилась с соседками? – Его акцент отвлекал.

– Я не хочу об этом говорить.

Они обнимались, танцуя, Кади слушала слова песни: «Я не могу больше, все, что у меня есть в жизни, ушло, штормовая погода…»

– Грустная песня, – мягко заметила Кади.

– Я знаю.

– Не вини меня, ты сама ее выбрала.

– Я не хотела, чтобы тебе было грустно, – прошептала она срывающимся от волнения голосом.

– Это не твоя вина. Я принял пост на «Акроне», потому что ты была права: я действительно хочу это сделать. И тебя я хочу тоже, но мы делаем выбор и надеемся, что он правильный. Это лучшее, на что мы можем рассчитывать в этой жизни.

Никос погладил ее по щеке, взялся за подбородок, чтобы заставить на него посмотреть:

– Каденс, ты не можешь меня расстроить, даже если постараешься.

– Даже если я сделал выбор, это не означает, что мое сердце не разбито от того, что я оставляю тебя. Пожалуйста, помни об этом, ладно?

Кади закрыла глаза и нежно его поцеловала. Она провела пальцами по его густым черным волосам, мягко потянув их на затылке. Никос вздрогнул в ответ. Поцеловал ее глубже, и она почувствовала, как руки напряглись вокруг ее плеч, пальцы сжали ее блузку, грудь крепче прижалась к ее груди. Почувствовала, как уступает его напору, поцелуй становится крепче. Его руки скользнули под блузкой по спине, расстегнули лифчик и одним движением сняли и рубашку, и белье. Теплые карие глаза впились в нее взглядом.

– Ты так красива, – прошептал Никос.

Кади натянула рубашку ему на лицо. Он сдернул ее совсем и отбросил в сторону. Кади снова закрыла глаза и обняла его, прижимаясь. Ощущение обнаженной груди, бьющихся напротив друг друга сердец возбуждало. Не прерывая поцелуя, Никос повернул Кади к кровати и опустил на нее. Он проложил губами дорожку вниз по ее телу, добравшись до кромки джинсов, расстегнул и стащил их. Она слышала, как звякнула пряжка ремня, и скользнула пальцами под эластичный пояс его спортивных штанов. На короткое время руки и губы Никоса исчезли, чтобы взять необходимое из ящика стола. Через мгновение он вернулся, его руки скользнули вверх по ее бедрам, рот поднялся выше. Кади зажмурилась, а когда снова посмотрела вниз, то увидела, что у мужчины, проложившего дорожку из поцелуев на ее животе, были светлые волосы и голубые глаза. Она выгнулась навстречу его прикосновениям, это было приятно, так хорошо. Кади провела пальцами по его волосам цвета спелой пшеницы, скользнула ногтями и притянула для поцелуя. Тепло его губ скользнуло внутрь, с языка, вниз по горлу и самый центр ее существа. Она чувствовала себя одурманенной, затерянной в тумане наслаждения.

Его тяжесть на ней была совершенна. Каждый ее прерывистый вздох усиливал ощущения, наполняя адреналином. Она обхватила его руками и ногами и уткнулась лицом в его шею. Кади ощутила, как ее подхватили мускулистые руки Уита ровно так, как ей хотелось. Он прошептал на ухо ее имя, и она почувствовала его горячее дыхание, почувствовала его сладость. Она прикоснулась губами к его налитому плечу, покрытому веснушками от солнца Джорджии, с привкусом пота и жимолости.

Он двигался в четком выверенном ритме, мощном, но нежном. Удовольствие омывало их волнами, пока жар внутри нее не стал таким горячим, что превратился в свет, а фейерверк за ее веками – таким ярким, что они стали белыми. Он был звездным светом, летящим сквозь время, чтобы коснуться ее, а она – сверхновой.

Глава 46

На следующее утро Кади проснулась с резким вздохом, обнаружив, что Никос лежит, тесно к ней прижимаясь. Он делил с ней подушку – или она с ним – достаточно близко, чтобы она могла видеть поры на его носу. Он выглядел красивым и умиротворенным, густые волосы взъерошены, ресницы спутались, губы слегка приоткрыты, но Кади не чувствовала той интимной близости, которая должна быть у любовников. Вместо этого она ощущала себя неуютно и потеряно.

Она поднялась и направилась в ванную, обойдя обертку от презерватива и сгребая по пути смятую одежду. Плитка в ванной была ледяной. Кади посмотрела на себя в зеркало. Волосы всклокочены, макияж размазан, а глаза налиты кровью; она едва узнавала себя. Прошлая ночь казалась прекрасным сном, но реальность сегодняшнего утра, мягко говоря, сбивала с толку. Кади умылась холодной водой.

Одевшись в ванной, она тихонько подошла к кровати, в которой спал Никос. Она позвала его шепотом, внезапно застеснявшись прикоснуться. Его дыхание оставалось тяжелым и ровным. Она позвала чуть громче и осмелилась похлопать его по плечу.

Никос застонал, потягиваясь, демонстрируя все тело. Но Кади застенчиво отвернулась, как будто они не провели большую часть прошлой ночи, переплетаясь.

– Доброе утро, дорогая. – Никос открыл один глаз и прищурился: – Что ты делаешь так далеко?

Он ухватил ее и попытался утянуть обратно в постель, но Кади удержалась на ногах.

– Мне надо идти.

Никос провел ладонью по изгибу ее тела, зацепившись за пояс джинсов.

– Сегодня суббота, куда тебе так серьезно надо, что даже штаны потребовалось надеть?

– Мне нужно кое-что сделать. – Кади уже думала, что нужно отыскать четвертое место.

Он надулся:

– Я надеялся, что мы сможем поспать. Мои родители приезжают сегодня днем из Лондона, и я уже устал от одной мысли об этом. Оставил бронь в «Столике Генриетты», это самый хороший ресторан на Гарвард-сквер, но могу только представить, как он будет не соответствовать маминым стандартам.

– Премия Бауэра вручается в эти выходные, – вспомнила Кади, плюхаясь в кресло в ногах кровати.

Если бы Эрик был жив, ее родители тоже были бы в городе. Она представила себе, как они вчетвером улыбаются за роскошным обеденным столом, празднуют, счастливы – альтернативная вселенная, где все так, как должно быть.

– Да, церемония вручения состоится в воскресенье вечером, после банкета для всех финалистов, их советников и семей в Факультетском клубе. Я бы пригласил тебя поужинать с нами сегодня вечером, но перелеты коммерческими рейсами всегда портят им настроение.

– Никаких проблем. Вам есть что отпраздновать только в кругу семьи. – Кади кивнула, похлопав его по ноге под одеялом.

Она быстро поцеловала его в щеку.

– Мне пора.

Кади покинула Лоуэлл через боковую калитку и вышла на Плимптон-стрит. Проверила телефон: на нем было пять непрочитанных сообщений. Два от Андреа и одно от Ранджу. Они беспокоились, где Кади, и просили подтверждения, что с ней все в порядке. Последнее, в чем она нуждалась, так это в еще более благонамеренном вмешательстве с их стороны; она написала обеим в общей группе: «Я в порядке, провела ночь у подруги. Пожалуйста, отставьте меня в покое».

Следующее сообщение было от матери. Она сообщала, что находится в дороге, что давало Кади примерно четыре часа до ее приезда. Куча времени. Хотя теперь Кади не знала, как проведет родительские выходные в свете новообразовавшейся проблемы с соседками. Нужно было не давать им упоминать проблемы при ее матери.

К счастью, поскольку мама не участвовала в ее переезде в Гарвард, они незнакомы. Так что, пока Кади будет настороже и удерживать маму подальше от соседок, они не будут знать, кому и что рассказывать. Кади сбросила маме сердечко.

Последнее сообщение было от Алекса: «Архивы отозвались, нашел кое-какие документы по твоему «рабскому» проекту. В какой ты комнате? С радостью все занесу».

Нет-нет-нет, подумала Кади. Она могла только представить, как Ранджу получит архивные свидетельства о ее призраках. Она ответила: «Я не у себя. Давай встретимся возле Анненберга».

Кади ускорила шаг. Она умирала с голоду, и ей не терпелось увидеть то, что нашел Алекс. В чате появилось обозначение, что он набирает ответ:

Отлично! Давай через 15 минут.

Кади добралась до Анненберга, внушительной столовой для первокурсников внутри Мемориального зала. Удивительно, что она была такой красивой. Огромный обеденный зал мог похвастаться сводчатым потолком, поддерживаемым могучими деревянными фермами, между которыми сверкали витражи, больше подходившие для собора, чем для столовой. Четырнадцать канделябров с лампами, похожими на средневековые кубки, освещали отделанное ореховыми панелями пространство. Помимо президентов и выдающихся выпускников Гарварда, смотревших вниз с портретов в золотых рамах и холодных бюстов из белого мрамора, установленных вдоль стен, здесь возвышались статуи Джона Уинтропа и Джона Адамса в натуральную величину.

Фактор устрашения этих уважаемых фигур уступал только десяткам шумных, болтающих, голодных незнакомцев, сидевших под ними. Была причина, по которой Кади пользовалась любым предлогом, чтобы не есть здесь.

Кади взяла себе яичницу и банан и уселась за относительно пустой стол. Она уже собиралась повторно писать Алексу, как вдруг услышала, что ее окликают. Кади подняла взгляд и увидела, как к ней бодро шагает Алекс со своим подносом. На парне были клетчатые пижамные штаны, теннисные туфли и пуховик. Она помахала ему рукой.

– Ну вот, теперь я чувствую себя дубиной. Ты уже одета не в домашнее. – Он поставил поднос напротив нее. – А я беспокоился, что пишу тебе слишком рано для субботы.

– Нет, все в порядке.

На самом деле большинство студентов вокруг были одеты в повседневную уютную одежду, а некоторые щеголяли мокрыми, только что помытыми волосами. Кади вдруг почувствовала себя неловко во вчерашней одежде.

– Я рано встаю.

– Я тоже. Одно из преимуществ раннего прихода сюда – отсутствие очереди за вафлями «Веритас», – Алекс продемонстрировал свою тарелку с золотисто-коричневой вафлей с тисненым университетским гербом, щит с тремя открытыми книгами и надписью «ВЕ-РИ-ТАС». – Сначала я думал, что заказные вафли отвратительны, но теперь я чувствую, что это шутка, понимаешь?

Он выдавил сироп в середину.

– Подслащенная сиропом правда, – сказала Кади.

Алекс рассмеялся:

– Вот и хорошо. Прекрасно подходит для твоего проекта.

Он откусил кусочек, потом вытащил из рюкзака желтоватую папку.

– Итак, библиотекарь архива помог мне найти несколько записей о рабах Холиока. Я сфотографировал их и распечатал тебе копии. Не слишком радуйся, там не так уж много.

– Алекс, спасибо тебе большое за то, что ты это сделал, – Кади взяла у него папку и отодвинула завтрак, чтобы вытряхнуть ее содержимое.

– Без проблем. Я был рад помочь, – сказал он, когда она склонилась над бумагами.

Кади не знала, что ожидала увидеть, но не это.

На снимках были трудночитаемые рукописные списки, описи на коричневой, порченной водой бумаге. Она смогла разобрать одну страницу с надписью «В подвале» с перечисленными пунктами, вроде «Газеты» и «Шесть старых стульев в Летнем домике», а затем «Кровати для слуг и постельные принадлежности £1.12. Джуба £40 Билха £12». Алекс написал поверх копии синей ручкой: «Слуга = раб».

Илай в списке не значился. То ли потому, что его уже не было, то ли потому, что он был бесполезен в глазах хозяев. Кади не могла знать наверняка.

– Ага, теперь я вижу, что и у тебя взрыв на макаронной фабрике. Теперь я спокоен насчет своей пижамы.

– Что? – Кади рефлекторно прикоснулась к голове, обнаружив сбившийся колтун на затылке.

– О… – Улыбка Алекса на миг померкла, но снова вернулась, слегка виноватая. – Ты с утра не дома, полностью одета в субботнюю рань, начес рок-звезды. Извини, я немного туго соображаю. – Он потер ладонями лицо. – Боже, я такой идиот.

– Нет, это мне неловко. – Кади почувствовала, как краснеют щеки.

– Что? Не надо! Это же колледж. Мы друзья, должны давать пятерочку друг другу, – произнес Алекс, но руку не поднял. – Кажется, вон там я вижу соседей по комнате. Наверное, мне стоит пересесть к ним и дать тебе возможность изучить материал.

– О, тебе необязательно уходить. – Кади чувствовала себя плохо, Алекс явно был разочарован, что его благосклонность не оправдала надежд, но ей не терпелось прочитать бумаги.

– Не волнуйся. Я знал с того момента, как ты опоздала на семинар в первый день, что ты слишком крутая для меня. Так и есть.

Кади покачала головой:

– Ты чудом спасся.

– Видишь? Даже это очень круто звучит. В любом случае удачи с исследованиями. Профессора любят, когда на руках есть первичные документы в качестве опоры, запись о смерти была классной.

Он поднялся из-за стола.

– Запись о смерти… – Кади похолодела: – Погоди, а кто умер?

– Э-э, странное имя.

– Билха?

Она лихорадочно перелистывала страницы, которые принес Алекс, в поисках чего-нибудь официального, похожего на свидетельство о смерти, но ничего подобного не попадалось. Неужели Билху поймали? Ее казнили? Был ли Илай наказан вместе с ней?

– Да, Билха. О ней лишь несколько упоминаний. Только то, что она родила сына в тысяча семьсот шестьдесят первом году и умерла в тысяча семьсот шестьдесят пятом, не говорится, сколько ей было лет. – Алекс наклонился над столом и указал на одну из страниц: – Это вместе с кухонным инвентарем, видишь список продуктов? Записано, что она умерла от случайного употребления ядовитых грибов. Библиотекарь архива сказала, что это, вероятно, для того, чтобы никто больше не готовил такое и не ел то, что она делала.

Рядом с чем-то, похожим на список закупки овощей, Кади обнаружила небрежные каракули: «Негритянка Билха отужинала грибным супом и умерла». Почти беззвучный стон сорвался с ее губ. Разумеется, Билха ничего случайно не проглотила, женщина, которая умела делать лекарства из растений, вряд ли была необразованной домашней кухаркой. Она покончила с собой.

– Обожаю это «отужинала» – прекрасно. Дополнительный балл сам напишется. В любом случае увидимся в классе. – Алекс взял свой поднос и оставил Кади в одиночестве и растерянности.

Итак, Билха покончила с собой в тот же год, когда подбросила Илая. Должно быть, ей было слишком больно прощаться с сыном. Или может, в случае, когда ее ребенок рос всего в нескольких городах отсюда, Билха не доверяла себе. Боялась, что не сможет остаться в стороне, не рисковать всем ради одного взгляда, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Или, может быть, она говорила, что самоубийство было частью плана с самого начала, а Кади была слишком тупа, чтобы услышать.

Билха сказала, что она – черная метка на будущем сына, она хочет ее уничтожить, она хочет, чтобы мальчик возродился белым сиротой. Она ни за что не допустит, чтобы остался какой-то след, который может поставить под угрозу новую жизнь ее сына, даже если она и была этим следом. Сила материнской любви могла сравниться только с силой материнского горя.

Кади должна была догадаться.

Пожалуй, хорошо, что нигде в архивах нет упоминания об Илае. Была бы большая новость, если бы ребенок рабыни, принадлежащий президенту Гарварда, был пойман, пытаясь выдать себя за белого мальчика. Кади надеялась, что это сойдет ему с рук.

Жертва Билхи не была напрасной.

Но ее смерть была.

Слеза упала на бумагу, и Кади вытерла глаза. Внезапно шум разговоров студентов и звон столового серебра, казалось, усилились и стали невыносимыми. Она встала из-за стола, оставив тарелку и поднос. Кади пробиралась через сокурсников с нарастающим чувством клаустрофобии, ощущая, как все толпятся вокруг нее, смотрят на нее, осуждают. Она испытывала отвращение к самой себе. Она была так сосредоточена на том, что может произойти, если план Билхи не сработает, что совершенно упустила из виду то, что произойдет, если план сработает.

Как она могла быть настолько наивной и думать, что «помогла» Билхе? Быть настолько легкомысленной, чтобы недооценивать боль потери сына? Она была всего лишь еще одним белым человеком, который не понимал. И даже двести пятьдесят разделяющих их лет не дали понять. Кади все равно помогла бы ей написать записку, которая позволила Илаю избежать рабства. Но если бы Кади подумала хотя бы на два шага вперед, она могла бы предвидеть риск самоубийства Билхи. Она могла бы придумать еще что-то, написать, создать другой план, другой выход. Могла что-то сделать, что-то сказать. Хотя бы попытаться.

Кади толкнула большие двойные двери и вышла на свет.

Ей нужно было добраться до последнего места, указанного координатами. Ей нужно было покончить со всем этим.

Глава 47

Кади зашагала по лужайке, позволяя резкому ветру высушивать влагу на щеках. Высокие вязы Олд-Ярда, такие пышные с листвой и украшенные приветственными знаменами, когда она только переехала сюда, теперь стояли голые. Яркие разноцветные стулья и столики кафе, которые стояли под ними в теплые месяцы, унесли внутрь. Трава стала жесткой и бледной от мороза. Кади поплотнее запахнула пальто и поспешила к Джонстон-гейт по одной из длинных диагональных дорожек.

Дорожки, пересекавшие дворы Гарварда, были, пожалуй, единственной бессистемной частью всего кампуса. В кривой сетке пересекающихся линий не было ни божественного плана, ни симметрии. Были просто пути под разными углами, оставленные разными людьми, в разные времена. Снова и снова, пока они навсегда не отпечатались в камне.

Тихие шелестящие шаги Кади по опавшим листьям были единственным звуком, как вдруг за спиной кто-то громко чихнул.

– Будь здоров, – произнесла она, оборачиваясь.

И только потом поняла, что позади никого нет.

– Прощу прощения. Я же сказал, что заболел.

Роберт.

– Ты ужасно быстро идешь. Куда мы спешим?

– В Первую приходскую церковь.

– О, да благословит меня Господь! Церковь, куда мне точно стоило пойти. Я присоединюсь? Может, удастся обратиться.

– Я не пойду внутрь.

– Да я шучу. Для меня все равно уже слишком поздно. Я был воспитан светским гуманистом, поэтому, естественно, у меня Sehnsucht до сверхъестественного. Sehnsucht по-немецки означает страстно жаждать. По правде говоря, сегодня мне не помешало бы отвлечься.

Ты кажешься очень рассеянной. Все в порядке?

– Нет. Я узнала сегодня очень плохую новость. Я допустила ошибку, пропустила очевидное, и случилось худшее. Не хочу об этом говорить.

– Все в порядке, я и сам в таком же тумане. Опять же, у немцев есть слово для обозначения этого чувства: lebensmüde. Уставший от жизни.

Кади тяжело вздохнула. Уставший от жизни. Она была именно такой. Или, может быть, просто смертельно устала. Наверное, и то, и то.

– Откуда ты знаешь столько немецких слов?

– Немецкие поэты-романтики. Я обращаюсь к ним каждый раз, как начинается приступ жалости к себе.

– Тот реферат по Элиоту, с которым ты мне помог, был настолько хорош, что мне не поверили, что я способна его написать. Тебе стоит получить докторскую степень по поэзии, а не по физике.

– Возможно, что после сегодняшнего придется.

– Почему? Что случилось?

– Рискуя вылить на тебя долгую покаянную молитву, скажу: я получил письмо из Квидиша. Мне отказали.

– Как такое может быть? У тебя же совершенно сумасшедшие показатели!

– Я тоже не мог понять. Поэтому попросил показать мне копию рекомендательного письма Бриджмена. Надеялся, что похвала уважаемого профессора, который знает меня лучше всех, поднимет настроение.

– Не подняло?

– Позволь, зачитаю тебе последний абзац: «Как видно из его имени, он еврей, но совершенно лишен обычных качеств своей расы. Это высокий, хорошо сложенный молодой человек с довольно привлекательными застенчивыми манерами…» Далее следует описание моей, цитирую, «поразительной способности к ассимиляции» и «благородной натуры». Я очень надеюсь, что каламбур был намеренным.

– Тебе отказали, потому что ты еврей?

– Очевидно, ничто другое не имеет такого значения. Ни мое высокое положение среди студентов, ни мои идеальные оценки или опубликованные работы. Все это так, но Бриджмен должен был их уверить, что сын портного Хиба достаточно высок. Не волнуйся, я буду коротко стричь волосы, я могу пройти. И все же я не могу. Этого недостаточно. Резерфорд явно не поверил, что я «ассимилируюсь» в его лаборатории. – Роберт пытался говорить жестко, но в его голосе звучала обида.

– Это так неправильно, прости. Уверена, откроются и другие возможности. Не каждая лаборатория так фанатична.

– Я мог бы заставить атомы вращаться в другом направлении, мои горны могли бы изменить полярность. Мы находимся на краю прорыва в квантовой физике и все еще едем в повозке антисемитизма. Лоуэллу придется подписать мой диплом скрепя сердце.

– Лоуэлл… хаус?

– Роберт Лоуэлл, президент этого университета. Он ввел квоту для еврейских студентов, чтобы держать наше число под контролем. Я прошел отбор, но, увы, исключительный еврей все равно остается евреем.

Кади понятия не имела, что существовала такая политика.

– Наверное, мне следовало этого ожидать. Я всегда был неудачником. Бриджмен ни в чем не виноват. – Голос Роберта смягчился. – Он пытался помочь, я это понимаю. Это данность ситуации. Как он сказал, меня выдает фамилия.

– Какая у тебя фамилия?

– Оппенгеймер.

Имя взорвалось в ее сознании, ослепляя, уничтожая, выжигая. На какую-то долю секунды шок вытеснил все остальные мысли из головы. А потом – взрыв. Синапсы, срабатывающие в ее мозгу, вспыхивали на каждом образе атомной бомбы, которую она когда-либо видела. Вспышка света, яркого, как тысяча солнц, чудовищное грибовидное облако, поднимающееся с чуждой грацией медузы, жуткая тишина перед тем, как треск расколет небо и черепа всех, кто услышит. Затем яростная земля с ревом устремляется за ним, пепел гонит огонь вверх, пока ад не достигнет небес. И жертвы.

Тела, разложенные на слои, разбитые ударной волной, отравленные радиацией. Дома гнулись и горели, как будто были сделаны из бумаги. Города превратились в руины в мгновение ока. Невинные люди, с душами, мечтами, прошлым и будущим, испарились, уничтожились, как будто их никогда и не существовало.

Роберт Оппенгеймер.

Отец атомной бомбы. Каждая подсказка взрывалась в ее памяти своим крошечным взрывом: не по годам развитый гений, физика, термодинамика, Нильс Бор, лето в далеком Нью-Мексико. Но, конечно, она его не узнала. Он еще не был Робертом Оппенгеймером.

Он был всего лишь двадцатиоднолетним юношей с сердцем поэта, честолюбивым и неуверенным в себе, слишком застенчивым, чтобы заговорить с девушкой в соседней кабине, слишком нежным, чтобы дать отпор в летнем лагере, изо всех сил стараясь соответствовать…

– …ужасному факту совершенства. Если, в конце концов, мне придется удовлетвориться тестированием зубной пасты, я не хочу знать, пока это не произойдет.

Если бы только такой банальный финал был возможен. Ее Роберт не знал, на что способен. Ее Роберт не знал, что обречен открыть ящик Пандоры. Не знал, что несет в себе потенциал разрушения городов, подвергая опасности грядущие поколения. Он был всего лишь студентом, заряжавшимся в тихом классе, чтобы изобрести конец света. И он понятия об этом не имел.

Кади прислонилась к шершавому стволу дерева, чтобы не упасть, переспросила еще раз, хотя уже знала, что это правда:

– Ты Роберт Оппенгеймер?

Только ответить было некому.

Глава 48

Роберт исчез.

Как будто кот Шредингера; альтернативные реальности, где призраки могли существовать в двух местах одновременно или в двух временах в одном месте, рухнули теперь, когда она увидела их финал. Их известные судьбы не могли больше оставаться неизвестными, прошлое не могло быть отменено. Ей было больно осознавать, что она никогда больше не услышит ни его, ни Билху.

Все это время Кади спрашивала себя: почему эти голоса, почему эти призраки? За воротами Гарвардского двора могли скрываться сотни духов, но что-то в этих троих притягивало их именно к ней. Подающий надежды ученый, молодая мать, пытающаяся спасти сына, оптимистичный молодой солдат – что их связывало? Что общего между печально известным Робертом Оппенгеймером и вымаранной из бумаг Билхой?

Они были обречены.

Весь их дар, весь потенциал – гений Роберта, любовь и мужество Билхи – исказились, вывернулись, перекрутились. И обернулись руинами. В конце концов, они были призраками, а счастливый финал ни за кем не следует по пятам.

И еще один финал оставался безызвестным. Уит, который смог прорваться сквозь границы времени, чтобы любить ее. Уит, который увернулся от пули – или нет? Почему он должен быть исключением? Уит изменил курс. Он не появится на фронте Второй мировой войны. Кади спасла его от этой участи. Но ее вера истончалась, трещала от сомнений, пока не рассыпалась под ногами и не погрузила ее в такой холодный страх, что это могло быть только правдой. Кади нащупала в кармане телефон и дрожащими руками быстро набрала в поисковике «Акрон», дирижабль».

В первой строке результатов поиска шла статья из Википедии: «А́крон» (ZRS-4) – жёсткий дирижабль-авианосец Военно-морских сил США, который потерпел крушение в результате аварии, связанной с погодой…»

Но на Википедию всегда было сложно полагаться. Кади щелкнула по следующей ссылке на сайт военной истории и пробежала глазами страницу:

«Могучий «Акрон» парил над Вашингтоном, округ Колумбия, главенствуя на инаугурации Франклина Делано Рузвельта, подкрепляя его знаменитое изречение: «Нам нечего бояться, кроме самого страха». Меньше чем через месяц «Акрона» не станет».

Ее взгляд лихорадочно заскользил по строкам:

3 апреля 1933 года американский дирижабль «Акрон» покинул базу Лейкхерст для выполнения обычной учебной миссии. Семьдесят шесть человек на борту понятия не имели, что они летят в один из самых сильных штормовых фронтов, которые охватили Атлантику за последние десять лет…

… Молнии раскалывали небо, радиоприемники исходили помехами…

Они снизили высоту, чтобы избежать удара, но обнаружили, что летят вслепую, с плотной облачностью поверху и туманом внизу… Попутный ветер незаметно увеличил скорость «Акрона», внося в точный расчет ошибку. То, что произошло дальше, было собрано по кусочкам оставшимися в живых…

Выжившие, значит, была надежда.

Сразу после полуночи ветер стал чрезвычайно бурным, и «Акрон» начал падать. Лейтенант-коммандер Уайли освободил аварийный балласт, сбросив почти тонну воды, чтобы поднять нос «Акрона», но он начал быстро подниматься, проносясь сквозь облака. Экипаж восстановил управление на высоте пятисот метров, но шторм все усиливался, засасывая «Акрон» в нисходящий поток воздуха и втягивая корабль в последний спуск. Падающий хвост первым…

Кади почувствовала, как вместе с ним оборвалось и что-то внутри нее.

На высоте двухсот пятидесяти метров «Акрон» содрогнулся от того, что находившиеся на борту приняли за сильный порыв ветра. Чего они не знали – хвост воздушного корабля рухнул в океан. Восемь двигателей дирижабля напряглись, но погруженный хвост действовал как якорь. Двигатели заглохли, и нос рухнул вниз. Через несколько минут море поглотило «Акрон» целиком.

В ту ночь погибло семьдесят три человека, выжили только трое.

Сердце Кади бешено колотилось в груди, пока она цеплялась за последнюю надежду.

Она искала «выживших при падении Акрона» и просмотрела результаты: «Лейтенант Дж. Коммандер Герберт В. Уайли, Ричард Э. Дил, помощник боцмана второго класса, и Муди Э. Эрвин, авиационный кузнец второго класса».

Никакого Джеймса Уитакера Гудвина-младшего.

Тело Кади застыло, но сердце бешено колотилось. Глаза скользили по тексту, пытаясь переставить светящиеся слова в другой итог. Кади крепко зажмурилась, сознание наполнилось звуками падения. Двигатели взвыли, прежде чем заглохнуть, жуткая тишина повисла на одно ужасное мгновение, прежде чем корпус корабля ударился о воду. Она слышала визг и стон ломающихся стальных костей «Акрона», треск заклепок, скручивание рамы, выплеск горячего, как кровь, топлива, когда корабль поглотило море.

Под закрытыми веками Кади видела Уита в океане, его длинные, сильные руки гребца рассекали волны, как весла, стараясь держаться над водой, его горло горело соленой водой и бензином. Он будет искать своих товарищей, пытаться помочь, сначала придвигая годные обломки другим, а себе приберегая напоследок. Сколько ему потребуется времени, чтобы понять – никто не придет? Понять, что вся его молодость, мускулы и мужество не могут сравниться с нестареющей, неутомимой, несравненной силой океана. Узнать, что океан глотает криль и героев одинаково.

И это Кади сказала ему пойти туда. Точно так же, как она беспечно слушала рассуждения Роберта об атомной структуре. Точно так же, как написала предсмертную записку Билхи. Когда Уит говорил о воздушных кораблях, Кади думала об опасностях войны, об опасности, исходящей от внешнего врага.

Она никогда не думала о трагедии в мирное время и не представляла себе врага столь простого, как буря. Как может семьсотпятидесятифунтовый дирижабль упасть из-за погоды? История солдата должна была закончиться совсем не так – не несчастным случаем. И все же глупость любого, кто полагается на постоянство ветров, высокомерие людей, которые надеются одержать верх над Фортуной в ее небесах, была внезапно, фатально очевидна.

Кади ошибалась в суждениях гораздо хуже, чем Уит, поскольку у нее была привилегия смотреть в будущее. Она спокойно слушала, как Уит описывал способность воздушного корабля защищать Тихий океан от нападения, ведь она узнала о Перл-Харборе в шестом классе. Никакие дирижабли не помешали тому дню, который будет жить в бесчестье. Дирижабль, какой дирижабль? Она едва понимала значение этого слова, пока Уит не объяснил ей. Она пыталась защитить его, но не от той опасности; она хотела спасти его, но не от той судьбы. Еще одна ошибка в расчетах. Конечно, «Акрон» погиб в катастрофе, программа «Легче воздуха» провалилась, и дирижабль-авианосец исчез – как раз вовремя для нападения японцев. Как раз вовремя для последнего открытия Роберта Оппенгеймера.

С тех пор как ее брат покончил с собой, Кади лелеяла несбыточную мечту, что если она сможет вернуться в прошлое, то сможет изменить историю. Что ж, она только что получила еще три шанса и все их упустила.

«Может быть, именно это их и объединяет, – подумала Кади, – несчастье встретиться со мной». Она познакомилась с тремя людьми в поворотный момент их жизни – не тот момент, который принесет им счастливый конец, а тот, который приведет к их гибели. Ее проклятие – сидеть в первом ряду их жизненной трагедии, но не иметь возможности ее остановить.

В лучшем случае она оставалась беспомощной, в худшем – послужила спусковым крючком. Почему Бог, или Вселенная, или ее собственный извращенный разум заставил ее пройти через такое? Снова. Зачем размахивать перед ней возможностью искупления только для того, чтобы отобрать?

Она провела пальцами по волосам. Руки коснулись шеи, пальцы наткнулись на шрам. Пятисантиметровый гребень на шее, как раз под левым ухом. Это разом обрушило на нее те воспоминания, которые никогда не сотрутся полностью из памяти.

Сердце забилось так же, как и в ту ужасную ночь. Она точно знала, почему это происходит с ней. Почему Вселенная выбрала ее для встречи с этими тремя призраками?

Чтобы наказать.

Глава 49

Это воспоминание всегда давило на нее, как вода на плотину. Всякий раз, когда Кади прикасалась к шраму, в стене, которую она построила, открывалась крошечная течь. Но сейчас она была слабее, и течь превратилась в волну, унося ее назад к той ночи в прошлом году.

Она думала, что ей снится сон, когда первый раз услышала звук вспарывающего что-то мягкое лезвия. Кади не просыпалась толком, пока холодный металл не коснулся ее шеи.

– Эрик? – Она дернулась и вскрикнула от острого укуса в шею.

– Ш-ш-ш… – Брат наклонился над ней в темноте и притянул ее голову обратно на подушку за волосы.

– Ой! Что ты делаешь? Перестань! – Она пнула его ногой из-под одеяла.

Эрик застонал от огорчения и зашипел сквозь зубы:

– Лежи спокойно.

– Что ты делаешь? – Руки взлетели к голове, чтобы отпихнуть его, и она обнаружила, что вцепилась в собственные распущенные волосы, а кончики пальцев стали влажными от темной крови. – О боже! Ты меня порезал?

– Волосы. Я должен отрезать тебе волосы. Ты должна мне позволить. – Голос Эрика дрожал от паники, но действовал он осмысленно и решительно.

Он забрался на нее сверху, чтобы удержать на кровати, прижал локтем ее плечо и схватил еще одну прядь. Она увидела в его руке кухонный нож.

– Остановись, Эрик, что ты делаешь? – Кади изворачивалась и извивалась под ним.

– Они узнают тебя по волосам.

– Эрик! Эрик! Эрик! – Она звала его по имени снова и снова, пока они боролись, пытаясь привести в чувства.

Это был не ее брат, это был маньяк. Старший брат, который утешал ее после приснившегося кошмара, сам стал таковым. Его руки, похожие на плети растений, которые раньше баюкали и несли ее, теперь прижимали к матрасу с ужасающей силой. Вместо привычной рассеянной улыбки он скалил зубы, как зверь. Даже сейчас Кади не могла поверить, что сражается с человеком, которого любит и которому доверяет больше всего на свете.

И, несмотря на грубость его хватки и ярость, в глазах Эрика была не злость, а отчаянный страх. Ужас овладел его лицом и стирал тонкие различия в чертах брата и сестры, так что у Кади возникло жуткое ощущение, что она видит свое собственное лицо, искаженное страхом. Высокий, даже панический тон его голоса выбил ее из колеи своей чуждостью для него и сходством с ее собственным, и она не разбирала, кто из них кричал, когда они боролись.

Кади слышала, как родители стучат в дверь ее спальни, но не могут войти – Эрик, должно быть, запер ее на ключ. Кади изо всех сил пыталась удержать его руки на виду, но вместо этого видела только блеск ножа, когда он бросался отпилить ее волосы.

– Стой, я должен это сделать! Они тебя узнают! Я не позволю им найти тебя…

Кади удалось перехватить его запястье, но в попытке отобрать нож она взялась за лезвие. И закричала от боли:

– Мамочка!

Следующее, что Кади помнила, это как она сидит на пассажирском сиденье их внедорожника, а отец ведет машину по обледенелой дороге, сгорбившись над рулем. Его нахмуренный лоб был освещен ярко-красными задними фарами машины «Скорой помощи», которая везла Эрика и ее мать впереди них. Они не разговаривали, хотя в машине все равно было шумно: град барабанил по крыше и ветровому стеклу, дворники скрипели с регулярностью метронома. Кади смотрела на свою забинтованную руку на коленях; еще в доме медики перебинтовали ее ладонь и прикрыли неглубокий порез на шее. Между пальцами запеклась кровь, а в центре ладони на белоснежной марле появилось сливовое пятно, сквозь которое сочилась теплая влага. Здоровой рукой Кади опустила солнцезащитный козырек и посмотрела на себя в зеркало. Гротескно… Лицо раскрашено кровавыми пятнами, а прядь волос сбоку срезана, оставляя клочковатый вихор за ухом. Снежный бал был назначен на следующую пятницу.

Это был тот тип школьных танцев, на который Лиз постоянно закатывала глаза. Но это потому, что Лиз всегда приглашали на них пойти. В этот раз у Кади тоже было с кем сходить, и не просто с другом, а по-настоящему с парнем… с Джейком Веррано. Она всегда считала, что он великолепен. Многие девушки так считали, поэтому Кади была в шоке, что он пригласил ее. Теперь она смахивала на душевнобольную. На самом деле еще хуже – Эрику никто не стриг волосы.

Они подъехали к отделению неотложной помощи. Кади увидела, как толпа людей побежала к машине «Скорой помощи» и увлекла Эрика и ее маму внутрь. Отец высадил Кади у подъезда и припарковал машину. Было три часа ночи, и отделение почти пустовало, но все равно пришлось ждать. Отец пошел проведать Эрика.

Кади полагалось заполнить бумаги, лежащие у нее на коленях, но она не могла правильно держать ручку в поврежденной руке. Написанное левой рукой походило на детские каракули.

Отец еще не вернулся, когда администратор назвала ее имя, поэтому Кади самостоятельно общалась с медсестрой. Та измерила пульс, давление, сделала опись ранений.

– Заявление в полицию будете писать? – спросила медсестра.

– По поводу?

– Нападения.

– А, нет, это сделал мой брат.

– Домашнее нападение.

– Он шизофреник.

– Я не осуждаю, милая. Но в таких случаях фотографируют раны, если вы решите выдвинуть обвинение.

От одного этого предложения Кади стало стыдно. Но больничная обстановка внушала послушание, поэтому она сидела тихо, пока медсестра фотографировала «резаные раны» на ее руке и шее и «ушибы» на плечах и руках, где Эрик ее держал. Лицо Кади каждый раз отворачивала.

Ее отвели в больничную палату, только это была не совсем комната, а просто кровать с занавесками по обе стороны. Некоторое время пришлось провести в одиночестве.

Кади вспомнила, что доктор, который наконец пришел, был молод и очень хорош собой, как из телешоу. Она чувствовала себя уродливой и смущенной, пока он говорил с ней. Они покидали дом в такой спешке, что она не успела переодеть фланелевые пижамные штаны и потертую, теперь запачканную кровью футболку и не могла перестать думать, как странно, должно быть, выглядит с отрезанной половиной волос на голове. И это сделал ее собственный брат.

Она никак не могла унять дрожь.

К счастью, красивый доктор справился быстро. Он сказал, что ей повезло. Рана на шее оказалась неглубокой. Нож не задел сухожилия. Ей наложили девять швов на ладонь правой руки и прописали антибиотики, так как на кухонном ноже могли быть бактерии. Счастливой Кади себя не чувствовала.

– А где мама? – спросила она, когда доктор ушел.

– Идет.

Но мать не пришла. Кади не видела ее до тех пор, пока их не выписали и они с отцом не отправились искать палату Эрика, номер сто тридцать семь. Дверь была закрыта. Отец тихонько постучал и велел Кади подождать снаружи. Она сидела в кресле у стены в коридоре, одинокая, случайная девушка в окровавленной футболке и пижамных штанах, в больничных носках и шлепанцах. Она не снимала отцовский огромный пуховик, хотя было слишком жарко, просто потому, что ее футболка была слишком прозрачной, и каждый раз, когда мимо проходила медсестра или врач, глубже куталась.

Наконец родители вышли. Мать Кади посмотрела на нее с усталой улыбкой. Все тело Кади расслабилось, и она улыбнулась в ответ.

– С ним все в порядке, – сказала мать. – Ему дали успокоительное, сейчас он отдыхает.

Он. Ему. Эрик. Кади вспомнила, какая злость ее охватила, что это были первые произнесенные матерью слова. На Кади напали во сне, напали! И все же. Когда следом мать спросила о ее ранах, Кади отмахнулась, слишком разъяренная, чтобы говорить, позволив отцу пересказать слова доктора. Мать потянулась к лицу, и Кади повернула голову, что отозвалось болью в шее.

– Милая, я просто хочу посмотреть, что у тебя на шее.

– Доктор сказал, что рана неглубокая, – сказал отец. – Она должна зажить сама по себе.

– Он сказал, что мне повезло, что она не глубже, – добавила Кади.

– Это хорошо. – Мама опустилась рядом, теперь все трое сидели в ряд, не глядя друг на друга.

Мама убрала за ухо неровно отрезанную прядь волос Кади.

– Они отрастут, – произнесла она, поглаживая дочь по спине.

– Только не к следующей пятнице, – буркнула Кади.

– А что в следующую пятницу?

– Снежный бал.

Мать знала про бал, они даже вместе покупали платье на прошлой неделе. Но это было до того, как Эрик приехал на каникулы. Теперь бала не существовало.

– О, право слово, Кади.

Из комнаты сто тридцать семь вышел другой врач – женщина средних лет с короткими волосами цвета соли с перцем и серьезным выражением лица.

– Хорошо. Итак, он стабилен и спит. Ему дали успокоительное и антидепрессант. Пациенту двадцать лет, все верно?

– Да, все верно, – ответила мама.

– Значит, он взрослый. Из его истории болезни и того, что вы описали, совершенно ясно, что у него был приступ психоза, но сейчас он в порядке. В обычной ситуации мне пришлось бы его отпустить. Однако, если вы чувствуете, что он представляет опасность для себя и других, мы можем принудительно поместить его на семьдесят два часа в психиатрическое отделение для лечения и наблюдения, убедиться, что он принимает лекарства и так далее. В противном случае ему, наверное, лучше было бы дома.

– Да, конечно, мы хотим, чтобы он вернулся домой, – без колебаний ответила мать.

– Дорогая, – мягко сказал отец, положив руку ей на плечо, – может, нам стоит на минутку притормозить с решением?

Доктор взглянул на Кади и нахмурилась. Она взмахнула блокнотом:

– Это он сделал?

Кади кивнула. Доктор повернулась к матери Кади:

– Мне показалось, вы сказали, что он только ее только подстриг.

– Он пытался подстричь ей волосы. Порез на ее шее – несчастный случай.

– А рана на руке? – Доктор уже что-то записывала.

– Да, так получилось, но, Кади, ты сказала, что сама схватилась за нож.

– Карен, – тихо произнес отец.

– Я просто говорю, что это был несчастный случай, непреднамеренный, – продолжала мать. – Это был параноидальный приступ. Эрик любит свою сестру. Он никогда бы не захотел ее ранить.

Отец скрестил руки на груди:

– Но ранил. Думаю, что мы должны включить Кади в эту дискуссию, она должна иметь право голоса при принятии решения о том, поедет ли он сегодня с нами домой.

Мать покраснела и заволновалась:

– Мы оба знаем, что Эрик боится попасть в психиатрическую клинику. Я едва могу уговорить его пообщаться с психотерапевтом. Для него это будет огромный шаг назад.

– Наша дочь должна чувствовать себя в безопасности в собственном доме.

Доктор кивнула, поджав губы:

– Вынуждена согласиться. Безопасность – это самое важное соображение. Для всех.

Мать теперь умоляла:

– Я прослежу, чтобы он принял лекарства. Это была случайность.

– Кади, – отец обнял дочь за плечи, – а ты как думаешь? Твое мнение?

– Ты боишься за свою безопасность? – спросила мать с ноткой недоверия в голосе.

Они все смотрели на Кади. Доктор с чуть приподнятым подбородком, на лице – смесь жалости и нетерпения. Ее отец стоял, ссутулив плечи, его лицо посерело от щетины, а глаза покраснели от усталости. Мать выглядела растрепанной и отчаявшейся, голубые глаза были широко раскрыты, губы потрескались и пересохли.

Кади не знала, что сказать. Она злилась, что мать поехала в машине «Скорой помощи» и даже не проверила ее в приемном покое. Она злилась, что ни один из родителей не взял для нее одежду, и теперь вынуждена беспокоиться, что соски будут видны сквозь поношенную футболку. Она злилась из-за того, что волосы испорчены и ей понадобятся месяцы, чтобы отрастить их снова, злилась из-за того, что ей придется выглядеть уродиной перед Джейком Веррано в тот единственный вечер, когда она хотела быть красивой. Она злилась, что рука болела, когда она двигала пальцами, а шея болела, когда она поворачивала голову. Злилась, что Эрик привлекал все внимание, был ли он золотым мальчиком или проблемным ребенком, а она оставалась невидимой. Она злилась, что он прекращал принимать лекарства, когда ему вздумается, оставляя всех остальных разбираться с последствиями. Злилась на то, что Эрик недостаточно старался, чтобы поправиться, что он не хотел этого так сильно, как они хотели этого для него. Злилась, что ее настоящий брат, старший брат, которого она обожала, и легкие отношения, которые между ними были, могут исчезнуть навсегда.

Но боялась ли она?

Нет.

– Да, – ответила Кади. – Я считаю, ему лучше остаться здесь.

Глава 50

Это зыбучее воспоминание обернулось вокруг ее лодыжек и засасывало вниз, пока угрызения совести не стали удушающими. Кади глотала ледяной воздух, пока он не начал обжигать ей горло, и все равно ей не хватало кислорода. После этого Эрик уже никогда не был прежним. Вынужденное трехдневное пребывание в больнице превратилось в неделю. Вернувшись домой, он извинился и сказал, что никогда не хотел причинить ей боль. Он обнял ее, и они заплакали. Он снова стал ее братом, но он был сломлен умом и духом. Кади его сломала.

С тех пор он редко жаловался на лекарства, но принимал ли он их на самом деле, оставалось загадкой. Эрик становился все более замкнутым и подавленным, единственной эмоцией, которую он выражал, было отчаянное желание вернуться в Гарвард, как будто больше не мог оставаться с семьей ни минуты. Кади его не винила.

Она была почти у Джонстон-гейт. Она видела его величественные колонны из красного кирпича, железные ворота, распахнутые перед ней, как ожидающие руки, но ее ноги так же ослабли и подводили, как и ее дух. Это был поворотный момент для Эрика. Первый шаг на пути к неизбежному самоубийству. И Кади подтолкнула его к этому, потому что злилась, что волосы не будут выглядеть красиво на школьном балу. Этот момент мелочности и предательства будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

Так что призраки были подходящим наказанием. Вторгнуться в ее разум, чтобы ей никто не верил, назвали сумасшедшей, как брата, которого она предала. Чтобы она обманулась, думая, что у нее будет шанс все исправить. Именно она всегда и все делала только хуже.

Кади споткнулась. Земля, казалось, искривлялась и изгибалась под ее ногами, желудок скрутило от отвращения к самой себе. Кади остановилась и подняла взгляд, пытаясь сосредоточиться на верхней части рамы ворот, чтобы побороть нарастающее головокружение. Богато украшенные филигранью железные кружева вились вокруг центральной части – креста. Он был выкрашен в черный цвет. Она ничего не могла сделать, ни в этом мире, ни за его пределами, чтобы искупить свою вину. Крест расплылся в пятно пролитых чернил и размазался, когда ворота исчезли из виду.

Глаза Кади закатились к холодному синеватому небу, и серые ветви деревьев согнулись внутрь, потянувшись к ней своими паучьими лапами. Но они не могли поймать ее так же, как она не могла остановить свое падение. Она закрыла глаза и позволила голове треснуться о бетон.

Она это заслужила.

Глава 51

Очнувшись, Кади обнаружила вокруг небольшую кучку озабоченных студентов и прохожих. Очевидно, она несколько минут пробыла без сознания. Кади правильно ответила на все необходимые вопросы – имя, место жительства, год, нынешний президент, плюс политическая шутка, чтобы доказать, что с ней все в порядке, – но полиция кампуса настояла, чтобы ее отвезли на машине «Скорой помощи» в отделение УМС, Университетской медицинской службы.

Там вокруг нее развернулась буйная деятельность: осмотр глаз, измерение давления, анализ крови, компьютерная томография и капельница. Было установлено, что у нее обезвоживание и сотрясение мозга после падения, но с ней будет все хорошо после отдыха.

Это было почти четыре часа назад. Теперь она просто ждала, когда ее тело впитает полную дозу жидкости внутривенно и лечащий врач проведет повторный осмотр перед выпиской. Она перебрасывалась сообщениями с Никосом, но медсестра сказала, что ей вредно смотреть на телефон, поэтому пришлось смотреть в потолок с больничной койки и безуспешно пытаться задремать. Все, о чем заботилась Кади, – это выбраться из больницы до приезда матери.

– Тук-тук! Как там ваша башка? – спросил седовласый доктор в белом халате, входя в комнату. – Доктор Селлер уже здесь. Выглядите намного лучше, чем когда мы впервые встретились. Цвет вернулся, кровяное давление в норме.

Он оценивающе посмотрел на нее и на различные устройства вокруг.

– Хорошо. Как боль?

– Отлично, я чувствую себя намного лучше. Можно мне уйти?

– Пока нет. Мы серьезно относимся к травмам головы в Гарварде. Это самое ценное, что у нас есть, – доктор подмигнул. – У вас есть еще немного времени, пока капельница опустеет. А я хочу задать несколько вопросов о вашем самочувствии до травмы. Вы помните, что произошло перед тем, как вы потеряли сознание?

«Да, – подумала она, – я позволила всем умереть».

– Ничего, я просто гуляла.

– А до этого? За здоровьем следили?

Кади беспокойно заерзала в постели и почувствовала, как игла капельницы вонзилась в левую руку, а лента натянула кожу.

– Я говорила медсестрам, что меня тошнит, я почти не спала прошлой ночью… – Она пожала плечами.

– Носоглотка выглядит чистой, температура нормальная, так что мы можем исключить грипп, но не спали почему? Академическое давление, проблемы с соседями?

– С соседями все в порядке. – Кади не хотела, чтобы какой-нибудь медицинский работник связывался с Андреа или Ранджу. – Вчера поздно вечером меня не было дома.

– Алкоголь может вызвать сильное обезвоживание.

– Я не пила. Я просто… гуляла.

Он смотрел на нее поверх очков, его голубые глаза были похожи на прожекторы.

– Хотите, чтобы медсестра по какой-то причине принесла вам набор для оказания помощи жертвам изнасилования?

– Нет, определенно нет.

Что она должна была сказать, чтобы заставить его уйти?

– Наверное, я что-то съела в столовой.

– Эта их «изумрудная говядина» – угроза для общества. – Доктор Селлерс что-то записывал на своем листе. – Тем не менее я пришлю Ванессу Хайтауэр поздороваться, это одна из наших социальных работников. Она намного моложе и круче меня, она вам понравится, она всем нравится. Попозже зайду проверить.

Он направился к двери. Пристальное внимание больничного персонала заставляло Кади тревожиться. Она потеребила маленький пластиковый зажим, который обнимал ее указательный палец, как прищепка.

– Мне еще нужно носить это?

– Да, – ответил доктор, не оборачиваясь.

Кади вздохнула и откинулась на спину, поморщившись, когда голова коснулась подушки.

Вскоре вошла молодая афроамериканка и представилась просто Ванессой. На ней были красные очки в пластиковой оправе, а волосы до плеч вились. Ванесса начала со незначительной болтовни, прежде чем перейти к более серьезным вопросам:

– Не случилось ли вчера вечером чего-нибудь такого, что могло бы вызвать у вас стресс?

Кади быстро сказала «нет», желая развеять теорию об изнасиловании, на которую она невольно навела доктора Селлерса. И тут ей в голову пришла одна мысль.

– На самом деле было кое-что, о чем мне неудобно говорить доктору.

– Все в порядке, именно поэтому я здесь.

– Прошлой ночью у меня был незащищенный секс.

– По обоюдному согласию?

– Да, но я приняла утреннюю таблетку. Потом мне стало очень плохо, наверное, у меня была плохая реакция.

– Экстренная контрацепция, как известно, имеет некоторые неприятные побочные эффекты: боль в животе, кровянистые выделения, она индивидуальна для каждой женщины. Вы помните марку? Был ли это План Б, где вы принимаете две таблетки с интервалом в двенадцать часов, или План Б с одним шагом, где есть только одна?

– Две таблетки, но я приняла обе сразу. Я не знала, как надо было поступить. Мне дала подруга, но я так нервничала и смущалась, что они мне нужны вообще, и не могла нормально соображать.

Ванесса кивнула, и Кади почувствовала облегчение от того, что та купилась. Потом Ванесса спросила:

– Как вы себя чувствовали перед тем, как упали в обморок?

– Меня тошнило, кружилась голова. Сердце бешено колотилось, я задыхалась. – Эта часть была правдой.

Ванесса поправила очки на носу.

– Могла быть реакция на таблетку. Но, честно говоря, мне кажется, что у вас была паническая атака. Вы когда-нибудь переживали подобное?

Кади покачала головой.

– Обморок – это более серьезный побочный эффект, чем обычно вызывают медикаменты, даже если вы приняли несколько доз. Однако дополнительные психологические стрессоры, такие как тревога, могут привести к физическим симптомам. Это то, что мы называем психосоматикой.

– Считаете, все в моей голове?

– Нет, я думаю, это может начаться в голове. Симптомы, которые вы испытываете, реальны, но они вызваны или усугублены проблемами психического здоровья, такими как тревога, депрессия, посттравматический синдром. Мы можем сделать себя действительно больными, когда нет правильных способов справиться со стрессом. – Она успокаивающе положила руку на плечо Кади. – Но это только моя догадка. И мы могли бы обсудить это подробнее, если хотите, в Исследовательском центре, когда все успокоится. На данный момент вы пережили страх. И ваши родители тоже.

– Мои родители? Они здесь? Оба? – Кади подумала, что сейчас упадет в обморок второй раз.

– О, ну, мне сказали, вы были какое-то время без сознания. Наверное, в этот момент связались с указанным для экстренных случаев контактом, – объяснила Ванесса.

У Кади оборвалось сердце. Еще один пугающий звонок из Гарварда. Еще одна паническая поездка в Бостон. Скорее всего, до матери дозвонились, когда она уже была в дороге, а отцу пришлось покинуть место, где он собирался с партнерами.

– Вы должны сказать им, что со мной все хорошо. И должны сделать это прямо сейчас.

– Хорошо, хорошо, не волнуйтесь. Уверена, доктор Селлерс уведомил их, что вы стабильны и в порядке. Но подробности, которые мы расскажем им с этой минуты, зависят от вас. Вы хотите, чтобы они вошли? Я могу попросить медсестер не пускать посетителей.

– Да, да, они могут войти.

– Держитесь, скоро вам станет лучше. Могу сказать, что ваши родители очень вас любят.

«Именно поэтому, – подумала Кади, – мне нужно им солгать».

Она поблагодарила Ванессу, и та ушла. У Кади было всего несколько минут, чтобы выбрать линию поведения с родителями. Она посмотрела на рябую белую плитку потолка, глазами соединяя точки. Утренняя таблетка была сплошной ложью. Достаточно неудобный повод, чтобы звучало правдоподобно, достаточно личное, чтобы не возникло слишком много лишних вопросов, но не настолько серьезное, чтобы всполошиться. Разговор будет неловким, особенно с отцом, но не катастрофическим. Без сомнений, она бы предпочла создать у родителей впечатление, что их дочь неразборчива в связях, чем что сумасшедшая.

Первой вошла мама, у Кади перехватило дыхание от одного только взгляда на нее. Не только потому, что мать выглядела обезумевшей от беспокойства, но и потому, что ее светлые волосы теперь были выкрашены в такой же, как у Кади, рыжий цвет.

– Мама?

– Милая! Как ты себя чувствуешь? – Мать бросилась к кровати, отец последовал за ней.

Она поцеловала Кади в щеку так сильно, что ей стало больно.

– Да, все в порядке, я в порядке… – Видеть страх на лице матери было мучительно больно.

Было время, когда она страстно желала, чтобы мать больше смотрела на нее, обращала внимание, окружала заботой ее так, как и Эрика. Но сейчас Кади отдала бы все, чтобы избавить мать от этого выражения. Это было новое давление – быть единственным ребенком, последним.

– Мама, прости меня.

– Не извиняйся, – сказал отец, гладя ее по волосам. – Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке. Мне уже лучше. И еще, папа, у тебя же в эти выходные выезд с партнерами… Мне очень неудобно. Не надо было приезжать. Здешние врачи слишком остро отреагировали, они даже не должны были тебе звонить.

– Наша единственная дочь в больнице, попробовали бы они, черт возьми, не позвонить, – огрызнулся отец. – Прости.

– Нам сказали, что ты была с психологом. Это так? – спросила мать, и на ее лице отразилось беспокойство.

– Это всего лишь социальный работник.

– Зачем тебе понадобился соцработник?

– Он мне не надобился. Это просто процедура. – Кади повторила ложь насчет утренней таблетки.

Когда она закончила, мать сжала ее руку.

– Кади, ты же знаешь, если тебе нужны контрацептивы, мы с отцом поддерживаем твое решение.

– Я знаю, просто я ошиблась. – На глаза Кади навернулись слезы: историю она, может, и выдумала, а вот стыд был настоящим. – Простите, что напугала.

– О, милая, не волнуйся. – Мама покачала головой и тепло обняла Кади. – Я здесь, и мы заберем тебя домой.

– Что? Нет! – Кади оттолкнула ее. – Я не хочу домой. Мне не нужно домой.

Отец шагнул вперед:

– Пирожочек, ты упала в обморок, у тебя сотрясение. Тебе нужно восстановить силы.

– Нет, это всего лишь небольшое недоразумение. Я просто приболела, и все. И я пропустила экзамен по психологии, так что мне нужно наверстать упущенное…

– Ладно, мы поговорим об этом позже.

Внезапно на пороге появился едва не задыхающийся Никос:

– Каденс, я пришел, как только смог стряхнуть родителей… О, здравствуйте! – Он остановился, увидев ее мать и отца, стоящих по обе стороны кровати, уставившись на него. – Как невежливо с моей стороны вот так ворваться. Я Никос Николаидес, а вы, должно быть, мистер и миссис Арчер.

Он пожал руку ее матери, которая была ближе всех, потом подошел к отцу и добавил:

– Вчера вечером ты была воплощением здоровья.

Кади съежилась.

– Ты был с ней вчера вечером? – сказал отец сквозь стиснутые зубы.

Он не заметил протянутой руки Никоса – судя по выражению его глаз, он был слишком занят мысленным удушением. Никос продолжал болтать, ничего не замечая.

– Да, мы танцевали под джаз, представляете?

Кади вздохнула:

– Никос, мне кажется…

– Кем ты себя возомнил?! – Слова вырвались из отца, его лицо стало ярко-красным.

– Простите? – Никос в замешательстве вскинул брови.

– Ты пользуешься моей дочерью и даже не проявляешь к ней уважения, чтобы воспользоваться защитой?

– Папа!

Никос скривился, как будто его только что ударили:

– Прошу прощения?

– Эндрю, ты не помогаешь, – сказала мать.

– О, нет? Прости меня, Карен, но кто-то должен заступиться за нашу дочь. – Тон отца был едким.

Никос стоял, моргая, совершенно сбитый с толку, и Кади взяла инициативу в свои руки:

– Никос, мне очень жаль, спасибо, что пришел, но мне нужно побыть с родителями наедине. Типа прямо сейчас.

– Конечно, – ответил Никос, возвращаясь к реальности, но все еще не понимая, что происходит. – Миссис Арчер, мистер Арчер.

Он кивнул каждому, прежде чем повернуться к Кади:

– Я позвоню тебе позже?

Кади отчаянно закивала, желая, чтобы он просто ушел:

– Уходи, пожалуйста.

– Тогда ладно. – Никос неловко попятился из комнаты, щелчком захлопнув за собой дверь, оставив их троих стоять ошеломленно, молча. Напряжение пронизывало воздух в больничной палате, как запах дезинфицирующего средства, и гул медицинского оборудования был единственным звуком в комнате, отсчитывающим каждую неловкую секунду.

Глава 52

После выписки из УМС мать настояла, чтобы Кади отдохнула в ее гостиничном номере в Чарльзе, а не в своей комнате в общежитии. Кади едва сумела подавить восторг от этой идеи. Ей было необходимо держать родителей подальше от соседок по комнате, да и сама Кади не горела желанием с ними видеться.

Только когда ее родители нажали разные кнопки в лифте отеля, Кади поняла, что они остановились в разных комнатах. Первым был этаж ее отца; мать придержала дверь лифта рукой, пока он обнимал Кади на прощание.

Теперь, убедившись, что с ней все в порядке, он неохотно возвращался в домик партнеров. Двери дважды пытались закрыться, прежде чем он ее отпустил. С матерью Кади он не попрощался.

Это был первый раз, когда Кади остро ощутила их расхождение, даже если никто этого не признавал.

Кади вспомнила, как сильно ссорились ее родители во время болезни Эрика. Даже когда Эрик был в университете, он оставался неиссякаемым источником напряжения в их доме. Различные взгляды родителей на его лечение кристаллизовали несовместимость в их личностях, и каждый чувствовал, что ставки были слишком высоки, чтобы идти на компромисс. В конце концов они сосуществовали в доме, обитая в разных местах, как соседские кошки с различными территориями; ее отец сидел в кабинете наверху, иногда он смотрел телевизор в их спальне после ужина, в то время как мать сидела до поздней ночи за кухонным островком, водрузив очки для чтения и щурясь на ноутбук, где у нее всегда было открыто несколько вкладок с форумами по поддержке шизофреников. Если отец спускался выпить стакан воды, мог начаться скандал. Они по очереди начинали его. Кади мысленно прокрутила один из таких скандалов, подслушанных в гостиной.

– О, опять новички-медики-точка-ком? – начал отец.

Мать не удостоила его взглядом.

– Его беспокоит респиридон. Я смотрю, не было ли у кого-нибудь еще подобных реакций и кто может порекомендовать альтернативные варианты.

– Помни, пожалуйста, что они онлайн-комментаторы, доступ в Интернет не дает медицинской степени.

– Люди здесь делятся идеями, основанными на опыте. Кто-то только что поделился ссылкой на научное исследование, которое рассматривает пищевые добавки, например омега-3…

– Пищевые добавки? Он борется с шизофренией, а не с пубертатом.

– Не принижай того, о чем ничего не знаешь. Ты даже не представляешь, сколько времени нужно, чтобы исследовать каждое лекарство, перепроверить лекарственные взаимодействия, но кто-то должен это сделать. Сколько статей, что я переслала, ты на самом деле прочитал? Ты не можешь критиковать меня, когда ничего не делаешь, чтобы помочь.

– Доктор перепроверяет лекарственные взаимодействия, и нет, я не стану помогать тебе подрывать его профессиональное лечение холистическим тумба-юмба. Современная медицина – не враг, Кар, это единственный шанс нашего сына на нормальную жизнь. Хорошее лекарство может иметь плохие побочные эффекты. Если бы у него был рак, ты бы заставила его отказаться от химиотерапии, потому что ему не нравилось терять волосы?

– Это не рак. Лечение психических заболеваний не делится на черное и белое. Мы должны быть его адвокатами.

– Твоя «защита» позволяет ему оставаться больным.

– Как ты можешь говорить мне такое? Я борюсь за его жизнь. Если он будет страдать от лекарств, то перестанет их принимать. Такое уже случалось не раз и не два.

– Тогда продемонстрируем ему, что есть последствия. Если он не будет принимать лекарства, пригрозим, что перестанем платить за учебу.

– Университет – единственный позитив в его жизни. «Найди хорошее в болезни», помнишь? Это его единственная мотивация.

– Тем больше причин использовать это как рычаг.

– Рычаг? Он не актив, он наш сын. И ему не девять лет, мы не можем запереть его в комнате, если он ослушается. В конце концов, если он увидит в нас врага, он вычеркнет нас из своей жизни. Он возненавидит нас.

– Он может ненавидеть меня, если это поможет ему сохранить здоровье. Это называется быть родителем. Клянусь, иногда мне кажется, что ты просто не хочешь, чтобы он на тебя злился. Тебе не нравится, когда он отталкивает тебя.

– Потому что тогда он перестанет меня слышать.

Дзынь. Двери лифта открылись.

Помедлив, и мама, и Кади вышли. Гостиничный номер оказался выстужен кондиционером, как мясной шкафчик. Мать бросилась к термостату и подняла температуру до двадцати шести.

– Потом уменьшим, когда станет теплее.

Кади, у которой все еще болела голова, сидела на аккуратно застеленной кровати, пока мать суетилась по комнате, включая телевизор на любимый канал Кади и просматривая меню обслуживания номеров, чтобы заказать еду. Вместо привычных гостиничных пейзажных картин или абстракций в их номере красовался макет классной доски со сложными математическими расчетами. Это напомнило ей о расчетах в тетради Эрика.

Кади была почти обескуражена мыслью, что координаты дадут хоть какое-то значимое представление о психике Эрика. В более вероятном сценарии, казалось, его заметки станут еще одной погоней за призраками. Но последняя оставшаяся крошка хлеба манила ее намного сильнее, потому что последняя координата была единственной в списке без галочки рядом. Если она была права и галочки означали, что обмен был завершен, она надеялась, что оставленное Эриком в последнем месте там и находится. Но если она хотела пойти и найти точку, ей нужно было преодолеть более серьезную проблему: маму.

– Ты уже решила, что хочешь?

– Эмн, да, – протянула Кади, впервые глядя на меню.

Одно было точно – мама не успокоится, пока не покормит ее.

– Можно мне салат и жареную картошку?

Пока мать делала заказ, Кади проверила мобильный. Она ожидала получить несколько смущенных или сердитых сообщений от Никоса, но их не было – еще хуже.

Она чувствовала себя ужасно. Какое это, должно быть, унижение, когда ее отец ошибочно обвинил его в незащищенном сексе с ней. Кади отправила Никосу электронное письмо, извиняясь за то, что втянула его в свою ложь. Она не объяснила, что на самом деле привело ее в больницу, только то, что она «попала в затруднительное положение» и «должна была им что-то сказать», но она никогда не хотела обидеть его или смутить. Письмо было коротким и совершенно неадекватным, но она надеялась, что как лейкопластырь оно удержит их отношения, пока им не представится возможность пообщаться лично, и пока она не успела придумать лучшую ложь.

Мама положила трубку городского телефона.

– Сказали, минут тридцать. Значит – сорок пять. Дотерпишь? Может, в мини-бар заглянем?

– Все в порядке. – Кади поковыряла оставшийся после капельницы клей на руке. – Пожалуй, приму душ.

– Может, лучше ванну? У тебя по-прежнему может быть легкое головокружение от того, что вызвало недомогание утром, и от пара будет только хуже. Мне бы не хотелось, чтобы ты получила второе сотрясение за двенадцать часов.

Иногда мамы бывают совершенно правы.

Кади забралась в ванну и безвольно лежала, наблюдая, как медленно вода поднимается, поглощая сначала пальцы, потом колени, а потом полностью окутывает. Вспомнились слова матери «то, что вызвало недомогание». Она была больна. И она была Арчер. В ее роду не встречалось сверхспособностей. Это было просто саморазрушение. Но саморазрушение – не совсем правильное определение; оно оставляет слишком много сопутствующего ущерба. Она выключила воду ногой и осмотрелась: вокруг стерильная белая плитка гостиничной ванной. Маленький фен висел на стене в кобуре, как заряженный пистолет. Она соскользнула под воду с головой и прислушалась к биению своего сердца.

Она подумала об Уите в океане и представила, каково это – утонуть. Ее интересовало, это больнее, чем потерять собственно ребенка? Или сгореть заживо. Или быть преданным. Или любой из ужасов, обрушившихся на окружающих, пока она стояла и смотрела. И все же ее легкие вздрогнули. Ее тело хотело дышать, бороться, жить. Она поднялась на воздух.

Ей не хватало смелости.

Кади вымылась, осторожно вспенила шампунь и сполоснула больную голову. Когда она в следующий раз погрузилась под воду полностью, то сквозь шум услышала бормотание, как будто ее кто-то звал. Голова оказалась над поверхностью.

– Мам, входи, – произнесла Кади, смахивая воду с ресниц.

Мать была уже в ванной, ее глаза расширились от тревоги:

– Все хорошо?

– Да, я в порядке.

Кади тут же пожалела, что нырнула, сообразив, как это могло выглядеть со стороны.

– Я звала, но ты не отвечала.

– Я не слышала, все хорошо.

Мама кивнула, неуверенно улыбаясь.

– Еду уже принесли.

– Хорошо, сейчас выхожу.

– Позволь, я тебе помогу. Боюсь, ты можешь поскользнуться. – Мама помогла Кади развернуть чистое полотенце.

Кади подчинилась, придерживаясь за руку мамы, когда выходила, и позволила ей завернуть себя в огромную банную простыню. Мама промокнула ее плечи.

– Это напоминает то время, когда ты была маленькой. Ты любила ванну.

– Правда?

Мама кивнула.

– Эрик был егозой. Не оставлял в покое вентили крана. Я так боялась, что он ошпарится, что практически всегда держала его руки, когда купала. Но ты тихонько играла и пела себе песенки. Я едва могла тебя вытащить из ванны, уже всю в гусиной коже. Ты была таким милым ребенком.

– Мам, – Кади опустила голову, не в силах смотреть матери в глаза. – Прости меня. Я знаю, как страшно было получить еще один экстренный звонок из Гарварда, это было последнее, чего я хотела.

– Ш-ш-ш, – зашептала мать, убирая волосы Кади с глаз, как делала в детстве. – Посмотри на меня. – Ее голубые глаза были такими же, как у Кади. – С тобой все в порядке, и это главное. Я буду ездить сюда каждый день за хорошими новостями.

Кади потрясла головой:

– Я облажалась.

– Я тебя умоляю, облажалась с мальчиком? Поверь мне, в этих проблемах я разбираюсь, – мама засмеялась. – Так что там за история с Никосом? Он красивый. Вы встречаетесь?

– Нет, но он мне нравится. – Кади отжала волосы.

– Хм, звучит холоднее, чем эта вот вода. Я, может, и старая, но не глупая.

– Я не уверена. Он умный, забавный. Ему был дорог Эрик, но это не отпугнуло его от ухаживаний за мной. Но… мне больше нравится другой.

– О, малышка! – Мама снова растерла ей плечи. – Тогда забудь о Никосе. Кто тот, другой?

– Он ушел.

– Никто не ушел. – Мама помогла Кади надеть один из гостиничных халатов. – Твой отец встречался с ужасной женщиной, когда я впервые с ним познакомилась. Я не позволяла ему изменять со мной, но поверь, я сделала все, чтобы показать ему, чего он лишается. Я должна была спасти его от самого себя.

– А что теперь? – тихо спросила Кади. – Папа снял квартиру?

Мать отмахнулась:

– Теперь все не так просто. Я больше не хочу, чтобы он жил со мной. Не знаю, как он продержался так долго. – Она устало улыбнулась: – Давай поедим. Довольно драмы на выходные, а это я только приехала.

Кади принялась за картошку, а мама – листать варианты фильмов по ТВ, выбирая понравившийся Кади. Мама еще никогда не была с ней так заботлива и нежна, но как бы Кади этого ни желала, она не могла наслаждаться моментом, зная, какая болезненная причина его породила. Как бы ей ни хотелось, чтобы мама была рядом, она чувствовала, что пользуется ее душевной раной. Пребывание в Гарварде напомнило матери о потере Эрика, и на первый план вышла любящая, сосредоточенная и внимательная сторона ее личности. Это было для него. Не для нее.

– Что? – спросила мама. – Ты так смотришь.

– Ты выглядишь по-другому с рыжими волосами.

– По-другому хорошо?

– Очень хорошо. Но ты так долго была блондинкой, что мне надо привыкнуть. Почему ты вдруг перекрасилась?

– Я знала, что скоро родительские выходные, и хочу, чтобы все понимали, кто мой ребенок, – улыбнулась она. – Знаешь, какие мероприятия планируются?

Кади отрицательно помотала головой, все еще не в силах говорить от нахлынувших на нее эмоций.

– Может, тут сказано? – Мать потянулась за номером «Кримсон», гарвардской газеты.

Газета попадалась по всему отелю, стояла у каждой двери вместе с «Ю-эс-эй тудей» и «Нью-Йорк таймс». Мать заглянула в нижнюю часть первой страницы и порылась в сумочке в поисках очков для чтения. Надев их, она снова посмотрела на газету.

– Завтра вручают премию Бауэра?

Кади смотрела на ее лицо, ожидая, какая эмоция появится. Кашлянув, прочистила горло:

– Не читай, если это тебя расстроит.

Но мама все равно продолжала:

– Тут указан Никос.

– Да, он, вероятно, выиграет.

– И ты говоришь, он дружил с Эриком?

– Они лучшие друзья, помимо Мэтта.

– На самом деле не помню, чтобы Эрик про него рассказывал.

Как и про координаты, которые Кади страстно мечтала проверить. Она глянула время на телефоне. Скоро стемнеет. Мама сложила газету и тронула Кади за руку:

– Надеюсь, ты понимаешь, что можешь со мной поговорить.

– Есть кое-что. – Кади ненавидела то, что должна была сделать, особенно учитывая момент, но не видела иного выхода. – Я ходила к психотерапевту в университетском городке, славному парню по имени Грэг. Не потому что был плохой повод, не волнуйся, просто чтобы справиться со своим горем. Он мне очень помог. И учитывая все, что произошло сегодня, и новости о тебе и папе, я думаю, что мне нужно поговорить с ним. Я писала ему из больницы, и он сказал, что свободен. Ты не против, если я схожу? Меня не будет всего час или около того, и я сразу же вернусь.

Мать выглядела потрясенной, но быстро пришла в себя:

– Конечно, конечно. Я поддерживаю на все сто процентов. Тебя подвезти до его офиса?

– Нет, это всего в нескольких кварталах. Думаю, свежий воздух пойдет мне на пользу.

К удивлению и облегчению Кади, она согласилась. Кади оделась, взяла сумку и попрощалась с матерью. Мама обняла ее в последний раз и смотрела вслед из дверей гостиничного номера. Когда девушка была уже в конце коридора, мама окликнула ее:

– Я горжусь тобой.

Кади пришлось кусать губы, пока двери лифта закрывались.

Глава 53

– Эрик, да ты издеваешься!

Кади проследила по карте до конечной координаты в полусотне метров и поняла, что он все-таки посылает ее не в Первую приходскую церковь. Вместо этого Кади оказалась за кованой оградой полуразрушенного кладбища, которого она раньше почему-то не замечала, на углу Масс-авеню и Гарден-стрит. Серые надгробия, выщербленные и запятнанные временем, торчали из земли, как выбитые зубы, а погребенных охраняли древние сосны и скелетообразный полог голых дубов. Точка назначения в приложении весело мигала где-то среди могил. На заборе по периметру красовались две вывески, симпатичная синяя вывеска Кембриджской исторической комиссии, гласившая:

СТАРОЕ ЗАХОРОНЕНИЕ

МЕСТО ЗАХОРОНЕНИЯ ПЕРВЫХ ПОСЕЛЕНЦЕВ

ТОРИ-ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ И РАБОВ

СОЛДАТ – ПРЕЗИДЕНТОВ ГАРВАРДА

И ВИДНЫХ ЛЮДЕЙ КЕМБРИДЖА

1635

И вторая, из потемневшего алюминия, отчищенная только наполовину:

НЕ СЛОНЯТЬСЯ БЕЗ ДЕЛА

НЕ НАРУШАТЬ ГРАНИЦЫ

МЕЖДУ ЗАКАТОМ

И РАССВЕТОМ

Другими словами, не входите после наступления темноты. А сумерки уже наступили. Но ворота еще не заперли, кладбище было пустынно, и никто из людей, спешащих мимо по тротуару, казалось, не поднимал глаз от телефона. Точка назначения была недалеко; если не медлить, возможно, удастся быстро войти и выйти. Кади представила, как Эрик получает удовольствие от этой вывески и этого места. Она попыталась настроиться на его удовольствие от всего необычного, вместо того чтобы нервничать из-за обстановки.

Кади тяжело вздохнула, выгоняя из себя тревогу. На этот раз у нее не было призраков, чтобы составить ей компанию. Этот последний отрезок пути придется проделать самой.

Она проскользнула в железные ворота и пошла по узкой заросшей тропинке резко вправо, подальше от примыкающей церкви. Эрику, должно быть, пришла в голову та же мысль; точка мигнула в дальнем конце кладбища, среди густой листвы возле Гарден-стрит. Если она обогнет забор по периметру, то мимолетному взгляду может показаться, что она стоит на тротуаре снаружи.

Она шла быстрым шагом и не сбавляла скорости, пока не оказалась метрах в пятнадцати от точки назначения. Пока навигатор уточнял ее новое месторасположение, Кади оглядывалась. Самые маленькие надгробия, судя по всему, были колониальных времен. Но о том приходилось только гадать – время так усердно отшлифовало надгробия, что гравировка почти полностью затерлась. Она миновала два высоких надгробия, на которых были высечены только суровые значения «мать» и «отец». На надгробиях восемнадцатого века были выгравированы сложные узоры, в равной мере прекрасные и тревожные.

Один надгробный камень, с изящными зубчатыми краями и цветочной каймой, тем не менее держал крылатый череп с пустыми глазами и зубастой улыбкой. Кади присела на корточки, чтобы прочитать эпитафию под черепом:

В ПАМЯТЬ

О МИССИС ЭЛИЗАБЕТ БАРРЕТТ.

СУПРУГА МИСТЕРА ТОМАСА БАРРЕТТА,

УШЕДШАЯ ИЗ ЭТОЙ ЖИЗНИ

17 АПРЕЛЯ 1785 ГОДА

В ВОЗРАСТЕ 41 ГОДА.

Апрель, подумала Кади, чертов апрель. Затем она увидела маленькую строчку, добавленную внизу:

ТАКЖЕ ДЖОН БАРРЕТТ, ИХ СЫН

УМЕР 7 НОЯБРЯ 1784 ГОДА

В ВОЗРАСТЕ 11 МЕСЯЦЕВ.

Так ее ребенок умер раньше. Может быть, она скончалась от горя? Кади произнесла короткую молитву за Билху.

Она шла дальше, наблюдая, как ее виртуальное «я» на GPS-карте приближается к точке назначения, координатные цифры подползают все ближе к нужному значению, и в то же время стараясь смотреть на землю и не спотыкаться о могилы. Вскоре, как только приложение смогло определиться, оказалось, что она была почти в точке. И снова Кади отметила, что Эрик сделал правильный выбор. Если она пригибалась, то была надежно скрыта от посторонних глаз; с одной стороны надземная могила закрывала ее от церкви, а с другой – густой кустарник защищал от пешеходов на тротуаре. Но спутниковая карта кладбища не содержала подробностей, поэтому она не помогала сориентироваться, в каком направлении следует смотреть, и Кади не могла знать, насколько точно Эрик записал координаты, когда делал тайник. С тех пор как она вошла на кладбище, солнце скрылось за горизонтом, и небо стало почти темным. На поиски оставалось совсем мало времени.

Кади опустилась на колени и осмотрела окрестности в поисках чего-нибудь интересного или необычного, что могло бы привлечь внимание Эрика. Прямо перед собой она увидела богато украшенное надгробие, на дуге которого было выгравировано изображение светящейся ивы, укрывающей урну под своими изящными ветвями. Кади прочитала текст в центре:

В ПАМЯТЬ О МИСТЕРЕ СЭМЮЭЛЕ У.,

СЫНЕ ПОЛКОВНИКА ДЖОСАЙЯ

И МИССИС РЕБЕККИ МОУЭР,

УРОЖЕНЦЕ САФФРИ,

УТОНУВШЕМ В РЕКЕ ЧАРЛЬЗ

НЕПОДАЛЕКУ ОТ ЭТОГО МЕСТА

31 МАЯ 1829 ГОДА В ВОЗРАСТЕ 23 ЛЕТ.

Она отодвинула нестриженую траву, лежавшую вровень с камнем, чтобы прочитать зловещую последнюю строчку:

ДРУЗЬЯ МОЛОДЫЕ, БУДЬТЕ ГОТОВЫ К ВНЕЗАПНОЙ СМЕРТИ.

Кади представила, как ее брат читает это в последние месяцы своей жизни. Этот Сэмюэль был ненамного старше Эрика. Неужели хотел утопиться? Так вот о чем думал Эрик? Она ненавидела себя за то, что его наверняка сюда тянуло.

Скрип ржавой петли заставил Кади подпрыгнуть. Она выглянула из-за края могилы и увидела, как смотритель с лязгом запирает ворота. От его взгляда ее ничто не защищало, поэтому Кади подползла к дальнему углу гробницы и распласталась. Прижавшись животом к земле, она ждала, когда смотритель мелькнет между надгробиями, возвращаясь к красной боковой двери церкви.

Кади попыталась глубоко вздохнуть, чтобы замедлить трусливое сердцебиение.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала, Эрик? – От ее дыхания в холодном воздухе появлялся и исчезал крошечный призрак. – Чтобы я замерзла? Чтобы меня арестовали? Что ты хочешь, чтобы я увидела?

Земля была твердой и неровной, трава – холодной; ветки утыкались в Кади, и она брезгливо размышляла о жуках, которые могли бы наслаждаться кладбищем. Она чувствовала себя жалкой. Но Эрик всегда любил природу. Кади любила историю, а не он. Она повернулась к кустам, а не к надгробиям.

И увидела.

Она медленно поднялась с земли и села на пятки.

Кади потянулась, чтобы коснуться листьев на одном из кустов. Осень окрасила их в свои цвета, но она не могла ошибиться, увидев знакомые лопатообразные листья с зазубренными краями. Даже без характерных цветов Кади хорошо знала эти растения. Было время, когда три огромных горшка с ними ежедневно встречали ее на крыльце собственного дома, и ни одного цветка не было видно.

Это были гортензии.

Кади провела руками по опавшей листве под кустом, чтобы смахнуть верхний слой щепы. В почве под ней она почувствовала что-то неорганическое и мягкое, похожее на тонкую полоску ткани.

Она попыталась поднять предмет, но он не поддавался; она могла просунуть под него палец, но не могла вытащить. Она вонзила ногти в грязь и откопала верхнюю петлю шнурка Гарвардского университета, точно такого же, как тот, на котором Кади носила ключи от своей комнаты в общежитии. Она рыла вокруг него палкой, чтобы освободить от затвердевшей земли, и вытягивала его, как леску, осторожно, стараясь не порвать, пока полностью не вытащила из грязи свой улов.

К концу шнурка был прикреплен небольшой черный металлический контейнер.

Кади ткнула в значок фонарика на телефоне и прислонила его к надгробию. Под светом отвинтила крышку контейнера, и на ладонь упала флэшка, но это было еще не все. Кади сунула палец внутрь и вытащила туго свернутый лист бумаги. Ее сердце бешено колотилось в груди, когда она разворачивала и раскрывала его.

Кади мгновенно узнала почерк.

Я научный сотрудник профессора Микаэлы Прокоп, ее единственный помощник в работе по проекту А-147 Министерства обороны США по обнаружению ядерного вещества с помощью частиц электромагнитной волны.

Недавно я заподозрил, что предварительные результаты этого исследования были незаконно доставлены русскому оперативнику вместо агента Министерства обороны, для которого они предназначались. Боюсь, что я невольно участвовал в этом акте академического шпионажа, содействуя организации передач по указанию профессора Прокоп. Как только у меня возникли подозрения, я перестал повиноваться профессору Прокоп и по собственной инициативе предоставил сегодня ложные данные в точке около станции, чтобы они послужили приманкой и чтобы выиграть время. Только эта флэшка содержит реальные данные результатов третьего испытания.

На момент написания этого письма я не был в состоянии точно определить, имело ли место преступление, поэтому письмо учитывает непредвиденные обстоятельства: я дам профессору Прокоп возможность развеять мои опасения. Если она добьется успеха, то я передам ей эти координаты для доставки, и вы правильный получатель из МО. Если это так, прошу прощения за подсадную утку, я считал, что это был необходимый шаг для защиты интеллектуальной собственности нашей страны. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Если профессор Прокоп не сможет предоставить достоверных доказательств того, что она не использовала меня для передачи этих данных русскому агенту последние два раза, тогда вы, скорее всего, агент ФБР. У Прокоп нет координат этого места, хотя она может продолжать свое незаконное сотрудничество с Россией другими методами.

Это было ее правило, что я один выбирал места передачи и отправлял их координаты по мобильному телефону получателю, она сказала, что таким образом у нее меньше шансов стать мишенью для иностранных агентов. До недавнего времени я не понимал, что это была мера для ее защиты, правдоподобное отрицание ее постоянных контактов с иностранными агентами и создание основы для того, чтобы подставить меня, если ее поймают. Я включил флэшку с реальными результатами третьего испытания в качестве доказательства законности моего обвинения. Уверяю, до сих пор я не знал об этом акте измены, моей единственной ошибкой было доверие к моему наставнику. Меня обманули, мной манипулировали, и к тому времени, как вы прочтете это, я уже уволюсь с должности ее научного ассистента и прекращу с ней всякие контакты. Я готов в полной мере сотрудничать в любом расследовании. Моя электронная почта e.archer@fas.harvard.edu, мой телефон 555-539-7116, я живу в Леверетт-хаус Ф-104. Пожалуйста, посоветуйте, как лучше действовать.

К вашим услугам,

Эрик Арчер

Глава 54

Всю ночь, лежа в гостиничной постели рядом с храпящей матерью, Кади не спала, думая о письме Эрика; к утру она практически выучила его наизусть. Несмотря на то что его предположение казалось параноидальной фантазией, оно виделось ей весьма правдоподобным. Логика, изложенная в письме, была чистой воды Эрикова, вплоть до трюка с приманкой. Подобное он придумал для их заклятого врага детства, Джереми. И если все правда, то это проливало новый свет – близкие, тайные отношения Эрика с Прокоп, их бурное расставание – это не было признаком сексуальной связи, это было доказательством ее заговора с целью продать свои исследования. Как сказал Никос, работа Прокоп финансировалась правительством и была ограничена с явной целью заблокировать иностранцу доступ к ценной интеллектуальной собственности Соединенных Штатов.

Но что, если шпионкой была сама ведущая исследовательница? Кади представляла себе, что связи Прокопа в университетской системе довольно тщательно отслеживаются. Вполне логично, что ей понадобится кто-то с не таким известным профилем, чтобы помочь осуществить любой незаконный обмен информацией. Этот кто-то был ее братом.

К сожалению, содержимое флэшки не помогло прояснить всю историю. Кади прокралась в ванную после того, как мать заснула, чтобы загрузить файлы на свой ноутбук, но они были защищены паролем. Без живого Эрика, который мог бы пояснить ситуацию, флэшка доказывала лишь то, что у него был доступ к конфиденциальным данным, но не то, что они были кому-то переданы по приказу Прокоп. Главный вопрос, не дававший уснуть, был следующим – что означает сам факт, что контейнер лежал на месте и она смогла его найти. Если Прокоп смогла доказать свою невиновность, Эрик должен был передать координаты проверенному законному контакту. Поскольку контейнер пролежал на месте целый год, по-видимому, доказательств не последовало, и Эрик никому не передал координаты. Однако никакой агент ФБР контейнер тоже не забрал. Кади гадала, изменил брат свое решение о виновности Прокоп или просто струсил обвинить профессора, которым восхищался и о котором заботился, в таком серьезном преступлении. Или опасался, что сам столкнется с последствиями участия в деле? Как и в случае с психическим заболеванием, Эрик уже выработал стойкое недоверие к «режиму надзора», внутри которого ФБР занимало первое место, ну или, по крайней мере, третье после родителей.

Или он заявил на Прокоп кому-то из вышестоящих, но ему не поверили? Как раз тогда ему поставили диагноз «шизофрения». Ему прописали лекарство, которое, как известно, он не принимал.

К тому времени, как Эрик порвал связь с Прокоп, у него было несколько документально зафиксированных психотических эпизодов и один случай принудительной госпитализации. Может быть, Эрик предвидел, что ему никто не поверит, и это его остановило. Сначала Кади смотрела на продолжающуюся связь Прокоп с Эриком, несмотря на его обостряющееся психическое заболевание, с благодарностью, и совсем недавно она была в замешательстве, но теперь поняла все с новой ясностью. Выбор параноидального шизофреника для осуществления настоящего шпионского заговора был гениальным. Предполагаемая инвалидность Эрика была ее страховкой, что тайна будет в безопасности.

Но, как учила Билха, в недооценке есть и преимущество. Эрик, возможно, страдал психическим заболеванием, но он не был дураком.

«Он был уязвим. Такие люди, как она, – хищники».

Так сказала Ли Дженнингс. И она была именно тем человеком, с которым Кади нужно было поговорить, если она собиралась найти больше доказательств, подтверждающих заявления Эрика.

Кади и Ли, мягко говоря, начали не с той ноты, но она держала пари, что личная месть Ли против Микаэлы Прокоп будет более чем достаточной мотивацией для сотрудничества с Кади. Ли могла сидеть на важных уликах, даже не осознавая этого. У Ли были фотографии.

На следующее утро мать не хотела выпускать Кади из виду. Она даже не хотела выпускать ее из номера; они заказали завтрак. Но когда мама была в душе, Кади позвонила на кафедру военно-морского флота университета. Кади притворилась, что хочет присоединиться, и спросила, может ли она присутствовать на занятии. Координатор быстро сообщил ей место следующего урока физической подготовки, назначенного на час дня.

Следующие два часа Кади беспокойно хлопала себя по колену и изо всех сил старалась выглядеть нормальной перед матерью. К полудню, не выдержав, Кади ушла на «репетицию хора». Стадион «Солдатское поле» напоминал бетонный Колизей. Многоярусные уровни огромного здания служили одновременно лестницей и сиденьями; его дизайн и назначение были спартанскими. Спрятавшись в тени одной из арок стадиона, Кади наблюдала, как курсанты военно-морской кафедры отжимаются в ряд, а одетые в форму тела поднимаются и опускаются, как клавиши на пианино. Сейчас Кади понимала, почему координатор был так любезен. С наличием состава были трудности.

Кади насчитала всего девять мичманов и двух офицеров, расхаживающих перед ними, и на фоне огромного зеленого пространства и пустых трибун группа казалась еще меньше. Несмотря на расстояние и простую спортивную форму, состоящую из темно-синих шорт и серой футболки, было легко определить, кто из них Ли, – она была единственной женщиной. Хотя Ли была миниатюрной, она не отставала от мальчиков, ее скорость и ритм совпадали с их. Она казалась воплощением дисциплины, ее тело было напряжено, короткие темные волосы собраны в низкий хвост, а лицо направлено вниз.

Вскоре физическая подготовка сменилась растяжкой, и вот студенты вытянулись во фрунт в одну линию. Офицеры пролаяли последние команды, на которые курсанты ответили, взяв под козырек. Кади подошла к скамейке в стороне, где курсанты собирали вещи. Она еще никогда не видела Ли такой расслабленной и приветливой, как в разговоре с однокурсниками.

– Эй, Дженнингс! – окликнула Кади, обращаясь по фамилии, как инструктор до нее.

Ли повернулась. Ее волосы топорщились на висках, промокшие от пота, лицо порозовело от напряжения. Но когда она увидела Кади, она покраснела еще гуще. Ли направилась в другую сторону, но Кади преградила ей путь.

– Подожди, пожалуйста, – произнесла Кади. – Я хочу поговорить о Прокоп.

Они встали под аркой с надписью: «Посвящается радости мужественного состязания – выпуск 1879 года – 29 июня 1904 года». Они не были мужчинами, но Кади чувствовала, что боевой дух весьма уместен.

– Чего ты хочешь?

– Мне нужно, чтобы ты отдала мне фотографии с Микаэлой Прокоп и моим братом.

– Зачем, чтобы устроить мне неприятности? Подать на меня в суд за вторжение в личную жизнь? Помни, у меня нет денег.

– Нет, я хочу тебе помочь. Ты хотела возбудить дело о сексуальных домогательствах против профессора Прокоп, но у тебя было недостаточно доказательств. Я хочу закончить работу.

Ли скрестила руки на груди:

– С чего это вдруг тебе стало не все равно?

– Я нашла тетрадь Эрика и письмо, которое он написал. – Кади старалась не раскрывать слишком много. – Ты застала меня врасплох на днях в «Гато Рохо», но теперь я думаю, ты права. Прокоп обидела и тебя, и Эрика. Она должна понести ответственность. Но у тебя слишком много на кону: твоя стипендия, Бауэр…

– Бауэр вручается сегодня вечером, к завтрашнему дню все это уже не будет иметь значения. Я приду с фотографиями, когда мне будет удобно.

– Легче не станет. Награждение Бауэра только усугубляет ситуацию. Если проиграешь, то твоя жалоба будет выглядеть как скисший виноград. А если выиграешь, то рискуешь собственной наградой, признавшись в преследовании бывшего соперника. э – Кади вспомнила о рекомендательном письме, помешавшем зачислению Роберта в лабораторию. – Ты же знаешь, с какими препятствиями сталкиваются женщины в аспирантуре, сама говорила, что это мужской мир. В какой университет возьмут девушку, которая кричала о дискриминации по половому признаку в отношении женщины-профессора? Я не говорю, что это правильно, все это чушь собачья. Но тебе понадобятся рекомендательные письма от преподавателей этого университета.

Поза Ли смягчилась, и Кади поняла, что довод сработал. Она продолжала:

– Позволь мне это сделать. Отдай мне фотографии, и я скажу, что они были присланы мне анонимно. Мне нечего терять, и кто будет винить скорбящую сестру? Если сейчас никто не встанет против Прокоп, ей и дальше все будет сходить с рук. И… – Кади замолчала, когда лицо Ли вдруг скривилось и по щекам потекли слезы. – Ли, ты в порядке?

Ли покачала головой, закусив губу:

– Не знаю, как ей это сошло с рук, но я была уверена, что ее видел еще кто-то.

– Что ты имеешь в виду? Видел, как она сделала что? – Кади положила руку на плечо Ли, пытаясь успокоить плачущую девушку. – Пожалуйста, поговори со мной, я на твоей стороне.

Ли подняла взгляд, и новые слезы почти не затмили ясную, холодную уверенность в ее глазах:

– Эрик был не один в ту ночь, когда умер. С ним была Прокоп.

Глава 55

– Я следила за ним, а Прокоп была в его комнате. Я снимала как раз перед этим. Ты можешь увидеть ее в окне.

У Кади закружилась голова, она потянулась к холодной бетонной стене, чтобы удержать равновесие. Когда Ли продолжила, ей показалось, что ее сейчас стошнит.

– Я не говорю, что она сыграла какую-то роль в его смерти. Я пропустила момент, когда он на самом деле прыгнул или она… неважно. Но выглядело все так, как будто они ссорились.

Сердце Кади бешено колотилось в груди, пока разум складывал кусочки воедино. Эрик знал, что Прокоп делится или продает исследования России. Он уже бросил ей вызов, подкинув приманку и спрятав флэшку. Он перестал работать на нее. Он собирался выдать ее властям. Другого вывода не было:

– Она его убила.

Лицо Ли стало ярко-красным.

– Нет, то есть я не знаю. Зачем она это сделала? Он ей нравился. И я не видела…

– Ты сообщила об этом полиции?

Ли открыла рот, но ничего не сказала.

Кади повторила вопрос:

– Ты видела, как кто-то, возможно, вытолкнул его из окна здания. Что ты сделала дальше?

– Я ушла.

– Ушла?! – Крик Кади эхом отозвался бетонном тоннеле.

– Я испугалась. Сознание было травмировано, я была, должно быть, в шоке. Все, чего я хотела, – это поймать Прокоп в компрометирующем положении. Она проводила с Эриком гораздо меньше времени последние недели, я чувствовала, что их отношения заканчиваются, я была в отчаянии. Моя подруга жила в комнате в противоположной башне Леверетта с видом на комнату Эрика, я велела ей быть начеку. Она написала, что там была женщина, и я помчалась к ней. Я надеялась сделать снимок их поцелуя или что-то в этом роде, именно такого скандала я ожидала.

– То есть ты ничего не сделала.

– Через минуту я услышала сирены и решила, что это Прокоп их вызвала. Это имело для меня больше смысла, чем то, что она на самом деле его толкнула. Я прочитала все репортажи об этом инциденте и была смущена, что не было никакого упоминания о ней. Я не думала, что я единственная, кто знал.

– Но это не побудило тебя ничего сделать. Ты знала, что Эрик был не один, у тебя были фотографии, и ты ни разу не сказала полиции. Ни на следующий день, ни когда-либо потом?

– Я не была уверена, что у меня есть фотографии, я не была уверена, что именно произошло. Ты считаешь, обвинять профессора в домогательстве – рискованно, а как насчет убийства? Если я ошибаюсь – можно забыть про Бауэр, забыть про стипендию, на меня могли завести уголовное дело. Я не могу прыгать выше головы.

До этого момента Кади, кажется, и не знала, что такое ярость.

– Это был мой брат. У тебя была информация о его смерти, ты не имела права ждать, пока это станет выгодно тебе.

– Я испугалась, прости. Когда имя Прокоп не всплыло, я чувствовала себя ужасно, что не заявила. И чем больше времени проходило, тем хуже мне было. Но снимки вышли паршивыми, у меня не было с собой подходящего объектива. Они такие размытые, что с трудом можно сказать, она ли это. Они ничего не доказывают. Я даже не знаю, что именно они показывают, поэтому просто придержала. Потом мне просто стало казаться, что все кончено. Этим его не вернешь. Никакой разницы…

– Разумеется, есть разница! – Кади закричала, потеряв над собой контроль. – Возможно, моего брата убили! Ты представляешь, через что прошла моя семья? Вопросы? Сомнения? Обвинения? Это нас уничтожило! – Ее грудь тяжело вздымалась. – Мне нужны эти фотографии.

Ли выглядела испуганной.

– Я отдам. Я сохранила все на жестком диске. Можешь прийти ко мне в комнату позже вечером.

– Никаких «позже вечером». Ты достаточно долго скрывала. Что ты сейчас делаешь?

– Должна встречать родителей на станции. Они приехали на прием в честь вручения Бауэра в Факультетском клубе. Но можем сейчас пойти ко мне.

– Нет, погоди. Прием может идеально подойти. Кто там будет?

– Все. Финалисты, их семьи, кураторы, судейский комитет и представители ведущих аспирантур и крупных корпораций. Крупное событие.

– Прекрасно. В котором часу?

– Мероприятие начинается в пять. Затем идет церемония представления, где объявляют победителя.

– Вот что мы сделаем, – заговорила Кади с новоприобретенной уверенностью – Ли будет не просто солдатом, она станет ее бойцом. – Ты принесешь флэшку со всеми фотографиями на прием, там я тебя встречу и заберу ее. Ты сделаешь так, и больше это дело не будет иметь к тебе отношения. Но если ты не найдешь меня и не отдашь флэшку мне в руки, я немедленно иду к главе комитета Бауэра и рассказываю ему все, что знаю. На деле – все, что моей душе будет угодно. А после сообщу в полицию.

Ли кивнула:

– Я тебя поняла.

Но Кади уже не слушала. Она уходила, скрываясь в темноте тоннеля. Она выиграла битву, но война была еще далека от завершения.

Глава 56

Кади переступила порог Гарвардского Факультетского клуба, и воздух стал другим, наполненным сладковато-затхлым ароматом свежесрезанных цветов и запертых дверей. Ноги утонули в мягком восточном ковре, стоило ей войти в вестибюль, больше похожий на гостиную элегантного особняка, с кожаными диванами и мягкими креслами, расставленными перед огромным камином. Обшитые деревянными панелями стены с дамасскими обоями цвета шампанского украшали портреты в позолоченных рамах, изображавшие серьезных белых мужчин на протяжении веков. Они явно не одобряли присутствия Кади.

– Имя, пожалуйста? – Рядом с Кади появился мужчина в малиновом блейзере и с блокнотом в руках.

– Мой брат – один из финалистов, – ответила она. – Родители уже внутри. Я опоздала.

– Добро пожаловать, и примите мои поздравления. Регистрация находится в читальном зале. Гардеробная – слева.

Читальный зал представлял собой большую гостиную в полном праздничном убранстве: цветочные композиции украшали каждую поверхность, группы людей, одетых скорее в корпоративном стиле, чем банкетном, болтали под звуки студенческого струнного квартета, а официанты совершали обход с закусками на блестящих серебряных подносах.

Три пышно-зеленых фикуса в мраморных горшках стояли в обрамлении большого итальянского окна, где прямо за окном стояли голые деревья; даже смена времен года не имела силы по сравнению с Гарвардским Факультетским клубом. Учитывая, что финалистов было всего пятеро, Кади удивилась, что вокруг так много людей.

Пробираясь сквозь толпу, она увидела многих с именными бирками крупных корпораций, одного генерала в полной армейской форме, а остальные были преподавателями Гарварда, а также других университетов и аспирантур – Массачусетского технологического института, Йеля, Чикагского университета, даже Стэнфорда и Калтеха. У многих после имени был указан год – признак того, что они сами выпускники Гарварда.

Толпа вокруг зашевелилась, когда в комнату вошли молодые люди в белых галстуках и фраках. Они встали полукругом, и один объявил:

– Добрый вечер, дамы и господа. Мы – официальная Гарвардская джазовая мужская группа а капелла «Звон и тоники».

Пока люди в толпе перемещались, Кади привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть Ли или свою основную цель – Прокоп, но не увидела ни ту, ни другую. Кади нужно было добраться до противоположного конца зала, где большая часть гостей все еще толпилась у бара. Проскользнув за рядом юношей-певцов, Кади заметила, что Никос разговаривает с двумя людьми корпоративной наружности, но, к сожалению, его куратора рядом не оказалось. Он был очень красив в угольно-черном костюме с квадратом кармана полагающегося малинового цвета. Рядом стояла сияющая пожилая пара – должно быть, родители. Никос явно пошел в мать: ее густые, соболиного цвета волосы гармонировали с его, и она выглядела невероятно шикарно в кремовом костюме от Шанель со сверкающей изумрудной брошью. Его отец был низкорослой седовласой копией сына в строгом темно-синем костюме, и он лишь изредка поглядывал на свой смартфон. Пара выглядела элегантно и дорого, однако они не очень располагали к себе. Кади нырнула в другую сторону. Никос только усложнит конфронтацию с Прокоп. Это Кади нужно было сделать самостоятельно.

Она почти не узнала Ли, когда увидела ее стоящей около банкетного стола. Ли выглядела совсем иначе в девчачьей гражданской одежде – бледно-голубом свитере с черной юбкой и в туфлях на высоком массивном каблуке. Она была менее угрожающей, когда ей становилось так явно некомфортно.

Кади похлопала ее по плечу:

– Принесла флэшку?

Ли уже собиралась ответить, но тут из-за ее спины вышла миниатюрная азиатка.

– Лиэнн, это твоя подруга? – выжидательно спросила женщина.

– Кади, это моя мама, Синьвэй. Мама, это Кади.

У матери Ли была теплая улыбка, волосы до плеч, завитая челка, она была скромно одета в шелковую блузку в цветочек и черные брюки.

– Так приятно познакомиться.

Она сжала ладонь Кади обеими руками и представила отца Ли, Фила, высокого мужчину с редеющими светло-каштановыми волосами и пышными усами. На нем был галстук боло, очки и серьезное выражение лица, которое Кади видела у Ли.

– Вот, – Ли осторожно вложила флэшку в ладонь Кади. – Все фото там, но у меня есть ноутбук в гардеробе, если хочешь проверить. – Она сделала паузу. – Прости меня.

Кади сжала флэшку, наслаждаясь прохладным металлом в горячей руке, потом сунула ее в карман пальто. Посмотрела на лицо Ли и увидела человека, которому эта награда была необходима и который в погоне за ней подвел, возможно, сам себя. Кади не раз подводила себя, чтобы понять.

– Я тебе верю, – произнесла Кади.

Ли удивила ее, внезапно обняв и прошептав на ухо:

– Достань ее!

От того, что у нее теперь были снимки, по телу бежал электрический ток, и Кади почувствовала, как раскаляется докрасна, пробираясь сквозь толпу. Наконец она заметила льняную гриву волос, которую искала.

Микаэла Прокоп стояла у стойки бара, одетая в черное платье с длинными рукавами и низким вырезом на спине. Она разговаривала с двумя пожилыми джентльменами. Изящные руки, светлые волосы, ниспадающие на кремовую кожу, розовые губы, изогнутые в понимающей улыбке, и стипендия Макартура в ее честь.

Она была настоящей бомбой с докторской степенью, даже старая гвардия жаждала ее одобрения. Только женщина могла видеть ее насквозь. Прокоп сделала вид, что смеется над чем-то, сказанным седовласым мужчиной, когда она бросила косой взгляд в сторону Кади. Она извинилась за то, что прервала разговор, подняв один тонкий палец, прежде чем уверенно шагнуть к Кади. Прокоп уставилась на нее хищным взглядом, ее глаза цвета близкой бури ничего не выдавали за пустой улыбкой. Кади надеялась застать ее врасплох, но теперь, когда Прокоп надвигалась на нее, тревога смешалась с гневом, и у нее перехватило дыхание.

На каблуках Прокоп возвышалась над Кади.

– Мисс Арчер, я так рада вас видеть.

– Что вы сделали с моим братом? – Голос звучал тише, чем ей бы хотелось.

– А, Эрик. Конечно, сегодня я думаю о нем. Я всегда говорила ему, что он – мальчик, который станет королем, и награда Бауэра должна была стать его Экскалибуром. Мы должны за него выпить. – Она подняла бокал с шампанским. – За Эрика.

Кади задрожала всем телом:

– Вы его убили.

Прокоп издала тот же фальшивый смешок, который только что изобразила для стариков.

– Боже мой! Я не могу тебя расслышать. Пойдем, поговорим там, где потише. – Прокоп с неожиданной силой обхватила Кади за плечи и повлекла прочь от толпы, прижимая к себе, словно они были старыми подругами, но не ослабляя хватки.

Она провела ее через ближайшую дверь в пустую комнату с эллиптической винтовой лестницей и выложенным плиткой полом, прежде чем Кади выдернула руку, физическая сила высвободила что-то внутри нее. Даже когда слезы подступили к ее глазам, голос лишь стал сильнее.

– В ту ночь вы вытолкнули его из окна.

– Нет, нет, моя дорогая. – Прокоп наклонилась к ней и положила:. – Ты же не думаешь, что это правда. Я любила твоего брата.

Кади плюнула ей в лицо.

Бокал Прокоп разлетелся вдребезги, она отшатнулась в шоке и отвращении. Но теперь слова хлынули из Кади, как кровь из перерезанной артерии:

– Я знаю, что вы были там в ту ночь – у меня есть фотографии. Фотографии, на которых вы в его комнате ссоритесь, когда это случилось. Вы больше не могли его контролировать, поэтому от него избавились!

Прокоп вытерла слюну со щеки. Ее розовые губы скривились в усмешке, но голос оставался размеренным и спокойным:

– Меня не было рядом с вашим братом, когда он умер, и я не потерплю необоснованных обвинений. Охрана! – окликнула она.

– Он догадался, что вы продаете исследования в Россию и используете его для передачи. Он собирался донести на вас за то, что вы гребаный шпион! У меня есть доказательства – я нашла его последний тайник!

На мгновение ледяной фасад Прокоп треснул. Ее губы приоткрылись, а в глазах появилось что-то новое: страх.

В этот момент в комнату вбежали двое массивных мужчин в черных костюмах.

– Дамы, в чем проблема?

– Эта девушка на меня напала. Пожалуйста, немедленно ее уведите.

– Мисс, вам придется пойти с нами, – охранник поманил Кади за собой, но та попятилась.

– Нет, – сказала Кади, указывая пальцем на Прокоп: – Вы должны увести ее, она убийца и шпионка.

Прокоп усмехнулась:

– У нее бред, семейная история психических заболеваний. Она в меня плюнула. – Женщина провела пальцами по волосам, обнажив две серьги из пресноводного жемчуга, серьги, которые Кади видела раньше на прикроватном столике Никоса.

Она с отвисшей челюстью смотрела на Прокоп, а охранник продолжал приближаться.

– Мисс, не усложняйте ситуацию. – Голос охранника вернул ее к действительности.

– Нет, послушай меня, я говорю правду! – Кади попятилась прямо в грудь второго охранника и угодила в кольцо его рук. – Отпусти меня, у меня есть доказательства, я могу доказать!

– Давай-ка выведем ее отсюда, – первый охранник жестом указал на своего партнера, направляя его.

Охранник, державший Кади, развернул ее, но как только он это сделал, то поскользнулся на разбитом бокале и пролитом шампанском и упал на одно колено. Кади вырвалась на свободу.

– Держите ее! – крикнула Прокоп.

Охранник рванулся к Кади, но она отскочила и бросилась к третьей двери с противоположной стороны комнаты, догадываясь, что та ведет обратно на вечеринку. Кади ворвалась в главную гостиную только для того, чтобы врезаться в ряд джазовых исполнителей, нарушив линию и гармонию, упала на землю и прихватила с собой двух певцов. За исключением нескольких вздохов, стало мертвенно тихо, пока она пыталась освободиться от мужчин в смокингах. Стоя на ковре на четвереньках, она подняла голову и увидела, что на нее смотрит множество глаз.

Две пары сильных рук скользнули под мышки. Охранники появились с каждой стороны, легко, одним махом, подняли ее с пола и унесли обратно из комнаты. Кади увидела, люди в толпе вытягивали шеи, чтобы рассмотреть ее, прежде чем хмурый официант закрыл за ними дверь.

Прокоп исчезла. Кади обмякла от осознания поражения. Она обнаружила, что ее выводят через служебную кухню. Служащие в белой поварской форме уставились на нее, а официантка наклонилась и что-то прошептала мальчику, моющему посуду. Младший охранник слева от нее усмехнулся:

– Какое-то время они будут говорить об этом.

– О, конечно. Ты устроила там настоящую сцену, маленькая леди, – сказал старший с грубым бостонским акцентом. – У меня дочь почти твоего возраста, полная той же мочи и уксуса. Почему вы, девочки, любите драму?

– Это не драма. – Кади старалась оставаться сосредоточенной и уважительной. – Этот профессор – шпион, она продает исследования правительства США России. У меня есть фотографическое доказательство, что она убила моего брата, чтобы это скрыть.

– Джоуи, ты вроде говорил, что смотрел это кино на «Нетфликсе»? – спросил он, заставив младшего рассмеяться.

– Вы не обязаны мне верить. Только, пожалуйста, дайте мне поговорить с детективом, я покажу свои доказательства.

– Мы не копы, милая, мы частная охрана, нанятая для вечеринки. А Гарвард не платит достаточно, чтобы иметь дело с русскими шпионами, – сказал старший; они прошли через двери на улицу. – Но если я еще раз увижу вас у этого здания, позвоню в полицию и сэкономлю вам на такси.

Глава 57

Охранники вышвырнули Кади, и она, спотыкаясь, упала на лужайку, где поскользнулась на покрытой инеем траве и снова упала на четвереньки. Если они не вызовут полицию, это сделает она.

Она позволила холодной мокрой земле впитаться в джинсы и полезла в карман пальто за мобильным телефоном, но его не было. Должно быть, выпал во время потасовки. И тут ее осенила ужасная мысль: а флэшка все еще у нее? Кади вскочила на ноги и лихорадочно проверила карманы пальто и брюк. Найдя флэшку, она громко рассмеялась от облегчения. Это означало, что Прокоп ничего не сойдет с рук.

Уже стемнело, и Кади не знала, который час. Она пересекла маленький дворик и села на скамейку, чтобы обдумать следующий шаг. Как раз в этот момент открылась еще одна боковая дверь Факультетского клуба, выпустив свет и мелодии Гершвина. Кади напряглась, готовая бежать, но это оказался не охранник, фигура была стройнее.

– Каденс! – крикнул Никос, подбегая к ней. – Что стряслось? Я видел, как эти парни из а капеллы летели, как кегли для боулинга, а потом мелькнули рыжие волосы между двумя гориллами-охранниками. Это была ты? С тобой все в порядке?

Он стиснул ее в объятиях. Кади напряглась в его руках.

– Что случилось? – Никос посмотрел на нее с беспокойством.

Кади вглядывалась в его лицо, и в голове у нее крутились новые вопросы о мужчине напротив.

– Прокоп. Мы повздорили, и она меня выгнала.

– Прокоп? О чем, черт возьми, вы спорили?

– Эрик.

– И что? Она сказала о нем что-то такое, что тебя расстроило?

– Она сказала… – Кади сейчас не могла поймать четкую связь, но все становилось на свои места. – Она сказала, что называла его «мальчиком, который станет королем», а Бауэр – «его Экскалибуром».

– И это тебя чем-то обидело?

– Это ссылка на короля Артура. – Она пристально посмотрела на него: – Эрик ведь не дарил тебе эту книгу, да?

– «Меч в Камне»? Разумеется, дарил. Может быть, он говорил о ней с профессором тоже…

– Нет. Архимед – учитель. Не ты Архимед, а Прокоп.

Никос рассмеялся и присел, но в его глазах не было веселья.

– Если Эрик дарил книгу ей, откуда она у меня?

Кади пожала плечами:

– Может, взял у нее дома. Ты спишь с ней. Ее серьги лежали у тебя на прикроватном столике.

Никос открыл было рот, чтобы возразить, но остановился, поджав губы.

– Не знаю, что и сказать.

– Меня даже не это волнует. Просто ответь: тебе когда-нибудь действительно было дело до Эрика?

Никос откинулся на спинку скамейки, скрестил руки на груди, но ничего не ответил.

Кади покачала головой, думая обо всех кусочках пазла, которые не подходили друг к другу:

– Эрик никогда не говорил о тебе ни мне, ни кому-либо из моей семьи, ты совсем на него не похож. Но ты был его конкурентом на премию Бауэра, на внимание Прокоп. Не думаю, что ты был другом Эрика. Ты был его соперником.

Никос ухмыльнулся:

– Друг, соперник и далее по тексту…

– Так зачем же лгать, зачем рисовать мне эту радужную картину?

– Я хотел тебе понравиться.

– Но зачем?

– Наверное, из мести.

– Отомстить Эрику? Что Эрик тебе сделал?

– Он меня бросил.

Кади недоверчиво уставилась на него, но его озорство исчезло. Он стиснул зубы.

– Он меня бросил, когда я больше всего в нем нуждался. Любовь и ненависть – две стороны одной медали, ты, вероятно, испытываешь и то, и другое по отношению ко мне прямо сейчас. Мне нравилось иметь достойного противника в лице твоего брата, и я представляю, что он чувствовал то же. С первого курса победить Эрика Арчера было смыслом моего существования. Премия Бауэра должна была раз и навсегда решить, кто из нас главный, пока твой брат не бросил все. Буквально.

Кади отпрянула:

– Он мертв, значит, ты победил.

– Победа по неявке соперника не считается! – прорычал Никос, напугав ее. – Я хотел посоревноваться. Теперь, когда я выиграю Бауэр, рядом с ним будет звездочка, потому что Эрика там не было. – Он вскочил на ноги, принялся расхаживать взад и вперед. – Он нашел лазейку – хитрый гад, – что нет ничего столь священного, столь нерушимого, как нереализованный потенциал. Теперь он гребаный Джеймс Дин физического факультета, Величайший из всех, кто никогда не был. И это чушь собачья! Но теперь о нем надо всегда говорить только хорошо. И даже Микаэла Прокоп говорит тебе: «О, он бы победил». Нет, не победил бы. Это был я. Всегда буду я!

– Эрик умер не назло тебе. Он умер не из-за какой-то дурацкой студенческой премии. Ты понятия не имеешь, через что он прошел, но это определенно не из-за тебя.

– О, из-за меня. Поэтому, как он у меня отнял, так и я стал забирать то, что было его. Сначала его фантазийную девушку-куратора, его «Мику». Затем его сестру. А теперь я получу его приз.

Кади чувствовала, что ей физически больно оттого, что она была с этим мерзким человеком.

– Бауэр ничего не изменит. Ты всегда будешь на втором месте. Ты ни для кого не был первым выбором, ни для меня, ни даже для Микаэлы.

В его глазах мелькнула боль:

– У Эрика никогда не было Микаэлы. Он ее хотел, но я стал первым. Я ее завоевал.

– Мечтай! – Кади встала, чтобы посмотреть ему в лицо. – Ты думаешь, что завоевал ее? Она манипулирует тобой с помощью секса, чтобы отвлечь от того, что на самом деле делает со своими исследованиями, ты просто слишком глуп, чтобы это понять. Эрик понял – как бы ни был болен, он был слишком умен для нее. Он понял это и поэтому ушел, бросил ее. И она его потеряла! Вот почему она спорила с Эриком в его комнате в ту ночь, когда он умер.

Никос фыркнул и разгладил лацканы пиджака.

– Это невозможно. Ночь, когда он умер, была первой, которую мы с ней провели вместе.

– Ты лжешь. – Кади сунула руку в карман, сжимая в кулаке флэшку. – Вот что ты делаешь. Ты лжец. Ты никогда не заботился об Эрике, и ты никогда не заботился обо мне.

– Неправда. Вы оба были мне очень дороги, по-разному. Ты мне нравишься, Каденс, даже больше, чем твой брат. Ты прелестная девушка, и ты была очень приятным средством для достижения цели.

Кади покачала головой, отступая:

– Я тебе доверяла, а ты меня обманул.

– Я не думал, что ты так легко попадешься. Вот почему нанял Теда в тот вечер в «Фениксе», подсобить мне немного.

Это ударило ее под дых.

– Не сердись, тебе ничего не грозило. Тед – талантливый актер, мы с ним сделали постановку. За исключением той части, когда я его ударил, это была импровизация. Он был зол, но нужно же сделать все правдоподобно. Из тебя получилась обаятельная девица. И посмотри правде в глаза, ты хотела мне верить.

У Кади закружилась голова. Она едва могла говорить:

– Ты… ты…

– Отвратительный? Аморальный? Преступно красивый? Говори обо мне все, что хочешь. Ты сестра бывшего студента-психопата. Какую бы возможную угрозу ты ни представляла для меня раньше, сегодня ты ее устранила, отправив по электронной почте извинения за ложное обвинение в том, что у нас был незащищенный секс, как ты сказала во время визита в УМС. У меня есть доказательства того, что ты лжешь и бредишь, написанные твоей собственной рукой.

Ее затошнило от мысли, что она попалась в каждую его ловушку. Кади попятилась, а Никос продолжал наступать:

– И раз уж мы исповедуемся, могу снять с себя все маски. Помнишь, ты спросила, верю ли я в судьбу?

Кади не подняла на него глаз.

– Ты была в одном из своих мечтательных настроений, и я сказал тебе, что думал, призрак твоего брата привел меня к тебе. Видит Бог, если бы призраки существовали, твой брат поднялся бы из земли и ударил меня по лицу.

В аристократический нос Никоса с хрустом врезался правый хук Кади.

Глава 58

Кади фурией пронеслась через Олд-Ярд, злая, но довольная, несмотря на пульсирующие костяшки руки. Никос! Все это время!

Кади мысленно проматывала его самодовольное удовлетворение – удовлетворение, которое она ему дала. От одной мысли хотелось немедленно стрясти противное ощущение с кожи. Особенно глодало то, что Никос был прав: она хотела ему верить. Она хотела чувствовать себя ближе к Эрику, и история Никоса об их дружбе, версия Эрика, который был здоровым и общительным, лучшим другом этого крутого парня, играла за все то, во что она хотела верить о своем брате. В то, что он не был так уязвим, когда она бросила его в этом самом уязвимом состоянии.

Но настоящих друзей у Эрика не было. И теперь Кади поняла, что и у нее тоже. Но теперь она знала, что сделает с Прокоп, и все остальное не имело значения. Она приехала в Гарвард, чтобы связаться с Эриком и понять, почему он умер, отчасти, чтобы искупить его грех, а отчасти – искупить свой, и теперь она это сделает. Здесь злодеем была Прокоп. Она манипулировала Эриком, использовала его, предала и в конце концов убила.

Эрик хотел привлечь ее к ответственности, но умер, не успев этого сделать. Теперь Кади закончит его работу. Все, что нужно было сделать, – собрать все части дела против Прокоп: фотографии, контейнер с письмом Эрика и флэшкой – и его исследовательскую тетрадь – и пойти прямо в полицию. Но сначала она хотела проверить фотографии Ли. Это займет всего минуту, а ее комната в общежитии совсем рядом.

Кади взбежала по лестнице Уэлда, прыгая через две ступеньки. Вставив ключ в замок, она попыталась провернуть его распухшими пальцами. Выругалась, попробовала еще раз и наконец ворвалась внутрь.

Ранджу глянула с футона, освещенная экраном ноутбука.

– Привет, ты в порядке? Где ты была? Мы волновались.

Кади поняла, что оставила свой ноут в номере матери.

– Мне нужно воспользоваться твоим ноутбуком.

– Сейчас? Зачем?

Кади села рядом с Ранджу и взяла ноут с ее коленей.

– Я быстро.

Она свернула открытые окна и вытащила из кармана флэшку.

– Хм, ладно. – Ранджу искоса взглянула на нее. – Прости, если вчера я тебя разозлила, наверное, можно было все сделать лучше.

Кади вставила флэшку и пыталась понять, где находятся файлы.

– Да, ладно.

Она обнаружила, что содержимое диска хранилось в безымянной папке, внутри которой еще несколько, помеченных местоположением и датой. Она остановилась, наведя курсор на последнюю, «Леверетт 26.03», двадцать шестого марта прошлого года, в день смерти Эрика.

– Но по тебе не скажешь, что с тобой все в порядке. Как сейчас: ты ведешь себя чертовски странно, – Ранджу наклонилась, чтобы посмотреть на экран компьютера. – Что ты разглядываешь, фотографии Леверетт-хауса?

– Пожалуйста, помолчи! – крикнула Кади, напугав их обеих.

Ранджу фыркнула и поднялась. Она вошла в спальню и захлопнула дверь. Но Кади больше не заботила их хрупкая дружба; все, что имело значение, – эти фотографии.

Глубоко вздохнув, она дважды щелкнула по папке и добралась до серии файлов, в заголовках которых были только цифры. Она щелкнула первый. Как только файл открылся на экране, ей пришлось закрыть глаза, чтобы пощадить сердце. Хотя Ли оказалась права, изображение было низкого качества, даже пикселизированные контуры лица ее брата, его глаза, его подбородок потрясли Кади до глубины души. Видеть его живым, знать, что это его последние мгновения, все это делало темный и дрянной образ похожим на полуденное солнце, слишком яркое, чтобы вынести. Но она заставила себя быть сильной.

Людям приходилось опознавать тела близких. Они должны были выдерживать подобное, чтобы убедиться, что справедливость восторжествовала.

Кади снова сосредоточилась на изображении. Только Эрик смотрел в камеру. Он обнимал Прокоп, стоявшую спиной к камере, положив подбородок ей на плечо.

Эрик умел чудесно обнимать, его медвежьи объятия поднимали Кади в воздух, и она никогда больше не почувствует их снова. Глядя на фотографию, она чувствовала только зависть, которая сдерживала горе; она ревновала, что его последняя нежность была потрачена впустую на эту злую женщину.

Интересно, какую ложь сказала Прокоп Эрику, чтобы он впустил ее и удостоил прощением? Может, она сказала ему, что собирается сдаться. И в своей доброте он доверился ей и впустил в последний раз. Рука Кади дрожала, когда она щелкнула по следующему файлу. Второе изображение накладывалось на предыдущее, как игральная карта. На этом снимке Эрик и Микаэла смотрели друг на друга в профиль. Хотя они стояли не очень близко друг к другу, близость была очевидна; она касалась его лба, возможно, убирая волосы. Но снова вертикальные кромки окна не давали рассмотреть черты лица Прокоп. Были видны только ее руки и светлые волосы до плеч. На следующих нескольких снимках Прокоп почти не появлялась в кадре; она сидела на краю кровати Эрика, видны были только ее ноги. Однако, листая серию, Кади могла сказать, что Эрик был зол. Было похоже на анимацию с остановкой движения, когда он перемещался из стороны в сторону кадра, расхаживая, жестикулируя. Наконец Прокоп снова появилась, только опять спиной к камере. Хотя выглядело, словно она приближается, тянется к нему, а Эрик ее отталкивает.

Оставалось одно нераскрытое изображение, последняя карта, которую нужно было сдать. Кади перевела курсор на последний файл и обнаружила, что колеблется. Ей хотелось увидеть что-нибудь такое, что безвозвратно заклеймило бы Прокоп, но это на кадре могло оказаться что-то обратное, что Кади не понравится.

Независимо от того, насколько ясно ее разум произносил эти слова, сердцу не нравился этот звук, резкий, жестяной и истинный: Кади хотела увидеть, что Эрика столкнули. Не только потому, что это подтвердит вину Прокоп и оправдает Эрика, но и потому, что оправдает ее саму.

Кади открыла изображение, и у нее отвисла челюсть. Увиденное было хуже, чем она могла себе представить. Эрика никто не толкнул; его расплывчатая темная фигура без помех наполовину высунулась из окна. Ее ужаснуло лицо за его спиной. Женщина тоже была размыта в движении, но не для того, чтобы толкнуть его, а чтобы остановить. Кади видела, потому что лицо женщины выражало страдание, а не гнев, в этом она не сомневалась.

Личность женщины не узнал бы никто, кроме ее собственной дочери.

Глава 59

Ее мать.

Кади пересекла Масс-авеню на красный и не вздрогнула, когда водитель нажал на клаксон. Ожидая увидеть на фотографиях Микаэлу Прокоп, Кади сначала не узнала мать, но правда была очевидна на каждом снимке. Ростом она была слишком мала, чтобы быть Прокоп на первом изображении. И этот жест – убрать волосы со лба, – сколько раз Кади чувствовала те же самые кончики пальцев на своем лбу? И все же это было непостижимо.

Единственной мыслью, более ужасной, чем то, что ее брат покончил с собой, была мысль, что ее мать видела собственными глазами, как он это делает.

Кади миновала железнодорожную станцию. Как она сейчас мечтала о поезде Роберта в никуда, но время было неотвратимо, и она вступила в момент необратимого знания. Тем самым она сделала постоянство самой извращенной альтернативной реальностью из всех возможных. Теперь ни у кого из них не было шанса на спасение. Кади не отомстит за брата, покончив с Прокоп, каракулей параноика-студента будет недостаточно, чтобы ее осудить, а Кади своим безрассудным поведением разрушила доверие к себе. Прокоп не убивала Эрика, но она использовала его, травила в самые слабые моменты, и ей это сойдет с рук, – Кади нашла способ подвести брата даже в смерти.

Неужели Кади узнала об этом последней? Неужели оба ее родителя держат это в секрете от нее, позволяя тонуть в одиночестве? Или ее мать скрывает все даже от отца?

Была какая-то нездоровая кармическая справедливость, что, нанимая Ли, отец непреднамеренно заплатил за то, чтобы она запечатлела на пленке худший момент их жизни. Она больше не узнавала этих людей, даже саму себя.

Но сердце ее разрывалось: всего на один день Кади позволила себе поверить, что Эрик не хотел их покидать, что он стал чьей-то жертвой. Это не облегчало боль от потери брата, но в этом горе было что-то мягкое, за что можно было держаться.

Голая правда была иной. Эрик не был убит. Он покончил с собой на глазах у их матери. Кади, не останавливаясь, прошла по улице, ведущей к отелю матери.

Она больше не искала правильных ответов, их не осталось. Кади бросилась бежать, хотя почти не чувствовала ног. Она парила над собой и смотрела, как ее безмозглое тело мчится вниз к реке, как и в прошлый раз, только теперь буря бушевала внутри нее, и впереди не было никакого укрытия. Не осталось ни места, ни человека, на которого она могла бы положиться; даже собственное сердце, разум, интуиция сбили ее с истинного пути.

Она остановилась у подножия Леверетт-Тауэрс. Старое общежитие Эрика было одним из немногих высотных зданий в кампусе. Почти в каждом окне горел свет, оно походило на оживленный улей. Оно было полно студентов, которые разговаривали, учились, занимались сексом, жили своей жизнью, не обращая внимания на то, что кто-то когда-то жил в такой же комнате, как и они, в чистом мучении.

Вот как работает непостоянное время. Для некоторых оно состоит из минут, нанизанных, как жемчужины, прямо и ровно, двигаясь только вперед. Для других, таких как Кади, время было веревкой, в которой прошлое и настоящее переплетались, складывались пополам и обвивались вокруг шеи. Когда один студент вышел из передней двери ближайшей башни, Кади проскользнула внутрь. Она направилась к лифту, но когда стальные двери открылись, оттуда выскочили еще три студента, шумные и смеющиеся. Кади попятилась с их пути.

В двенадцатиэтажной башне со множеством комнат она никогда не будет в лифте одна. Кади резко свернула налево, к лестнице.

Лестничная клетка была пуста, отлитая из некрашеного бетона, освещенная на каждой площадке единственной люминесцентной лампой в клетке. Поднимаясь по ступеням, она отмечала галочкой все, что пошло не так.

Никос ее обманул. Прокоп от нее ускользнула. Мать ей солгала.

Она подумала о самоотверженной молодой матери, отдавшей последнюю частичку своего сердца за сына. Блестящем молодом человеке, который мечтал о развитии науки, но вместо этого обрушил на человечество бич. Парне, которого она любила, чье спасение оказалось эпицентром бури.

Кади оплакивала их всех: Билху, Роберта, Уита и Эрика. Все всегда касалось Эрика. Оплакивала за всю несправедливость, которую они перенесли, за неправедные руки, с которыми они связались, за недостатки семьи и школы, общества и нации, за весь их блестящий потерянный потенциал.

Каждый пролет был разделен на две секции, огибающие друг друга без единого окна. Напряжение, усталость, ощущение бесполезного кружения – на этот раз ее тело было в согласии с разумом. Мышцы дрожали, свитер прилипал к спине, дыхание было прерывистым и хриплым, но Кади не замедляла шаг. Боль в ногах принесла ей удовлетворение от самобичевания. Она подтянулась к перилам, ее влажная ладонь скрипнула по трубе. Каждый шаг приносил свою горькую правду. У них был ритм, похожий на барабанный бой.

Она предала.

Ее обманули.

Она была слаба.

Она ошибалась.

Она опустошена.

Она одинока.

С ней покончено…

Уже на самом верху Кади чувствовала, как бешено колотится сердце, и все же на нее снизошло спокойствие. Она стояла перед металлической дверью с табличкой:

«Доступ на крышу воспрещен. Внимание: подключена сигнализация, при открывании раздастся сигнал».

У осторожности был шанс. Кади пинком распахнула дверь.

Глава 60

Не обращая внимания на вой сирены за спиной, Кади вышла на крышу, словно лунатик. По краю был выступ высотой в полметра перед двенадцатиэтажным обрывом. Она прошла по нему, как будто это бордюр тротуара. Перед ней черным нефтяным пятном расстилалась река Чарльз. Слезы затуманили зрение, размазывая огни по ту сторону реки, так что здания казались объятыми пламенем. Она хотела бы, чтобы это было на самом деле. Если мост погрузится в черную воду и звезды упадут с неба, как бомбы, тогда мир будет честным. Тогда мир сдержит свои обещания.

Эрику обещалось, но мир не мог выполнить обещанного. Из всех голосов, которые преследовали Кади, его голос был единственным, до которого она не могла дотянуться. Эрик был единственным, кто мог понять ее и объяснить все, и он ушел, запертый в каком-то недоступном прошлом. Она хотела, чтобы он сказал ей не делать этого или что он будет ждать ее там, когда она сделает. Она хотела снова почувствовать себя рядом с ним. Но время двулично. Минуты, которые тикали, как и любые другие, были моментами, которые навсегда меняли жизнь, но обнаруживали себя слишком поздно. И то, что она теперь знала, поймало ее в ловушку невыносимого настоящего, без возможности вернуться назад или вперед. Только вниз.

Ее брат не мог смотреть в лицо своему будущему, а Кади не могла убежать от прошлого, но оба направления вели к одному и тому же – сюда. Ей очень хотелось узнать, почему он это сделал. Она думала, что ответ ее излечит. Но теперь, узнав правду, она чувствовала себя еще более одинокой.

Кади всегда задавалась вопросом, было ли самоубийство безрассудным и импульсивным или разумным и преднамеренным. Теперь она знала. И то и другое. Безрассудство в замедленной съемке. Кади остановилась на уступе, балансируя на пятках – пальцы ног висели над пустотой. Ноги все еще были ватными после подъема по лестнице, но она усилием воли заставила их выпрямиться. Мимо пронесся ветер; его холодная рука казалась ласковой.

У нее перехватило дыхание, стоило глянуть вниз. Кади вернулась на десять лет назад, когда маленькой девочкой стояла на крыше гаража Джереми. В первый раз слепо следуя за Эриком в пропасть, которая была слишком высока. Только сейчас его не было рядом, чтобы ее поймать.

Теперь она слышала голос в своей голове, говорящий ей: «Нет, спустись», но это были не призраки и не ее брат, это был ее собственный голос. Она не хотела умирать. Самоубийство не станет ее спасением, не должно быть ее судьбой. В отличие от Роберта, Билхи, Уита и Эрика, она все еще могла выбирать, чем закончится ее история.

Она повернулась, чтобы сойти с карниза, и в этот момент увидела Микаэлу Прокоп, бросившуюся к ней, чтобы столкнуть.

Глава 61

Кади попыталась блокировать толчок, но Прокоп врезалась в нее, и обе они по инерции полетели вниз, сцепившись. Прокоп ударилась о крышу, но нижняя часть тела Кади соскользнула с края здания. Теперь она изо всех сил цеплялась в нападавшую, как в спасательный круг. Кади закричала, зовя на помощь, но рев тревоги заглушил ее голос. Прокоп застонала и забилась, как аллигатор, пытаясь вырваться, но Кади еще крепче вцепилась в ее плечи, ведь ноги болтались в воздухе. Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга, и Кади в ужасе искала пощады в глазах женщины.

Прокоп боднула ее головой с силой футболиста. Шок ослабил хватку Кади, и руки Прокоп выскользнули из ее пальцев. Она чувствовала, что начинает падать. Бетонный край крыши быстро поднялся навстречу ее подбородку – боль пронзила челюсть, и Кади ощутила металлический привкус крови. Но она все еще держалась. Голова ушла ниже уровня крыши, и Кади больше не видела Прокоп. Но эта угроза сменилась куда более страшной. Шахматный двор был всего в нескольких секундах падения и более чем в ста футах под ней. Кади брызгала кровью и слюной от напряжения, тщетно пытаясь подняться, ее ноги цеплялись за фасад здания.

Наконец под ногу попалась незначительная канавка между двумя бетонными плитами. Достаточно, чтобы упереться, но не достаточно, чтобы оттолкнуться и подняться. Кади прижалась правой щекой к шершавому цементу и запрокинула голову. Она заметила Прокоп, склонившуюся над краем, ветер развевал ее волосы над искаженным от ярости лицом, потом она исчезла из виду.

Кади знала, что должна действовать быстро, прежде чем Прокоп закончит начатое, но она не могла подтянуться в таком положении, а силы убывали с каждой секундой. Скоро их не останется, даже чтобы держаться. Затем она почувствовала, как руки сомкнулись на запястьях, сильные, как сталь, и вольт свежей энергии пронзил ее. Кади знала, чьи это руки: Прокоп, пытающейся вырваться из ее хватки и столкнуть вниз. Но, казалось, давно похороненные инстинкты вернулись к Кади – бороться, выживать, надеяться.

Она будет держаться так крепко и так долго, как только сможет. И если Прокоп разожмет пальцы, Кади вцепится в нее, чтобы либо взобраться по ее телу, либо потянуть вниз. Она не откажется от себя. Больше никогда.

А потом руки потянули ее вверх. Кади почувствовала, что поднимается. Еще несколько рук схватили ее выше, потащив быстрее. Пришлось отвернуться, чтобы не стесать щеку о крышу. А потом руки подхватили ее под мышки и вздернули над выступом.

Кади лежала на спине на горизонтальной безопасной крыше, живая и тяжело дышащая. Она наконец-то смогла разглядеть двух полицейских. Они отступили, глядя на нее сверху вниз. Один из спасителей никак ее не отпускал.

– Мама?

Глава 62

– Я держу тебя, малышка, держу, – сквозь слезы повторяла мать, баюкая голову Кади у себя на коленях. – Теперь ты в безопасности, я здесь.

Все тело Кади дрожало от переизбытка адреналина, она переводила взгляд с двух полицейских кампуса на мать, силясь осознать их присутствие сквозь ментальный туман. Один из офицеров поднял фуражку, вытер лоб, а потом опустился рядом:

– Мэм, «Скорая помощь» уже в пути, пока она не…

– Прокоп! – Кади резко выпрямилась, ее голос звучал высоко, хрипло и грубо. – Она толкнула меня, пыталась убить! Где она? Вы должны ее задержать!

Офицер успокаивающе положил руку ей на плечо:

– Хорошо, хорошо. Мы задержали подозреваемую, вам ничего не грозит.

Кади вытянула шею, стараясь заглянуть за ноги его напарника партнера, стоящего по другую сторону. При свете открытой двери на лестничную клетку она увидела еще двух офицеров: один говорил по рации, другой держал Прокоп за локоть – руки у нее были скованы за спиной наручниками.

Кади с облегчением упала обратно в объятия матери.

– Вот правильно, успокойтесь, у вас на голове довольно большой рубец. Скорая приедет с минуты на минуту, они вас подлатают, и мы встретимся в больнице, чтобы взять полные показания.

– Я могу рассказать прямо сейчас. – Тело все еще дрожало, но взгляд Кади был твердым. – Микаэла Прокоп пыталась меня убить, так как я узнала, что она продает свои исследования, финансируемые правительством, России.

Полицейский нахмурился, глядя на нее, затем недоверчиво посмотрел на своего напарника.

– На самом деле это обнаружил мой брат, – добавила Кади. – Но он покончил с собой, не успев о ней сообщить. У меня есть доказательства, которые он собрал. Они в мамином гостиничном номере прямо на Гарвард-сквер.

– Правда? – переспросила мама.

Офицер глубоко вздохнул и встал поговорить с напарником:

– Придется поставить в известность полицию города и федералов.

Напарник кивнул, отходя и поднимая защебетавшую рацию. Офицер двинулся было за ним, но вдруг обернулся к Кади:

– Мы еще поговорим в больнице. Вдумчиво поговорим.

Кади снова задрожала, а мать сняла пальто и закутала дочь в него, как в одеяло. Кади осторожно села и посмотрела матери в глаза:

– Как… как ты узнала?

Мать прикусила дрожащую губу, помедлила, чтобы убрать волосы с лица Кади; Кади заметила, что ее руки тоже дрожат.

– Когда ты не пришла на ужин и не отвечала на звонки, я пошла тебя искать. Должно быть, мы разминулись с тобой в комнате, твоя соседка сказала, что ты очень расстроена из-за чего-то, связанного с Левереттом. Я не могла рисковать. Я позвонила в полицию и направилась прямо сюда. – Мать посмотрела на небо и крепко зажмурилась. Когда она снова взглянула на Кади, ее глаза были полны слез. – Я не могла допустить, чтобы все повторилось.

Глава 63

В больнице Кади осмотрели, промыли царапины, подключили капельницу и выдали пакет со льдом для головы. А потом начался парад правоохранительных органов. Сначала местная бостонская полиция, потом агенты ФБР – все прибыли, чтобы она повторила официально свое заявление. Снова и снова.

Кади описала стычку с Прокоп в Факультетском клубе, стараясь назвать или описать всех, кто был свидетелем их ссоры, и рассказала о неожиданном нападении Прокоп на крыше. Она объяснила историю Прокоп и брата, как сама ее понимала, его записи об шпионаже, содержание его письма, где эти доказательства находились в гостиничном номере, и все остальное. Объяснила, что Эрик устроил ловушку и что, если они посмотрят запись с камер наблюдения Кембриджского сберегательного банка на дату и время, которые он записал в своем блокноте, у них должна быть запись русского сообщника, которому Прокоп передавала информацию. Допрос длился так долго, что один из полицейских, спасших ее на крыше, ушел и вернулся в больницу с сицилийской пиццей из «Ночс» для Кади и ее мамы.

Наконец полиция и федеральные агенты ушли, и Кади с матерью впервые обрели покой и тишину. Мать обмякла в потрепанном кресле, придвинутом к больничной койке. Кади лежала под тройным слоем одеял – даже спустя несколько часов она все еще дрожала от адреналина. Мать в изнеможении потерла лицо.

– Я не могу поверить в то, что случилось, что эта женщина сделала с тобой. И я знала, что она была куратором Эрика, я доверяла ей, даже встретилась с ней однажды и поблагодарила. Я пожала руку человеку, который чуть не убил мою дочь. – Она с отвращением покачала головой: – Не думала, что могу быть еще более бестолковой.

– Даже Эрик не знал, какая она на самом деле. А потом он был уже слишком болен, чтобы просить о помощи… или, по крайней мере, слишком болен, чтобы ему поверили. Поэтому она его и выбрала.

– А ты? Почему ты мне не сказала, когда узнала?

– Я подумала, что лучше справлюсь в одиночку. – Кади подергала выпущенную нитку на тонком одеяле и тихо задала следующий вопрос: – Почему ты не сказала мне, что была с Эриком в ту ночь, когда он умер?

Мать выглядела удивленной, но потом ее лицо исказило выражение смирения:

– Отец тебе рассказал.

– Папа знает?

Губы матери приоткрылись, но она промолчала, только глаза наполнились слезами, когда она увидела боль на лице дочери.

– Мама, просто расскажи. Мне нужно знать.

На ее щеках пролегли влажные дорожки, мама сжала дрожащие губы, чтобы не разрыдаться окончательно.

– Я пыталась вернуть его домой. – Она глубоко прерывисто вздохнула, прежде чем начать рассказ: – Пыталась уговорить твоего брата приехать домой и взять отпуск с самого Рождества. Когда он отказался от проекта Бауэра, я думала, что он сдастся, но он все еще хотел закончить год. Потом он перестал отвечать на мои звонки, сообщения, электронные письма. У меня не было никакой возможности поддерживать с ним связь. Мне было страшно. В те выходные тебя не было, мы с твоим отцом сильно поссорились из-за этого, и я подумала: «К черту все, я сама его заберу». Я даже не сказала твоему отцу, куда еду, слишком злилась. Я приехала в тот же вечер.

Не было зрелища более тревожащего ребенка, даже для взрослого, чем плач родителей. Маленькой девочке в Кади хотелось забраться к матери на колени и спрятать лицо у нее на плече, но она слишком боялась того, что мать расскажет, чтобы прикоснуться к ней. Так что Кади слушала, и ее сердце было готово к удару.

– Твой брат не обрадовался моему внезапному визиту. Вторжение в личную жизнь, сказал он мне. Я требовала, чтобы он вернулся домой, я кричала, он кричал, я умоляла, мы плакали. Он сказал, что ему не станет лучше, и что он больше не хочет заставлять нас проходить через этот ужас. Я пыталась сказать что-то правильное, но не смогла. Потом он попрощался со мной. Я думала, он просто хочет, чтобы я ушла, поэтому ничего не ответила. Он просил: «Попрощайся со мной, попрощайся», а я не стала. Сказала, что не уйду, пока он не вернется со мной домой, что останусь там на всю ночь, если понадобится. А потом он обнял меня. – Улыбка на мгновение скользнула по ее лицу, прежде чем оно снова застыло. – Я обняла его в ответ, а он сказал, что любит меня, и попросил прощения. Я была рада, думала, он наконец-то согласился вернуться домой. Я повернулась за пальто, и в ту же секунду он оказался у окна.

Ее глаза расширились от вновь переживаемого ужаса.

– Все произошло так быстро. Он протиснулся наружу, не знаю как, там была ширма. То есть он уже ослабил ее, я не знаю, но это произошло в одно мгновение. Я не могла до него дотянуться. Он исчез.

Мама замолчала, пережидая наплыв эмоций. Немного помолчав, она продолжила:

– Я позвонила в полицию, у меня была истерика, я сказала, что он прыгнул, что нам нужна «Скорая». Я помню, как сбежала вниз по лестнице, выскочила на улицу и бросилась к нему. – Она прикрыла глаза, словно пытаясь спрятаться от воспоминаний. – Это было самое ужасное зрелище, мой прекрасный мальчик… сломанный.

Она опустила руки, заплаканное лицо исказилось от боли.

– Что было дальше?

– Я слышала сирену, видела приближающиеся огни. Но не могла их встретить. Случившееся окончательно стало бы реальностью. А мне уже было слишком много. Потому что я знала.

– Знала, что он мертв?

– Знала, что это я виновата. И никто и ничто не могло это исправить. И вид, и ужасный, необратимый факт случившегося. Я запаниковала, и мне так стыдно за это, что я сбежала.

Кади молчала, пытаясь переварить услышанное. Через несколько мгновений она смогла спросить:

– Так ты рассказала папе?

– Нет. Позже я узнала, что полиция позвонила домой вскоре после произошедшего, и он ответил. Он все еще не знал, где я осталась ночевать, и уж точно не знал, что я была здесь. Он продолжал звонить мне на мобильный, но я не брала трубку, не могла. Ехала домой как маньяк, в полном шоке, не знаю, как удержалась на дороге. Когда я увидела, что звонит твой отец, у меня возникла безумная мысль, что он звонит, чтобы сказать мне, что с Эриком все в порядке, что все это было большой ошибкой, что я напрасно беспокоилась. Я не прослушивала голосовую почту, пока не подъехала к дому около девяти утра.

Она прижала кулак к груди.

– Я слышала по голосу, что он пытался говорить спокойно, не хотел меня пугать, но сказал, что мне очень важно вернуться домой. Я подумала, не соврать ли ему. Я думала, он возненавидит меня навсегда, если узнает, что я была здесь и не смогла остановить Эрика. Но когда я вошла и поняла, что он мне пытается мягко втолковать, то возненавидела себя еще больше. И я рассказала ему все.

Мама снова помолчала.

– Я взяла с него обещание ничего не говорить тебе.

– Но почему? – в отчаянии спросила Кади.

– Мы оба согласились, что от этого будет только хуже. Это должно было остаться тайной.

– Это не тайна, а ложь.

– Я боялась, что если скажу тебе правду, то потеряю и тебя. Ты только что лишилась брата, тебе нужна была мать.

– Но, мама… – Кади могла принять или понять все решения матери, кроме этого. Это был удар под дых. – Все это время я задавалась вопросом, почему Эрик покончил с собой, о чем он думал, каждый оставшийся без ответа вопрос о его последних минутах. И все это время единственным ответом, который приходил на ум, была я сама. Это была моя вина.

– Что? Нет! Никогда! Как ты могла такое подумать?

– А как иначе? – У Кади затряслись руки, когда она сказала это вслух: – С той самой ночи, когда он отрезал мне волосы, мы были в больнице, и я сказала, что боюсь его, поэтому он должен остаться. Я просто злилась. Ты сказала, что это разобьет ему сердце, и ты была права. Это разбило ему сердце. Я разбила ему сердце.

– Бог знает, что я наговорила той ночью. Это не имеет значения.

– Имеет! – В горле Кади встал ком, ее душила вина. – Когда ему надо было прикрыть спину, я отвернулась. Я его предала. После того случая он уже не стал прежним.

– К тому моменту он слишком долго боролся.

– Пребывание в больнице стало последней каплей.

– Остановись! – Мать встала из кресла и крепко взяла Кади за руку. – Посмотри на меня. Месяцы, последовавшие за этим пребыванием, были одними из самых стабильных в том году, ясно? Это правда. Я слишком много ему уступала, позволяла обходить болезнь, вместо того чтобы лечить ее. Я нашла ему психиатров вне университетской системы здравоохранения, помогла остаться в школе и избежать вынужденного академического отпуска. А потом, когда ему стало хуже, а не лучше, у меня не осталось никакой институциональной поддержки, чтобы вытащить его. Вот почему мы с Эриком оказались там той ночью. Дело во мне. Я все делала неправильно, до самой последней минуты его жизни, все мои решения были неверными. Если ты собираешься кого-то винить, вини меня.

Кади слушала, как ее мать прослеживает путь своих действий, которые привели к самоубийству Эрика, так же как и сама Кади. Ни одна не говорила о ситуации с Прокоп или о стрессе в колледже или о его личном опыте психического заболевания, о котором ни одна не могла знать, и вдруг стало так очевидно, что есть сотни таких путей, пересекающихся друг с другом. Линия, проведенная нечистой совестью Кади от того пребывания в больнице до смерти Эрика, казалась такой прямой, и все же, как сказал Роберт и продемонстрировала ее мать, память о той ночи была изменчивой. В ту ночь ей было страшно. Она боялась, что брат настолько сошел с ума, что может причинить ей боль. Она все время боялась, когда Эрик болел, боялась за него, за себя, за свою семью. Она боялась своей беспомощности, боялась того, как в попытках помочь брату семья разрывается. Она действительно хотела, чтобы помогали профессионалы, чтобы ей не пришлось брать все на себя, и это не было изначально неправильно, жестоко или эгоистично. Ей было легче сделать из себя злодейку, чем признать, что она не контролирует поступки брата.

Мама продолжала:

– Я перебирала каждое слово, сказанное в тот вечер. Пробовала, представляла, как могла бы расположить их по-другому, найти правильный порядок, правильную комбинацию, которая удержала бы его от этого поступка.

– Такого нет. – Впервые Кади в полной мере ощутила, что это правда. – Нет ни одного момента, который ты могла бы изменить. Время так не работает. Мы так только думаем.

– Он мой ребенок. Мой долг оберегать его от опасностей.

– Он был самостоятельным человеком, отдельным от тебя. Ты не могла его контролировать. Из-за шизофрении он не мог сам полностью себя контролировать. Ты не могла его спасти.

Мать значительно кивнула:

– Это очень мило с твоей стороны, но я никогда в это не поверю. Когда ты станешь матерью, ты поймешь.

Кади испытывала к ней более глубокое сочувствие, чем когда-либо. Она всегда думала, что разочаровала мать, будучи совсем на нее не похожей. Но оказалось, в глубине души они очень похожи. Они обе чувствовали огромную, невыразимую вину за то, что находится вне их контроля. Они проглотили одну и ту же каплю яда – наивность, нарциссизм или созависимость, – которая заставила их поверить, что они могут быть ответственны за счастье другого.

Они не могли.

Ее мать пережила самую страшную пытку, видя, как ее ребенок страдает и умирает у нее на глазах. Словно приговор. Но Кади надеялась, со временем мать поймет, что не имеет никакого отношения к болезни Эрика, и не могла руководить его выздоровлением, если он не позволил бы. И как бы ни была ужасна та ночь, как бы ей ни хотелось, чтобы ее матери не пришлось быть свидетелем этого, на каком-то уровне Кади была благодарна Эрику за то, что он взял ее с собой. В момент величайшего отчаяния он был не один. Он знал, что его мать и вся семья любили его, что в последний момент его жизни, даже во время самого жестокого поступка, его любили. Они все еще его любят.

– Я его сестра. И я понимаю, потому что чувствовала то же самое.

Мать встретилась с ней взглядом, и Кади показалось, что они впервые ясно видят друг друга.

Затем дверь в комнату распахнулась, и появился отец, запыхавшийся и бледный, как привидение.

Глава 64

Отец снова покинул мероприятие в Болтон-Лэндинге и вернулся в Кембридж, как только мать позвонила ему и сказала, что Кади не пришла на ужин, просто на всякий случай. И единственный случай, которого он не мог предусмотреть, – это что его дочь едва пережила покушение на убийство. Он чуть с дороги не съехал, когда ему позвонили во второй раз и сказали, что их везут в «Скорой». Отец вернулся из Олбани в Кембридж в рекордное время.

Теперь он стоял рядом с больничной койкой Кади, по другую сторону от своей почти бывшей жены, и держал дочь за руку, защищая, пока она и ее мать рассказывали подробности последних трех часов.

– Поверить не могу, что это все случилось, – сказал он, когда они закончили. – И этот шпионский заговор, в который, по словам Эрика, он попал, правда?

– Если бы все было ложью, думаешь, она бы пыталась убить меня после того, как я сказала ей, что у меня есть доказательства? – ответила Кади.

Лицо отца покраснело, челюсти сжались.

– Я хочу ее убить. Я имею в виду, в юридическом смысле. Беру свои слова обратно, в обоих смыслах. Я уверен, что Прокоп уже вызвала адвоката, но у нее нет шансов ни по одному из обвинений – покушение на убийство и измену. Надеюсь, она сгниет в тюрьме. Сгниет!

Кади сжала руку отца. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понять: гнев был способом перенаправить страх. А случившееся сегодня вечером чертовски его напугало.

– Какое доказательство ты нашла? – спросил он.

– На самом деле не доказательство. Я ошибалась, когда высказала ей все. На фотографиях Прокоп не было. – Кади глянула на мать: – Там была ты. Вот откуда я узнала, что ты была с Эриком в момент смерти.

– Есть фотографии? – спросила мама почти шепотом.

Отец отшатнулся:

– Погоди, что?

– Все в порядке, мама рассказала мне о том, что случилось в ночь смерти Эрика, как она была там и как вы оба лгали мне об этом.

Он бросил холодный взгляд на жену:

– Ты не могла подождать, пока я смогу присутствовать при таком разговоре?

– Папа, послушай, нам еще многое нужно уладить, – перебила Кади, прежде чем мать успела оправдаться. – Девушка, которую ты нанял взломать веб-страницу Эрика, Ли Дженнингс… Мам, я не знаю, была ли ты в курсе.

По выражению ее лица Кади догадалась, что нет.

– Ли ответила на твое объявление, потому что она была конкурентом Эрика на Бауэр и у нее был зуб на Прокоп, потому что та взяла его под кураторство. Ли подозревала, что фаворитизм имел сексуальный подтекст, но она ошибалась: Прокоп выбрала Эрика, потому что его болезнь позволяла ей манипулировать им и обеспечивала хорошее прикрытие для ее незаконной деятельности, к тому же Ли – активный член кафедры резервистов военно-морского флота, она буквально была последним человеком, которого Прокоп хотела бы видеть рядом, поскольку продавала исследования, принадлежащие Министерству обороны. Но Ли следила за ними и фотографировала в надежде получить доказательства их романа. Ли шпионила за Эриком в ночь его смерти.

– Значит, она видела меня и у нее есть фотографии? – Мать выглядела испуганной.

– Не волнуйся, Ли думает, что на снимке была Прокоп, качество ужасное, и это соответствует рассказу, который у нее уже сложился в голове. Под этим предлогом Ли дала мне фотографии, и именно поэтому я сказала Прокоп, что у меня есть доказательства того, как она пыталась убить Эрика. Когда я действительно просмотрела фотографии, я поняла, что Ли ошиблась. В любом случае это уже сейчас неважно. Не фотографии изобличат Прокоп, а я. – Кади оглянулась на мать и вдруг увидела, что у нее лицо стало свекольно-красным. – Мама, что такое? Я же говорю, тебе не о чем беспокоиться.

– Я не беспокоюсь о себе. Я сочувствую тебе. – Мать с трудом сдерживала слезы, глаза сильно покраснели, сердце разрывалось. – Поверить не могу, что ты видела этот момент. Ты не должна была его увидеть никогда. Я понимаю, что было неправильно скрывать это от тебя, но мне даже подумать страшно, что ты почувствовала. Что я заставила тебя чувствовать. – Она судорожно вздохнула: – Этого недостаточно, но я прошу у тебя прощения. И у тебя, Эндрю, я тоже прошу прощения за все.

– Карен, если кто-то на этой земле и мог остановить Эрика, так это ты. – Отец тяжко вздохнул: – Я просто злился. Злился на Эрика, что он так поступил, злился на тебя за то, что поехала без меня, но больше всего я злился на себя, что не смог нас всех защитить. Но я не мог ни с кем об этом говорить. Вот я и выместил на тебе злость и потом ненавидел себя, вспоминая это снова и снова. Ты этого не заслуживала, и я больше не мог так с тобой поступать. Вот почему я переехал. Дело не в тебе. И смотри, ты спасла нашу малышку. Меня здесь не было, а ты ее спасла.

Впервые за долгое время Кади увидела мягкость в глазах отца, и он смотрел на мать с почтением к их любви, к их общему горю. Кади всегда думала, что она на шаг впереди них, анализируя их ссоры с другой стороны двери, но теперь она осознала, как многое неправильно толковала. Так многое было неправильно понято.

Но мать Кади оставалась удрученной.

– Кади не оказалась бы на крыше, если бы не эти фотографии. Я выжила мужа из дома и чуть не довела до самоубийства обоих своих детей.

– Мама, не только фотографии заставили меня сегодня подняться на крышу.

Кади посмотрела на обоих родителей, неуверенная, что сейчас самое подходящее время для откровенности. Они все были в разных состояниях изнеможения, одежда отца была помята после долгой поездки, мама выглядела так, словно побывала в эпицентре урагана, и сама Кади устала до мозга костей, болел каждый мускул, сердце ныло больше всего.

Но время секретов прошло. Тех самых секретов, которые привели их сюда.

– С тех пор как умер Эрик, я пытаюсь понять, почему он сделал то, что сделал. Как только я попала в кампус, осмысление его самоубийства взяло верх над всем остальным. В то же время я беспокоилась, что его шизофрения – генетически унаследована и это только вопрос времени, когда она обнаружится у меня. Я начала слышать голоса. Я не могла вам рассказать, зная, что вы подумаете. Я сама так думала. Но голоса не пугали, не приказывали ничего плохого. Они были больше похожи на воображаемых друзей, но из прошлого, как призраки.

Кади лишь слегка коснулась поверхности, описывая призраков, но какое было облегчение говорить об этом вслух.

– У каждого из них была своя история, но они вскрыли много моих собственных воспоминаний об Эрике, которые я заблокировала. После его смерти во мне было столько чувств, с которыми я не справилась, и единственный человек, которого я могла винить, была я сама. Голоса помогли мне разобраться. Во всяком случае, теперь они ушли, и не думаю, что они вернутся.

Даже по молчанию Кади понимала, насколько родители взволнованы, но не больше чем она сама, рассказывая все это. Во рту совершенно пересохло. Она сделала глоток воды из маленького пластикового стаканчика, стоявшего у кровати, прежде чем продолжить:

– Когда я нашла тетрадь Эрика с координатами, это дало мне цель и надежду, что, возможно, я не виновата. Может быть, даже Эрик не был виноват, может быть, он не хотел умирать. Может быть, я могла бы обвинить во всем Прокоп и поступить правильно с Эриком, оправдав его. Я возлагала на это все надежды, это единственное, что отвлекало меня от собственных страхов. Потом, когда фотографии оказались не тем доказательством, каким я их считала, а правда оказалась еще сложнее, я потеряла ее.

Она осторожно потерла украшенные синяками руки, по коже побежали мурашки.

– Я пошла на крышу Леверетта не для того, чтобы покончить с собой. Я чувствовала себя ответственной за такое количество решений, которые не были моими, и за ситуации в жизни других людей, что не осознавала, как потеряла контроль над своей собственной жизнью. Сознательно или нет, крыша стала испытанием, проверкой, была ли судьба Эрика моей или я могла доверять себе, чтобы сделать свой собственный выбор. – Кади глубоко вздохнула. – Стоя на том выступе, я не знала, что делаю, не знала, кто я, может быть, до сих пор не знаю, но я поняла одно: я не Эрик. Я не лучше и не хуже. Я сама по себе.

Кади посмотрела матери в глаза:

– Я спускалась с выступа, когда Прокоп меня толкнула.

Кади взяла мать за руку, будто обмениваясь с ней силами.

– Но после всего этого я знаю, что не виню тебя, потому что больше не виню себя.

Несколько мгновений они все молчали, пространство палаты заполняло низкое гудение медицинского оборудования и запах холодной пиццы.

– Так куда мы теперь двинемся с этой точки? – В один вопрос отец сумел вложить так много.

– Детективы просили оставаться в городе, на случай если понадобится нас еще раз допросить, – сказала мама. – После этого, думаю, ты должна вернуться домой, Кади. Нам есть с чем поработать в этой семье.

Кади кивнула.

– Тебе нравится местный психотерапевт, Грэг? – спросила мать.

– О, на самом деле я не хожу к психотерапевту, я соврала, чтобы проверить четвертый тайник, но я пойду, я хочу. Я понимаю, что мне нужна помощь. Один мой профессор посоветовал психиатра в Бостоне.

– Не уверен насчет Бостона, – сказал отец. – По-моему, тебе лучше перевестись.

– В этом году я возьму академ, но вернусь, – ответила Кади.

– Каденс, тебе больше нечего доказывать, – произнес он.

– Это равносильно бегству. И именно из-за этого мы вляпались в историю. Вся наша семья, мы все бежим от того, что тяжело или что пугает нас, вместо того чтобы встретиться с этим лицом к лицу. Мама так поступила в ту ночь. Папа, ты поступил так же, съехав. Я так делала много раз. В этот раз я впервые пошла навстречу боли. Как бы ни было сложно, я должна была это сделать. – Кади села, воодушевленная своей убежденностью. – Я не оправдала ни Эрика, ни себя, как намеревалась. Но касательно Прокоп я закончила дело, начатое им. Это письмо было последней миссией для меня. И я горжусь тем, что он сделал, даже если сейчас его нет с нами. Оно того стоило.

– Это чуть не убило тебя, – сказала мать.

– Нет, – услышала Кади свой собственный голос, и он звучал уверенно. – Это нас спасло.

Глава 65

Кади и ее родители оставались в городе всю следующую неделю по просьбе властей, у которых были дополнительные вопросы. Кади использовала это время, чтобы прийти в себя в отеле и собраться в комнате в Уэлде. Ей нужно было многое объяснить соседкам и извиниться, теперь, когда она более ясно видела их обоснованную озабоченность, но они приняли ее с сочувствием и благодарностью. Они сказали, что грустят, поскольку она берет годичный отпуск, и пообещали поддерживать связь, и Кади надеялась, что они действительно так думают. Она искренне задыхалась от эмоций, когда обнимала их на прощание, жалея, что не встретила их обеих в более подходящее время.

Хотя новость об аресте профессора Прокоп за нападение на неназванную студентку потеснила заметку с первой полосы «Кримсона», Кади прочла, что Лиэнн Дженнингс выиграла Бауэр. Выиграла, так что она определенно не вернется за фотографиями. Более поздняя статья о Прокоп включала сноску, что впоследствии она была обвинена в сексуальных домогательствах своим подопечным Никосом Николаидесом, который дополнительно обжаловал решение Бауэра в связи с этим заявлением.

Административная комиссия постановила, что дело Кади о плагиате было неубедительным и она должна быть оценена без штрафа. Дождавшись письма Хайнса, признавшего, что она получила пятерку за реферат, Кади сообщила, что бросает все свои занятия и берет годичный отпуск.

К вечеру следующей субботы коробки были упакованы, незаконченных дел не осталось, и Арчеры готовились отправиться домой. В воскресное утро отец зашел к ним с матерью, чтобы позавтракать вместе, прежде чем отправиться в путь, но именно мать предложила посетить воскресную службу в Мемориальной церкви. Поднимаясь по ступенькам церкви, Кади с болью осознала, что это первый раз, когда они все вместе переступили порог храма после похорон Эрика, но она была уверена: они справятся.

Бывало и хуже.

Кади поняла, что еще и первый раз посетила Мемориальную церковь днем, и это было великолепно. Солнечный свет струился сквозь окна от пола до потолка, наполняя белое помещение теплом. То, что раньше казалось неприступным, теперь виделось воздушным и манящим, наполненным светом, звуком и людьми. Красная дорожка казалась не зловещей, а веселой, цвета клубники летом. Полоска неба, видневшаяся в окне, была ясного, четкого цвета крыла голубой сойки. Высокое открытое пространство заполнено суетой и болтовней прихожан, студентов, преподавателей и членов общины.

Здесь никто из студентов, казалось, не имел типичного покрова воскресного страха; вместо этого атмосфера была светской и непринужденной. Впервые за несколько недель Кади почувствовала, как напряжение покидает ее разум и тело. Они с родителями заняли места в середине скамьи, недалеко от того места, где она впервые встретила Уита тем вечером. Когда священник подошел к кафедре, все расселись и затихли.

Священник оказался невысоким, кругленьким чернокожим человеком в маленьких круглых очках и с ореолом мягких седых кудрей, окружавших его лысеющую голову. У него были улыбающиеся глаза и большой, щедрый рот; казалось, он либо рожден, чтобы быть проповедником, либо его тело изменялось и приспособилось к призванию. Кади он сразу понравился. Он приветствовал всех баритоном, одновременно скрипучим и звучным, с гласными, растянутыми сильным бостонским акцентом брамина. В его голосе чувствовался одновременно элитный интеллектуализм и легкий покой.

– Добро пожаловать, друзья, – начал он. – Некоторые из вас пережили на прошлой неделе первые родительские выходные и остались целы.

Зал засмеялся, Арчеры хранили молчание.

– Некоторые, возможно, даже немного тоскуют по дому после того, как попрощались с людьми, которые вас вырастили. Они дали вам пищу, одежду и кров, они в значительной степени обеспечили вам поддержку, чтобы попасть сюда. Но теперь они дома, и вы снова сами по себе. Итак, сегодня я хочу поговорить о том, что значит быть поставленным на ноги. – Преподобный поднял руки ладонями вверх. – Есть много оттенков этого выражения. Можно поставить сарай, то есть построить его с нуля. Или поставить вопрос, то есть предложить на рассмотрение. Поставить на кон, играя с неизвестностью. Поставить работу фонда по сбору средств, это то, что мы в Гарварде умеем делать хорошо – то есть собирать и объединять. Я оглядываюсь вокруг, и мне все время вспоминаются те герои и благодетели, которые поставили эту славную церковь. Прежде всего, конечно, павшие герои, чьи имена начертаны на этих стенах…

Пока он указывал на каждую из мемориальных стен, Кади никак не могла отогнать мысль, что имени Уита не будет ни на одной из них. Несмотря на то что он умер, служа своей родине через несколько лет после основания этой церкви, его имени не будет просто по техническим причинам – он погиб не на войне. Но она никогда не забудет его, Джеймса Уитакера Гудвина-младшего.

– …ризница церкви Троицы на Копли-сквер подарила мне кафедру, за которой я стою, в память об их ректоре и нашем выдающемся выпускнике Филлипсе Бруксе. Гарвардское отделение Фи Бета Каппа даровало золотого орла в память о своих членах, погибших в той войне. А бывший президент университета аббат Лоуренс Лоуэлл пожертвовал колокол на нашей башне в память о погибших в Первой мировой войне и начертал на кромке слова: «В память о голосах, которые утихают».

«Утихают». Было в этом слове что-то успокаивающее, как в спящем ребенке. Когда Кади впервые услышала голоса Роберта, Билхи и Уита, она упрекала их, что никак не могут утихнуть, позже она страстно желала их услышать. Но теперь впервые она нашла утешение в надежде, что они утихли. Упокоились с миром. Больше всего – ее брат.

Проповедник вернулся к основной теме:

– Предлагать, ставить, поддерживать, чтить. Поставить на ноги ребенка – значит все вышеперечисленное. Но, пожалуй, самое простое определение – поднять. Многие могут вспомнить, когда вы были еще совсем маленькими, ощущение, как ваш отец или мать поднимает вас на свои плечи. Это был жест радости, который обязательно вызовет взрыв смеха у ребенка и улыбку у любого прохожего.

Кади оглянулась и увидела, как отец накрыл ладонью руку матери и сжал ее.

– Но вспомните, что целью этого было дать возможность лучше видеть. Наблюдать мир с лучшей точки зрения. Этого мы не можем сделать сами…

Слова отзывались внутри. Кади думала о врожденной ущербности любой точки зрения. Главным и самым болезненным примером был Эрик, ее замечательный, беспокойный, блестящий, близорукий и любимый брат. Теперь она понимала, что причины, по которым он решил покончить с собой, никогда не будут известны, но точно вовсе не для того, чтобы наказать их семью.

Она вспомнила слова Уита: «Только потому, что это мой выбор, не значит, что мое сердце не разбито, покидая тебя». Но Эрик не дал себе достаточно времени или своим близким достаточно места, чтобы провести его через самые темные времена болезни к светлому выздоровлению, которое, возможно, было за углом. Любить Эрика не всегда было легко, но любой из них пронес бы его через огонь, чтобы спасти ему жизнь. Но не только сам Эрик и его болезнь заставили ее так думать. Такова человеческая природа – не принимать во внимание собственную узкую перспективу. Истории, которые мы себе рассказываем, обладают огромной силой и все же могут быть ошибочны или просто выдуманы. Кади вспомнила, как Никос считал, что самоубийство Эрика связано с ним и их конкуренцией. Как Ли видела только Прокоп на фотографии. Как отец, считавший, что все знает, не замечал, насколько отдалился от жены и дочери. Как мать видела только свою вину в смерти Эрика, и как точно так же думала сама Кади.

Никто из них в одиночку не мог видеть ясно. Они нуждались друг в друге, чтобы увидеть всю картину целиком или как можно ближе. Они должны были воспитать друг друга, чтобы пережить трагедию смерти Эрика. Кади подумала, что призраки появились, чтобы этому ее научить. Она считала, что их голоса – ее кармическое наказание за то, что она подвела брата. Ее проклятие – встретиться с каждым в поворотный момент жизни, упустить его и потерять их и повторить агонию упущенной возможности с Эриком. Но сложность их жизней показала девушке, что этой золотой возможности никогда не было. Думать так узко, упуская из виду их собственную свободу действий, лишь их пределы и ее собственные. История никогда не бывает столько проста, как пишут в книгах.

Кади не могла изменить призраков и их пути так же, как не могла изменить путь Эрика, и она должна была просто смириться с этим. Но он могла позволить им изменить себя. Она могла бы усвоить уроки Билхи, что ДНК не должен определять судьбу и что история нашего будущего – это наша история. И Уит, который нес бремя отцовского наследства, но никогда не забывал, что выбор за ним. И Роберт, который показал, что судить себя задним числом никогда не будет ни справедливым, ни правильным научным методом. Она могла видеть свою жизнь лучше, потому что видела их.

И она видела, как похожа на своего брата и как отличается от него, и все равно лелеяла его память и его уроки.

– Вам ничего не гарантировано, – прогремел проповедник. – Вопреки тому, что вам, возможно, говорили, Гарвард – не золотой билет. Вы будете зарабатывать себе на пропитание и пожинать то, что посеете. И даже тогда вы можете не получить того, что заслуживаете. Ничего не изменилось, кроме одного: вас поставили на ноги, взрастили. Так что оглянитесь. Будьте благодарны за каждую новую перспективу, с которой вы сталкиваетесь в этом кампусе. Прислушивайтесь к голосам вокруг вас, какими бы не похожими они ни были на ваши собственные. Решайте сами, прокладывайте свой собственный путь, ваша жизнь – только ваша. Такова цель вашего нового привилегированного положения в качестве студента этого высшего учебного заведения. – Он поднял палец: – И самое главное, не забывайте, на чьих плечах вы стоите: семья, история, дух.

Давайте помолимся.

Кади опустила подбородок и закрыла глаза, но снова открыла их, когда почувствовала, как рука матери накрыла ее руку. Она сжала ее в ответ.

Теперь она поняла, что мы должны любить людей, которых не можем контролировать, на самом деле нам повезло любить и быть любимыми. Если бы мы могли контролировать человека, любовь не была бы даром. В этом была неопределенность жизни и смерти. Именно она делала жизнь прекрасной и ужасающей одновременно. Это было состояние благодати.

Они сидели втроем, связанные цепью рук, сердец и воспоминаний. Это, конечно, уже не та семья, в которой выросла Кади; ее семья была и всегда будет состоять из четырех человек. Без Эрика они никогда будут целыми. Но только эти люди, ее семья, знали форму того, чего не хватало. И они заполнят пространство, насколько смогут, все вместе.

Глава 66

Пять лет спустя

Кади бежала босиком по прохладной траве, Элиот-хаус оставался позади, шелк ее платья сверкал в лунном свете, облепляя ноги. В одной руке она держала босоножки на высоких каблуках, которые надевала на Званый вечер, а в другой – банное полотенце и чуть не споткнулась от смеха. Она бежала рядом с друзьями, с которыми жила в Элиоте со второго курса; ее соседи по комнате: Имани, Оливия и Эмма, и «мальчики», Джонатан, Аюш и Макс, минус Томми, который помогал им по секретным делам. Они остановились у тротуара, чтобы пропустить машину, а затем помчались по Мемориал-драйв к берегу реки Чарльз.

После всего случившегося Кади взяла академический отпуск до конца первого курса и снова стала новичком четыре года назад, в выпуске две тысячи двадцать четвертого года. Арест Микаэлы Прокоп и сделка о признании вины получили кое-какую огласку в кампусе. Но Кади была дома, а когда вернулась, тюремный срок Прокоп уже перешел в разряд устаревших новостей. Близкие друзья Кади знали о ее прошлом, но ее не заклеймили Девушкой-Которая-Поймала-Того-Профессора-Шпиона, как она боялась, или Девушкой-Чей-Брат-Покончил-с-Собой, конечно, только не люди, которые были вокруг нее сейчас.

Если попросить описать Кади, вам сказали бы, что она специализируется в психологии, солистка-сопрано в хоровой а капелла группе «Веритонз», гордая обитательница Элиот-Хауса, невероятная чемпионка флип-кубка… а сейчас немного пьяная студентка.

Завтра в это же время Кади станет выпускницей Гарварда. Но не раньше, чем будет отдана дань уважения одной из последних традиций кампуса. Кади было слишком весело, чтобы обращать внимание на ветки и гальку, даже босиком. Она не отставала от стаи, пока они резвились на берегу реки, стараясь не привлекать внимания и вести себя тихо, но с радостью терпела неудачу. Они не могли перестать смеяться и громко шикали друг на друга, а потом смеялись еще громче, пока не достигли ступеней пешеходного моста Уикса.

Имани повернулась лицом к группе:

– Ладно, ребята, мы сделаем это, не трусить! – Она обошла один из двух обелисков, окаймлявших основание моста. – Оставим полотенца здесь, чтобы были под рукой, когда понадобятся.

– Который сейчас час? – спросила Оливия.

Аюш тронул свои смарт-часы, и те засветились в темноте.

– Блин, уже одиннадцать пятьдесят три, нам пора на построение.

Джонатан положил руку на его плечо:

– Юш, ты захочешь снять эту штуку.

– О, дельная мысль. – Он начал расстегивать браслет. – Томми только что прислал сообщение, он все устроил на причале лодочного домика.

– Круто, он даст нам знать, когда наступит полночь. – Джонатан бросил полотенце на траву и добавил: – Если предположить, что то, что прислал ему кузен, действительно работает.

– На упаковке было написано «Сделано в Китае», что может пойти не так? – сказал Макс, и Оливия его стукнула.

– Уверены, что он не расстроится, все пропустив? – спросила Эмма.

– Поверь, я пытался, но высота – не его стихия. Он был счастлив возглавить Праздничный комитет.

Макс рассмеялся:

– Я думал, мы называем это Полицейским диверсионным комитетом.

– И то, и другое, – усмехнулся Джонатан, его улыбка ослепляла даже в темноте.

Он встретился взглядом с Кади.

– Ну же, вперед! – Кади помчалась вверх по каменным ступеням.

Хотя арка пешеходного моста была пологой, она казалась длиннее и выше, чем Кади помнила; она почувствовала дрожь от возбуждения, когда достигла ее вершины. Но когда она обернулась и увидела друзей, бегущих навстречу, сердце сжалось.

Пять лет назад Кади и представить себе не могла, что окажется в этом месте и будет чувствовать себя так. Потребовалось много тяжелой работы, чтобы добраться сюда. Она ходила на терапию три раза в неделю в течение года, проведенного дома, и поддерживала прогресс, посещая раз в неделю в Бостоне психиатра, которого обожала, Шэрон. В первый год терапии Кади потратила много времени, пытаясь разобраться в том, что она испытала с призраками или слуховыми галлюцинациями. Ее первый психиатр высказал предположение, что это какая-то разновидность folie à deux, общего психотического расстройства, при котором в остальном здоровый человек разделяет симптомы и заблуждения человека с психотическим расстройством, с которым их связывают близкие отношения, по существу, самоиндуцированный психоз. Кади сочла версию интересной и правдоподобной, хотя честно призналась Шэрон, что не верит в нее. Вопрос был спорным, так как Кади никогда больше не слышала голосов, но она знала, что и не услышит.

Во всяком случае, Шэрон не стала на этом зацикливаться. Она отвела Кади от попыток угадать, что с ней может быть «не так» в прошлом или будущем, и удержала ее на пути к тому, что было конструктивным, здоровым и истинным. С помощью Шэрон Кади научилась выражать свои эмоции, а не позволять им крутиться внутри нее, и ее случайные приступы тревоги и депрессии становились все более редкими и управляемыми. И да, Кади все еще говорила сквозь призму боли от потери Эрика. Шэрон убедила ее, что истинная цель не закрыть этот вопрос, а только принять.

Теперь Кади понимала, что смерть Эрика была событием одномоментным, но с его потерей придется смиряться постепенно. Она была глубоко благодарна профессору Бернштейну за направление к Шэрон много лет назад и за его руководство ее диссертацией в этом году; он стал бесценным наставником и другом. Пять лет назад Кади и подумать не могла, что за ней будут присматривать столько друзей.

Аюш хлопнул в ладоши, привлекая внимание:

– У каждого есть напарник, так что не плывите к берегу, пока не убедитесь, что он поднял голову над поверхностью.

– Спасибо, папочка, – поддразнил Макс.

Аюш фыркнул:

– И помните, нас нечетное число, так что, если есть сомнения, брось Макса.

Кади спустила с плеча тонкую бретельку платья-футляра и бросила острый взгляд на друзей:

– Мы же договорились?

– Ага, – ухмыльнулся Джонатан, стягивая через голову рубашку.

Все семеро разделись до нижнего белья, оставив вечерние платья и костюмы гламурной кучей. Затем они взобрались на бетонную балюстраду моста, высотой по плечо и шириной около фута. Макс подтолкнул Эмму и Оливию и, взяв их за руки, помог встать. Имани отмахнулась от него и легко взобралась на балюстраду. Тем временем Кади без труда вскарабкалась по балюстрадному украшению в форме шахматной пешки, но на мгновение застыла, скорчившись, наверху.

– Ты с ума сошла, подруга? – Мак потянулся к ней снизу.

– Нет, нет, нет, не трогай, – быстро сказала она, прежде чем рассмеяться над собой. – Извини, мне просто нужно не торопиться.

Бояться падения – при том что она задумала – было глупо, но Кади даже не подозревала, что на мосту окажется настолько ветрено. Она сидела на корточках на балюстраде, стискивая ее так крепко, что побелели ногти. Волосы хлестнули по лицу, но Кади не осмелилась поднять руку и убрать их.

Она не хотела упасть. Она хотела спрыгнуть.

– Вот, – Джонатан легко поднялся, но теперь присел на корточки. – Держись за меня для равновесия.

Кади посмотрела на него сквозь растрепанные ветром волосы. Собравшись с духом, она положила одну руку на его изогнутую спину, затем другую на плечо, приказала ногам выпрямиться и медленно встала во весь рост. Брошенный вниз, на черную, подвижную воду реки Чарльз, взгляд вызвал вспышку страха, однако Кади все равно не передумала. Она пообещала себе довести дело до конца – и доведет!

– Надеюсь, полночь скоро. Я теряю самообладание, – сказала Эмма, повторяя мысли Кади.

– Не волнуйся, я тебя держу, – сказала Имани справа.

Стоя стало легче. Зажатая между Имани, Джонатаном и всеми остальными, лицом к их любимому Элиот-Хаусу за рекой, Кади почувствовала, что ее ноги стали крепче, а равновесие прочнее. Весенний воздух окутал обнаженные плечи, и по спине пробежал холодок. Она все еще была немного напугана, и голова кружилась – помогло то, что все они были в нижнем белье. Она посмотрела на друзей, которые стали ее семьей, в то время пока настоящая семья исцелялась. Они видели ее через обычную студенческую драму, сердечные боли и бессонные ночи, но самое главное, они не дрогнули, когда она осмелилась поделиться тяжелым прошлым. Она не могла поверить, что едва не упустила шанс встретиться с ними.

– Ой, ребята, – простонала Оливия. – Надо было попросить кого-нибудь другого сделать фотографии.

– Мы этого не забудем, – сказала Кади.

Пять лет назад она была готова побелеть от страха, представляя старшие курсы Гарварда, и все же сейчас стояла с комком в горле, не в силах попрощаться.

Джонатан указал вперед:

– Смотрите!

С берегов взлетали фейерверки, сначала маленькие и шипящие, но потом Томми запустил их на нужную высоту. С треском и шипением в чернильном небе вспыхнули золотые звезды и дождем посыпались на мерцающую поверхность воды. Кади и ее друзья радостно закричали, и несколько машин засигналили, когда вспышки красного и золотого ослепили их.

Когда последние блестящие дорожки растворилась в темноте, Макс крикнул:

– Ладно, на счет «три»!

– Мне нужно больше времени, – взвизгнула Эмма.

– Хорошо, на десять. Десять, девять, восемь…

Кади закрыла глаза, прислушалась к голосам, продолжающим ее раззадоривать; теперь они уже не дадут повернуть вспять. Жаль, что нельзя растянуть момент, они ведут отсчет, и время почти истекло. Она закрыла глаза и слушала голоса лучших друзей. Она глубоко вздохнула, впитывая запах реки и этого кампуса со всей горечью и красотой, прощаясь с местом, которое, вопреки любым предположениям, стало ощущаться домом. Но дом – это не идеальное место с хорошими воспоминаниями, это место, где ты вырос.

Кади вскинула подбородок, подняла руки и пошевелила пальцами, потянувшись в темноту, к стоящим рядом. И тут же почувствовала справа теплое прикосновение Имани, а слева – мозолистую руку Джонатана. Она с улыбкой распахнула глаза, смаргивая влагу с ресниц. Приготовилась, согнула колени, отсчитала последние мгновения:

– Три, два, один…

Эпилог

С небольшим всплеском Кади нырнула в озеро Валленпаупак. Вода омыла ее, теплая и принимающая, окутывая непосредственностью эмоций. Она раскинула руки в стороны и несколько мгновений плавала под водой, не желая покидать ее объятия. Когда стало необходимо, она вынырнула на поверхность к солнечному свету, наполняя легкие прохладным и свежим воздухом.

На дворе стояло тридцатое июля, день рождения Эрика. Ему бы исполнилось двадцать шесть лет. Их семья решила отпраздновать выходными на озере. Два года назад ее родители купили там второй дом и установили пандусы, чтобы тетя Лора с дядей Питом могли тоже там бывать.

Родители Кади прошли курс консультаций, индивидуально и как пара, и, проведя год порознь, решили дать своему браку второй шанс. Покупка этого дома была не только испытанием, но и наградой за их тяжелый труд. Это был вызов, чтобы вернуть место из прошлой жизни с Эриком, но вдруг они обнаружили, что связь была утешением в их новой жизни без него. На самом деле дом находился недалеко от того места, где они развеяли его прах, и было приятно находиться рядом с ним.

В эти выходные у них был полный дом, включая Пита, Лору, бабулю, даже дедулю и Виви. После нескольких упорных извинений отношения между матерью Кади и Виви наладились, хотя дедушка принял предложение дочери остановиться с женой в соседнем домике исключительно ради удобства, конечно. Сегодня вечером, после ужина из любимых блюд Эрика, жареных ребрышек и ананаса на гриле, сопровождаемого слезливым пением над клубничным пирогом, Кади сказала родителям, что собирается поехать на велосипеде в старый док. Отец предложил подвезти ее и составить компанию, но мать попросила его остаться и помочь с уборкой. В последнее время мать читала ее гораздо лучше.

Кади лежала на спине, глядя на огромный купол неба, изгибающийся вокруг нее. Послеполуденная жара выжгла все, кроме тончайшей дымки над водой, и заходящее солнце омыло небо золотом. Кади заметила луну в лиловом уголке неба, парящую над одной из вершин холма, ожидая своей очереди. Она представила себе звезды, которые скоро присоединятся к ней, за сотни или тысячи световых лет отсюда, мерцающие сквозь время, благожелательные и вечные. Она перевернулась и зашагала по воде. Стряхивая капли воды, она прислушивалась к хору насекомых-сверчков и кузнечиков, басу спрятавшихся лягушек и плеску воды в такт. Тишина на озере имела текстуру, и она была мягкой. Глядя вниз, Кади почти ясно видела илистое дно озера, где подводные водоросли укреплялись тонкими опорами. Неподалеку крохотная стайка сверкающих пескарей сделала выпад влево, затем вправо, в совершенном единстве. Это поразило Кади как замечательный пример семейной интуиции, связи настолько сильной, что она объединяла без прямого общения. Или, в случае Кади, без телесного присутствия.

Кади подумала о том, как Эрик составлял такую маленькую часть этого огромного озера, и все же для нее он простирался до самого горизонта. Он был в слоистых синусоидальных кривых холмов и быстрой частоте волн на поверхности воды. Его присутствие было незаметным и бесконечным. Она снова нырнула под воду и сделала пару кувырков, вынырнув, чтобы отдышаться, когда пузырьки защекотали ей нос.

Это ощущение напомнило ей игру, в которую они с Эриком играли, под названием «Удивительное шоу аквабатики», название, которое он всегда выкрикивал, как настоящий диктор. Их «аквабатикой» были стойки на руках и кувырки, а иногда и погружения; их зрителями – только они сами, а иногда родители. Грандиозный финал оставался неизменным в течение многих лет, потому что они никогда не могли выполнить его полностью. Идея состояла в том, чтобы Кади встала на плечи Эрика, и в конце концов они оба раскинут руки – та-даа!

Они никогда не исполняли трюк в точности, но это уже неважно. Самое интересное – пытаться. Снова и снова Эрик держал ее за руки, погружаясь под воду, а Кади карабкалась на него, чтобы занять позицию для старта. Иногда она случайно тыкала ногой ему в лицо, иногда он специально подбрасывал ее в воздух, но они никогда не теряли веры, что однажды получится и они поднимутся вместе в совершенном равновесии и единстве. Кади вспомнила, как обхватывала его веснушчатые плечи, плечи, которые с годами становились все шире, выпрямляла дрожащие ноги, пока они оба поднимались из воды, стискивала его пальцы, пока, наконец, в последний момент не отпускала.

Кади широко раскрыла объятия навстречу озеру и Эрику.

Последние лучи солнца искрились на воде, как звезды, достаточно близкие, чтобы коснуться.

От автора

Следующие заметки о моем исследовании содержат серьезные спойлеры; если вы еще не закончили читать роман, я умоляю вас сохранить их чтение напоследок.

Хотя этот роман является художественным произведением, на воображение в момент создания «Призраков Гарварда» влияли значительные исследования. Я хотела придумать персонажей, чьи истории по-разному иллюстрировали бы утраченный потенциал. Мало что может вообразить романист, что физики-теоретики не рассматривали бы всерьез. Это умопомрачительная область науки, в которой так много еще предстоит понять. Особенно меня вдохновили работа Лизы Рэндалл, именного профессора Фрэнк Б. Бэрд-младшего, профессора физики Гарвардского университета. Рекомендую ее книги: «Закрученные пассажи: Проникая в тайны скрытых размерностей пространства», «Достучаться до небес» всем желающим. Рэндалл делает самые сложные темы доступными и увлекательными.

Я не могла бы придумать историческую Фигуру, которая лучше, чем Роберт Оппенгеймер, иллюстрировала бы двойственность потенциальных и непреднамеренных последствий. Оппенгеймер был плодовитым писателем, и я изучала его личную переписку во время его учебы в Гарварде, чтобы получить представление о его личности, страстях и голосе. Он действительно любил поэзию, особенно Бодлера, и не упускал случая похвастаться своими языковыми способностями. Некоторые из его восклицаний и фраз, включенных в роман, взяты непосредственно из его писем друзьям и семье, так что его настоящие слова эхом отдаются по всей книге. Все анекдоты, которыми Роберт делится с Кади, взяты из жизни Оппенгеймера. Отрывок из рекомендательного письма профессора Бриджмена, относящийся к его иудаизму, является подлинным. Обаяние, ранимость и поэтический дух Оппенгеймера сделали его самым невероятным молодым человеком, ставшим «Отцом атомной бомбы», и я увидела в нем одну из самых трагических фигур американской истории.

Для тех, кто интересуется, вы можете найти собрание писем Оппенгеймера в книге «Роберт Оппенгеймер: Письма и воспоминания» под редакцией Элис Кимболл Смит и Чарльза Вайнера, а также в коллекции Оппенгеймера в Библиотеке конгресса.

Джеймс «Уит» Уитакер Гудвин-младший – вымышленный человек, но надежда, вложенная в жесткие дирижабли и трагедию катастрофы «Акрона», была реальной. Я проводила дождливый день в Национальном музее военно-морской авиации в Пенсаколе, штат Флорида, когда обнаружила, что очарована моделью дирижабля авианосца, о существовании которого я никогда не знала. Трудно поверить, что эти огромные жесткие дирижабли когда-то считались новой надеждой американской военной авиации и будущим коммерческих авиаперевозок. Авиакатастрофа «Акрона» была самой крупной в авиации того времени: погибло семьдесят три человека, и выжили только три пассажира. Трагедия стала психологическим ударом по стране, уже находившейся в низшей точке депрессии, и фактически убила веру и финансирование в разработку дирижаблей-авианосцев для защиты Тихого океана. Я не военный историк, но мне интересно, если бы военно-морской флот остался с программой дирижаблей-авианосцев, смогли бы они освоить технологию и предотвратить нападение на Перл-Харбор, навсегда изменив курс нашего вступления во Вторую мировую войну? Или, возможно, высокомерие в попытках обуздать ветер всегда обречено на неудачу. В этом измерении мы никогда не узнаем. Для дальнейшего чтения и для того, чтобы увидеть действительно сюрреалистические картины этого гигантского дирижабля, посмотрите «Дирижабли «Акрон» и «Мейкон»: Летающие авианосцы ВМС США», Ричарда К. Смита.

Наука о рабстве в Гарварде чрезвычайно нова. Профессор Свен Бекерт вел небольшой курс, начавшийся в две тысячи седьмом году, и в течение следующих четырех лет он и тридцать два студента раскопали забытые записи о людях, порабощенных в Гарварде. В две тысячи одиннадцатом году они опубликовали краткое изложение своих прорывных исследований.

А в 2016 году Гарвард публично признал свою связь с рабством в более широком смысле.

Четыре раба жили в резиденции президента Гарварда, Уодсворт-хаусе: Титус и Венера в доме президента Бенджамина Уодсворта с 1725 по 1737 год, а затем Билха и Джуба при президенте Эдварде Холиоке с 1737 по 1769 год. Письменных свидетельств о них очень мало, но Билха, похоже, единственная, кто умер, будучи рабыней в Уодсворт-хаусе, и именно поэтому я выбрала ее для своего романа. Билха была рабыней в доме президента Холиока с 1755 года до своей смерти в 1765 году. За четыре года до смерти она родила сына. Нет никаких других известных записей, относящихся к ней или ее ребенку. Это не данность, и, возможно, даже маловероятно, что Билха держала маленького сына при себе до самой смерти. Их жизнь была настолько обесцениваема, что записи кухонного инвентаря велись лучше, чем жизнь чернокожих людей в ее время. Таким образом, за пределами этих скудных контуров ее жизни и статуса все детали жизни ребенка и обстоятельств ее смерти в этом романе являются плодом моего воображения. Однако беллетризация основана на моих исследованиях колониальной жизни в Кембридже. Например, казни Марка и Филлиса в Кембридже в 1655 году – это исторический факт, жестокое исполнение закона о рабстве и публичное зрелище жестокости.

Я боролась с решением, использовать ли настоящее имя Билхи для сильно вымышленной версии здесь, и выбор дался мне нелегко. В конце концов я решила, что ее имя и личность похоронены слишком долго. Как сказал тогдашний президент Гарварда Дрю Гилпин Фауст на церемонии открытия мемориальной доски в Уодсворт-хаусе 6 апреля 2016 года: «Мы называем имена, чтобы вспомнить эти украденные жизни». Я надеюсь, что дальнейшие исследования позволят нам узнать больше о настоящей Билхе и таких рабах, как она. Я надеюсь, что больше историй, подобных ее, войдут в историю наших национальных институтов, что эти истории буду изучать в школе, и я надеюсь, что будущие поколения американцев смогут лучше представить себе те голоса, которые были заглушены. Только с большей перспективой и большим сочувствием мы можем направить наше настоящее в более справедливое будущее. Я не могу сказать это лучше, чем сказал представитель Джон Льюис на церемонии открытия мемориальной доски:

– В течение почти четырех столетий мы верили, что лучший способ очистить нашу нацию от пятна рабства – это двигаться дальше. Мы снесли исторические памятники, вычеркнули наши имена из исторических книг и переделали повествование о рабстве.

И мы стараемся забыть. Мы пошли на многое, чтобы стереть все следы рабства из памяти Америки, надеясь, что наследие великого морального зла будет навсегда потеряно в море забвения.

Но вот уже четыреста лет голоса поколений призывают нас вспомнить. Мы веками ворочались в беспокойном сне. Мы умоляли их успокоиться. Но они не будут молчать. Мы – люди, страдающие амнезией. Нас преследует прошлое, запертое в наших костях. Но мы просто не можем переварить правду о том, что это такое.

Чтобы получить доступ к брошюре Свена Бекерта, Кэтрин Стивенс и студентов Гарвардского исследовательского семинара и других полезных ресурсов, посетите www.HarvardandSlavery.com.

Для более широкого контекста связей между рабством и американскими университетами я рекомендую книгу Крейга Стивена Уайлдера «Черное дерево и плющ: раса, рабство и беспокойная история американских университетов».

Благодарности

Первый роман – это одновременно и самый личный проект, и тот, который больше всего нуждается в помощи. За те десять лет, что потребовались мне, чтобы написать эту книгу и подготовить ее для всего мира, у меня было много рук, за которые я держалась, и у меня было много людей, которых я должна поблагодарить.

Кара Чезаре – тип редактора, который бывает только в авторских сказках. Первый раз мы разговаривали по телефону, и она поняла эту книгу так инстинктивно, что я почувствовала себя принятой. С тех пор я поняла, что ее мудрость и проницательность могут сравниться только с ее теплотой и сочувствием. Ее заботливое руководство придало мне уверенности в том, что я буду бесстрашно переписывать и неизмеримо обогащать этот роман. Моей благодарности не хватит, чтобы оценить ее роль в процессе перемещения всего, что было в моей голове и сердце, на страницу. Мне так повезло, что она на моей стороне.

Эмма Карузо и Джесси Шуман также дали мне такое вдумчивое чтение, они мудры не по годам, и они сохранили книгу молодой и свежей. Спасибо моему заботливому и преданному редактору Эмили ДеХафф, которая чувствовалась другом, наблюдающим за мной. В Рэндом-Хаусе скамейка запасных глубока, и я не мог бы иметь за собой лучшую команду гениальных профессионалов: моего издателя Энди Уорда, который верил в эту книгу с самого первого дня и ведет нас всех с изяществом и дальновидностью.

Авидех Баширрад, который делает наши встречи похожими на лучший книжный клуб. Спасибо самой блестящей и преданной маркетингу и рекламе команде Барбары Фийон, Сьюзен Коркоран, Кэти Талл и Эллисон Лорд.

Спасибо Грегу Моллике, который погрузился в этот роман и в мои длинные электронные письма, чтобы создать самую красивую обложку моей мечты, и Вирджинии Нори с внутренним дизайном, которая довела до совершенства каждую деталь.

Каждый проявил такой энтузиазм по поводу этой книги и щедро делился своим временем и талантом; я бесконечно благодарна.

Я также хочу почтить кончину Сьюзен Камил. Она произвела на меня такое сильное впечатление, я безмерно ею восхищалась. Я чувствовала себя польщенным ее вниманием и стремилась доказать, что достойна его, и больше всего я ценю, как мне повезло работать в индустрии с блестящими, сильными женщинами, такими как Сьюзен. Ее поддержка и энтузиазм по поводу этой книги изменили мое отношение к писательству и к самой себе, и я хотела бы узнать от нее гораздо больше.

Но написание этого романа помогло прояснить то, что я думаю о любви и потере. Я верю, что в наших сердцах есть вселенные, где время сворачивается и обволакивает нас утешительными объятиями. Мы несем в себе голоса людей, которых мы любили; мы всегда помним их и знаем, что они скажут, даже после того, как они больше не могут разговаривать с нами. Я всегда буду жалеть, что у меня нет больше времени для работы и, еще больше, для учебы под руководством великой Сьюзен Камил. Но я знаю, что все еще могу учиться у нее через воспоминания и уроки Энди Уорда, Кары Чезаре и всех, кто знал и любил Сьюзен в Рэндом-Хаусе.

Спасибо моим агентам Андреа Сирилло, Эми Танненбаум и Ребекке Шерер из агентства Джейн Ротрозен. Эти блестящие, вдумчивые женщины были первыми не родственницами, которые поверили в эту книгу, и их уверенность вдохнула в меня новую энергию, когда я больше всего в ней нуждалась. Каждый из них предложил такой уникальный дар этой книге, и их прозрения вызвали трансформационные изменения в истории. Я так благодарна им за то, что они привели меня и этот роман в наш самый счастливый дом в Рэндом-Хаусе.

Еще одна благодарность моим замечательным агентам по субправам, Ханне Роди-Райт и Сабрине Престиа, за то, что они представили этот роман за границей, и Крису Престиа за то, что он написал хорошие вещи и поднимал мой дух милыми фотографиями собак.

Я хотела бы поблагодарить доктора Сандру Стейнгард, главного медицинского директора Центра Говарда и клинического адъюнкт-профессора психиатрии Медицинского колледжа Университета Вермонта. Многолетний опыт клинического врача, лечащего пациентов с шизофренией, сделал ее бесценным ресурсом в понимании специфических проблем, с которыми сталкиваются пациенты и их семьи, всегда с ее фирменным состраданием. Она была мне как тетя с самого рождения, ранее наставляла меня в феминизме и творчестве Барбры Стрейзанд, было приятно узнать о других областях ее знаний.

Спасибо двум моим коллегам-выпускникам за то, что они дали мне представление о тех аспектах Гарварда, которые я не была достаточно умна или талантлива испытать на собственном опыте.

Спасибо Элвину Хоу-младшему за то, что он поделился своим опытом работы органистом в Гарварде, особенно за то, что рассказал мне невероятные подробности полуночных репетиций органа в церкви Мем. Теперь Элвин – музыкальный руководитель бродвейских мюзиклов, отмеченных премией «Тони»; мне радостно говорить, что я была знакома с ним.

Спасибо также Дэну Кристофаро-Гардинеру, профессору математики и сотруднику Института перспективных исследований Калифорнийского университета в Санта-Крусе. Он любезно впустил специалиста по английскому языку в свой мир математических гениев и устроил мне экскурсию по Принстонскому институту перспективных исследований. Дэн – единственный человек, чья доброта может преодолеть страх теоретической математики по отношению к тому, кто с трудом прошел курс математики для бакалавриата под названием «Подсчет людей».

Спасибо двум наставникам и друзьям из Гарварда, чьи слова остаются со мной на протяжении многих лет. Райан Талиаферро, который посоветовал мне заниматься творчеством и избегать ловушек, связанных с поступлением на юридический факультет как «престижный второй этап».

Спасибо Брету Энтони Джонстону, моему бывшему научному руководителю и директору по творческому написанию в Гарварде, а ныне директору Центра писателей Миченера при Техасском университете в Остине. Так много его уроков и шуток осталось со мной, слишком много, чтобы перечислить здесь (хотя вы можете найти их в его невероятной книге «Наименование мира и другие упражнения для творческого писателя»). Он дал мне лучший совет, который может получить молодой писатель: «Позвольте себе относиться к себе серьезно». Я смогла, потому что он это сделал.

Мои друзья – противоядие от утомительного труда, которого требует письмо. Хочу поблагодарить всех моих замечательных друзей, которые поддерживали меня на этом долгом пути. Они всегда отвечали на мою циклическую тревогу свежим ободрением, исправляли меня после любого разочарования с горькой защитной реакцией от моего имени и принимали каждое постепенное обновление как повод для празднования.

Особая благодарность тем друзьям, на которых я опиралась больше всего: моя лучшая подруга Ребекка Харрингтон, сама по себе блестящая писательница, самый умный, самый нежный читатель и самый восторженный мозговой штурмовик, о котором только может мечтать девушка; Райдер Кесслер, мой доблестный защитник и советник; мои товарищи по искусству – Меган Амрам, Джейни Столар и Бриана Хантер; в книгах – Сиена Конксол и Люси Карсон; Кэтрин Воэн, мой эксперт в области идеального слуха, и вы должны увидеть ее упоминание тут; мои другие занятые и опытные друзья, которые подрабатывают моими терапевтами: Кортни Йип, Лорен Донахью, Кэролин Оуэртер, Бекки Сингер и Кристина Зерванос, и, наконец, моя будущая сестра Кэти Китинг, которая умудряется поддерживать меня из-за океана.

Может показаться глупым благодарить их здесь, но животные были частью моей системы поддержки на протяжении всей моей жизни, поэтому я хотел бы поблагодарить мою собаку Пип и мою кошку Мими. Спасибо тебе, Пип, за то, что ты являешься постоянным источником радости, любви и перспективы, а также краеугольным камнем моего счастья. Спасибо, Мими, за то, что напоминала о перерывах, загораживая мне обзор на экран компьютера, настаивая, чтобы я передвинула клавиатуру, чтобы освободить место для тебя на коленях, и, кусая руки, если я печатала вместо того, чтобы ласкать.

И в память о Руби чудо-корги, которая часто навещала меня в Гарварде, когда я была в самом напряженном состоянии, и напоминала мне, что единственный способ пережить бостонскую зиму – это агрессивный оптимизм и низкий центр тяжести. Пусть звук когтей ее лап, бегущих по ступенькам в мою комнату в общежитии, будет вечно преследовать прихожие Лоуэлла, Старого Куинси и Киркленда.

Спасибо всей моей любящей семье. Лора Леонард, которая много лет любила и поддерживала меня как родную и которая является моим самым надежным читателем и слушателем. Спасибо моей крестной, Франке, за то, что она излучала любовь и принимала меня и все мои начинания.

Я хотела бы вспомнить мою любимую бабушку, Мать Марию для наших читателей, для меня – Магги, чей голос и сила всегда со мной. Спасибо моему отцу за то, что он был терпелив все эти годы, пока я слишком стеснялась, чтобы позволить ему прочитать эту книгу, а затем, когда я наконец это сделала, за то, что он был так увлечен, что выступал против правок.

Не знаю, как благодарить маму. Все, что я знаю, я узнала на ее примере. Повзрослев, я наблюдала, как она строит свою карьеру по кирпичику, и все же она всегда заставляла меня чувствовать себя самым важным человеком в комнате. Соавторство в серии научно-популярных книг позволило мне научиться быть автором наряду с лучшими.

Но как бы я ни восхищалась ею как писателем, я хочу поблагодарить свою мать за то, что она всегда оставалась моей мамой. Она моя болельщица, моя самая яростная защитница и моя самая большая поклонница. Она – мой первый звонок, когда происходит что-то действительно хорошее или действительно плохое. Ее величайшие уроки не имели ничего общего с писательством. Она научила меня любить без оглядки, и я всегда чувствую ее любовь, безусловную и незамысловатую. Как я уже писала в романе, вам нужен только один человек. Мама, ты моя единственная.

Наконец, я хотела бы поблагодарить читателей, которые последовали за мной из серии научной литературы, которую я написала вместе с моей матерью, и колонки «Цыплячье остроумие», которую мы все еще ведем в «Филадельфия Инкуайрер».

Как у мемуариста, у меня был уникальный опыт, когда я делилась некоторыми из моих самых личных историй из моей реальной жизни, а затем получала поддержку от читателей, которые чувствовали себя друзьями. Я часто упоминала о своей мечте написать этот роман, и наши замечательные читатели поддерживали меня на каждом шагу. Вы спрашивали меня о романе при каждой встрече и в социальных сетях, так что всякий раз, когда неуверенность угрожала взять верх, у меня было теплое напоминание о том, что люди, которые мне небезразличны, ждут, чтобы прочитать роман. Спасибо вам за вашу поддержку, терпение и веру в меня. Надеюсь, это стоило того, чтобы ждать.

Я особенно хочу поблагодарить тех читателей, которые поделились своим личным опытом потери друга или члена семьи из-за самоубийства. Каждая из ваших историй трогала меня, и я держала вашу любовь и вашу потерю близко к сердцу, пока писала эту историю. Спасибо, что доверили мне свое горе.

Надеюсь, эти страницы воздали должное вашей щедрости. Я лелею связь, которую книга может создать между незнакомыми людьми. Если вы дочитали досюда, вы больше не незнакомец.

Об авторе

Франческа Серрителла – автор бестселлеров «Нью-Йорк таймс», сборника эссе в девяти томах, написанных в соавторстве с ее матерью, автором бестселлеров Лизой Скоттолайн, и основанных на «Цыплячьем остроумии», их воскресной колонке в «Филадельфия Инкуайрер». Она с отличием окончила Гарвардский университет, где получила множество наград за художественную литературу, включая премию Томаса Т. Хупса.

«Призраки Гарварда» – ее первый роман.

francescaserritella.com

Facebook.com/FrancescaSerritellaAuthor

Твиттер: @FSerritella

Instagram: @fserritella

Notes

1

Пер. В. И. Колядко (здесь и далее прим. пер.).

2

Екклезиаст 12:7.

3

Пер. М. Лозинского.

4

Божественная комедия (ит.).

5

«Счастливые дни вновь настали». (англ.)

6

Вечерняя песня (нем.).

7

Нильс Бор (1885–1962) – датский физик-теоретик, один из создателей современной физики.

8

Я попрошу о милости (фр.).

9

Истина (лат.).

10

Обвиняю! (фр.)

11

Строка из песни Betty Co-Ed (Руди Валле).

12

Комикс, бродвейский мюзикл и фильм о девочке сироте.

13

Здесь и далее перевод Я. Пробштейна.

14

Здесь и далее пер. Эллиса.

15

Без проблем (фр.).

16

Молодыми девушками в Нью-Йорке (фр.).

17

Стелла Артуа – сорт светлого пива.

18

Процесс реформирования психиатрической службы, начавшийся в ряде западных стран в 50-х годах XX века.

19

Командная гребля – в каноэ восемь гребцов.

20

Роберт использует фланговый Дебют Берда, относящийся к нестандартным началам.

21

О да (фр.).

22

Бренд, производящий одежду для активного отдыха.

23

Персонаж романа «Пролетая над гнездом кукушки» Кена Кизи, старшая сестра психиатрической клиники.

24

И ты? (фр.)

25

Цифровой музыкальный сервис.

Content

Франческа Серрителла
Призраки Гарварда

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Эпилог

От автора

Благодарности

Об авторе

Notes