День милосердия

ТРИ ОПОРЫ

Еще парнишкой не раз слышал Петр Скробов от матери-горемыки и от брата ее, сапожника, дяди Гоши, что нужно для ладной жизни. Как земля раньше на трех китах стояла, так и счастье-благополучие на трех опорах держится: первая опора — ходовая специальность, вторая — дом, свой, с огородом, с погребом, с конурой для цепной собаки, и третья опора — жена. Три опоры поставить, и все само собой сложится: детишки пойдут, продолжение рода — смысл маеты. Вот и вся премудрость.

Пока мать здорова была, на ее заработки жили: на копейки в поте лица за мытье и стирку по соседям. Семилетку кончил, в ФЗУ пошел, на слесаря выучился. Хотел на слюдфабрику податься — дядя Гоша остановил: «Вперед не смотрите, оттого и мыкаетесь. Слесарь-пекарь, волчий хвост, до седьмого разряда полжизни прокарабкаешься, а как место потеряешь, начинай сызнова? Дурьян-башка! Не ходовая специальность слесарь. Пойдешь на курсы шоферов, после махнешь на Север. По вербовке получишь — первый вклад на дом».

Жили в бараке, в большой холодной комнате, почти пустой из-за скудности, вроде бы как и нежилой по виду. По праздникам мать пускала соседских девах танцевать под патефон. Комнату эту дали бате от банно-прачечной лишь на время строительства дымоходной трубы, да так случилось, что по осени поскользнулся батя на утренней наледи, сорвался с трубы и упал на груду кирпичей. Так и осели в бараке после батиной смерти. Вещи, какие нажили при бате, распродали постепенно, — остались при голых стенах. Сначала боязно было, как бы не выселили, потом прижились, осмелели и, как прочие барачники, перестали платить за жилплощадь, чтобы заманить комиссию. Так и жили — с мечтой о собственном доме.

«Что ж ты, еж ты, думаешь, шофер наскребет на дом при честной жизни? — поучал дядя Гоша, когда Петр получил права. — Ты, паря, имей в виду: из баранки много не выкрутишь. Тут так: шибко честным будешь — впустую прокрутишь, «левака» перегнешь — застукают, себе дороже станет. Так что, Петруха, один тебе путь — на Север. Там оклады, надбавки, год за два. Я б и сам двинул, да куда с деревяшкой? Опять же сапожник не ходовая нонче специальность…» Мать смотрела ему в рот и кивала, соглашаясь заранее, ведь дядя Гоша был старшим братом, единственной родней на всем белом свете.

Пять лет пробыл Петр Скробов на Севере, лес возил, деньги копил, вернулся домой к последнему материнскому часу: ссохлась, как мумия, не пьет, не ест — рак. А вскоре и померла, не приходя в себя. Похоронили как положено, помянули тихо, платьишки соседской старушке подарили. Петр на автобазу устроился, дали ему старенький «зисок», продукты по столовкам возить, а жил все в том же бараке.

Подумали-подумали с дядей Гошей, как быть дальше с северными деньгами; решили не строить дом, а покупать — кому охота надрываться, коли денежки имеются? Да и со стройматериалами морока, того и гляди, за решетку угодишь. Подыскали, сторговались, добрый дом взяли: бревенчатый с застекленной верандой, с погребом, с конурой и даже с гаражом для мотоцикла. Ну и огород, небольшой, правда, пять-шесть соток, но все-таки.

Выпили по случаю второй опоры, дядя Гоша и говорит: «Теперь, племяш, самое время бабу заводить. Точно! Бабу надо брать, когда на собственных прочно стоишь, чтоб всегда помнила, что на твое добро пришла. Выбирать будешь, смотри, чтоб губаста была — добра и сладка, значит. Чтоб хохотуньей была — не от большого ума, зато здорова и без выкомуривания. Крупную не бери, потому как сам хиляк, в кавалеры не вышел. Баба не должна быть шире мужика в плечах; в бедрах — да. Красиву не бери — те не в дом, из дому метят. Бери простушку».

Ольга так совпала с проектом дяди Гоши, что Петр только поражался. Губастая, курносая, краснощекая, правда, глаза маленькие и как бы в одну сторону глядят, зато хохочет славно: смеха не слышно, а груди трясутся, и заводится с полуслова. Посудницей да на картошке в столовой работала, оттого и руки вечно красные, от воды. Ничего девка — крепка, приземиста, упруга, как камера накаченная. Высмотрел ее, прижал в закуточке, пощекотал малость, пока грузчики машину разгружали, а потом, каждый раз, как приезжал, все тверже убеждение складывалось: она! В конце концов, привез как-то дядю Гошу, посмотрел он, бровями подвигал: «И-эх! — и по шее треснул: — Она!»

В ухажерах ходил недолго и волновался не очень, на Севере не монашком жил, научили, по какому месту погладить, какое слово шепнуть и все такое прочее… На свадьбу выкинул пятьсот рублей, не считая на подарки невесте (кольцо да туфли с платьем). Да дом пришлось пообставить для молодой жизни: телевизор купил «Рекорд» в комиссионке, стирмашину у завгара, хоть старенькую, зато с новым мотором, и фикус в кадке по соседству. Последние денежки северные ухнул — была не была, такой шаг! Родня из-под Красноярска съехалась, два отреза преподнесли, драповый да шевиотовый, самовар электрический и пуху на три подушки. Отгуляли, отплясали — жить начали.

И добра и сладка была Ольга — «И-эх! Кто ж племяшу родному худа пожелает!..» Мечтал Петр до женитьбы о белых пшеничных блинах со сметаной — не столовских, склизких и стылых, а о домашних, с пылу с жару, чтоб наесться досыта, до отвала. Сбывалась теперь его мечта каждый день. А раз в неделю, по выходным, как за правило взяла, стряпала Ольга пельмени — после баньки да в охотку — «и-эх!» — не жизнь, а сплошной мед. Раздобрели, раздались оба за год. У Петра щеки шире лба стали, пуговицы на рубашках и штанах пришлось перешивать; Ольга, так та совсем как кадушка, по последнему месяцу пошла, что поставь, что положь. А вскоре и вторая сокровенная мечта сбылась: Васька родился, в честь деда, отца Петрова, назвали. Петр грудь выпятил: «Сына сделал!» — в гараже три литра выпоил товарищам по баранке — опоры стоят, жизнь началась со смыслом, полный ажур! Дядя Гоша притарахтел на своей «инвалидке», расплакался: «Внук ить мне, теперь помирать можно». Сам-то он был бездетный, когда-то давным-давно была у него жена. Петр помнил ее смутно, еле-еле, как вообще военное время, — отпустил ее дядя Гоша на все четыре стороны, хоть и любил здорово. Ногу ему оторвало на войне: наступил на мину (трое до него прошли — ничего, а под ним гакнуло) — нога бы полбеды, да кое-что еще повредилось, как сам выжил — загадка природы.

Из двух огромных комнат в доме занята была одна, другая пустовала. Дядя Гоша на все уговоры жить вместе отказался наотрез: не из корысти, дескать, а вот только ради малютки старался, лишь бы изредка прийти да поиграть с внучком, а больше ничего не надо. «Но вы — дурье, — сказал он. — У бедного копейка — рубль, а у богатого рубль — копейка. Вы ж налог платите, страховку опять же. На дрова, на уголь расходы. А комната пустует. Поставьте пять коечек и — бумажку на столбик: сдаем холостым-молодым. Вот и припек будет».

Подумали-порядили, конец августа, студенты съезжаются — время подходящее. Почему бы и в самом деле не попробовать?

Коек решили не покупать, бумажку вывесили — на одиночку, для начала.

Вскоре пришли двое: полная красивая дама и с ней дочка, тоже смуглая, стройненькая, в сером берете, в синей бархатной курточке — глаза черные, горячие, бойкие. «Финтифлюшка и с боку бантик», — выражалась про таких Ольга. Походили по дому, во двор вышли — и тут все ладно: трава чистая, к сараю и к уборной дорожки аккуратные, из гравия, забор высокий, клумба с цветами — георгины, астры, гладиолусы, скамеечка под черемухой, сирени большой куст.

«Кирочка поступила в художественное училище. У Кирочки талант, будет художником. В общежитии боязно оставлять, да и рисовать негде, а у вас тут неплохо. Комната светлая, высокая — тепло зимой? — великолепно. Правда, Кирочка?» — «Наконец-то мне повезло: маме понравилось!» — сказала дочка и улыбнулась Петру — светло, просто, душевно. И он, и Ольга тоже заулыбались и согласно кивнули друг другу: сдаем! Неловкость произошла, когда об оплате заговорили: сдатчики неопытные, застеснялись, пожимают плечами, друг на друга показывают. Хорошо, Кирочкина мама человек бывалый: махнула рукой, расщелкнула сумочку: нате! Сто рублей за три месяца вперед — хватит? Так и сговорились: мать будет приезжать (из соседнего города) и сама рассчитываться за жилье.

В тот же день въехали. Вещи на такси привезли: чемодан кожаный с ремнями, мольберт, ящик с красками, два подрамника, сумку с продуктами да тюк с постелью. Разложили все, дочь пол вымыла, мать в магазин сходила, раскладушку принесла и белья постельного про запас. Потом на новом белье вышивали голубой шелковой ниткой «КСЮ», что значит Кира Сергеевна Юргина — чтобы в прачечную сдавать, а не самим время тратить.

Весело стало в доме, оживленно, все ходят туда-сюда, Кира песенки напевает. Вера Алексеевна, так мать звали, поучает ее всяким житейским премудростям, а голос звонкий, говорит быстро, с выражением. Петру тоже дело нашлось: из сарая столик принес, покрасил, персонально для Кирочки место на кухне выделил. Потом гвозди забивал, шторки вешал на окна и двери. В сенцах полочку к умывальнику добавил, для Кирочкиных принадлежностей. А Кира все вокруг клумб ходит: «Ах, ах! Какая прелесть! Петр, извините, как вас по батюшке, вы сами цветы садили?» — «А кто ж? Сами». — «У вас несомненно есть чувство прекрасного». Петр выбрал жгуче-вишневый георгин, сорвал: «Вам». — «Ой, зачем же. Пусть бы рос». — «Да ну, держите». — «Спасибо, только, правда, напрасно. Я не люблю, когда разрушают. Все должно развиваться естественно, в этом суть гармонии». Петр пожал плечами: «Зачем тогда разводить?» — «Зачем? Смотреть, любоваться, как они растут, живут, дышат». — «Цветы-то?» — «Цветы». Петр хмыкнул: «Вот еще!» — и ушел в дом.

Вечером дядя Гоша прикатил, кирпичей да песку привез, на стройке выпросил — летнюю печку под навесом класть. Он каждый день привозил понемногу. Петру не велел пользоваться грузовиком для личных надобностей — только лишь в самых крайних случаях и по разрешению завгара. «А что это за самые крайние?» — спросил Петр. «А вот подохну, на кладбище свезешь. Не хочу, чтоб чужие хоронили». — «Да брось ты, дядя Гош». — «Эге! Неохота! Ладнысь, так и быть, поживу еще малость».

Ольга собрала поужинать: блинчики с мясом, от обеда остались, да огурцы со сметаной, а на запивку Петру — молоко, дяде Гоше — чай: кирпичный, свежей заварки, и сахар — вприкуску. Ужинали молча. Ольга с Васькой на руках отсела к печке, к теплу. Васька зашевелился, вякнул хрипло, захныкал. Ольга расстегнула байковый халат, вывалила сдобную свою грудь, белую и круглую, как напоказ, — Васька вцепился ручонками, жадно зачмокал, засопел, заурчал. Ольга следила за ним влажными косящими глазами и тихо посмеивалась. Дядя Гоша, поставив локти на стол, швыркал горячий чай и счастливо щурился — худое лицо его в свете догорающей зари, казалось, все было в буграх и впадинах, обвито-перевито темными пульсирующими шнурами.

Петр заговорил о квартирантах, как они присматривались ко всему, как хвалили комнату, как деньги вручали. Голос у него был глуховатый, негромкий, говорил он обычно монотонно, медленно и, если его не перебивали, постепенно замолкал сам, так и не досказав до конца. Никто никогда не просил его: «Петя, что же ты? Давай дальше», наоборот, в гараже, например, когда он начинал говорить, отмахивались, заранее зная, что ничего путного не услышишь. Не было у него слов, чтобы заставить других увидеть то, что виделось ему, да и виделось ли — трудно сказать.

— Вот что, — вспомнил дядя Гоша, когда Петр дошел до сорванного георгина и замолк. — Пора цветы продавать. Погоды теплые, студенты из домов, с деньгой, — пора!

— А кто пойдет, я, что ли? — с вызовом спросила Ольга и приподняла сердито застонавшего Ваську, дескать, его-то куда девать?

— Ни ты, ни я, — успокоил дядя Гоша. — Старушку нашел, договорился. Задарма, конечно, не будет, но так, за трешку в вечер.

— Да бог с ней! — торопливо согласилась Ольга.

Петр кивнул и досказал про георгин и молодую квартирантку.

— Тут так: они — жильцы, вы — хозяева, — строго сказал дядя Гоша. — Их дело два раза в сутки пройти через кухню, кивнуть вежливо и — все. И не поважайте, а то сядут на шею, кофе-чай в постель потребуют.

— Еще чего! — возмутилась Ольга, как будто квартиранты уже потребовали кофе-чай.

— Да ну, — сказал Петр.

— Вот те и «ну»! — повысил голос дядя Гоша. — Смотрите, не больно-то цацкайтесь. Чуть чего — поворот от ворот, других найдем. А деньги ихние не тратьте, попридержите. Всякое бывает. Поняли?

Дядя Гоша попил еще чайку, выкурил папироску-самокрутку, велел Петру нарезать цветов и поставить в ведро с водой. Вскоре он укатил на своей «драндулетке». Петр и Ольга, вышедшие его проводить, сели на лавочку у ворот и долго сидели, тихие, молчаливые, как бы оцепеневшие от тишины и теплоты сгущающихся сумерек.

Вера Алексеевна прожила с Кирочкой до октября, наладила «быт», уехала без охоты, с чувством тревоги за дочь, раздраженная нетерпеливыми телеграммами от мужа.

Опасения дяди Гоши не подтвердились: Кира оказалась самостоятельным, деликатным человеком, ничего не требовала, не просила, не вмешивалась в хозяйские дела. С утра занималась в училище, обедала в столовой, вечерами читала книги, срисовывала эмалированный чайник, стакан с чаем и настольную лампу — сначала по отдельности, а потом все вместе. Ольга, заходившая из любопытства посмотреть, чем балуется квартирантка, рассказывала Петру перед сном, что «чайник-то нечищенный, а стакан немытый, и так и рисует — не стыдно показывать!» Еще она шептала ему, посмеиваясь и горячо дыша в ухо, что, слава богу, она, Ольга, без этого самого, без вывиха, а то б чего он делал со своим хозяйством, домом и ребенком, если б она тоже взялась рисовать. «Да ну, — говорил Петр, — наше дело сторона».

На ноябрьские праздники Кира уехала домой, вернулась с подарками: Ваське — желтые ползунки с начесом, Ольге — брошь из янтаря, Петру — шариковую авторучку, путевые листы заполнять. Подарки понравились, пришлись как нельзя кстати — Ольга стала приглашать Киру к вечернему чаю, на духовитые пирожки с мясом, а то иной раз и сама заносила ей тарелку пышных оладьев со сметаной или блинов горяченьких, прямо со сковородочки. Кира принимала дары, посмеивалась, подшучивала, дескать, от такого питания разленится, раздобреет, а художнику, дескать, худоба нужна.

Дрогнули, растаяли и потекли хозяйские сердца, когда однажды в нудный выходной день Кира вдруг вышла из своей комнаты и, смущаясь, попросила Ольгу дать ей подержать Васю. Дескать, давно хотела поиграть с ним, но стеснялась. Полугодовалый бутуз доверчиво потянулся к ней, засмеялся беззубым ртом. Это был высший знак доверия: Кира стала своим человеком в доме. «Дите не обманет, — заключил дядя Гоша. — Хороший человек, говорят, не редкость, но это кому как. Нам, считай, повезло».

Наступила зима. Петр приходил чумазый, пропахший бензином и солидолом, брал в сарае пихло и метлу, принимался расчищать дорожки во дворе, сгребать снег с тротуара на своей территории, приписанной к усадьбе. Потом возил воду в трехведерном баке на саночках от колонки через два квартала, заполнял бочку в теплых сенях. Натаскивал дров, угля, закрывал ставни и только тогда начинал раздеваться, усталый, голодный, сердитый. Стягивал у порога валенки, промасленную свою робу, ватные штаны и телогрейку, разматывал влажные от пота портянки — босиком, в нательном трикотажном белье шел к столу, садился, клал руки на клеенку и тихо ждал, молча глядя в окно на тускло освещенный двор, заваленный снегом. Ольга выносила из спальни и швыряла ему под ноги войлочные тапки, сухие и теплые, прямо с печки, разбирала у дверей гору его одежды, развешивала, раскладывала для просушки. Он шел умываться, цокал соском рукомойника, плескался и фыркал — ужинать садился посвежевший, с мокрым чубчиком, с каплями воды за ушами. Ольга наливала полную тарелку борща, ставила миску капусты с подсолнечным маслом, огурчики, бруснику и стограммовый граненый стаканчик водки, настоянной на лимонных корочках.

После ужина обычно смотрели телевизор, частенько прикатывал дядя Гоша, изредка выходила Кира.

По средам, когда телевизор «отдыхал», Петр брал «Порт-Артур», единственную свою книгу, подаренную месткомом северного автохозяйства «за высокие показатели в соцсоревновании и трудовую дисциплину», и ложился в постель. Медленно, с трудом прочитывал две-три страницы, глаза слипались, он тер их, таращил, тряс головой, но тщетно — книга валилась из рук, он отворачивался к стене и засыпал, крепко, до утра.

В декабре Петру исполнилось тридцать пять лет. Приготовления к празднованию начались задолго до именин: Ольга завела брагу в двадцатилитровой бутыли, ведерную кастрюлю кваса; заранее был сварен холодец и в мисках — штук с десяток — выставлен на веранде. Последние дни Ольга крутилась как заведенная: то в магазин, то на рынок, то Ваську кормить, то у печки следить, чтоб печенье не пригорело; гусь в духовке сидит, тесто из квашни лезет — к вечеру ноги не ходят, пятый месяц беременности, тяжело. Кира посмотрела-посмотрела, взяла на два дня отпуск, повозилась с Васькой, со стряпней помогла. И все у нее так ладно да споро получалось, что Ольга плечами пожимала: барышня вроде, а такое уменье. Торт из манки со сметанным кремом сделала — Ольга ахнула: «Вкусно-то как! Откуда научилась?» — «От мамы. Она выдумщица, по-своему все делает». — «Смотри ты! Специально обучала тебя?» — «Нет, она меня не подпускает к плите, это я случайно как-то помогала ей и запомнила». — «Ишь ты! А че не подпускает-то? Жалеет?» — «Не хочет, чтобы я время на пустяки тратила». — «Видал ты, пустяки! А замуж выйдешь, как будешь? В столовку на пару?» — «А я за повара выйду», — в шутку сказала Кира. «Как так? — всерьез удивилась Ольга. — В этом деле не спланируешь. Я вон об летчике мечтала, а прилетел шофер». — «Да шучу я. Просто ни к чему мне все это, не до этого, понимаешь? Чтобы стать настоящим художником, надо много работать: читать, рисовать, думать. На все времени не хватит, приходится выбирать что-то одно: либо искусство, либо семья». Ольга неодобрительно покачала головой: «Я, конечно, человек посторонний, хочешь слушай, хочешь — нет, но все ж таки скажу. Вот ты говоришь, выбрала без семьи, а как жить-то будешь? В семье ты как в крепости: защита и опора, — а в одиночку? Это ж как в одном бюстгальтере выйти, так немужней быть. Я-то знаю. Мужичье распроклятое кобелирует вокруг тебя, кажный норовит облапать да еще чего в таком же духе, а ты и слова не скажи, холостая потому. А вдруг среди них, кобелей-то, он, твой законный, ходит — отпугнешь невзначай, вот ведь страшно-то. А ты смазливая, за тобой ох как увиваться будут. Раз не устоишь, два, а там пойдет-покатится. Есть такие прохиндеи — жуть!» Кира слушала, посмеиваясь. «Я — заколдованная, не покачусь», — сказала она. Ольга всплеснула руками: «Ты же дите еще, мать-то куда смотрит? Вот чего я не пойму. Она-то как может на такой путь толкать?» — «Мама у меня человек! Голос у нее прекрасный, могла бы стать певицей, и я уверена, стала бы, если бы не папа. Из-за него бросила. А он — начальник шахты, и это его потолок». — «Так она любит его?» — «Одной любви мало». — «Вот те раз! А если вообще без любви живут?» — «Ну, разные люди бывают на свете…» — «Любовь — это же такое счастье, наверное», — с болью вырвалось у Ольги.

Она закусила губы, со злостью принялась раскатывать тесто на пельмени.

Гостей созвали в субботу. Пришли завгар с женой, еще трое из гаража, с женами. Ольгины столовские подружки с кавалерами, соседи по усадьбе, Кира и, конечно, дядя Гоша. Пили, ели, пели, плясали — за здоровье именинника. Ночью шумной ватагой ходили на Ангару, горланили песни, толкали друг друга в сугробы, аукали в черную муть реки — с другого берега, с вокзала долетали свистки, скрипы, лязг буферов, команды путевого диспетчера.

Кира отстала от компании и пошла вдоль берега. Набережная была затянута густым туманом, редкие фонари казались мохнатыми шарами. Туман плыл, колыхался, катился белыми клубами по заснеженному парапету. Вдруг: «Ой!» — донеслось с того берега. «Ой-ей-ей!» — повторился тот же странный нечеловеческий звук, высокий и жалобный. Что-то зашипело там, вдалеке, натянулось до звонкого металлического стона, взвизгнуло — еще и еще — затихло, затаилось. Из тишины, скопившейся вокруг сонных прилепившихся к берегу домиков, вытек тонкий живой звук: завыла собака. Кира слушала, не шелохнувшись.

Внезапно из морозной искристой ночи на нее набежала веселая орава — подхватили за руки, швырнули в сугроб, обсыпали снегом. Кира лежала на спине и сквозь заснеженные ресницы смотрела на радужно дробящийся свет фонаря над ней — ей представлялась картина, которую она нарисует, обязательно нарисует.

На рассвете гости разошлись по домам. К обеду, допивать и доедать, пришел один только завгар. Ольга кое-как растолкала Петра, дядю Гошу, обновила закуску на столе. Приглашали и Киру, но она лежала с головной болью, бледная, измученная первым в жизни похмельем, сердитая на себя за то, что так бесполезно пропадает день. Ольга носила ей «лекарство», стаканчик «красненького», но Кира с отвращением фыркала и пряталась в подушку.

Под вечер Киру позвали ужинать, она вышла на кухню. За столом сидели дядя Гоша, Петр и завгар. Дядя Гоша, черный, морщинистый, с впалыми щеками, все вскидывал свои черные узловатые руки, поправляя сползавшие манжеты, и, как лошадь, отгоняющая мух, тряс головой. Петр поглаживал белобрысый чубчик и осоловело улыбался. Белая рубаха была помята и залита на груди бражкой, пухлые щеки поблескивали рыжей щетиной. Завгар, плотный, широкий, по-атамански развалившись на двух стульях, жевал ломтик сыра. Большой рот его был в синих шрамах, губы казались перекрученными — память от немецкого приклада в рукопашной схватке. Обе челюсти у него были вставные, белые искусственные зубы придавали его лицу странный моложавый вид.

Кира села с краю, перед чистой тарелкой. Завгар приятным рокочущим голосом пропел:

Художник, художник, художник молодой.

Нарисуй мне домик с кирпичного трубой.

Он зажмурился и с блаженной улыбкой продолжил:

Нарисуй мне небо, нарисуй мне лес,

Нарисуй мне сказку, полную чудес.

Дядя Гоша заплакал. Петр обнял его за плечи, притянул к себе.

— Так-то вот, — сказал завгар. — Художник — дело нужное, но не бабское. Никакой мужик не вытерпит, чтоб жинка была художницей, а раз так — хэнде хох, гитлер капут! — побалуешься до первого ребенка и бросишь.

Кира, наклонив голову, молчала. Это она уже не раз слышала и от отца, и от школьных подруг, и от учителей. Все почему-то считали своим долгом предупредить, предостеречь, отговорить, пока не поздно, чтобы выбросила из головы «блажь». Отец, например, считал, что недурно быть врачом или инженером, и перед выпускными экзаменами закатил «истерику»: топал ногами и кричал, что не выпустит из дому «в это самое училище». Одна лишь мама — человек, все понимающая мама!

— А вы довольны своей работой? — спросила Кира завгара.

— Вполне! — не раздумывая, ответил он.

— А если всерьез?

— Канэшно!

Завгар хитро улыбался, было ясно, что правды от него не дождешься. Кира тоже заулыбалась. Она вдруг поняла, до какой степени наивный вопрос задала ему. Ей хотелось написать его портрет. Поглядывая на него, она думала, что этот человек мог бы выразить целую эпоху: изуродованный в смертельной драке рот, угарно-красное от пьянки лицо — штрихи варварства; пластиковые челюсти с белыми зубами, аккуратно подстриженные седые волосы и глаза, умные и трезвые даже во хмелю, — признаки современной цивилизации.

— Вот он, — завгар хлопнул Петра по спине, — недоволен. Не хочет возить харчи по столовкам. Надоело, говорит. А я б всю жизнь возил и не рыпался. Это ж харчи — не снаряды! — Он отечески потрепал Петра за шею, дал подзатыльник. — Возишь и вози.

— Правильно, — поддакнула Ольга.

Дядя Гоша поднял указательный палец, покачал им, но ничего не сказал.

— Человеку нужны перемены, — сказала Кира, — а то действительно всю жизнь одно и то же — умереть можно с тоски.

— Художники ж не умирают с тоски, — усмехнулся завгар, — а тоже всю жизнь одно и то же: рисуют, и все.

— Сравнили! У художника каждая картина — новая жизнь.

— А шофер по разным дорогам ездит, на разных машинах, да и как ездить — тоже большое дело. Одни ездят, только машину уродуют, страшно в кабине сидеть, другие порхают — красиво, приятно. Одни с третьим классом всю жизнь пилят, другие — виртуозы.

— Ну хорошо, не спорю, но вот, как, по-вашему, Петр может повысить свой класс? Ну и заработок соответственно? — спросила Кира.

— Это мы не запрещаем, — уклончиво ответил завгар, — пусть готовится, сдает — хоть на первый. Экзамен выдержит по закону — посажу на автобус, если захочет.

— Вы как, Петр? Хотите на автобус перейти? — спросила Кира.

Петр пожал плечами.

— Можно.

— Ну что значит «можно»? Нужно! Это же рост все-таки, какое-то движение, — не унималась Кира.

Ольга ревниво следила за разговором и все порывалась что-то вставить, но ее перебивали. Теперь, после слов Киры, она не выдержала и, постучав вилкой по столу, сказала:

— А чем лучше автобус-то? Тут сам себе хозяин, на грузовушке-то, а там — каждый будет выкобениваться: туда подвези да там постой, да то жарко, то холодно. — Она повернулась к Петру: — Работаешь и работай, и не слушай никого.

Дядя Гоша поднял палец и, пьяно ворочая языком, сказал:

— Правильно, Олька. Поросенка заведете, отходы из столовой будет возить. Мясо — на рынок. Колоть — меня приглашайте. Я — большой мастер.

Завгар показал Кире на дядю Гошу, вот, дескать, мудрый человек, не то что некоторые.

— Для простого человека нужна надежность, — сказал он и потянулся к бутылке. Ольга встрепенулась, опередила его, щедро наполнила стакан. Петру и дяде Гоше не налила — они были совсем «хорошие».

Кира выпила чаю с ватрушкой и ушла спать. Уже сквозь сон она слышала рокочущий голос завгара — он пел что-то, перевирая мотив и путаясь в словах, и невозможно было понять, что это за песня.

Вскоре после именин Петр принес с работы две книги, замусоленные, захватанные маслеными пальцами, — «Учебник для шофера второго класса» и «Отечественные автобусы (устройство, эксплуатация и ремонт)». Всю зиму, каждый вечер, упорно пересиливая сон, Петр сидел до полуночи, медленно, с трудом переползая со страницы на страницу. Он похудел за зиму, стал совсем молчалив, на Ольгино ворчанье не обращал внимания, словно оглох.

Кира все чаще ловила на себе его странный, задумчивый взгляд.

В апреле Ольга родила девочку. Петр как-то равнодушно встретил новость: сам не выпил и никого не угостил. В роддом сходил только после дяди Гошиного напоминания. Он и к сыну-то вроде как бы охладел: почти не играл с ним, редко брал на руки, вся ласка сводилась к тому, что иной раз погладит по голове да слегка пошлепает по мягкому месту. Все дни, пока Ольга была в роддоме, и первое время после ее прихода домой с Васькой водился дядя Гоша. Он же варил обед — единственное, что умел: щи с тушенкой и жареную картошку.

Экзамен по «теории» состоялся сразу после майских праздников. Петр не ответил на два вопроса, вернее, ответил так путано и косноязычно, что комиссия не сочла возможным присвоить ему второй класс. Был назначен новый срок, начало июня.

Петр переживал неудачу молча. Ольга открыто злорадствовала, она считала его затею блажью, пустой тратой времени, и теперь была рада, что получилось так, как она предсказывала. Дядя Гоша помалкивал и лишь вздыхал: он не одобрял племянника, но и невестку не мог поддерживать, потому что в таком случае она взяла бы верх над Петром, а это было против его принципов.

Вечером Петр снова засел за книги. Ольга не стерпела. У нее вдруг прорезался голос, она истерически раскричалась, швырнула на стол, за которым сидел Петр, ворох грязных пеленок, расплакалась навзрыд и выскочила из кухни. Петр смахнул пеленки на пол, взял книгу, ушел на скамеечку под куст сирени. Рядом, протянуть руку — дотронешься, в окне сидела Кира, с тетрадью на коленях, готовилась к зачету по истории живописи. Она слышала скандал и, когда Петр, сердито сопя, уселся, тихо сказала:

— Вы молодец, что не бросили учебу, но Ольге тяжело одной. Вы должны ей помогать.

Петр вздрогнул, сжал книгу, словно ее хотели отнять, и, покраснев, махнул кулаком:

— А ну ее! Психует. В лес, грит, на автобусе будешь возить разных. Придумала. Че я, на этой не мог бы, если б захотел? Больно надо… — он еще пробормотал что-то, но Кира не разобрала.

— Ревность, говорят, признак любви, так что особенно не огорчайтесь, — сказала она шутливо.

— Ну, — криво усмехнулся Петр. — Избави бог. А насчет на чем ездить — не ее дело. Хочу — на «зисе», хочу — на «таджике». Сам себе хозяин.

— Да разве в этом дело? — загорячилась Кира. — Вы поймите, ей просто обидно: вы пришли с работы, книжки читаете, телевизор смотрите, а она, как проклятая, у печки да у корыта до полуночи пляшет. Вот в чем дело!

— Знала, куда идет, в дом, на хозяйство. Мне другая и не нужна, — сказал он и осекся. Его смутил Кирин осуждающий взгляд. Он кашлянул: будто что-то попало в горло. — Это я так, смеюсь. Ревнует — вся причина тут. Думает, бегал, пока девку рожала. Дяде Гоше не верит! Будто сдурела.

— Ну, так поговорите с ней по-хорошему, язык не отвалится, наверное?

Петр пожал плечами, сказал унылым голосом:

— Ниче, перебесится. Не дура, не захочет манатки сматывать.

Кира удивилась:

— Неужели вы смогли бы допустить такое?

— А че с ней чикаться? — и как бы извиняясь, добавил: — Вы не из простых, вам странно.

— При чем здесь «из простых — не из простых»? Люди все по-своему сложные. Просто надо любить человека, с которым живешь одной семьей, а не смотреть на него свысока, как на рабыню, — жестко сказала Кира. — Разве она обязана стирать ваши портянки?

Петр потупился, хотел возразить, но махнул рукой и, ссутулившись, задумчиво уставился в землю. Кира тоже молчала, ей стало жаль его, но и жалко было Ольгу — уж та-то действительно света белого не видела.

— Скука с ней, — тихо сказал он и поднял на Киру грустные глаза. В них были и грусть, и настороженность, и еще что-то, от чего Кире сделалось не по себе.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила она и безотчетно, словно ей что-то угрожало, убрала с подоконника ноги, опустила их в комнату.

— А че, нельзя? — голос его прозвучал развязно, но по глазам было видно, что он смутился. — Я ж между нами.

— Мне это не интересно.

— Обижаете. Мы к вам привыкли, как к своей. И-эх! — Петр стукнул книгой по колену, резко встал, покачался молча, отыскивая в уме и сгоняя слова во фразу, жуя и пережевывая их, прикидывая так и этак. Однако фразы не получалось, и он ушел, опустив голову. Кира слышала, как лязгнула щеколда и хлопнула калитка.

«Фу-ты! Обидела человека», — с досадой подумала она, отшвырнула тетрадь и вылезла через окно во двор. Обежав дом, она выскочила на улицу.

Петр, засунув руки в карманы, прижав локтем книгу, шел по дощатому тротуару вниз, к Ангаре, на закат. Солнце, яркое, оранжевое, било из-за реки. На воде, поперек стремительного течения, трепетала ослепительная широкая полоса — Петр как бы плавился в ее нестерпимом блеске, распадался на блики, уходил в нее. Кира, потрясенная, застыла на месте. С каждым мигом картина менялась: Петр спускался все ниже, выходя из солнечной полосы; блеск перекидывался на окна домиков, ступеньками спускавшихся к воде; сама полоса то меркла, покрываясь темной рябью под порывами ветра, то снова становилась яркой, но уже чуть другого оттенка: красноватее, ближе к цвету мандариновой кожуры. За пределами полосы река казалась белой. И вот закатилось солнце — кончилась сказка: померкла полоса, река сделалась темной, погасли окна в серых домишках — улица предстала во всей своей неприглядности: кривая, серая от зимней сажи, выбитая буксовавшими по весне машинами, с извилистыми рытвинами, промытыми вешними водами, с кучами серой золы и шлака.

Кира чуть не расплакалась. «Что писать? — думала она с горечью. — Чудесный миг или эту серую вечность?..» Вдруг как бы завеса спала с ее глаз, словно она взлетела на перевал, откуда открылись дальние дали, и так ясно стало, что захватило дух. Солнце — багряное пятно над горизонтом, небо — просторное, чистое, глубокое; зеленая прозрачная река и синие луга на дальнем берегу виделись ей слева на полотне. Справа, сползая к реке серой лавой, пузырилась, кисла, дымилась удушливой пылью уродина-улица. Обе правды, соединенные вместе, создавали пронзительное ощущение.

Боясь упустить миг, Кира сбегала за альбомом, торопливо, карандашом принялась набрасывать эскиз за эскизом, списывать с улицы нужные детали, которые потом войдут в картину. Она не заметила, как подошел возвратившийся с реки Петр, как постоял за спиной, глядя на ее работу, хмыкнул и ушел в дом. Как завел свою «инвалидку» и уехал дядя Гоша…

Когда совсем стемнело и с реки вверх по улице пополз холод, Кира вернулась в комнату, быстро разделась и легла в постель. Она сильно устала, но сон не шел. В воображении возникали все новые и новые элементы картины: то железная труба с вмятиной от удара камнем, то цвет дыма, то затейливый изгиб дороги. Она вскакивала, зажигала свет и торопливо, по памяти, делала зарисовки. Ее отвлекал, нервировал шум за стеной: из комнаты хозяев доносились бубнящие звуки ссоры.

Утром во дворе ей встретилась Ольга — с одутловато-опухшим лицом, растрепанная, злая. Кира поздоровалась, как всегда, приветливо и весело, Ольга буркнула что-то и, дернув плечом, быстро прошла мимо.

Всю неделю в доме было напряженно тихо. Ольга, как обычно, готовила обеды, молча кормила Петра, молча мыла посуду, молча возилась с детьми. Петр после обеда брал книжку и уходил на берег Ангары, возращалвся поздно и сразу заваливался спать. Воду и дрова он таскал по утрам. Даже внезапная болезнь дяди Гоши не помирила их. У дяди Гоши обострилась язва желудка, его поместили в городскую больницу, предложили оперироваться, но он боялся, надеялся, что все пройдет само собой. Ольге добавилось забот: собирать дяде Гоше передачи — Петр носил их после работы.

Кира сдавала экзамены. Вера Алексеевна, приехавшая на время сессии, в первый же день, у плиты, затеяла разговор с Ольгой относительно комнаты: «У вас тут так хорошо, Кирочке так нравится, мне хотелось бы, чтобы она и дальше оставалась у вас. Как вы к этому относитесь?» Ольга, насупившись, молчала. Вера Алексеевна, женщина настойчивая, спросила напрямик: «Это как понимать? Отказ?» Ольга протирала посудные полки, с грохотом двигала кастрюли, миски, чашки и вдруг остановилась с тряпкой в руках: «Со мной-то че говорить? Я тут сама квартирантка, домработница. — Прижимая тряпку к груди, она опустилась на скамью у стены. — Я бы сама ушла куда глаза глядят. Ох, тошно мне тут!»

Она выпустила тряпку, закрыла лицо руками и расплакалась.

Вера Алексеевна, знавшая от Киры о размолвке, обняла Ольгу за плечи: «Ну, ну, Олечка, успокойтесь. Никуда вы не уйдете, все образуется. Петр неплохой человек, добрый». — «Не любит он меня и детей не любит». — «Это бывает, такой момент, когда муж, как бы вам сказать, охладевает, что ли. Будьте внимательны к нему, ласковы, и все пройдет. Поверьте моему опыту». Ольга тряслась в тихих рыданиях: «Тошно мне с ним, ох, тошно. Что де-е-ла-а-ать?» Вера Алексеевна развела руками, дескать, тут уж она бессильна.

Вечером Вера Алексеевна улучила минутку и, когда Петр, взяв книгу, собрался на Ангару, как бы невзначай встретилась ему во дворе. Он уныло выслушал ее просьбу насчет комнаты и вяло махнул рукой:

— Какой я хозяин? Пусть живет, если хочет. Не отказываем.

Вера Алексеевна протянула деньги за два летних месяца, чтобы никому не сдавали.

— Не надо, — сказал он, отводя ее руку. — Все равно будет пустовать.

— Ну как же, как же, возьмите, прошу вас, — заторопилась смущенная Вера Алексеевна, пытаясь сунуть ему деньги. — Для гарантии, чтобы не сомневались.

Он пятился, прятал руки, краснея и бормоча что-то, и вдруг, топнув ногой, твердо сказал:

— Не возьму. Кира нам как своя, а вы — деньги.

Вера Алексеевна опешила. Он круто повернулся и ушел, невысокий, с мешковатой спиной и короткими ногами, в клетчатой рубахе и серых мятых брюках без ремня, с горящими ушами и стриженым затылком. Вера Алексеевна была обескуражена, она решила как-нибудь позднее еще раз поговорить с хозяевами. В крайнем случае на эти же деньги купить им какой-нибудь подарок.

В конце июня Кира закончила сессию — на круглые пятерки. Ее натюрморт — чайник, стакан с чаем и настольная лампа — был вывешен как один из лучших.

На радостях, по случаю окончания первого курса Вера Алексеевна устроила обед, пригласила Петра и Ольгу. (Дядя Гоша все еще лежал в больнице.)

Ольга нарядилась в оранжевую кофту, серую плиссированную юбку, напудрилась, надушилась, нацепила брошь из янтаря. Петр надел белую рубаху и полосатый галстук — огромным узлом — подарок к дню рождения. Оба чувствовали себя неловко, скованно, смущенно хмыкали и старались не глядеть друг на друга.

Обедом дирижировала Вера Алексеевна: накладывала гостям закуску, подливала вина. Все это она делала легко, весело, с присказками-прибаутками, подшучивая над собой и над угощением. Гости начинали постепенно оттаивать. Кира, зная мать, усмехнулась. Вера Алексеевна старалась не просто так — она решила во что бы то ни стало помирить Петра и Ольгу, чтобы затем получить от них твердое обещание сдавать комнату только Кирочке — до окончания училища.

По мнению Веры Алексеевны, очень важно было обойти в начале разговора все щепетильные темы, которые могли бы напомнить о размолвке. Так, ни в коем случае нельзя было говорить про автобусы, про шоферов и вообще про автомобильное дело. Также нельзя было говорить про стряпню, кухню, стирку. О детишках тоже лучше было бы не упоминать.

Вера Алексеевна говорила о реке, как она изменилась за двадцать лет, помутнела и стала теплее; о рыбалке, которой так увлекается ее муж, о гастролях московского театра. Говорила, почти не умолкая. В какой-то момент, Вера Алексеевна знала, что такой момент настанет, они должны объясниться — эта, так сказать, разрядка произойдет здесь, за столом, но чтобы это случилось, надо им помочь, подтолкнуть: метким словом напомнить о ссоре.

Когда было выпито рюмки по три, по четыре и Петр стал розовым, а Ольга похохатывала над каждой маломальской шуткой, они наконец-то взглянули друг на друга, и во взглядах их не было неприязни.

Вот этого-то момента и ждала Вера Алексеевна. Она всплеснула руками, будто вспомнила о чем-то чрезвычайно важном:

— Да, Петя, что же вы молчите, как ваши шоферские дела? Отмучились?

Петр сморщился, жалобно посмотрел на нее, на Ольгу — та откашлялась, построжела лицом, кивнула с таким видом, словно хотела сказать: «Ну-ка, ну-ка, выкладывай, сейчас мы тебе намылим шею». По тону, которым Вера Алексеевна задала свой коварный вопрос, она почувствовала в ней союзницу. Петр густо покраснел и, помаргивая, принялся рассказывать, почему сорвалось в первый раз:

— Я им на шесть вопросов ответил — как от зубов. Сам удивился. А потом заело: ни тпру, ни ну. Долго говорить не могу, язык не ворочается. Чего-то задевает там, вроде как кашей рот забит.

Ольга хихикнула, но тут же строго поджала губы.

— Да знал я! — негромко вскрикнул Петр и пристукнул по столу: — Знал! На этот раз попрошу, чтоб в два приема говорить, с передышкой. И сдам, вот клянусь, сдам! — произнося клятву, он обращался к одной только Кире. Она одобрительно кивнула ему.

Вера Алексеевна соболезнующе вздохнула:

— Трудно вам. Насилуете себя, здоровья не жалко.

— Во, во, а что я говорила! — вскинулась Ольга. — Втемяшилась дурость, дался ему этот автобус, — она поворачивалась то к Петру, то к Вере Алексеевне. — Вот попомни мое слово: задергают тебя на нем, не рад будешь. Так ты восемь часов отъездил и — с приветом, гори все огнем. А там с утра до ночи будешь возить. Денег, говорит, больше. На две копейки! Лучше б, вон дядя Гоша советовал, поросеночка б завели, в столовых корму — от пуза, возил бы задаром. Мясо б на рынок — вот те и автобус! Об мотоцикле мечтает, я ж не возражаю — вот и мотоцикл был бы. А так, сами посудите, откуда ж, с автобуса, что ли? Дети растут — тоже думать надо.

— Вы правы, — печально согласилась Вера Алексеевна. — Все надо, надо, кругом заботы, целыми днями крутитесь, света белого не видите. Я вас понимаю. Вот я вам сейчас про себя расскажу, как у меня получилось. Работала я медсестрой в гарнизонном госпитале. Год это был сорок восьмой, Кирочки еще не было. Сергей, муж мой, только-только демобилизовался и решил поступить в институт, на горный факультет. А я по вечерам петь ходила в хоркружок при Доме офицеров. По радио выступала, первое место на областном смотре заняла. Руководитель был там такой красавец капитан, все говорил мне: «Ну, чего ты, Юргина, тут киснешь, езжай в консерваторию. У меня там друзья, письмо напишу. Большой птицей-певицей станешь. И я из-за тебя в историю войду». И действительно, написал письмо, а я все не решалась. Он, как увидит меня, кричит: «Юргина, смирно! Ты все еще здесь?! Ай-яй-яй! Что же ты безобразничаешь? Время-то идет!» И вот как-то набралась духу и — к Сергею: «Как ты, дескать, отнесешься к тому, если я поеду в консерваторию?» Он, человек горячий, за это и любила, дверь настежь: «Катись!» — и начал мои вещи из шкафа выкидывать. Горный инженер — это, видите ли, очень важно, а пение — так себе, забава, — сказала она с горькой усмешкой и, помолчав, рассмеялась: — Любовь оказалась выше таланта, а может, никакого таланта и не было, просто мне голову морочили. Зато вот, плод любви, — она ласково поворошила Кирины волосы, порывисто притиснула ее за плечи. — Уж она-то действительно талант. Без сомнения!

Кира отстранилась, поправила прическу — смуглое нежное лицо ее горело.

— Мама! Прошу тебя, — с мольбой сказала она.

Вера Алексеевна, тоже раскрасневшаяся, с большими черными блестящими глазами, белозубая — красивая статная женщина — вытянула перед собой крепкие смуглые руки и, откинувшись на стуле, вдруг запела:

У любви, как у пташки, крылья,

Ее нельзя никак поймать…

Голос у нее был сильный, широкий — от сопрано до контральто. Пела она легко, свободно, лишь чуть-чуть помогая себе взмахом руки. Она пела, улыбаясь и озорно играя черными своими глазами: то водя ими по сторонам, то вскидывая к потолку, то лукаво щуря их.

Любовь — дитя, дитя свободы.

Законов всех она сильней.

Меня не любишь, но люблю я —

Так берегись любви моей!

Она засмеялась, не кончив арию, сказала:

— Знаешь, Ольга, если женщина ничего другого не может, она должна рожать, рожать, рожать — добрых, умных, талантливых, — рожать и воспитывать. Только в этом есть какой-то смысл.

— Что же вы не рожали больше? — наигранно шутливым голосом спросила Ольга.

— Эх-хе-хе, слишком поздно поняла эту простую истину, — сказала Вера Алексеевна.

Кира обняла ее, заглянула в лицо.

— Мамочка, ты заговорила, как папа, — погрозила она матери. — Стоило мне уехать на полгода…

— А что? — перебила ее Вера Алексеевна. — Он прав, ей-богу, прав. Ну какая еще может быть у бабы сверхзадача? Минимум — родить хорошего человека, максимум — талантливого. — Она вдруг схватилась за голову. — Господи! Как подумаю, что было бы, если б я поехала в консерваторию…

— Ну что, что, что было бы? — смеялась Кира, трогая ее черную корону из приплетенной косы.

— Дурочка, тебя бы не было! Прямо с ума схожу.

— Ах, мама, не будем об этом!

— «Ах, мама, мама, мама, какая вышла драма…» — пропела Вера Алексеевна и порывисто обняла Киру. — Вот мое призвание и оправдание.

— И наказание, — со смехом добавила Кира. — Давайте выпьем за хозяев этого дома, они такие славные и совсем напрасно ссорятся.

Хозяева с удивлением посмотрели друг на друга — Ольга прыснула, Петр шутливо ткнул ее в бок. Примирение состоялось.

Ночью в постели Петр тронул Ольгу за плечо и сказал:

— Слышь, Оля, давай-ка, это, не будем брать с Киры. Ты как?

— Можно, — прошептала она и, как бы невзначай коснувшись его коленями, тихо засмеялась.

Петр глядел в темноту и соображал:

— Подумаешь, тридцатка, — сказал он задумчиво. — Проживем.

— Ага.

— А то, прям, в глаза не смотри. Оль, ты че, Оль?

Ольга вздрагивала от смеха.

— Ты че, говорю? — насторожился он.

— Дышишь щекотно.

— А, — протянул он и отвернулся.

Ольга затихла, долго лежала молча, словно заснула. Петр уже начал подремывать, когда вдруг услышал:

— Петь, а Петь…

— Ну, че?

— Не спишь? — Ольга приподнялась на локте, ощупью нашла его руку. — Не спишь?

— Ну? — отозвался он.

— Петя… скажи честно, — она дышала жарко, близко, прерывисто, — скажи… любишь меня?

Он раздраженно хмыкнул и, освободив руку, отодвинулся к стене.

— Петя… Ты не серчай, я ведь так, не думай, мне ничего не надо, просто, чтоб сказал… Не хочешь, не говори, молчи, пусть будет, как было, я ж ничего, не надо серчать, — бормотала она, прижимаясь к нему горячим телом и всхлипывая.

Злость прошла. Он нащупал ее лицо — оно было мокро от слез, губы дрожали. Он притянул ее голову к себе на грудь и стал гладить. Ольга всхлипывала, а он все гладил, гладил молча, пока она не успокоилась и не уснула, тихая, мягкая, жаркая.

Петр был доволен примирением, его желание пересесть на автобус было как бы узаконено, и теперь он мог спокойно готовиться на второй класс. Ольга перестала его «грызть», но с ней, Петр это заметил, произошла какая-то перемена: она стала высоко держать голову, многозначительно хмуриться и разговаривать пренебрежительным тоном: Петр поудивлялся первые дни, потом махнул рукой, решил не обращать внимания.

Экзамен он сдал, упросил комиссию принимать с передышкой. Теперь оставалось получить документы. «Ну, упрямый ты», — сказала Ольга вместо поздравления. Он быстро пообедал, завернул в газету копченую селедку, несколько кусков хлеба и убежал в гараж. Вечером его привезли на «шарабане», полуторке с фанерной будкой в кузове. Ольга увидела в окно, как его несут за руки, за ноги, кинулась на крыльцо, запнулась об порожек, растянулась, ссадила колени и локти. Петра занесли в кухню, положили на лавку — он был пьян: «ни тяти, ни мамы». Ольга завыла от обиды. Вышедшие на шум Вера Алексеевна и Кира помогли перенести его на кровать. Ольга, плача, причитая, как по умершему, стянула с него кирзовые сапоги — они упали на пол с глухим пугающим стуком. Потом ушла на кухню, села за стол, на котором стоял нетронутый праздничный ужин (в честь второго класса!), и расплакалась навзрыд. Вера Алексеевна накапала ей валерьянки, кое-как успокоила, уговорила не скандалить, а понять и простить.

Несколько дней Петр ходил не поднимая глаз, старался загладить вину: стирал пеленки, подметал пол, водился с детьми. Ольга подулась день-другой и отошла — простила.

После недельной стажировки Петр наконец получил автобус — серовато-белый «Таджикистан» с двумя голубыми полосами по корпусу, с потертым дерматиновым сиденьем и баранкой, обмотанной синей хлорвиниловой лентой. Ездить на нем было одно удовольствие: сидеть мягко, высоко, обзор из кабины, как с бугра, светло, удобно и даже запахи другие — какие-то особенные. Правда, шуму побольше — из-за расхлябанной облицовки, да и движок под боком. С этой облицовкой Петр провозился чуть ли не всю неделю, вечерами после поездок перетянул все винты, какие сохранились, ввинтил новые, где недоставало. Вымыл снаружи и изнутри, протер хромированные части, номера подкрасил — засиял автобус — не узнать.

На свеженьком, обновленном, сияющем прикатил как-то домой, показать, какой машиной владеет. Ольга с детишками на руках, Вера Алексеевна, Кира, соседи слева и справа — все вышли посмотреть на автобус. Петр ходил розовый от смущения и все пинал сапогами скаты, протирал тряпкой облицовку — от каких-то почти невидимых пятен. Все стояли и смотрели на автобус, на счастливого Петра, хвалили водителя и машину, а Петр улыбался, поглаживал тряпкой свой чубчик и не знал, что дальше делать. Потом он лихо запрыгнул в кабину и, раскрыв двери, пригласил всех прокатиться. Взрослые уселись на чистые передние сиденья, мелюзга, которой набежала целая орава, с гвалтом захватила задок.

Петр проехался по главным улицам, где раньше, на грузовике, не имел права ездить; прокатился с ветерком по плотине через Ангару и обратно. Все охали и кричали от восторга, какая синяя, зеленая открывалась даль и как здорово свистит ветер. Ольга тоже ахала, но тихо, про себя — глаза ее наполнялись слезами, она моргала часто-часто, пряча лицо за Иришкой. Васька стоял, навалившись на спинку переднего сиденья, и таращил голубые, как у матери, глазенки — Кира придерживала его сзади. Когда вернулись, мелюзга с криками высыпала из автобуса и понесла по улице новость: у Скробовых свой «таджик». Ольга ступила на землю растроганно гордая, словно она заставила Петра получить автобус. Петр жалел, что не было дяди Гоши.

На следующий день он отвез Киру и Веру Алексеевну на вокзал — у Киры начинались летние каникулы. Прощаясь на платформе, он вяло пожал ей руку и, облизывая губы, невнятно, путано сказал, чтобы она возвращалась к ним, без всяких-яких, скорее и только к ним, обязательно к ним.

В конце июня дядя Гоша решился на операцию. Стояла страшная жара, с тополей летел пух, в городе нечем было дышать. Дядю Гошу оперировали утром, поздно вечером он сполз с кровати, скрючившись, кое-как доковылял на костылях до туалета, справил малую нужду и, мучимый жаждой, напился досыта из-под крана. Разогнувшись, он тут же свалился на пол от боли — разошелся внутренний шов. Он лежал на холодных плитках и негромко стонал, лежал долго, пока его не заметил какой-то случайно проходивший мимо больной. Прибежали сестры, нянечки — дежурный врач велел срочно нести в операционную. Пришлось снова вскрывать брюшную полость и выкачивать воду.

К вечеру следующего дня у него поднялась температура, начался озноб — не помогали ни уколы, ни таблетки. Всю ночь он бредил, метался, звал Нюру, жену, отпущенную когда-то на все четыре стороны, а утром затих, кончился — отказало сердце.

Хоронила его артель. Петр и Ольга устроили поминки в полупустой дяди Гошиной комнате в коммунальном деревянном доме. Соседи, старые простые люди, плакали о нем, как о родном, — четверть века без малого прожили душа в душу. Рассказывали, как он любил ребятишек, носил мороженое и петушки с базара, чинил обувь и никогда не брал денег. Как осенью на своей «таратайке» возил картошку, дрова, уголь — все бесплатно, по доброте душевной. Петр слушал и моргал красными, без слез глазами.

На другой день Петр подогнал автобус забрать немудреные вещи дяди Гоши, чтобы соседи могли занимать комнату. Этажерку с обувью оставил на месте — какое-то время будут приходить клиенты за обувью. Соседи распорядятся. Сапожный верстак и табуретки с плетеным сиденьем пошли на дрова. Железная койка, выбитый матрас, одеяло, подушка, два стула, сундучок с висячим самодельным замком, старенький плащ да негодный протез, обнаруженный под койкой, — вот и все пожитки, везти нечего. Еще инструмент сапожный и посуда: чайник, миски, чашки, ложки.

Чуть не забыли про инвалидную коляску, она стояла в сарайчике, во дворе. Сосед сказал, что у дяди Гоши был покупатель на машину, тоже инвалид, — все уговаривал продать ее на запчасти. Решили оставить коляску до его прихода и — пусть берет, за сколько — неважно.

Койку и прочие вещи Петр увез к себе, сложил в сарай, сундучок внес в дом. Маленький этот сундучок, крест-накрест обитый жестяными полосками, пришлось открывать отверткой и молотком, — ключа нигде не оказалось.

Сверху, под газетой, лежала новая пара — гимнастерка и галифе, ниже — черные лакированные туфли, дамские, альбом со старыми фотографиями, холщовый мешочек с тремя медалями, пачка каких-то документов, газетных вырезок и под всем этим — завернутая в бумагу ржавая подковка.

Кира приехала с опозданием, в середине сентября. Она с матерью отдыхала на юге, в Крыму, и задержалась на обратном пути в Москве. Кира навезла подарков: Ольге — капроновые безразмерные чулки и флакон духов, Петру — свитер и перчатки, детишкам — игрушки и конфеты. Для дяди Гоши предназначалась зажигалка и якутская трубка, но, увы, ему уже ничего не требовалось.

Петр хотел было заплатить за подарки, но Кира так горячо воспротивилась, что речь об этом больше не заходила. «Раз не хотят брать деньги, будем рассчитываться подарками», — трезво рассудила Вера Алексеевна и была по-своему права. Петра и Ольгу вполне устраивала такая форма расчета, потому что брать деньги они стыдились, а ничего не иметь от комнаты все-таки было жалко.

В эти дни Ольга заметила, что с Петром творится что-то неладное. Перебирая в памяти каждую мелочь, она все больше убеждалась в этом. Вначале, после смерти дяди Гоши, он был какой-то вялый, равнодушный ко всему, как бы дремал на ходу. Потом вдруг начал огрызаться на каждое слово, швырять тарелки, хлопать дверью — ни взгляни, ни подойди. Однако это быстро прошло, он снова стал грустным, задумчивым, унылым. Подолгу молча сидел в саду, под сиренью, и, как глухой, не отзывался на ее оклики. И даже автобусом перестал интересоваться: подъехал как-то на обед, Ольга глянула — облицовка зашлепана грязью, стекла пыльные, внутри окурки, мусор — «черт-те что». И вот недавно, вроде бы ни с того ни с сего, вдруг повеселел: пришел как-то с работы — тут как раз телеграмму принесли от Киры о том, что задерживается, чтобы не беспокоились, — засвистел, ущипнул за бок, щекотать принялся. После ужина переоделся в робу, навес во дворе подправил, за печку взялся — весь год стояла недоделанной, не хотел, а тут разошелся, за один вечер прикончил. С Васькой поиграл: на шее катал, к небу подбрасывал — мальчишка хоть голос проявил, а то совсем затурканный сидел в кроватке целыми днями. И с ней ласковый был ночью. На обед стал каждый день приезжать, автобус снова засверкал, как новенький. К чему бы все это, тягуче, с растущей подозрительностью в душе размышляла Ольга. К чему? Если б кто-то завелся на стороне, так разве б он так себя вел? Разве б спешил домой? Разве б сидел во дворе, как на привязи? Вот что было странно и непонятно для Ольги. Эта внезапно появившаяся странность в поведении мужа страшила ее своей неожиданностью и необъяснимостью, а она думала о будущем, и ей нужны были точность и определенность во всем — этого требовала толкнувшая ее изнутри третья новая жизнь.

В хлопотах по хозяйству, в заботах о детишках время шло быстро. Незаметно кончилось лето, зарядили дожди, с Ангары поползли туманы. Петр вроде бы успокоился и стал прежним. Кира много работала — и в училище, и дома. Часто засиживалась до глубокой ночи — свет из ее окон освещал голый, с причудливыми ветвями куст сирени. Дома она рисовала улицу и реку на закате, так поразившие ее весной.

На первой ноябрьской гололеди Петр потерпел аварию: его автобус врезался в самосвал. Петр сильно ударился грудью о баранку, разбил голову о левую стойку, поранил стеклом лицо. Виноват был шофер самосвала, должен был пропустить автобус, а он вылез на перекресток. Петра привезли в больницу, признали перелом двух ребер и легкое сотрясение мозга. Как его ни уговаривали, он ни за что не захотел оставаться в больнице, и его, перебинтованного, с лицом, пестрым от зеленки, которой были намазаны ранки, доставили на «скорой помощи» домой. Ольга, как сумасшедшая, кинулась к нему, сбила с ног Ваську, белая, трясущаяся, схватила Петра за руки, страшными глазами обшарила лицо, бинты — всего с головы до ног. Фельдшер бесцеремонно отстранил ее — больному надо срочно в постель, да и машину задерживать нельзя. Когда Петра раздели и положили на кровать, Ольга рухнула рядом на колени, завыла, запричитала: «Ох, родименький ты мой, да что же ты? Да как же ты так? Да что мы теперь будем делать?» Петр погладил ее трясущуюся голову, она поймала его руку, прижалась к ней мокрым лицом, губами. «Петичка, родной, брось к черту все эти машины, — с яростью и болью зашептала она. — Боюсь я. Ты ж у меня один-единственный. Петюша, а?» Петр как в полудреме открывал глаза, косил на Ольгу и устало закрывал. Потом он уснул. Ольга на цыпочках вышла из комнаты и надавала шлепков расхныкавшемуся Ваське.

За неделю Петр поправился, делать ему было нечего, и он согласился позировать Кире для ее курсовой работы, портрета. Был воскресный день, во дворе лежал новый снег, чистый, ослепительно белый. От него было светло в комнате, словно свежевыбелено. На кухне жарко топилась печь, было тепло, сухо — по всем комнатам расползался горячий блинный дух.

Кира усадила Петра за стол, напротив окна, перед горкой кедровых орехов. Сама села чуть поодаль, боком, возле мольберта, на котором был приколот чистый лист ватмана.

— Располагайся, как тебе удобнее. Положи локти на стол и щелкай орехи, — сказала Кира.

Карандаш ее торопливо зашуршал по бумаге. Она склонила голову, и черная гладкая прядь веером скатилась на лоб, закрыла половину лица. Кира быстро-быстро поглядывала на Петра прищуренным глазом и все чиркала, чиркала, скрипела карандашом.

Мало добиться сходства, думала Кира, важно передать внутреннюю суть Петра, его характер, уровень развития, взгляд на жизнь, положение в обществе… А где признаки, по которым можно было бы все определить? Вот он, Петр, весь тут — задача в том, чтобы, ничего не искажая, выделить, усилить наиболее существенные черты, и тогда, если хватит мастерства, появится и характер, и уровень развития, и взгляд на жизнь, и все прочее. Тут важно сначала уловить общее, затем — частное, а уж через частности искать целое, как учит диалектика. Общее — молодой мужчина, хорошо упитанный, с широким, но низким лбом без морщин. Глаза темно-серые, пугливые — все время прячутся: то опускаются вниз, то глядят вбок, то вскидываются вверх. Выражают они растерянность и вину, этим настроением окрашивают все лицо, не имеющее резких характерных линий. Пожалуй, это и есть главное: в его лице нет острых черт, оно плавно, округло, мягко. Внимание! Теперь в глазах тоска — наиболее частое выражение. Интересно: рот, щеки, брови не шелохнулись, не дрогнули, а все изменилось — только из-за глаз. Очень инертное лицо, вялое. Глаза меняются как бы изнутри: тускнеют, светлеют, зрачки то сужаются, то расширяются — неуловимо. Нос и рот тоже какие-то вялые, мягкие, обыкновенные. Вот в этом-то и трудность, что все в нем обыкновенное. И, наконец, прическа, если можно так назвать стрижку «бокс» — затылок голый, а на лбу коротенькая челка. Начисто стирает с лица все интеллектуальное, придает налет вульгарности и примитивизма. Хорошо было бы повсеместно запретить эту стрижку, как уродующую нормальных людей…

Петру было не по себе, ему казалось зазорным вот так сидеть перед девушкой и давать ей рисовать с себя портрет. Ему казалось, что в этом сидении есть что-то нехорошее, нечистое. Такое же чувство у него было как-то на медицинской комиссии в военкомате, когда он, совершенно голый, прикрывшись руками, стоял перед женщинами-врачами. Ему велели положить руки на затылок, а он все не мог их поднять, словно они окоченели… Вот и теперь тоже — надо бы смотреть на Киру, чтобы она схватила его глаза, а он все не может, неловко как-то. «И зачем согласился, остолоп! — возмутился он. — Дурость свою выставлять напоказ, и только». Он пересилил себя, взглянул прямо на Киру.

«Ух ты, какая тонкая сбоку, — удивился он, словно впервые увидел ее. — В два, а то и в три раза тоньше Ольги…» Кира действительно была прямая и тонкая, с длинными стройными ногами, с маленькой острой грудью и узкой талией, схваченной пояском. На ней было легкое платье с короткими рукавами, короткое, по последней моде — она сидела, одернув подол, и все-таки на две, на три ладони выше колен ноги были открыты. Кожа была смуглая, чистая, нежная.

Кира повернулась к нему, их взгляды встретились. Петр не отвел глаза. Кира тоже смотрела, не отрываясь. Ей мешали волосы, она тряхнула головой, и черное крыло улетело за ухо… Это напоминало игру в гляделки, когда ребятишки в шутку состязаются, кто кого переглядит.

Вот странно, думала Кира, что-то все-таки в нем есть затаенное, второе дно. Как дерзко он смотрит! О! Смутился, заморгал.

Петр потупился, сердце его билось сильно и часто — так оно еще никогда не билось. Он был весь красный, на лбу, на белобрысых бровях поблескивал пот.

Кира отвернулась. «Что это с ним?» — подумала она с неприязнью, глядя в окно. На ветках сирени сидели воробьи — целая стая, — сидели просто так, тихо, нахохлившись и поглядывая на Киру. Она взмахнула рукой — несколько птиц перепорхнули на скамейку, остальные не шелохнулись.

— Ты ловил в детстве птиц? — спросила она. Петр хотел сказать «да», но из горла вырвался какой-то булькающий звук. Кира все так же смотрела в окно. Он быстро вытерся рукавом, пригладил чубчик, откашлялся.

— Ловил, — сказал он. — Мы их ели.

— Ели? — удивилась Кира. Она снова взялась за карандаш. — Ели воробьев?

— Ага. В войну. Обмазывали глиной и — в костер. Пекли. Перья с глиной отходили, мясо как вареное. Вкусно — все косточки изжуешь.

— Голодно было?

— Было. Лебеда, крапива, воробьи — особенно два летних месяца: июнь, июль, а там — картошка, свекла, морковка. За грибами ходили, за орехом, за ягодой. По карточкам не хватало. Мать в бане работала, в раздевалке. Батя перед самой войной…

— Пе-е-еть! — донеслось из кухни. Петр сморщился, как будто услышал скрежет шестерен в коробке передач, помолчал, выжидая. — Петю-ю-ша! — снова позвала Ольга.

Он отмахнулся:

— А ну ее!

— Петя! — Шторки раздвинулись, и показалась Ольга, розовая от печного жара, пухлая, с уже заметным животом, с толстыми ногами-кочерыжками.

— Ах вот ты где! — шутливо всплеснув руками, воскликнула она. — А я думаю, где это мой муженек прячется. А он вот он где.

Петр вскочил, стиснув кулаки, прохрипел:

— Выдь отсюда! Ну!

Ольга вытаращила глаза, застыла с нелепой улыбкой, попятилась, шевеля губами.

Петр стукнул кулаком по столу, орехи подпрыгнули, раскатились по клеенке.

— Че ты, че ты, спятил? — испуганно пробормотала Ольга и закрыла дверь.

— Петр, что с тобой? — строго спросила Кира.

Он сел, вздрагивающими руками собрал орехи в кучку. Кира пристально следила за его лицом — оно было налито злостью, как бы одеревенело, глаза выпучились, округлились, потемнели. Он шумно дышал и все поглядывал на дверь — косым злобным взглядом.

Кира отложила карандаш, пошла на кухню. Ольга сидела на лавке, откинувшись к стене, красная, с пустыми глазами, уставившимися в одну точку. Дым синими клубами валил от сковороды — горел забытый блин. Кира сдернула сковородку с огня. Стряхнув с нее дымящиеся угли в ведро с помоями, поставила на припечку. Открыла двери в сени. Пока открывала, Васька дотопал из спальни до стола и, схватившись за скатерку, потянул вниз. Стоявшая на краю тарелка с блинами, высокой стопкой, свалилась на пол. Ольга не пошевелилась. Кира подхватила Ваську, унесла в спальню, посадила в кроватку — он захныкал. Расплакалась проснувшаяся Иришка. Вошла Ольга. Молча отстранила Киру, посмотрела пустыми глазами на дверь. Кира спросила:

— Что случилось, Оля?

Ольга меняла пеленки под Иришкой. Делала она это резкими рывками — ребенок перекатывался по клеенке, как целлулоидная кукла. Туго запеленав дочку, она разогнулась и, не глядя на Киру, сказала:

— Че у меня спрашиваете? Вам лучше знать…

Кира пожала плечами:

— Откуда?

— А, — Ольга вся передернулась, отошла к окну. — Надоели вы мне оба хуже горькой редьки.

— Я-то здесь при чем? — удивилась Кира.

— Цаца! Строит из себя бог знает что.

— Ну, знаешь ли!..

Кира вышла на кухню, заставила себя успокоиться, десять раз повторила, что все это чепуха, чепуха. Собрала с полу блины, поправила скатерть. Настроение работать пропало, захотелось уйти куда-нибудь — на реку, в кино, просто так — лишь бы из этого дома. Она зашла к себе. Петр, понуро сгорбившись, сидел за столом. Взглянул на нее виновато, вымученно улыбаясь.

— Ты должен извиниться перед Ольгой, — хмуро сказала Кира.

Петр поднялся, в глазах его появилось жалобное выражение — он медленно помотал головой.

— Ты же оскорбил ее! — возмутилась Кира.

Он стоял за столом, как провинившийся школьник за партой, и пальцем машинально давил орехи. Кира впервые заметила, какие у него пальцы: широкие, плоские, со сбитыми ногтями, со шрамами, с какими-то шишками на косточках. Руки говорят больше, чем лицо, подумала Кира. Вот что обязательно должно быть на портрете! Ей вдруг до щемоты стало жаль его.

Он поднял глаза на нее, они были тоскливые, влажные, робкие. Кира догадалась, что он хочет сказать что-то важное, хочет, колеблется, не может и страдает. Все это было в его глазах — лицо при этом оставалось вялым и неподвижным.

— Ну, что же ты? — спросила она.

Петр промычал что-то, повернулся и, уронив стул, быстро вышел. Кира опустилась на табурет перед мольбертом — с листа бумаги на нес смотрел Петр, но совсем другой, не тот, который только что выскочил из комнаты. Кира отколола лист и, сложив его вчетверо, медленно разорвала на мелкие части.

Петр ночевал на кухне, подстелив полушубок и телогрейку. Утром, едва он ушел в гараж, Ольга сбегала в столовую, где раньше работала, вернулась с двумя подружками. Они помогли увязать вещи: кое-что из одежды, одеяло, подушку. Кирины подарки — брошь из янтаря, капроновые чулки и флакон духов — Ольга демонстративно выложила на кухонный стол, дескать, вот, не тронуто, не ношено, подавитесь вашими подарками.

Вспомнила про обручальное кольцо — дергала, дергала — не снимается, словно въелось в палец. Кинулась к умывальнику, намылила — кое-как сошло, чуть не с кожей. Положила возле Кириных подарков и вдруг рухнула на табурет, упала грудью на стол и заголосила.

Подружки тоже захлюпали носами, начали отговаривать: «Ну куда ты с двумя, третий под сердцем? Куда из такого дома, от верного мужика? Останься, дура, перемелется». Говорили, говорили, а она все каталась головой по столу и всхлипывала. Потом затихла, поднялась, раскосмаченная, в слезах, опухшая, и тихо, как бы про себя, сказала: «Нет, девочки, не останусь я. Раньше все равно было, осталась бы, а теперь нет. К матери поеду».

«Да дура ты — деньги лишние, мотаться туда-сюда? Поживи у нас недельку-другую, погляди за ним со стороны. Придет твой мужик, вот увидишь, придет». Ольга покачала головой, но в лице у нее уже не было прежней решимости. «Придет ли, девочки?» — спросила она. «Придет, придет. Прибежит! В ножки упадет, умолять будет, чтоб вернулась. Вот тут-то и начнется твое царствие: все, что потребуешь, сделает». — «А че требовать-то? Шелки-наряды, че ли? Душу же не стребуешь!» — «А ты не пробовала. Только-только начала разбираться, что к чему, и бежать. Страдать больно, а ты перестрадай да и его заставь пострадать. Вот тогда и получишь душу-то». — «Ох, девочки, выйдет ли?» — «Кольцо возьми, не разбрасывайся».

Ольга задумалась. Покусывая губы, прошлась по нетопленой кухне, встала перед столом. Нашарила кольцо, надела на палец.

Втроем молча быстро уложили последние тряпки, какие были развешаны по стульям, закутали детишек и пошли.

Кира вернулась, как обычно, поздно. На кухне сидел Петр. На столе перед ним стояли две бутылки — одна пустая, другая начатая, огурцы, хлеб и капуста. Он сидел боком к столу, наклонившись головой вперед, и смотрел исподлобья — неподвижным, страшным взглядом. Глаза его разошлись в стороны и как бы застыли. Кира замерла от страха — ей показалось, будто он мертв, окоченел в этой неестественной позе.

— Петр! — крикнула Кира.

Он пошевелился, глаза ожили, увидели Киру, он хлопнул ладонью по столу.

Кира заглянула в спальню — там все было переворочено, ящики комода выдвинуты, на полу валялись обрывки газет, какие-то тряпки, лоскуты, клочья ваты. В изголовьях двуспальной кровати, занимавшей полкомнаты, стояли две детские кроватки: металлическая с сеткой и деревянная качалка. В темном углу причудливым чудовищем чернел фикус в кадке — на дяди Гошином сундучке.

— Где Ольга? — строго спросила Кира. — Слышишь?

— А ну ее… Пусть… — промычал Петр. — Думает, мы с тобой крутим… Дура! Я к тебе не лезу — так? Ты живи, занимайся своим делом… А Ольгу не бойся. Скажу ей — поймет.

— Ложился бы спать, Петр, — сказала Кира и показала на часы. — Ночь уже. С утра пораньше иди за Ольгой. Знаешь, где она?

Петр сморщился, махнул рукой:

— Тут, у Таньки или Соньки — где ж ей еще быть?.. Меня-то еще будешь рисовать? А то я могу и посидеть…

— Ты пьян, Петр, а я устала. Извини, спокойной ночи!

Кира ушла в свою комнату, закрылась на ключ. До глубокой ночи Петр топтался под дверью, мычал, скребся, тихо постукивал. И слышалось: «Кира… Кира… Кира…» До глубокой ночи Кира торопливо собирала и укладывала вещи. Когда за дверью затихло, она прилегла, не раздеваясь поспала пару часов.

Рано утром, засветло, она приоткрыла дверь, прислушалась — из кухни доносился храп. Петр спал в углу на полушубке. Она быстро оделась и осторожно, на цыпочках, прошла мимо него к выходу…

В училище ей дали место в общежитии. Она поймала такси и приехала за вещами. Петр все еще спал. Кира попросила таксиста помочь ей перенести тюк с постелью и чемодан. Она старалась ходить как можно тише и говорила вполголоса, чтобы не разбудить Петра, но он все же проснулся. Опухший, с заплывшими глазами, в мятой грязной рубахе, уселся на полу и тупо, бессмысленно смотрел перед собой. Кира подошла попрощаться, показала ключ от двери, положила на стол.

— Прощай, Петр. Будь человеком. Иди за Ольгой. Я перехожу в общежитие.

— Погоди, — прохрипел он и суетливо, кое-как заправив рубаху в брюки, встал.

— Спешу, Петр, прощай! — Кира помахала ему от двери.

— Кира, останься! Кира! — услышала она уже в сенях…

Когда машина поднялась по улице на пригорок, Кира обернулась. У ворот, серый на свежем снегу, стоял Петр. Он вскинул руки, потряс ими и безвольно уронил. Такси свернуло на большую улицу.

1971

ТОЧКА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Посадка на ночной скорый «Ленинград — Москва» закончилась, провожающие отошли от вагонов. Крупными хлопьями валил снег, первый зимний снег. Люди, стоявшие на перроне, вызывали у Нины сочувствие — казались такими же одинокими и несчастными, какой она ощущала себя. Поезд тронулся. Нина вошла в тамбур, выставила наружу желтый флажок, и в тот же момент к ней в вагон прыгнул какой-то парень в легком не по сезону плаще и с непокрытой головой.

— Здрасьте вам. Чуть не отстал, — весело сказал он, переводя дыхание и засовывая руку за пазуху с таким видом, словно собирался достать из бокового кармана билет.

Нина захлопнула наружную дверь, щелкнула задвижкой. Парень протягивал ей букет гвоздик, завернутый в целлофан.

— В честь чего это? — удивилась она.

— За красивые глазки, — засмеялся парень. В рыжей его густой шевелюре вспыхивали, сверкали, переливаясь алмазным блеском, тающие снежинки.

— А билет? — строго спросила Нина.

— Есть! — Парень похлопал по груди. — Студенческий.

— Старо! — отрезала Нина.

— В Москву надо, на пару дней.

Она отвернулась, ожидая, что парень попросит получше, пожалобнее, как обычно упрашивают другие «зайцы», но этот упрямо молчал. Ей стало неловко: ругаться еще не научилась, выгонять было уже поздно — огни перрона остались позади, поезд набирал ход. Она отстранила цветы и молча пошла в вагон.

Часа два после отправления она занималась своей обычной работой: собирала билеты, раздавала белье, переводила с места на место, заваривала и разносила чай и время от времени, то в одном конце вагона, то в другом видела светлый плащ и гривастую, чуть ли не до плеч, рыжую шевелюру долговязого парня. Он тоже поглядывал на нее, и его худощавое лицо перекашивала странная усмешка.

Когда пассажиры наконец угомонились, она вернулась в свое купе и, не раздеваясь, прилегла на нижнюю полку. В дверь постучали, она вскочила, откинула задвижку — вошел парень, в руках он держал гвоздики.

— Это вам, — сказал он, протягивая букетик.

Она в смущении пожала плечами:

— Вот еще. Зачем?

— Символ, только символ, — усмехнулся он и, пройдя к окну, прислонил цветы к занавеске.

— Хм, чудак…

Он вернулся к двери, встал там столбом, неловко переминаясь с ноги на ногу. Она поставила букет в стакан, налила воды.

— Люблю цветы. Спасибо.

— А я знал, — сказал он. И на ее недоуменный взгляд добавил: — Телепатия.

— Понятно, — улыбнулась она. — Где учитесь?

— В кораблестроительном. Четвертый курс.

Она печально вздохнула:

— А я мечтала изучать великий могучий прекрасный…

— Провалилась, — сочувственно сказал парень.

Она стояла спиной к окну, опершись о приоконный столик и сложив руки на груди, задумчиво смотрела вроде бы на парня, но и не вполне замечая его. Он оглянулся — кроме них двоих, никого в купе не было. Решительно шагнув к ней, он взял ее за плечи, легонько тряхнул.

— Что с тобой? Почему так смотришь, ласточка?

Она молча высвободилась. Он снял плащ, скомкав, бросил в угол и уселся на полку, вытянув длинные ноги в спортивных ботинках. На нем была ярко-оранжевая рубаха с нагрудными карманами, галстук салатного цвета с большим узлом и коричневые вельветовые штаны. Жилистые руки с широкими ладонями и крупными пальцами сжались в кулаки, и кулаки эти казались твердыми, как камни. Она насмешливо осмотрела его наряд, одобрительно поцокала языком.

— Скромный советский студент, — шутливо сказал он.

— Собрался на международный фестиваль, — в тон ему подхватила она.

— К маме! — смеясь, воскликнул парень. — К маме, ласточка, за зимней одеждой. Такая проза.

Она улыбнулась:

— Тебя как зовут?

— Зайцем. А что?

— Да так. Было бы смешно, если бы тебя звали Аликом.

— Да, это было бы забавно, — согласился парень, — но я — Юрий.

— Понимаешь, — она вздохнула, — надо выходить замуж, а я не хочу.

— Почему «надо»? Раз не хочешь, значит, не надо.

— Ты так думаешь? — с надеждой спросила она, и взгляд ее снова, как в прошлый раз, застыл на нем.

Парень тоже, как зачарованный, смотрел на нее. Ее лицо в тени преобразилось: только что было обыкновенным, с мелкими чертами, остреньким носом, тонким ртом и маленькими глазками пыльно-коричневого цвета, теперь же оно округлилось, тени смягчили острые черты, глаза расширились, рот приоткрылся, и стали видны ровные белые зубы. Теперь она казалась миловидной.

— Чудачка, — сказал парень, — ты знаешь, в каком веке живешь?

Он положил руку на ее колено и медленно повел вверх. Она вздрогнула, напряглась. Он тотчас убрал руку, рассмеялся:

— Колготки и мини-юбка — вот в каком веке!

— Ха! — только и сказала она.

— Алик жених? — непринужденно спросил парень.

— Банальная история. Учились в одном классе. Он сочинял стихи, посвящал мне. Вот, например. — Она стала произносить стихи, не декламировать, а именно произносить — монотонным унылым голосом: — Трамвай катил, костями лязгая, свой вечный след искал стальной; на рельсы падал мелкой дрязгою снег — неврастеник молодой. Он умирал, растекшись каплею на стали эшафотной льда. Так я бреду и сердцем капаю — в Ничто, Нигде, Везде, Всегда… Как, по-твоему?

Парень поморщился:

— По-моему, бред собачий.

— Нет, тут что-то есть. Но дело не в этом. Он хотел поступить на филфак, готовился — и вдруг заскок: решил выразить историю в математической форме. Представляешь? Два месяца, вместо того чтобы готовиться к экзаменам, круглые сутки занимался своей химерной идеей. Слева на столе груда книг по истории, справа — по математике. И что же? Провалился на экзаменах и, чтобы как-то оправдаться, выдумал философию в кавычках: к черту учебу, надо жить проще, стать песчинкой — в этом истинное счастье…

— Все это мура, напрасно переживаешь, — перебил парень.

Он вскочил, взял ее за руки, потянул к себе.

— Знаешь, что тебе надо?

— Что?

— Влюбиться.

— О! Это лекарство не выдается по рецептам.

— Могу предложить в любых количествах. Я нежадный.

— Однако ты самоуверен.

— А почему бы и нет?

— Алик тоже нежадный, — сказала она с сарказмом.

Парень резко выпустил ее, чуть оттолкнул — она не удержалась и шлепнулась на сиденье.

— Извини. — Он сел рядом, погладил ее по руке. — Не сердись. Больше не буду, честное слово! Ты такая теплая, грустная…

Она горестно, по-женски наморщила лоб и провела рукой по лицу:

— Хочется просто по-человечески поговорить.

Парень бережно обнял ее за плечи. Она вдруг закрыла лицо и расплакалась. Он растерянно смотрел на нее, не зная, что сказать, чем утешить. Она достала платок. Парень заботливо принялся утирать ей слезы. Она рассмеялась — отрывисто, нервно, виновато.

— Видишь, какая дура.

— Ничего, ничего. Давно не плакала, да?

Она закусила кончик платка, сморщилась, пересиливая слезы.

— Да ты плачь, легче станет, — посоветовал парень.

Она снизу искоса взглянула на него.

— Странный ты: глаза зеленые, хищные, а сам вроде бы добрый. Ах! — Она с досадой махнула рукой. — Я в этом ничего не понимаю. У Алика мягкие, серые, а что толку?

— Ну и что же дальше с Аликом? Продолжает развивать свою «теорию»?

Она горько усмехнулась:

— Была теория, а потом началась практика. Забросил занятия, связался с какими-то типами, стал пить. Хочешь, расскажу? — вдруг спросила она.

— Конечно, — удивился он. — Я слушаю.

— Понимаешь, еще никому-никому не рассказывала. И все это правда. Да, так вот, — продолжила она помолчав. — Однажды вечером он пришел пьяный и объявил, что уходит в «люди» — официантом в ресторан. Счастье, сказал он, это соответствие твоего состояния твоему положению. Он любит изрекать. Потом начал нахально лезть ко мне, распустил руки, я, естественно, выгнала его. К тому времени я уже успела провалиться на приемных экзаменах, настроение было, сам понимаешь, веселенькое, подружек у меня не было — всегда только Алик, один Алик, а тут такой конфликт.

На другой день он явился к нам домой. Был смущен, сдержан, даже молчалив. Мне показалось, что он переживает свое хамство, но меня это уже не интересовало. Я весь вечер сидела в кресле и читала, а он перебирал пластинки, ставил только классику. Потом вдруг сказал: «Давай поженимся. У меня приличная комната на канале Грибоедова, сто восемьдесят в месяц и никаких иллюзий. Все равно придется за кого-нибудь выходить, а я не хуже других». Я не шелохнулась, сделала вид, будто дремлю. Я и на самом деле была все время в каком-то полусонном состоянии. «Пойду сообщу твоим предкам», — сказал он и вышел из комнаты. Для родителей это, видимо, не явилось большой неожиданностью — ведь мы с ним с первого класса ходили держась за руки и он вечно пропадал у нас целыми днями. О чем они там говорили, неизвестно, но когда Алик ушел, то они оба, отец и мать, заговорили сразу о практических вопросах: когда и где проводить свадьбу, кого приглашать и о прочей чепухе. Они вообще у меня практические люди: мама — хирург, не терпит сюсюканья, папа — юрист, тоже не привык миндальничать. Мама сказала, что раз уж они живут, то есть мы, то пусть женятся и живут по-человечески, а не прячась по каким-то сомнительным комнатам. Отец не возражал. Да, так вот, они обсуждали эти практические вопросы, а у меня все дрожало от обиды. Ведь даже не спросили, люблю ли его, хочу ли за него — сразу поверили ему, а он — ничтожество. Значит, все равно, за кого я выйду замуж! Я ничего не стала говорить, быстро оделась и ушла. Несколько часов пробродила по городу и уже далеко за полночь очутилась на Московском вокзале. Вот тут-то и наткнулась на объявление: требуются проводники. Вот, решила я, в этом мое спасение — буду ездить! Пошла домой, надо же было предупредить родителей и собрать вещи. Возле дома меня поджидал отец. Издали он похож, знаешь, на молодого пижона: стройный, подтянутый, модные баки, сзади грива, полупальто с широким поясом. Вблизи же совсем другое зрелище: пенсне, морщины, бледное лицо и — ни радости, ни раздражения, одна усталость. «Почему так поздно? Мы волновались», — сказал он своим обычным голосом, не выражающим никаких эмоций. Я, помню, фыркнула на слово «волновались». Видно, ему трудно было говорить, но он все же сказал: «Что поделаешь, мы такие и другими уже не сможем стать. Я это говорю потому, что чувствую перед тобой вину. У нас почти нет внутренних контактов, живем внешними связями. В чем здесь дело — не нам судить, потому что, — я его даже зауважала после этой фразы, — потому что, сказал он, все свое мужество мы тратим на вынесение приговоров другим. На себя нам почти ничего не остается. Да и надо ли ворошить прошлое и искать спасительные объяснения в качествах и поступках, которые уже недействительны за давностью лет? Надо ли?» Он ждал, что я скажу ему, но я упорно молчала. Он обиделся и сказал, что я могла бы хоть как-то оценить его откровенность. Не надо выманивать из меня душу, она не зверек, сказала я. Он очень огорчился, такого несчастного я его еще никогда не видела. Мне стало жаль его, я вдруг поняла, что он такой же в сущности одинокий, как и я. И все, о чем мы тут говорили с ним, жуткий и нелепый бред, и что на самом-то деле все между нами не темно и сложно, а ясно и просто, как давным-давно, когда мы жили у бабушки на даче и ходили в лес по грибы. Я обняла его, и мы пошли не в ногу, толкаясь друг о друга, неловко переступая по скользким от ночной сырости булыжникам. Я снова почувствовала к нему не то что уважение, но какую-то симпатию. Во всяком случае, во мне что-то начало оттаивать, я прислонилась к нему, заглянула в лицо, готовая приласкаться, как паршивая собачонка, но тут мы проходили мимо освещенной витрины, и я увидела, что он тщательно, до синевы выбрит. Я остановилась, пораженная, не веря своим глазам. Он спросил, что со мной, а я как дура глядела на его гладко выбритый подбородок, крепкий и красивый, и что-то горькое разливалось у меня в душе. Я еще спросила: «Ты недавно брился»? Да, он подтвердил, что брился перед тем, как идти меня искать. Представляешь, так они там волновались, что отец не смог выйти на улицу не побрившись! А мама, как я и полагала, спокойненько спала и была весьма недовольна тем, что ее потревожили. Утром я ушла на вокзал и оформилась проводницей. Вот и все.

Она умолкла, грустно и виновато взглянула на парня и невесело рассмеялась:

— И зачем я все это рассказала? У тебя, наверное, своих забот хватает.

— Скажи лучше: что же Алик и вся эта история с замужеством? — спросил он. — Почему ты говорила «надо выходить замуж?»

Она засмеялась, махнула рукой.

— А, чепуха! Это не я — Алик. «Все равно придется выходить замуж». Бросил ресторан, сейчас нигде не работает, пишет книгу. Чудак. А вообще-то приходит на вокзал, встречать.

— Ну и что же ты? Думаешь о нем?

— Надоел. Да хватит об этом. Расскажи про себя.

— А что я? У меня отцовская колея: море плюс корабли.

— Романтик?

— Нет, реалист. Никаких фантазий, все ясно и просто. Кончу институт, пойду на завод, буду вкалывать, ездить по всему миру.

— Да, тебе хорошо. Мне бы так. Слушай, — она вдруг взяла его за руку, — вот ты такой разумный, посоветуй, как быть дальше? Что делать?

Он сидел, откинувшись в тень, закрыв глаза. Ей показалось, что он заснул.

— Ты спишь? — спросила она.

— Думаю, — сказал он, взглянув на нее. Глаза у него были усталые, красные.

— Извини, сейчас постелю, — сказала она, поднимаясь.

— Брось, не суетись, — пробормотал он и, вдруг встрепенувшись, резко поднялся, взмахнул руками, присел, вытянул одну ногу, повторил упражнение на другой ноге.

— С ума сойти! — засмеялась она. — Можно подумать, что работаешь в цирке.

— Хо! Быть студентом иной раз посложнее, чем кувыркаться на манеже. Вообще-то тебе надо учиться, — сказал он, продолжая приседать. — Ты не дура, во-первых…

— Спасибо.

— Приличный человек, во-вторых.

— Тронута.

— Ну и симпатяга, в-третьих.

— Смотрите, он даже способен на комплименты.

— Алика я бы на твоем месте послал подальше. А вот к родителям надо вернуться. У вас же неантагонистические противоречия, — сказал он с усмешкой. — И потом, они твои кровные, куда от них. А с учебой, думаю, надо воспользоваться чьей-нибудь протекцией. А почему бы и нет? Гадко не то, что кто-то за тебя хлопочет, гадко другое: когда ты дубина и бездарь, а тебя затаскивают волоком, отпихивая других. Но ты же ведь не такая.

— Да, но…

— Вот-вот, «да, но» — это хорошо. А теперь я бы поспал. Как насчет второго этажа? — кивнул он на верхнюю полку.

— Я же предлагала. Сейчас постелю.

— Не надо, так завалюсь.

Он легко, пружинисто запрыгнул на полку и растянулся там, блаженно улыбаясь.

— Ты тоже ложись, — сказал он.

— Через два часа Вышний Волочёк. Я же проводница. Буду шуметь. Не боишься?

— Ты что! Меня разбудит только крушение.

Она включила ночной свет и прилегла. Она думала о парне, об этом симпатичном «зайце», почему ей так легко с ним и совсем не страшно быть вдвоем ночью, в запертом купе, в грохочущем поезде. И стало грустно от мысли, что вот сейчас он заснет, а ей придется сидеть одной и неизвестно, удастся ли с ним поговорить завтра.

Она уже не хотела спать, было жалко тратить эту ночь на сон. Озорное, нервное настроение овладело ею, сделалось жарко, запылали щеки. Она вся дрожала, от волнения перехватывало дыхание и сохло во рту.

— Заяц, — тихо позвала она.

Он тотчас свесился с полки и долго смотрел на нее молча. Она улыбалась, не в силах больше произнести ни слова. Он спрыгнул, подсел к ней, упершись руками в подушку.

— Не боишься? — прошептал он.

Она покачала головой, зажмурилась. Он прикоснулся к ее лицу, склонился к ней низко-низко, она услышала его дыхание…

Поезд мчался сквозь ночь, сквозь первую зимнюю пургу — навстречу рассвету. С грохотом проносились мосты, темные, еле освещенные полустанки — поезд мчался безостановочно.

…Она открыла глаза. Над ней сияла синим светом ночная лампа, как звезда, которую видит тонущий последним взглядом из-под слоя воды…

Она берегла его сон до самой Москвы, старалась не шуметь, ходила тихо, на цыпочках, осторожно прикрывая за собой дверь. Разбудила она его, когда показались многоэтажные белые коробки жилмассива. Он мычал, отбивался, потом резко вскочил и, глянув в окно, начал стремительно одеваться. Она предложила ему чай и печенье, он ел жадно, торопливо, улыбаясь ей и подмигивая.

Прощанье было недолгим, он похлопал ее по плечу, весело сказал: «До новых встреч, ласточка!» Она шутливо вытолкнула его из вагона: «Прощай, заяц!»

Он пошел легко, быстро, размахивая руками, покачиваясь из стороны в сторону.

Валил крупный снег. Снежинки падали на лицо Нины, таяли — лицо ее сделалось мокрым, словно от слез. «Неужели уйдет? — думала она. — Неужели вот так просто возьмет и уйдет?» Она не спускала глаз с его качающейся рыжей шевелюры. Еще минута, и он скроется среди вокзальной суеты. Не думая ни о чем, чувствуя лишь, как сдавило грудь и застучало в висках, она бросилась за ним, как за вором, грубо и сильно расталкивая толпу.

— Что с тобой, ласточка? — удивился он, увидев ее.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и никак не могла отдышаться. Он отвел ее в сторону от людского потока, к пустому газетному автомату. Теперь, когда он был рядом, ей стало не по себе, она не знала, что сказать, зачем бежала за ним. Он молча внимательно смотрел на нее, ждал.

— Ну, говори, — сказал он, взяв ее за плечо. Лицо его было серьезно, без тени усмешки.

— Тебе надо идти, я понимаю. Но подожди. Я хочу сказать, что ты… — она потупилась и произнесла с трудом: — хороший человек.

— Спасибо, — сказал он, невесело улыбнувшись. — Только я очень не уверен в этом. Думаю, что это не так. Честно говоря, совесть моя не чиста. — Он с сожалением развел руками. — Но зато теперь я знаю про тебя все.

— И даже то, где я живу и как меня найти? — с вымученной улыбкой спросила она.

— Найти тебя очень просто.

— Почему же ты не сказал об этом?

— Наверное, это глупо, но мне показалось, будто мы с тобой некие романтические герои, чьи жизненные линии вдруг пересеклись в одной точке. Захотелось проверить: если это судьба, то линии должны снова пересечься в будущем.

— Правильно, они снова пересеклись.

— Нет, это та же самая точка. Должно пройти какое-то время.

— Какое время? Очень долго?

— Не знаю. Какое-то.

— О, господи! — простонала она. — Но я так хочу верить тебе! Понимаешь? Хочу верить!

Легким взмахом пальцев он стряхнул снег с ее волос, щелкнул по носу и засмеялся.

— Верь, ласточка, верь. Я тоже буду верить. Ну а теперь пошли, а то простынешь.

Он взял ее под руку и повел на перрон. Она шла, прижавшись к нему, поглядывая на него снизу вверх и молча улыбаясь. Возле вагона он привлек ее к себе, обнял, коснулся губами лба. Она приникла к нему — порывисто, цепко, жадно. Он чуть выждал и мягко отстранил ее.

— Давай не будем превращать точку в пятно. Мы еще увидимся. Я верю в это, ласточка.

Так грустно, как теперь, ей никогда еще не бывало. Хотелось не отпускать его, удержать возле себя, но это было невозможно. Он подтолкнул ее в тамбур и пошел. Вскоре он скрылся из виду в густо падающем снегу, а ей еще долго казалось, будто там, в серой снежной мгле, покачиваются его рыжие патлы.

1972

ЧИСТЫЕ «ХВОСТЫ»

Несколько часов кряду директор химического комбината Иван Сергеевич Морохов вел совещание по «хвостам» — жидким отходам последней ступени выщелачивания. Говорили много — и горячо, и сдержанно, и умно, и не по делу. Защитники природы требовали законсервировать производство до тех пор, пока не будут построены очистные сооружения. Прожектеры предлагали фантастические варианты — каждый грамм чистых стоков обошелся бы в пять граммов золота. Третьи советовали разбавлять «хвосты» водой и, не мудрствуя лукаво, сбрасывать в канализацию, — дескать, потомки простят и что-нибудь потом придумают.

Морохов, конечно, понимал, что стоки ядовиты, гибельны для природы и что с ними надо что-то делать. Но он понимал и другое: уж если завод пущен, то никто ни в жизнь не остановит его, пристраивать же очистку к действующему заводу почти так же дорого, как и строить новый такой же завод. И так тускло и муторно было у него на душе — и от этого понимания, и от тяжелой усталости, и от ноющей, прихватывающей боли слева, в груди, что он прервал очередного оратора и объявил решение: будем выходить с этим вопросом к министру.

— Все свободны, — сказал он хмуро и достал валидол.

Кое-кто попытался задержаться в кабинете, но он решительным жестом дал понять, что никаких разговоров не будет, и все удалились.

Сунув под язык таблетку, он посидел с минуту в полной неподвижности, глядя в окно, на асфальтированную площадку между березами. Что-то там было не так, как обычно. Наконец он сообразил, чего не хватает — «Волги». Иван Сергеевич вызвал секретаршу и, чуть шепелявя из-за валидола, велел разыскать шофера — хоть из-под земли, и немедля. Сказал это спокойно, не повышая голоса. Его крупное серое лицо с большими, резкими складками вокруг рта было невозмутимо. Он отвернулся к окну. Секретарша спросила:

— Вам плохо? Может, врача?

Его вдруг резанул тон ее голоса — холодный, необязательный, казенный. С таким незаинтересованным выражением обычно спрашивают о чем-нибудь только для приличия. Уж лучше никакой заботы, чем такая. Он перевел на нее свои тяжелые серые глаза и раздельно, сдерживая раздражение, произнес:

— Я вам сказал: машину.

Поднялся, постоял в раздумье и медленно пошел через приемную в коридор — ни на кого не глядя, переваливаясь и втягивая голову в плечи, как большая и старая птица.

Выйдя на крыльцо, он надел темные очки. Был конец сентября, обыкновенно грустная, дождливая пора в этих местах, но нынче, на удивление, стояла сухая и жаркая погода. Говорили, будто по второму разу зацвел багульник, а на черемухе и ольхе набухли почки. Морохов отошел в тень, под березы.

За пыльными, поблекшими кустами акации стояли скамейки и столы — в обеденный перерыв тут забивали «козла» и вечно толклась дежурная шоферня. Морохов выплюнул в урну не до конца растаявший валидол, сел на скамейку. В глубине рощицы, развалившись на траве, трое рабочих в строительных спецовках ели хлеб, запивая молоком прямо из литровых бутылок. Из открытых окон заводоуправления доносились голоса, стук пишущих машинок, звуки музыки. Пятый год ютятся в бараке! Комбинат построен, а управление — в последнюю очередь. Так же, как и дороги…

Обычно, как бы и куда бы ни спешил, он обязательно хоть ненадолго заворачивал на строительство нового здания управления — посмотреть, подшуровать, вовремя помочь. Сегодня не то что смотреть на стройку — думать о ней было противно. И он прикрыл глаза, стараясь отогнать дурные мысли, успокоить себя, но, как ни старался, все в нем клокотало и топорщилось от раздражения.

Он нередко бывал не в духе, работа давала к тому повод ежедневно и ежечасно, и он приучил себя кипеть только внутренне, внешне оставаясь невозмутимым. Но нынешняя хандра сломила все его душевные заслоны и заполонила волю, лицо, голос. «Была бы причина, а то так, мистика одна да и только», — думал он, с тоской глядя под ноги на раздавленные окурки.

…Еще в прошлом году главк начал составлять список на Государственную премию за коллективную работу — проектирование, строительство и ввод в эксплуатацию крупного химического комплекса, пущенного восемь лет назад. Морохов на том комплексе был заместителем главного инженера и надеялся, что его не забудут, оценят. Он не умел, как некоторые, действовать тонкими обходными маневрами, а посему терпеливо ждал, когда начальство само сообщит ему о премии. И, наконец, дождался: позвонил его старый товарищ, начальник главка Сидор Петрович Бартенев, и по секрету сказал, что оба они попали в предварительный список, но как дальше дело пойдет, одному лешему ведомо. А через неделю или того меньше Морохов позвонил Бартеневу насчет фондов, сырья и прочих хозяйственных дел, и Сидор Петрович торжественно объявил, что премия есть — «следи за газетами». Действительно, вскоре сообщение появилось. С разных концов страны стали приходить поздравления — из министерства и с заводов, на которых он раньше работал, от старых приятелей, сослуживцев. Жена испекла ему торт, чего давным-давно уже не делала. Сын написал шутливое поздравление в стихах. Дочь потерлась о плечо и незаметно уговорила его подарить к ее свадьбе взнос на двухкомнатную кооперативную квартиру. В ресторане поселка был устроен ужин, и все было бы хорошо, если бы не один маленький пустячок, омрачивший лауреата.

Совсем недавно, на прошлой неделе, из Москвы вернулся начальник техотдела и после официального отчета о делах осторожно, как бы вскользь, сказал о том, что вчера в ресторане «Прага» министерство устраивало банкет по случаю премии и что там были многие — и проектировщики, и производственники: с Урала, с Украины, даже из Норильска. Морохова обожгло это сообщение, но он сделал вид, что пропустил его мимо ушей. А вечером того же дня позвонил Бартеневу якобы по поводу реконструкции складских помещений, надеясь, что Бартенев разговорится, расскажет про банкет и все как-нибудь объяснится. Но начальник не пошел на нужный разговор, был сух, официален, а под конец сказал, что им обоим пора, видимо, подумывать о преемниках — так по всему видно из намеков высшего начальства. Иван Сергеевич отшутился, сказав, что преемников придется искать где-нибудь на ферме — с крепкой шеей, потому что хомут велик и воз тяжел. Отшутился теперь и Бартенев — дескать, пусть-ка попробуют найти еще таких чудаков, любителей сверхурочной работы.

Отшутиться-то отшутились, а между тем игла с ядом уже глубоко сидела в мороховской душе. Сначала было просто обидно: ему шестьдесят один, тридцать из них вкалывал в химической промышленности, работал на Кемеровском коксохиме, на заводах Украины, Урала, на Севере. Учился урывками, по ходу дела — ночами да во время отпусков. А сколько раз травился, горел, чудом спасался от взрывов?.. Но дело не в этом — это история, развитие отрасли, могло быть и хуже. Даже дело не в том, что, как запряженный коняга, вытягивал месячные планы, повышенные обязательства, сверхплановую продукцию для министерских рапортов. Обида в другом: в том, что в свои шестьдесят он не болтается где-то в обозе, а с первого же года вывел комбинат на одно из первых мест, и, дай срок, будет в завкоме стоять переходящее знамя министерства.

Но и не только планом занимается директор Морохов — он успевает следить за новинками, внедряет НОТ, вычислительную технику, программирование. Уж кого-кого, а не Морохова упрекать в том, что не справляется со своими обязанностями. Уж кто-кто, а Морохов тянет, как дай бог чтобы все тянули! Конечно, он понимал, что сейчас по стране могучей волной идет научно-техническая революция, понимал, что внедрение новых принципов в управление потребует и новых людей, молодых, более гибких, более демократичных, более образованных. Это вечный процесс — старое отмирает, новое приходит на смену. Все так, все верно, но будьте же вежливы и справедливы! Почему люди, о которых он раньше и слыхом не слыхивал, были на банкете, а его не пригласили? Говорят, проектировщики все были, — ох уж эти великие труженики карандаша и бумаги! Истерли за пятилетие десять килограммов резинки! Испачкали десять тонн ватманской бумаги!

Он понимал, сколь мелка его злость. Как умный человек он понимал, что все дело в ущемленном тщеславии, в элементарной зависти, но что бы он там ни думал теоретически, а практически ничего не мог поделать с собой — вот уже несколько дней нянчился со своей обидой.

Размышляя изо дня в день об одном и том же, вспоминая, сопоставляя и взвешивая, он вдруг пришел к выводу, что его не любят: не любят в министерстве, не любят на заводе, не любят дома. Его слушают, ему подчиняются, его терпят, ему завидуют, его боятся и, возможно, ненавидят. К нему питают самые разнообразные чувства, кроме одного, того самого, которое воспели поэты и на котором, как уверяют, держится мир. Его не любят! Да, это так элементарно, так очевидно! Ведь если бы любили в министерстве, то обязательно пригласили бы на банкет. Если бы любили на заводе, то возмутились бы и обратились в министерский партком, спросили бы строго и ответственно: «Почему обижаете нашего Ивана Сергеевича?» Нет, никто не заступился за него.

Да и в этом ли только дело! Сколько крови каждодневно портят ему по всяким мелочам, сколько анонимок пишут в Москву, сколько всяких сплетен плетется вокруг его имени! И ни разу за время работы никто не сказал ему доброго слова — не того официального, неискреннего, которому грош цена, а настоящего, сердечного, пусть критического, без жалости, но по любви. Да и кто скажет? Друг? Не было у него друзей — все только приятели да товарищи по работе. Самый близкий из них, пожалуй, Бартенев, но какой же это друг? Начальник! Стоит чуть забыться, живо вместо «Вани» — «Иван Сергеевич» и — «доложи!». Из подчиненных тоже друзей не получается: либо «чего изволите», либо «независимые», либо просто неинтересные.

Дома — он об этом думал впервые — с ним холодно приветливы, относятся к нему точно так же, как и он к ним — к жене, сыну, дочери. Вот ведь странно, этот небрежно-прохладный тон стал стилем, привычкой, и жена не раз ссорилась с детьми из-за чего-то в этом роде. Таня — завуч средней школы, человек серьезный и суховатый. Она и раньше не больно-то радовала его теплотой, а теперь даже обыкновенная супружеская близость становится для них все более и более трудной. Он чувствовал, как они все дальше и дальше отходят друг от друга, как бы размагничиваются, теряют силу взаимного притяжения, но отмечал это прежде без горечи, а с холодным сердцем и спокойной душой. Что же, теперь ясна и первопричина отдаления: нет любви. К нему нет любви — вот в чем все дело!

Ему вспомнились дети, когда-то милые и ласковые, а с некоторых пор вдруг ставшие насмешливыми, невнимательными, черствыми. Сын Валерий, оказалось, ненавидит технику, мечтает стать филологом. Стишки пописывает — этакой мурой занялся! Дочь Ляля недавно заявила матери, что выйдет замуж за того лейтенанта, который мелькал тут несколько раз, и уедет с ним в Минск, потому что «дома становится невыносимо». А что невыносимо? Пятикомнатный коттедж им невыносим? Беззаботность им невыносима? Странно, странно…

Нет, если бы они любили его, Морохова Ивана Сергеевича, главу семьи, то разве стали бы ненавидеть технику, выходить замуж за какого-то лейтенанта, лишь бы только уехать из дому, продолжать вопреки его желанию бессмысленную, изматывающую работу завуча, когда он зарабатывает столько, что хватило бы еще на две такие семьи? Не любят! И никогда не любили… Стоп, стоп, стоп! Что значит «никогда не любили»? Что же он — хуже других? Э, нет, в этом надо разобраться. Разве он зануда какой-нибудь? Злой деспот? Скряга? Последний дурак? Получается, что он сам наговаривает на себя.

Мысли его прервались — подъехала машина. Шофер Степа, рыжий, рябой, с круглым лицом волжанин, разговорчивый, но держащий себя в рамках, остановился точно напротив Морохова и, высунувшись из окошка, посыпал окающей скороговоркой:

— Опять радиатор потек, Иван Сергеич, пришлось постоять, краник заменить, а вы и не сказали, что потребуюсь, кабы знал, вечером бы сделал, а то, думаю…

Морохов сдвинул брови, и Степа тотчас умолк, как чуткий музыкант по знаку дирижера. Иван Сергеевич поднялся и, подойдя к машине, помахал Степе расслабленной кистью: дескать, выметайся из кабины. Степа без лишних слов проворно выпрыгнул на асфальт, услужливо распахнул перед хозяином дверь. Морохов, грузно пригнувшись, с кряхтеньем уселся за руль. Степа осторожно прикрыл дверцу.

— Вечером сиди дома. Позвоню — отгонишь машину, — сказал Иван Сергеевич и попробовал ногой газ.

Степа с готовностью кивнул, одним ухом слушая мотор, другим — хозяина. Он почтительно отодвинулся, давая дорогу, но тут же присогнулся к окошку и попросил:

— До поселочка не подбросите, а, Иван Сергеевич?

Морохов поморщился, оглянулся, выбирая место для разворота, и недовольным тоном проворчал:

— На автобусе доедешь.

Степа засмеялся, закивал и еще дальше отодвинулся от машины — влез в кусты. Морохов развернулся и поехал в поселок.

Остановился он возле гастронома. Пересиливая усталость, долго сидел неподвижно, закрыв глаза, вслушиваясь в работу двигателя. Он любил и знал машину, наездил не одну сотню тысяч километров, а когда был помоложе, всегда сам делал мелкий ремонт своей старенькой «Победе». Только давненько это было, уже лет пять как не прикасался к своей машине, лишь изредка заглядывал в гараж — там ли, не угнана ли еще. Как поставили директором, не то что на машину, на жену времени не осталось. Бывало, месяцами виделись только мельком, утром за завтраком да поздно ночью, если жена случайно просыпалась от скрипа кровати под его грузным телом, когда он валился почти бездыханный от усталости. Месяцами! Но что поделаешь — пускал комбинат, цех за цехом, корпус за корпусом, все пять лет. Да и сейчас не скажешь, что комбинат раскручен на всю катушку — еще столько всяких мелочей, вроде этих «хвостов»… Хотя какая же это мелочь, если вдуматься? Тонны ценнейших металлов ежегодно будут сбрасываться в канализацию, в то время как целые отрасли промышленности испытывают в них острую нужду. Конечно, если рассуждать по-хозяйски, то надобно эти «хвосты» бережно собирать и пускать на дальнейшую обработку, но… но это уже за барьером его, мороховского, ведомства, это уже совсем другое министерство…

Опять он скатился к проклятым «хвостам»! Не об этом надо думать сейчас, не об этом! Ему захотелось поговорить с женой, поговорить по душам, как когда-то бывало, а когда — он уже и забыл. Поговорить не о заводе, не о том, что в цехе выщелачивания опять переливы и вот-вот нагрянет комиссия, и не о том, что теперь сильнее всего пекут «хвосты», а просто о жизни, о ее жизни, о его жизни, о жизни их детей. Да просто поболтать, в конце концов. Взять вина, конфет и уехать куда-нибудь в лес, на поляну — в тихий чистый уголок…

Он сидел в машине, откинувшись на спинку сиденья и устало прикрыв глаза. Сигарета дымилась у него во рту, но он не затягивался — не хотелось, дым казался противным, но и выбросить ее не было сил. Дома, пятиэтажные коробки, лес за поселком, дорога с телеграфными столбами — все казалось через прищуренные веки нереальным, мерцающим, расплывающимся. И день, как назло, выдался очень жаркий. В машине было душно, от нагретой крыши веяло зноем. Иван Сергеевич обливался потом, его знобило. Какие-то люди, шедшие по дороге, остановились возле машины, и кто-то спросил, не подбросит ли он их до вокзала. Не расцепляя тяжелых, словно склеившихся, век, он процедил сквозь зубы «нет». Люди ушли, цокая по асфальту коваными подметками, и по звуку их шагов он догадался, что это были солдаты.

Он сидел и прислушивался к своему сердцу. Оно словно переместилось из груди в голову и, раздвоившись, шумно стучало где-то возле висков. Биение то ускорялось, и он начинал дышать реже и глубже, стараясь как бы придержать его, то замедлялось, — тогда темнело в глазах, дыхание учащалось, и он холодел от страха: казалось, вот-вот, еще удар, и оно остановится. Но сердце, как тяжелый кривошип, достигнув верхней точки, снова набирало скорость. Он сидел, а ему казалось, будто его качает — то погружает в яму, то вскидывает на гребень волны.

Ему обожгло губы, он понял, что это прогорела сигарета. Преодолев страшную тяжесть, он поднял руку и выбросил окурок в окно. Тотчас сердце отозвалось бешеной пляской, он чуть не потерял сознание. Когда перед глазами снова посветлело, он достал валидол, две таблетки, и положил в рот. Мятная сладкая прохлада ударила в нёбо, несколько минут он сидел неподвижно, стараясь ни о чем не думать. Ему стало легче. Он выключил двигатель, сходил в магазин, купил бутылку коньяка, несколько бутылок боржоми, яблок, колбасы, сыру, конфет. Все это он небрежно сложил на заднее сиденье и, потный, задыхающийся, пошел к автомату звонить жене.

С трудом отыскал в своей записной книжке ее служебный телефон — номер полустерся, он едва вспомнил последние цифры. Татьяна оказалась в учительской, на месте.

— Иван? Ты? — удивилась она. — Что случилось?

— Слушай-ка, Таня, я тут с машиной, возле гастронома, давай махнем куда-нибудь — в лес. А? Как ты?

— В лес? Сейчас? Не понимаю, что за фантазия?

— Да просто походим, поговорим. Давай!

— Слушай, ты меня разыгрываешь? У меня нет времени. Сейчас зазвенит звонок — надо присутствовать на уроке.

— Отмени, перенеси. Прошу тебя.

— Не могу, обещала.

— Я себя очень плохо чувствую, — сказал он дрогнувшим голосом.

— Что с тобой?

Ему хотелось пожаловаться, сказать, что чуть-чуть было не отдал богу душу, но он пересилил себя и небрежно сказал:

— Мотор что-то барахлит, перебои.

— Что? Мотор? Какой мотор? Ах да… — Она помолчала и с тревогой в голосе, и с раздражением сказала: — Сколько я тебе говорила: сходи к врачу! Вот возьми сейчас и вместо леса сходи в поликлинику.

— Да?

— Прошу тебя, сходи, Ваня.

— И все?

— Сходишь? Обещаешь? Извини, мне надо идти.

Он повесил трубку. На душе было горько, обидно. В голосе жены прослушивались те же казенные нотки, что и у секретарши. Или так показалось от жары и усталости? Он стоял в будке, прислонившись спиной к ребристой стенке, и не знал, что дальше делать, куда спрятать тоскующую свою душу, чем снять тугие ухватистые лапы, сжимающие сердце.

И тут он снова, второй раз в этот день, вспомнил про Зину, ту самую Зину, старшую лаборантку, с которой здесь-то и знаком не был, а познакомился в Москве, когда оба были в командировке. Первый раз он вспомнил о ней утром, случайно, в спешке уронив чугунного орла, подвернувшегося под руку. Статуэтка упала на паркет, но не разбилась. Чертыхнувшись, он поднял ее и сунул на подоконник. И на секунду, а может, на какой-то миг вспомнил Зину — радости это воспоминание не принесло.

Орла подарила ему Зина — ни с того ни с сего взяла и купила безделицу за двадцать рублей (ярлык с ценой был наклеен снизу на мраморное основание). «Зачем ты купила это страшилище?» — спросил он. «Не нравится — выкинь», — обиженно сказала она. «Зачем же, пусть. А тебе нравится?» — «Мне — нравится. Хочу, чтобы стоял у тебя в кабинете». — «Эта птица не кабинетная», — усмехнулся он. Конечно, нелепый, неумный подарок, но выбросить его почему-то не решился, хотя было такое желание. Орел опустился в его домашнем кабинете на подоконник, рядом с глобусом, возле которого он брился по утрам.

Теперь, стоя в будке, он вспомнил о Зине, как о спасительной соломинке, которую в трудную минуту посылала ему судьба. Она нужна была ему — ее искренняя радость, ее бесхитростные грубоватые шутки, ее горячие ласки, ее доверчивость и обожание, смешанное со странной робостью и удивлением. Еще в Москве она как-то призналась, что временами шалеет от радости, не может понять, как, за какие такие заслуги привалило ей счастье: такого знатного мужика подцепила! Он усмехался на ее наивные признания, покрякивал, но молчал — такие разговоры были ему приятны.

Он позвонил в лабораторию, к телефону подошла Зина. Сказал, что хочет видеть ее сейчас же, немедленно, пусть бросает свои банки-склянки и мчится к проходной — он будет ждать ее за поворотом дороги, в березовой рощице. Он усмехнулся про себя и подумал: «Старый пижон! Свидание в березовой рощице!» Но усмешка эта и мысль про рощицу не разогнали его хандры, — наоборот, усилили, потому что он вспомнил, что Зине тридцать два, она крепка телом, горяча, по-зрелому ненасытна. Ему вспомнились ночи в столичной гостинице, наполненные, как чадом, страстью, непомерной усталостью. После командировки он только дважды звонил ей, и оба раза она с готовностью откликалась на его зов. Теперь он позвонил ей в третий раз. Она глубоко, как показалось ему, с облегчением вздохнула и коротко сказала: «Иду».

Он вернулся в машину и закурил. Время было: пока она переоденется и дойдет до проходной, можно десять раз доехать до завода. Он подумал, куда бы поехать на этот раз, но какие бы места ни перебирал в памяти, а лучше того затончика, где он однажды останавливался, не нашел. Вдруг поймал себя на том, что хочет в этот затончик, в этот чудный и тихий уголок — хочет один, без Зины. Вспомнил, как странно бледнеет и тягуче, подолгу, не мигая, смотрит на него в минуты близости Зина и как ему всегда хочется прикрыть пальцами ее круглые карие глаза с большими зрачками. Однажды он вспылил и сказал, чтобы она не таращилась на него, он не истукан какой-нибудь и не музейная редкость. Тогда она жалобно замигала и, измученно улыбаясь, сказала: «С тобой я про все забываю, даже мигать». Он хотел уязвить ее, сказать: «Уж про мужа и пацанов ты точно забываешь», — но сдержался, промолчал.

Поток встречного воздуха освежил его, сердце вошло в обычный ритм, и Морохов поднажал на газ. Весело замелькали за обочиной молоденькие елочки, посаженные в прошлом году по его указанию. Зашумел, засвистел ветер. Понеслась под колеса широкая асфальтированная дорога, каждый километр которой выжимался в свое время его волей, его энергией, его нервами. А вот уже и завод: серые блочные корпуса, дымящие трубы, стальные элеваторы, ректификационные колонны — современная химия! Все вокруг, от трансформаторной будки до могучих градирен, — все воздвигнуто, сделано при нем, с его личного ведома и при самом непосредственном участии, если считать «участием» пуск завода и дальнейшее руководство им. Нет, не просто участвовал Иван Сергеевич Морохов в этом огромном химическом комплексе — он растворялся в нем своей кровью, нервными клетками, звуком голоса, ударами сердца скреплял бетонные блоки цехов, сваривал сотни километров трубопроводов, вскипал вместе с реагентами в гуммированных реакторах. Пожалуй, никто не знал завода так, как знал его директор Морохов.

Однако не об этом думал Иван Сергеевич, проезжая мимо завода. Он думал о том, что вот его, Морохова, сейчас нет на заводе, а все вертится-крутится, как заведенный механизм: подвозится и загружается в печи сырье, вращаются скребки, мешалки, гудят и шипят испарители, сыплется в вагоны полуфабрикат, пакуется в мешки основная продукция. Все движется и живет без его, мороховского, вмешательства. И если сейчас он врежется в столб и сгорит вместе с машиной, то ничего не изменится. Он подумал, что завод — это своего рода его вершина, его личный мировой рекорд. Вершина покорена, рекорд взят — выше ему уже не подняться. Осталась разве что только проблема чистых «хвостов» — достойно завершить цикл.

И странно, он не огорчился, не расстроился от этой ясности. Он уже давно понял, что жизнь человека при всех ее кажущихся прелестях имеет одну темную железную закономерность: со временем, как бы незаметно, она все более и более ухудшается и в конце концов сходит на нет — то ли болезнями, то ли смертной тоской, то ли несчастным случаем. Поэтому в свои шестьдесят один он ничего путного от жизни уже не ждал. Тем более что за три десятилетия работы в химической промышленности так наглотался всяких вредностей, что иному и десятой доли хватило бы за глаза, чтобы протянуть ноги. Видно, недаром врачи поражаются каждый раз, когда изучают его анализы или разглядывают его на рентгене. Здоров, ох здоров был когда-то Иван Морохов, сибиряк…

Он увидел Зину издали — она прохаживалась по аллейке, в дальнем конце рощи, в самом удобном месте, где можно было незаметно юркнуть в машину на повороте дороги. Морохов усмехнулся, оценив ее сообразительность. Впрочем, он уже не раз убеждался в ее сообразительности. Ну разве простушка или дурочка сумела бы так точно, в самый нужный момент показаться на глаза сверхзанятому директору, да еще в Москве, во время командировки! Не так-то просто уловить минуту сердечной расслабленности у современного руководителя. А она уловила, и очень даже просто, в два приема: сначала предложила помочь выполнить домашние заказы (а заказы как раз были: дочери — сумочку, сыну — плащ), потом пригласила за покупками к себе в номер. Он пришел поздно вечером, усталый, голодный и, как всегда, озабоченный. У нее же было уютно, тихо, покойно. К тому же случайно оказались вкусные вещи — копченая рыбка, ветчина, икорка. Нашелся и лимон, вроде бы к чаю, а уж к лимону появился и коньяк. Вот и вся сообразительность.

«Но зачем, зачем ей надо было это?» — думал он потом. Ведь у нее такой крепкий и видный мужик, механик шестого цеха, неглупый и вполне подходящий для нее человек… Морохов посмотрел на себя в зеркальце и усмехнулся: «Мордоворот».

Он остановился. Невысокая, чернявая, с миловидным круглым лицом, Зина торопливо перешла дорогу перед ним и, оглянувшись по сторонам, села рядом, на переднее сиденье. На ней была легкая кофточка с голубыми и зелеными полосами. Синяя юбка плотно обтягивала ее крутые бедра и чуть выпуклый живот. Крепкие ноги, руки, лицо, шея — вся она была загорелая, золотисто-коричневая, словно только что с юга. Он разогнал машину и только тогда протянул ей руку:

— Здравствуй!

Она шлепнула ладонью по его широченной ладони и звонко засмеялась, просто так, ни с того ни с сего. Он подмигнул ей:

— Живем?

— Точно! — в тон ему, бодро сказала она.

— Вьюном или колуном?

— Вьюном и колуном. — Она тягуче посмотрела на него, сдержанно улыбаясь, и опустила глаза. — Все ждала от вас сигнала…

Он чуть двинул бровью — это «вас» приятно задело его, ему вдруг стало легко и просто с ней. Он положил руку ей на плечо, она прижалась к ней щекой.

Через сорок километров Иван Сергеевич свернул с шоссе и поехал по узкой лесной дороге, усыпанной рыжей хвоей, сосновыми шишками, сухими ветками. На обочине, заросшей травой, то тут, то там поднимались навстречу машине кусты малины с бледно-розовыми мелкими ягодами, понизу мелькали красные капли костяники, на полянках стояли головастые мухоморы. Лес был пронизан солнечным светом. Серебряными мишенями блестели висящие паутины. Листья осин пошевеливались от качаний нагретого воздуха.

Потом они ехали по просеке, лавируя между пеньками, разгоняя стрекочущих кузнечиков, вспугивая сидевших в траве птиц, и наконец заехали в такую чащу, что казалось — вот-вот машина застрянет между деревьями и придется ее вытягивать трактором. Но Иван Сергеевич хорошо знал место — по каким-то ему одному ведомым приметам привел машину на просторную поляну, загнал в тень и, выключив мотор, устало отвалился на сиденье. Зина искоса поглядывала на него блестящими глазами — что-то он не торопился сегодня…

— Там кое-что есть, — кивнул он через плечо. — А я немного пройдусь.

Он вылез из машины, потянулся, вздохнул полной грудью и с чувством облегчения зашагал через поляну к зарослям черемухи, где шумела речушка.

Затон был естественный: гряда валунов пересекала речку, как плотина. Плавные прозрачно-зеленоватые струи падали с метровой высоты, но не разбивались в пену и брызги, а создавали сверкающий на солнце вал. Перед порогом на темной поверхности воды крутились воронки, в них засасывало листья, ветки, мелкую плавучую живность. Глубина там была изрядная. Вдоль берега стайками ходили мальки.

Он сел на белое, обглоданное ветром и временем бревно. Теперь дышалось ему совсем не так, как в машине, — тогда, возле телефонной будки, он здорово струхнул. Уж думал — все, каюк. Конечно, было бы обидно умереть вот так нелепо, посреди улицы, сидя в машине. А впрочем, сковырнуться на ходу — это не самый худший вариант, куда хуже валяться в больнице и ждать, когда тебя вконец замучают уколами и клизмами. «Пронесло!» Он вспомнил про Зину. Его ждет женщина, и это сейчас, вроде бы, самое важное. Важное, но не главное. Главное на сегодня другое: спросить ее кое о чем, узнать кое-что такое, что для него теперь важнее всего на свете… Так размышлял он, сидя на бревне, подбадривая себя, подхлестывая, накручивая и готовя к тому, чтобы встать и вернуться на поляну. Но время шло, а он все сидел сгорбившись и задумчиво глядя на струящуюся у его ног речку…

Зина лежала на разостланном пледе. Закуска, прикрытая газетой, была разложена рядом на траве. Ему показалось, что Зина спит, но она тотчас подняла голову, как только он подошел к ней. Глаза у нее были сонные, лицо помято, в красных складках. Он весело подмигнул, достал коньяк, ловко вынул пробку. Под газетой стояли пластмассовые стаканчики. Он опустился на колени и налил в оба до краев.

— Ну, за то, чтобы все плохое проносило мимо нас, — сказал он, бережно приподняв стаканчик.

Она улыбнулась, но лицо при этом у нее было несчастное. Он выпил все до дна, она чуть пригубила и, как заботливая хозяйка, пододвинула поближе к нему немудреные закуски — колбасу, сыр, яблоки. Он не стал закусывать — открыл бутылку боржоми, отпил прямо из горлышка.

— Ты очень устал, — сказала она и притронулась к его руке. — Раньше этого не было.

Он посмотрел на свои руки и усмехнулся:

— Твердая рука — друг индейцев.

— Тебе надо отдохнуть. Ты сильно изменился.

— Постарел?

— Нет, что ты, я не то хотела, — она придвинулась к нему, заглянула снизу в лицо. — Ты же знаешь, с тобой мне всегда хорошо, надежно и спокойно. И я ничего не боюсь.

Он посмотрел на нее с усмешкой, помолчал, как бы размышляя, говорить или нет, и вдруг спросил:

— А с мужем, что же, боязно?

У нее удивленно расширились глаза, в них отразилось смятение — она потупилась, закусила губы. Никогда раньше он не заводил разговор про мужа и вообще про их семейные дела. Всегда они говорили между собой так, словно были молодые и вполне свободные люди. Большей частью говорила она — рассказывала про дела в лаборатории, про всякие чепуховые происшествия в поселке, пересказывала кинокартины, а он молча слушал. Никогда он не интересовался ни ее прошлым, ни настоящим, не заговаривал о будущем. Теперь этот прямо поставленный вопрос застал ее врасплох. Она почувствовала, что должна быть искренней, и сказала:

— Скучный он, боится всего, нерешительный. Неинтересно с ним.

Морохов хмуро кивнул и подлил себе коньяку. Зинин стаканчик был полон.

— Ну, давай, как говорят на Украине, щоб дома не журились! — сказал он, подмигнув ей.

Она смущенно засмеялась:

— За это стоит выпить.

Он глотнул залпом и взял яблоко. Зина отхлебнула чуть-чуть. Он облокотился, устроился поудобнее и торопливо, с какой-то странной жадностью стал есть яблоко. Вгрызался в него мелкими быстрыми укусами, едва успевая разжевать, поспешно глотал и снова откусывал маленький кусочек. Причем он не подносил его ко рту, а держал перед собой на расстоянии и наклонял к нему голову, словно клевал.

— Скажи, а почему ты решила сделать мне подарок тогда в Москве? — спросил он, отшвырнув огрызок яблока.

— Орла-то?

— Да, орла.

Она пожала плечами и, засмеявшись, сказала:

— А так, захотелось.

— Ну уж, просто так ничего не бывает.

— А коли знаешь, чего спрашиваешь? — Она сказала это весело, беззаботно вроде бы, но в глазах ее проскользнула настороженность. — Чтоб помнил обо мне, вот зачем! — с вызовом, побледнев вдруг, выпалила она и отрывисто засмеялась.

Он взял ее за плечо, сдавил. Они смотрели друг другу в глаза — долго, упрямо, как дети, старающиеся переглядеть один другого. Зина первая опустила глаза. Он небрежным движением взлохматил ей прическу и чуть шлепнул по щеке.

— Врешь!

Она медленно покачала опущенной головой.

— Врешь! — убежденно повторил он и, вздохнув, сказал устало: — Ладно, шут с тобой.

Она снова покачала головой. Тогда он не сдержался, вскипел:

— Чего ты мотаешь головой? Хочешь сказать, будто любишь меня? Бросишь мужа, пацанов, выйдешь за меня замуж?! Ну, говори!

Прыгающей рукой он поддел ее подбородок, вскинул ей голову.

— Ну!

Она ошалело смотрела на него, моргая вытаращенными глазами и беззвучно шевеля губами.

— Молчишь?

— Зачем вы так? — пролепетала она, отведя его руку.

Он торопливо, расплескивая коньяк, налил в свой стаканчик и залпом выпил. Зина закрыла лицо руками. «А чего, собственно, я хотел от нее?» — спросил он себя. Простая бабенка, заловила для приключения начальника-директора и ошалела. Мужика своего она, конечно, никогда не бросит, хотя всю жизнь, пока сможет, при каждом удобном случае будет добавлять к его старым рогам новые отростки. Вот баба! Он усмехнулся и привычным, выработанным до автоматизма усилием отогнал от себя мысли о ней. Ему было о чем подумать кроме нее.

Он встал, снова спустился к реке. Медленно, в глубоком раздумье пошел вдоль нее по скрипучему галечнику, отмахиваясь от комаров, поглядывая на прозрачную воду, на кусты ивняка, свесившиеся до самой воды, на небо — чистое, высокое, голубое. Он вдыхал лесной воздух, и у него ломило в груди от радости и смутной скорби. Он никогда не был пессимистом, наоборот — всегда, как бы плохо ему ни бывало, усмехался и говорил: «Пронесет!» И верно, проносило. Пронесло войну. Пронесло и аварию, из которой он только чудом вышел живым благодаря стальной колонне, защитившей его от смертоносных обломков взорвавшегося реактора. Пронесло и отравления, которых было немало. Проносило! И вот донесло до этого затончика, до острого чувства непрочности жизни, до смутной скорби, которая, как горчинка во рту, стала постоянным привкусом всех его радостей.

Жизнь, если хотите, продолжал он свой мысленный спор, — это упорное преодоление все возрастающих неприятностей и, как следствие, движение от простого состояния к все более сложному. А в общем-то, плевать на состояние! Главное, чтобы ты честно делал свое дело, честно! И не впустую погулял бы по грешной земле, а оставил бы после себя что-то существенное. Вот он, к примеру, оставит после себя завод, огромный химический комбинат, — хорошо это или плохо, не ему судить. Важно, что он делал то, что надо было людям, то, за что привесили ему четыре ордена, назвали лауреатом — значит, он делал свое дело не так уж и плохо.

Он вернулся к затону. Все так же, удивляя глаз, стоял сверкающий прозрачный вал. Все так же ходили перед порогом воронки, все так же метались мальки. Глядя на плавное течение воды, на вал, где как бы кончалась жизнь одного потока и начиналась жизнь другого, он понял очень важный для себя момент. Он, Иван Сергеевич Морохов, не будет продолжаться так, как этот поток. Со смертью для него кончится все — раз и навсегда. Наступит мрак, вечное небытие, и ничего, ничего не будет там, за черной чертой. Да, это так, но было нечто неуловимое и существенное в том, чтобы подойти к последнему краю не в худшем виде. Не в худшем! Почему так надо, почему не в худшем, он не знал, но в том, что должен восстановить в себе все лучшее, что когда-то было в нем, — не сомневался. По мере возможности! В этом-то и заключалась его последняя неприятность, которую ему предстояло преодолеть, его последняя сверхзадача.

Вдоль речки потянуло ветерком, и к порогу принесло целую флотилию желтых березовых листьев. Они мчались мимо него, как на параде, подпрыгивая на ряби, попадая в воронки, выныривая и снова, как ни в чем не бывало, скользя дальше, к водопаду. «Правильно. Неважно, что было в середине пути, какие воронки крутила жизнь, — важен результат: подойти к краю чистым и ясным. По сути дела, это та же самая проблема чистых «хвостов», — подумал он с усмешкой. — Как видно, никуда не уйти от них, не спрятаться. «Хвосты» должны быть чистые…»

Зина, доставшая где-то свежего сена, лежала на нем, раскинув руки, подставив лицо солнцу. Он остановился над ней, его тень упала ей на лицо. Она приоткрыла глаза и сладко потянулась, как бы навстречу ему. От резкого, упругого движения кофточка на груди разошлась, и он увидел ее крепкое загорелое тело. Она улыбнулась и, словно забыв прикрыть рот, смотрела на него, поблескивая своими белыми чистыми зубами. У него закружилась голова, он опустился на колени. Он уже не владел собой. Запрет, который он наложил недавно, был снят…

Потом они долго лежали молча. Он — подложив руки за голову и глядя в небо, она — пристроив голову у него на груди. Он лежал и думал о том, что очень важно не упустить момент в будущем, в уже недалеком будущем, когда он должен будет сам, добровольно, передать кому-то власть над заводом, над поселком, над этими лесами, дорогами, увалами, речушками, затончиками… Сам, добровольно… Вот, пожалуй еще одна проблема, кроме чистых «хвостов», на которую уйдет много душевных сил…

Где-то неподалеку замычала корова. Морохов прислушался. Стороной, ломая кусты, всхрапывая, прошло небольшое стадо. Пахнуло парным молоком. На Морохова вдруг повеяло чем-то таким далеким, забытым и дорогим, что резануло по глазам и навернулись слезы. Ему вспомнились юность и деревня на берегу Оби, песчаные плесы, заливные луга, сосновый бор. Кони, вольно пасущиеся на широкой пойме. Вечерние огни бакенов. Пароходы, медленно проплывающие куда-то в заманчивые синие просторы. Стерляжья уха на рассвете у прогоревшего костра. Вольность, покой, чистота… Та далекая жизнь, словно не его, а вычитанная в книжке или увиденная в кино, стояла перед ним — яркая, сочная, манящая. И чем больше он вспоминал, тем острее щемило сердце и горячее накатывало на глаза. Как на некоем чудесном экране, он увидел себя теперешнего, лежащего на поляне, у затончика, и тогдашнего, сидящего на краю обрыва, свесившего босые ноги и глядящего в синюю даль реки. И словно не было никакой другой жизни между этими двумя днями. Словно тот кудлатый и плечистый Ванятка по злому колдовскому наговору в один миг превратился в грузного измученного мужика. «Как же так? Как же так?» — бессвязно думал он, сам не зная, что значит это самое «Как же так?». Он и недоумевал, куда же девалась вся остальная жизнь. Он и поражался тому, что был когда-то по-настоящему счастлив — свободен и счастлив. Он и горевал о жизни, многих-многих днях жизни, которые промелькнули, как зубцы стремительно вращающейся шестеренки.

Затекли руки, он осторожно отодвинулся от Зины, встал, пошел к машине. Пора было возвращаться в поселок.

Они молча доехали до березовой рощи, на повороте дороги Зина сошла. Он пожал ей руку и про себя сказал: «Прощай!» Она пружинисто зашагала в сторону завода, он поехал домой.

Оставив машину на улице, вошел в палисадник и чуть нос к носу не столкнулся с Валерием, сыном. Высокий, сутуловатый, с волнистой густой шевелюрой, в очках, Валерий предупредительно отступил в сторону и склонил голову со своей вечно загадочной усмешкой. Морохов по привычке небрежно сказал: «Привет!» Сын приподнял руку и, как обычно, пробормотал: «Салют!» Они разошлись бы, как это бывало уже не раз, на сегодня Морохов вдруг остановился и потер лоб. Остановился и Валерий, ожидая, что скажет отец.

— Как дела? — спросил Морохов, внимательно оглядывая сына.

— А что случилось? — удивился Валерий.

— Ничего. Просто интересуюсь. Куда, если не секрет?

— В клуб. Встреча с поэтами.

— Ясно. — Морохов помолчал, помялся в какой-то странной нерешительности и легонько похлопал сына по плечу: — Ладно, валяй.

Валерий хмыкнул, и они разошлись.

Дома Иван Сергеевич прошел в свой кабинет и сел за стол. Перед ним лежали газеты, обычная домашняя доза информации за день. Он тоскливо посмотрел по сторонам, на душе было тяжело и холодно, и что-то мешало — какое-то неудобство ощущалось на столе. И тут он увидел перед собой чугунного орла — видно, приходящая домработница переставила во время уборки и забыла поставить на место, на подоконник возле глобуса. Он взял орла и стал задумчиво разглядывать его: могучий корпус, цепкие лапы, голова с мощным клювом втянута в плечи, приложенные крылья похожи на бурку старого горца… Смотрел, смотрел, и вдруг ему показалось, будто орел подмигивает ему, этак фамильярно, по-свойски. Морохов усмехнулся и, подмигнув орлу, подумал о том, что еще не все потеряно, есть еще порох в пороховнице, что для своих лет он еще хоть куда молодец.

Он позвонил Степе, чтобы отогнал в гараж машину. Потом неторопливо достал из кармана блокнот-календарь, стал просматривать свои записи. Надо было готовиться к завтрашнему дню, чтобы повернуть гигантскую шестерню еще на один зуб.

1975

ЛЕСНАЯ ПОДСТАНЦИЯ

Светлой памяти Александра Вампилова

1

Федора Пигарева привезли домой жарким июльским днем. Полуторка с крытым кузовом подкатила прямо к крыльцу. Из пигаревской половины казенного пятистенного дома выбежали друг за другом голопузые чумазые дети Федора, трое пацанов, мал мала меньше, и замерли у порога, тараща глаза. Из другой половины торопливо вышли Кухтенковы — Иван и Галина, соседи Пигаревых по Лесной подстанции. Иван, тоже монтер, был напарником Пигарева — раньше, до болезни Федора, он дежурил по четным дням, теперь же, вот уже больше месяца, работал за двоих, накапливая переработку к будущему отпуску.

Выйти Федору из кабины помогла жена его Тося, соскочившая с кузова, да подоспел Иван — поддержал под другую руку. Опираясь на Тосю и Ивана, Федор разогнулся, выпрямился во весь рост и, улыбаясь кривящимся, дергающимся ртом, кое-как настроил дыхание. Дышал он часто, в груди у него хрипело и потрескивало. Выпуклые глаза смотрели из глубоких глазниц с жадностью и страданием. Ввалившиеся щеки и виски зловеще обозначали кости черепа.

Иван, как ни наслышан был о страшной болезни, скрутившей Федора, увидев его, испугался в первый момент и, кинувшись помогать, не управился с лицом: сморщился, перекосился, словно подсунулся под покойника.

— Вот… выпустили… прощаться, — с трудом проговорил Федор, делая передышку после каждого слова.

— Не говори так, — строго сказала Тося. — Нельзя так говорить. Видишь? — кивнула она на ребятишек, испуганно жавшихся в тесную кучу.

Федор бегло взглянул на детей.

— Напугал? — Скосился на Ивана: — Тоже? А? Иван…

Иван смешался, хотел было возразить, но только потряс головой.

— Федя, бывай! — крикнул из кабины шофер и рывком взял с места в карьер. На повороте он посигналил троекратно, словно дал прощальный салют, и попылил, погнал через рощу на тракт.

Федор проводил его долгим тоскливым взглядом, глаза его повлажнели.

Подошла Галина, невысокая, крепкая, загорелая, с пятнами на лице и уже заметным животом.

— Ну, здравствуй, притворщик! — сказала она звонким, не своим голосом. — Правильно сделал, что сбежал из больницы. Мы тебя тут одним воздухом поставим на ноги. Воздух у нас, сам знаешь, лесной — духом одним вылечим. Верно, Тося?

— Так я ему и говорю: настраивайся на поправку, а не на болезнь. Как настроишь себя, так и будет.

Тося говорила тусклым, усталым голосом, как бы механически, сама не веря в то, что говорит. Она и смотрела-то на мужа не мягко и жалостливо, как до больницы, а жестко и холодно, словно уже смирилась с неизбежным исходом и теперь безропотно и терпеливо тянула лямку судьбы.

Федор вытащил из кармана пригоршню карамелек, купленных в больничном буфете, протянул Тарасу, своему старшему. Мальчик боязливо взял конфеты, отскочил к братьям.

— Устал, — с виноватой улыбкой сказал Федор и нетерпеливо заковылял на дрожащих ногах в дом.

Дети попятились в сени, спрятались там, в темноте, за кадушками и старыми тюфяками.

Федора отвели в комнату, помогли лечь на приготовленную кровать, лицом к растворенному окну. За окном под провисшими проводами ЛЭП тянулись ровной полосой огороды: кустистая картошка, грядки моркови, лука, помидоры. Стояло с десяток домиков-ульев, а дальше шел лиственный лес, густой и зеленый. С подстанции, которую отсюда не было видно, доносилось гудение трансформаторов.

Федор лежал с закрытыми глазами, дыхание его постепенно выровнялось, казалось, что он заснул. Все потихоньку вышли в горницу, отделенную от кухни цветастыми занавесками. Занавеской же был скрыт вход в третью комнату, совсем маленькую, где спали дети. На круглом столе под белой скатертью, накрытые фанерными крышечками, стояли банки с молоком, под газетой громоздились буханки хлеба, пачки сахара, чая, вермишель в кульке, пряники.

Галина сказала, что приезжала автолавка и теперь на неделю есть запасы продуктов. Тося кивнула и, опустившись на стул у окна, устало пригорюнилась.

В прошлую среду, когда она была в больнице, ее позвали в кабинет, и там лечащий врач Федора и еще две какие-то врачихи, одна пожилая и, видно, добрая, сказали ей, что вынуждены выписать Федора домой в надежде, что семейная обстановка, свежий воздух, покой, может быть, помогут больше, чем операция и уколы. Она думала, тут и выпустят, но его продержали еще неделю, решили еще раз сделать рентгеновский снимок. А нынче, при выписке Федора, сказали ей, что Федор выходит с улучшением и что надо надеяться на полную поправку. Ага, поправка, знает она эту их «поправку» — врут из жалости, а по глазам-то не видно, что ли, какая такая поправка ожидается. Какая уж поправка, когда больница называется онкологической, а болезнь — и страшно повторять. А главное — себя не обманешь, нутро свое: кончился, в палате остался прежний Федор Пигарев — другого человека привезла она из больницы. Нет того доброго и надежного мужика Федора Пигарева, а есть капризный мученик, даже и внешне не схожий с прежним Федором. И не жена она уже и еще не вдова. А ей всего-навсего двадцать девять лет…

И как, откуда вползла в него эта смертная болезнь? Мужика в соку, здоровяка за месяц ухайдакала так, что одни кости остались. Правда, хворь эта началась давно, исподволь, как бы бочком подкралась — легким кашлем, вроде простудным, покалыванием, поламыванием под лопатками, одышкой, теснением в груди. Да мало ли чего не бывает при таежной жизни, разве будешь на всякие пустяки обращать внимание! Так и Федор — занеможется, выпьет на ночь водки с перцем — и, глядишь, утром полегче. Или чаю крепкого с медом — тоже помогало. С полгода тянулась странная хвороба, а потом как завернуло, ни вздохнуть, ни охнуть, — повезли в больницу, в другую, в третью. И попал наконец в ту, за городом, из которой редко кто выходит надолго. Вроде и не лечили особо — посмотрели-повертели на рентгене, кровь взяли, с недельку покололи. И ни слова. Зато в палате все про себя узнал: и что за болезнь, и сколько осталось жить, и что сделать, чтоб без особых мук дождаться смерти. При выписке дали ему пакетик с ампулами, шприц в никелированной коробочке и рецепт с каким-то знаком, по которому можно получать эти ампулы бесплатно и регулярно. В два приема обучили Тосю делать уколы. Вот и все.

2

Федор не спал, он только притворился, будто уснул. Ему хотелось побыть одному. Тут была не просто усталость, а раздражение от суеты молодой и здоровой жизни, которая вдруг так неприятно задела его после больницы. Такое бывало и прежде, но отходило, уступая место острой, колющей тоске по жизни, по близким, по свету и воздуху. И тогда страшная боль, терзавшая грудь, как бы отступала, затихала, дыхание набирало шаг и глубину, и Федор снова начинал верить, что болезнь уходит и он будет жить.

Страшнее боли было время. Раньше, до болезни, Федор не думал, что время может мучить так же сильно, как боль, и даже еще сильнее, потому что боль все-таки притупляется или проходит, а время тянет из тебя жилу за жилой беспрерывно. Всю жизнь он крутился и был в деле — руки и голова были заняты, теперь же, лежа пластом вот уже третий месяц, он одурел от мыслей и додумался до того, что вовсе и не жил раньше, а только маялся. Он ворошил свою жизнь, вспоминал, выискивал что-нибудь такое, чем можно было бы похвалиться при случае, как это делали другие в палате. Это было непросто — ковыряться в прожитой жизни, но это было и хорошо — думать о прошлом, потому что о будущем никаких дум у него не складывалось, а получался мрак, от которого сдавливало сердце. Он представлял себя умершим, лежащим на столе, все слышащим и все видящим вокруг. И страшно было не то, что он мертвый и его похоронят, а то, что внутри он жив, но никак не может пробить окостеневшую оболочку и навеки осужден в ней оставаться. Что он точно такой же, каким был всегда, что ни в чем не изменился, лишь покрылся снаружи какой-то коркой. Как будто его окунули в едкий липучий раствор, вынули и положили на стол, и он так и застыл в этой страшной корке.

Не боль, не время, тянущее жилы, и не мертвая корка, навязчиво представлявшаяся ему, — страшнее всего было нарастающее отчуждение, как будто он оказался на какой-то барже и теперь плавно и неумолимо удаляется от пристани, на которой остались жена, дети, по-молодому резкий Иван со своей красивой Галиной, рыжий ласковый кобелек Шарик, птицы в клетках, пчелы, подстанция, просека — весь этот солнечный и теплый мир, куда он попал как бы случайно и где побыл так недолго. И никто не бросает ему спасительного каната, чтобы схватиться и подтянуться обратно к пристани, а у самого у него ничего нет под рукой. А главное — безропотно, с понурой готовностью смотрит он на расширяющуюся пропасть, и лишь жуткое любопытство охватывает его время от времени.

Еще в больнице, когда соседи по палате растолковали ему про болезнь, решил он не дожидаться, пока хвороба выжмет из него последние силы, а кончить все одним разом, круто и бесповоротно. Он тут же и придумал, как лучше, чище и бесшумнее это сделать: зайти на подстанцию, взяться за две фазы — ни себя не мучить, ни других. В первую же ночь после возвращения домой и подключиться. Повидается с Тосей, с мальчишками, выпустит на волю птиц из клеток, взглянет в последний раз на ясное небо, на лес и…

Федор приоткрыл глаза. День все еще был в разгаре, легкие облака медленно текли с одного края неба на другой — там, в спокойной и равнодушной ко всему дали. На вершинах деревьев сидели черные нахохлившиеся вороны, странные неуклюжие птицы, жившие в этих местах круглый год. Однажды весной он подобрал вороненка и полез на дерево, чтобы положить его в гнездо. Ворона подняла такой крик, так смело и яростно накинулась на него, что пришлось спуститься и оставить вороненка в траве. Вечером в гнезде снова торчали, раскачиваясь, четыре разинутых клюва. Он стал следить за вороньей семьей и вскоре снова нашел под деревом вороненка, однако на этот раз птенца почему-то не вернули в гнездо, и его заели насмерть муравьи.

Давным-давно, еще в ремесленном училище, он научился мастерить садки и клетки для птиц, делал их на продажу, чтобы иметь хоть малую добавку к скудному заработку матери, а потом и сам занялся ловлей. Сначала попадались одни бедолаги-воробьи, самые голодные и самые любопытные птахи, потом научился ловить синиц, чечеток, снегирей. Преподаватель черчения показал, как кольцевать птиц, и с тех пор Федор стал страстным птицеловом. День-два, не больше, держал он птицу, затем кольцевал, прикреплял к лапке тоненькую фольгу со своей фамилией, адресом и датой поимки и выпускал. И каждый раз, выпуская, он чувствовал радость, не сравнимую с той, какая бывала, когда птица попадалась.

Однажды на его имя пришло письмо: какой-то Коваль из Ростова сообщал, что поймал снегиря с кольцом Федора Пигарева. Для Федора этот Коваль на всю жизнь стал как бы родным человеком, как будто он, Пигарев, через своего родственника, снегиря, нашел другого родственника, Коваля, который живет в Ростове. Много раз Федор садился за ответ, но каждый раз ничего у него не получалось — то набегали такие чужие, жалостливые слова, что стыдно было отдавать их бумаге, то получалось сухо и казенно. Он так и не ответил Ковалю, но все годы берег его конверт с адресом. Может, и конверт не сохранился бы, как и само письмо, если бы не изображенная на нем диковинная птица киви, жительница Новой Зеландии.

Теперь, глядя в яркое вечернее небо, Федор понял, о чем надо было написать Ковалю — чтобы он, Коваль, ни в коем случае не раскольцовывал снегиря, а выпустил бы на волю с его, Федора Пигарева, кольцом. Как не мог он додуматься до такого простого дела! А теперь что же, прошло почти двадцать лет, поди, и снегиря того уже нет на свете…

Федора вдруг взяла обида, так ему стало досадно за свой промах, будто тот несчастный снегирь был всем, что мог он, Федор Пигарев, оставить после себя на земле. Он стал вспоминать, что тогда написал ему Коваль — надеялся: может быть, Коваль хоть как-то, вскользь обмолвился о том, что собирался сделать с окольцованным снегирем, но ничего не мог вспомнить. Он хотел позвать жену, но она уже стояла у изголовья, склонившись над ним, — темные большие глаза, опавшее лицо, гладкие, зачесанные назад волосы. Он поморщился: склонилась, как над умирающим! — еще, слава богу, сам ходит. Нетерпеливым движением он отстранил ее, спросил сердито, как можно громче:

— Помнишь, рассказывал про снегиря, ну, про письмо из Ростова? Есть там про то, будет Коваль менять кольцо или оставит мое? Помнишь?

Тося присела на краешек кровати, долго смотрела на него, горестно улыбаясь и покачивая головой. Откуда ж ей помнить, если он рассказывал про этот случай лет семь-восемь назад, еще когда они гуляли и никак не решались открыться ее старикам. Он пристально следил за ней, ловя малейшие перемены на лице, и Тося скорее догадалась сердцем, чем поняла, что со снегирем этот вопрос не прост и ответить на него надо ловко.

— Да, да, припоминаю, — оживилась она и сказала, может быть, даже с излишней радостью: — Точно, Федя, ты рассказывал, будто тот в Ростове поймал твоего снегиря, раскольцевал его, но потом закольцевал двумя кольцами — твоим и своим — и отпустил.

— Врешь. Такого не говорил. — С тяжелым вздохом, скорее со стоном, он отвернулся к стене и слабо махнул рукой, дескать, уходи.

— Может, поешь чего-нибудь? Молочко есть, творог, яички. Галина бульону кастрюльку дала куриного. Подогреть?

Федора тронула мягкость ее голоса, он нашарил ее руку, сжал.

— Не серчай, — шепотом сказал он. — Скоро уже…

Тося закусила губы, кулачком прикрыла рот.

— Ладно, — проворчал он. — Молока дай, бульон — пацанам.

Тося торопливо промокнула фартуком глаза.

— Есть бульон, на всех хватит.

Но он уже забыл про еду.

— Парни как? Не балуют?

— Ничего. Галина им сказки читает. По малину ходили, младшенькие в животы собирали, а Тарас полкружечки принес, удержался. Для бати, говорит. А Яшка с Колькой не стерпели, по ягодке все вытаскали. Он им тумаков надавал. Галина рассказывала. Хорошие ребята.

Федор улыбнулся — устало, туманно, словно не тому, о чем говорила Тося, а чему-то своему, далекому и печальному.

— Ладно. Вечером с ними…

Он чуть было не сказал «прощусь», но вовремя прикусил язык.

Тося посидела, подождала, поднялась со вздохом и пошла готовить ужин.

— Ивана позови, — сказал он ей вдогонку.

Вскоре пришел Иван. Стал у окна, заслонив собою свет, Федор видел лишь контуры его здоровенной фигуры: круглая, как футбольный мяч, голова, покатые плечи, растопыренные ручищи, упершиеся в подоконник.

— Сядь сюда, — сказал Федор, показав глазами на стул возле этажерки.

Иван послушно сел. Теперь стало видно его лицо — круглое, чистое, с румяными щеками, с чуть заметными белобрысыми усиками и редкими бакенбардами. У него сильно лезли волосы, и он летом стригся наголо.

— Вчера вторая линия отключилась, — сказал он.

— Вторая? — удивился Федор. — Отчего?

— А шут его знает. Смотрю, зазвенело, подхожу — на второй флажок упал. Я подумал-подумал — снова врубил и ниче, тихо, до сих пор.

— Мыши шалят, — сказал Федор.

— Ага, я уж потом допер. Ну, думаю, либо мышь, либо нечистая сила, — он засмеялся. — Про тарелки все пишут, летающие, ну, думаю, наводочка какая или знак, что сидят тут, рядышком. Да?

— Дурь.

— Дак, конечно, дурь, — согласился Иван. — Но все ж таки. Иной раз ох как хочется, чтоб не дурь. Да?

Федор помахал ему пальцем, призывая к вниманию, давая знать, что скажет важное.

— Слушай, Ваня, ничего вроде работали, да? Мы с тобой…

— Нормально, — сказал Иван с недоумением. — А чего ты взялся подводить итоги? Мы ж не соревновались, одна бригада.

— Ага, так, одна. — Федор перевел дыхание. — Значит, в норме?

Иван пожал плечами:

— Чудак.

— А мясо? — подсказал Федор.

— Мясо? Какое еще мясо? — удивился Иван и тут же вспомнил: — Мясо! Ну ты даешь!

Осенью, поначалу, как только Кухтенковы переехали из города на подстанцию, произошла маленькая закавыка, эпизод, как потом добродушно сказал Федор. Пигаревы еще от стариков переняли привычку держать свиней — кабанчика и двух-трех хрюшек, — и по первым морозам возили мясо на городской рынок. Продажей занимался обычно Федор, а тут занемог, и за торговлю взялся из любопытства Иван. Свинины в тот день вывезли много, торговля шла вяло, и Иван решил продать все мясо оптом какому-то терпеливому мужичку, скинув по три гривенника с каждого килограмма — не торчать же весь день за прилавком из-за трех пудов! Другой бы на месте Федора, может, и не поверил, сказал бы, врешь, братец, прикарманил денежки, но Федор — нет, ни слова в упрек, лишь посмеялся над незадачливым торгашом. Правда, остальное мясо продавать поехал уже сам, не доверил больше Ивану. Потому теперь и поминает «мясо», кается, чудак…

— Мясо он вспомнил! Еще чего вспомни!

— Значит, не в обиде? — допытывался Федор.

— Кончай ты! Мужики мы или кто?

Иван вдруг хлопнул себя по лбу.

— Слушай! Вчера был в управлении — рацуха наша принята! Представляешь? Техсовет одобрил, правда, записали временно, в порядке эксперимента, под контролем наладочной группы. Но все равно здорово! Говорят, нам с тобой по десятке перепадет, за инициативу.

Федор обрадовался этому сообщению, но радость его была где-то глубоко-глубоко, как бы под слоями боли, усталости, отупения, и наружу, к лицу, не пробилась. Он лишь прикрыл глаза и сказал:

— Завтра сделай переключение.

— Завтра приедет бригада. Меня записали наблюдающим.

Но Федор уже не слушал его, он думал о работе, о подстанции, с которой сжился, считал частью самого себя.

Стоят четыре трансформатора — три в работе, один резервный, — гудят себе потихоньку, есть-пить не просят. При них четыре щита релейной защиты, два десятка разъединителей да шесть масляных выключателей. Ходи себе, поглядывай, траву коси на территории подстанции да смотри, чтоб никто туда не влез. Вот и все дела вроде бы. Что уж тут, казалось бы, хитрого? Нет, есть тут свои тонкости, свои подводные камни.

Еще при Тарасе Матвеевиче началась эта свара с леспромхозом, у них подскакивает нагрузка — на подстанции отключается линия, значит, происходит самая натуральная авария, как принято называть у сетевиков. Леспромхоз жалуется — дескать, это на подстанции что-то с защитой не в порядке, дескать, защита не выдерживает. Конечно, какая же защита выдержит, если на питпункте в леспромхозе вместо плавких предохранителей ставят стальные прутки!

Тарас Матвеевич ходил-ходил, пытался договориться с Коблашовым, тамошним электриком, — бесполезно. Потом Федор пошел, а дело было вечером — застал, дома, трезвый, в добром здравии Коблашов. И как раз линия вырубилась — мрак в поселке, хоть глаз выколи. Хозяйка зажгла керосиновую лампу. И в других домах тускло, не по-жилому засветились окна — как при царе Горохе.

Вот, говорит Коблашов, твоя подстанция сработала. Нет, отвечает ему Федор, это твой питпункт. Может, так, а может, нет, говорит Коблашов и показывает в окно: видишь, говорит, чуть правее барачек чернеет? — так то поселковая больница. Сколько там стариков и старух — это нас не трогает, а вот пятеро пацанчиков лежат с хирургическими дефектами — это ты подключи к своему котелку. Может, которому операцию надо срочную… Предохранители ставь нормальные, тогда и поймешь, в чьем котелке дело, отвечает Федор. Ты меня, парень, не учи, говорит Коблашов, питпункт пятнадцать лет как поставлен, за пятнадцать-то лет мы тут более чем в три раза подняли установленную мощность, а «гуделка» та же самая, никто не менял, не добавлял. Мое начальство знает, и в городе знают. Никто не против, двумя руками «за» — ищите, говорят, новый трансформатор. А где его найдешь? В лесу, что ли, как сыроежку? На эту пятилетку, говорят, не зафондировано. У них не зафондировано, а мы тут как в первобытной пещере сиди. Вот и давлю на твое начальство — такая моя стратегия. И ты пойми меня, помоги, а не дери понапрасну горло.

На следующий же день Федор поехал в город к начальнику управления. Тот выслушал вроде бы внимательно, но когда Федор спросил, как же на деле помочь леспромхозу поменять трансформатор на питпункте, как-то вяло и кисло ответил, что попробует, но шансов почти никаких — разные ведомства, во-первых, и во-вторых, леспромхоз временный. Федор ушел ни с чем, и с тех пор стало как за правило: в леспромхозе короткие замыкания, а все отключения валят на подстанцию. Ему бы плюнуть на это дело, сидят без энергии — ну и бог с ними, сами виноваты, но нет, запали в голову черный барачек и пять пацанчиков с хирургическими дефектами. И стал он думать, как вывернуться из положения, сделать из кафтана тулупчик. И придумал…

Четвертый трансформатор на станции годами стоял без всякого употребления. Его дотошно проверяли при ежегодных осмотрах, меняли масло, чистили контакты, и он всегда был готов к включению, но, как выяснил Федор из записей в оперативном журнале, за последние несколько лет ни разу не включался. Вот его-то и решил Федор использовать вместо леспромхозовского питпункта, подключив его к главному, работающему трансформатору.

Федор хоть и не был большим докой в электрических расчетах, но тут, загоревшись, набрал в управлении книжек, определил коэффициенты трансформации, проверил сечение проводов линии на новые токи, и все у него получалось на бумаге ладно и складно. Правда, на сборках в леспромхозе выходило по напряжению чуть меньше, чем положено было, но он по опыту знал — не велика разница, моторы потянут.

Когда на подстанции появился Иван, Федор рассказал ему о своей затее. Тот прикинул, набросал расчетец и моментально вывел экономию — давай, говорит, подадим рацпредложение, премию получим. Федор еще по заводу знал, как связываться с БРИЗом — замусолят, замучают разными бумажками, больше не захочешь. Иван тогда заметно охладел, а Федор, наоборот, еще больше распалился.

Дело-то было нехитрое: одно переключение сделать на самой подстанции да одно — на леспромхозовском питпункте. Нехитрое, но не простое. Федор был монтером дисциплинированным, знал строжайший порядок работ на подстанции: только по нарядам, только по разрешению. Пришлось обращаться к начальству — начальство почесало затылок, хмыкнуло, промычало что-то невнятное и сказало: «Ладно, посмотрим». Федор понял это как одобрение, зашел к диспетчеру, выписал наряд на производство работ и, договорившись с Коблашовым, не откладывая, взялся за переключение. За день все было сделано, и к вечеру Федор включил новую, свою схему. По этому поводу была выпита с Коблашовым и Иваном бутылочка, схема обмыта, и Федор, пожалуй, впервые в жизни пел за компанию песни.

Не прошло и недели, как на подстанцию нагрянуло начальство: «Кто позволил? Почему своевольничаешь?» Федор — то, се, вы же разрешили. «Ничего подобного! Не было разрешения!» — «Ну так разрешите, линия же работает, все в норме». — «Не положено такое подключение, не по правилам». — «Там люди мучаются без света, оборудование простаивает». — «Пусть они и думают, а нам так не положено!»

Тут же собственноручно отключил начальник схему Федора, сделал грозную запись в журнале, а на другой день привезли на подстанцию разгромный приказ: Пигареву — строгий выговор с лишением премии, диспетчеру — выговор, линейному инженеру — выговор. Всех строго предупредить, у всех провести внеочередную проверку знаний Правил технической эксплуатации…

«Ну, что тебе говорил! — сказал Иван не без злорадства. — Тут только один путь — рацпредложение». И Федор согласился. Иван, как более грамотный и шустрый, нарисовал схему, составил текст, приложил расчеты — Федор только расписался.

Федора и раньше уже покручивало, поламывало в груди, а после приказа он совсем слег, словно подломилась в нем какая-то последняя хрупкая решеточка, которая сдерживала болезнь. Три месяца, считай, провалялся по разным больницам, и вот, через три месяца вышло решение по рацпредложению. Надо бы срочно делать схему, а он лежит пластом — ни рукой, ни ногой…

— Схему надо делать, — сказал он Ивану.

— Завтра начнем. Я же тебе только что сказал: бригада приедет, я — наблюдающий.

Иван посидел еще, молча, задумавшись, кивая про себя, встал и, похлопав Федора по острому, выпирающему плечу, ушел.

Федор закрыл глаза и снова постепенно погрузился в прошлую свою жизнь, в пестрые обрывки дней.

…Давным-давно, когда простые одуванчики казались высоченными, чуть ли не до плеч, а на ступеньки крыльца приходилось карабкаться на четвереньках, появилась в их дворе большая черная собака Боска. Она громко лаяла, скалила острые зубы и казалась Федору очень страшной. И вот однажды он остался в доме один, сидел на полу, складывал из бабок разные фигуры. Вдруг дверь приоткрылась, и в избу вошла Боска. В пасти она держала что-то черное, маленькое, шевелящееся. Он оцепенел от страха, а Боска подошла к нему и положила на пол щенка, крохотного, еще слепого, жалобно попискивающего. Она лизнула его, поурчала тихо и ушла, но вскоре вернулась с другим щенком. Этот был еще меньше, еще беспомощней. Она оставила и этого возле Федора, а сама опять ушла и снова вернулась, с третьим щенком. Так она принесла всех пятерых щенят и улеглась рядом с Федором, положив свою морду ему на ноги. Страх прошел — изумление, радость заполнили его сердце. Он взял Боску за уши и, наклонившись, прижался к ней. Она лизнула его в щеку — счастливый, он засмеялся, принялся тискать ее, гладить, чесать за ушами…

3

Потом вспомнилась ему авария на химзаводе, где он много лет проработал монтером после окончания ремесленного училища. От перегрева расплавился подшипник нагнетающего компрессора, и газ под большим давлением вырвался из газгольдера. Федор в этот момент находился на мостовом кране, менял потолочные светильники. Крановщица погнала кран от газовой волны к приточной вентиляции, но, пока они ехали над всем цехом, крановщица надышалась газом, потеряла сознание. Федор, давясь от удушья, последними силами снял ее с крана, вынес за ворота цеха. На «скорой» их доставили в больницу и продержали две недели. У крановщицы все прошло без следа, и муж ее ловил потом Федора, заманивал в гости, хотел напоить за то, что спас ему хозяйку — у них было четверо детей. Федору же было не до выпивки — несколько месяцев он кашлял и страдал одышкой. Его лечили разными ингаляциями, посылали в санатории, заставляли пить какие-то таблетки, но Федору вдруг все разом опротивело: и лекарства, и санатории, и сам завод — запах газа вызывал спазмы в груди.

Еще до аварии частенько подумывал он о жизни где-нибудь в лесу, подальше от городского шума. После смерти матери он остался совсем один: отец погиб на войне, сестер и братьев у него не было. Жил он в старой полуразвалившейся хибарке, приткнувшейся к сарайчику во дворе бывшего купеческого дома. Жил тихо, обособленно, ни с кем не сближаясь. Делал клетки, раздаривал мальчишкам. Ловил птиц, кольцевал и выпускал на волю. Продажей не занимался уже давно — хватало ему одному на все его нехитрые нужды.

После аварии пришлось всерьез задуматься о новой работе — на химзаводе стало совсем невмоготу. В двадцать семь лет он чувствовал такую истому и усталость, что мечтал устроиться ночным сторожем, сторожить какую-нибудь неважнецкую тару, пустые бочки, к примеру, или вторсырье, чтобы никому никогда и в голову не пришло грабить его объект. А еще лучше забраться в лесную глушь, пасечником или лесником, ходить себе по лесу, следить за тем, как живут деревья, птицы, травы. Его всегда тянуло в лес, в городе ему было худо, неуютно. Отпуска свои, когда работал на заводе, он проводил только в лесу: брал палатку, рюкзачок и — пароходом по Ангаре до северных глухих мест, подальше от жилья. Ставил палатку, налаживал костер и жил у какого-нибудь затона, тихой заводи все десять-одиннадцать дней, питаясь рыбой и пресными лепешками, которые сам пек на раскаленных камнях.

Когда попалось ему на глаза объявление местного управления высоковольтных сетей о Лесной подстанции, он сразу загорелся: оно! Съездил, посмотрел — действительно: безлюдье, густой лес, настоящая тайга, в ста шагах холодный ключ. С вершины увала видна Ангара — сизая, в дымке, а дальше, севернее, за черными зазубринами гор сверкали снежные вершины. И дом был подходящий: высокий, пятистенный, на каменном фундаменте. В каждой половине по три комнаты и кухня. В ограде — стайка, сарай, огород. Напарник — пожилой, опытный монтер, с женой и детьми: дочерью и внучатами. Жить, сказали, можно, только с продуктами плоховато, из города приходится возить, но зато — тишина и воздух. А Федору ничего больше и не требовалось.

Без сожаления уволился он с завода и, взяв с собой белье да пару лучших клеток, не мешкая, переселился на подстанцию, в пустую и холодную половину дома.

Сосед-напарник, Тарас Матвеевич Ефименко, да и жена его Марья Григорьевна приняли его переезд с открытым сердцем и радовались как родному: предлагали брать из погреба картошку, приглашали к обеду, пытались зазывать на чай, но Федор от всех этих знаков добрососедства вежливо отказывался и в свободные дни, когда на подстанции не было никаких работ, тихо возился со своими клетками, ловил птиц или уходил к Ангаре, на полюбившееся местечко — на каменный уступчик, скрытый густым ольшаником, и лежал там, в тени, как раненый зверь, залечивая себя тишиной и покоем.

И правда, то ли от здорового лесного воздуха, то ли от спокойной, по сравнению с заводом, работы, а может, от этого сурового речного раздолья, что открывалось с потайного уступа, но, так или иначе, довольно скоро прошел у него кашель и все реже возвращалась одышка.

Примерно через месяц после того, как он переселился на Лесную, пришло из города казенное письмо, в котором объявлялось о решении снести его хибару, как попавшую в зону намечаемого строительства новой большой гостиницы. Предписывалось в трехдневный срок явиться для составления акта оценочной комиссии, если домовладелец не претендует на получение соответствующей жилплощади из фонда райжилотдела. Если же претендует, то должен явиться в райжилотдел с соответствующим заявлением. Прочитав это отпечатанное на папиросной бумаге постановление, Федор снова вдруг, как после аварии, ощутил приступ удушья. В груди опять заломило, и он ушел на спасительный камень, решив никак не отзываться на строгую бумагу. Потом, через год, он заглянул на свою улицу — на месте целого квартала зиял огромный котлован.

У Тараса Матвеевича жили в городе две дочери, Ольга и Таисия. Старшая, Ольга, работала бухгалтером и была замужем за Юрием, шофером плодоовощной базы. Таисия, или попросту Тося, училась в техникуме совторговли, но часто болела и все никак не могла его окончить. Лето она обычно проводила с родителями на подстанции, вместе с двумя Ольгиными детьми. Тут им было хорошо, как на даче. Юрий приезжал почти каждый вечер, привозил продукты и свежее молоко.

Дома у Ефименков велось немало разговоров про загадочного молчальника, хмурого Федора Пигарева. Сам старик считал, что как бы там ни было, а нечего лезть в душу к человеку, коли он не хочет. «Нехай его, не займайте», — все повторял Тарас Матвеевич. Но Марья Григорьевна, страсть как любопытная и бойкая старуха, все подзуживала то мужа, то зятя прознать, «що ж то за хлопець там поселився, наче вовкулак який».

Тося сначала помалкивала, но потом вдруг с неожиданной решимостью заявила, что никакой он не «вовкулак», а очень добрый и через доброту свою несчастный.

Тося оживала прямо на глазах, да и Федор заметно переменился: уже не ходил молчком и не смотрел, как прежде, исподлобья, а посветлел, стал приветливее, живее.

В первый же год после женитьбы Тося родила мальчика, его назвали в честь деда Тарасом, и Федор стал для стариков серьезным и достойным уважения. Рождение второго и третьего ребенка наполнили до краев заботами жизнь на Лесной. С утра до позднего вечера слышались зычные крики озабоченной бабушки, шариком катавшейся из одной половины дома в другую, плач и вяканье младенцев, звон посуды, пение птиц в лесу и в клетках, бодрые звуки радио.

В суете и сутолоке вокруг детишек и по хозяйству проходили день за днем, месяц за месяцем. Незаметно пролетело три года. Тарас Матвеевич вышел на пенсию и уехал вместе с женой на родную Полтавщину, в село, где жил его брат. Вслед за ним потянулись и Ольга с Юрием. В пустую половину дома вскоре вселились новые соседи — Иван и Галина Кухтенковы, молодые, спокойные, деловитые.

4

Уже давно Федор не мог есть ничего твердого и густого, глотал только бульон, сырые яйца да пил молоко. Все остальное не шло в него, выбрасывалось обратно. Врачи сказали, на нервной почве, со временем, дескать, пройдет, но чем дальше, тем становилось все хуже и хуже. За ужином из всего, что приготовила Тося, внутрь прошло только одно яйцо да несколько глотков молока — выпил и враз как бы что-то заклинило. Может, действительно на нервной почве: бессонница, мысли… Да и вообще, разве спокойная у него жизнь? Все время то одно, то другое…

Пока жил один, не было у него особых забот: жилье есть, спецовку давали, на еду хватало. Но после второго и, особенно, после третьего ребенка стала его Тося подзуживать, да он и сам не раз подумывал насчет переезда в город. Дети подрастают, старшего уже в школу надо определять, с транспортом вечная морока, а силы уже не те, чтобы мотаться туда-сюда на попутных. Да и вообще, одичать можно — ни в кино, ни в цирк не сходишь, ни газету, ни журнал не купишь, как волки лесные. Вот когда он пожалел о своей городской хатенке — бросил, теперь не вернешь.

Поехал в управление, снова к начальнику. Начальник посмотрел на него, посмотрел: ты, говорит, Пигарев, знаешь, где у меня сидишь? И постучал по загривку — вот где! У нас ударники-активисты по три года ждут.

Если бы не Иван Кухтенков, так до сих пор тянулась бы эта бодяга с квартирой. Тот один раз съездил в управление, потолковал с начальником, вернулся, улыбается смурно, нехорошо как-то и говорит: «Ничего, Федя, хоть и жаль мне с тобой расставаться, а все же сделал я тебе квартиру в городе».

И верно, незадолго до больницы звонят из города, секретарша: «Пигарев есть?» Есть. «Пусть срочно приедет, вырешили ему жилье». Приехал, разузнал: сам начальник настоял на том, чтобы Федора поставили в список как остронуждающегося ветерана. Двадцать девятая очередь в сорокавосьмиквартирный дом, который должен быть сдан строителями к ноябрьским праздникам.

Потом, вернувшись на подстанцию, зашел к Ивану узнать, как так получилось, что его, Пигарева, человека на отшибе, вдруг выделили как первостатейного.

— Да все очень просто, — рассказал Иван. — Пришел я к начальнику, так и так: хочу предостеречь фирму от крупных неприятностей. Я по соседству, говорю, живу с этим Пигаревым, уж поверьте, знаю его как облупленного. Так вот, говорю, после того, как ему отказали в квартире, он пошел в обком, записался на прием к первому секретарю на будущий вторник, потом купил пачку писчей бумаги и теперь вот уже третьи сутки сидит строчит письма. Меня уже замучил: все ходит советоваться — дескать, как лучше: «банда бюрократов» или «шайка заевшихся чиновников, которые плюют на рабочего человека»? Он смотрел-смотрел, глаза туда-сюда, туда-сюда и говорит: ладно, можешь ты на него повлиять, чтобы он не посылал эти письма? С какой, говорю, стати он будет меня слушать? Что я ему, квартиру пообещаю? На той неделе, говорит, местком, распределение жилья — пусть неделю подождет, скажи, я обещаю. Но ты же понимаешь, говорит, мое слово не из железа — как еще жилищная комиссия посмотрит, заявлений очень много. Ну, говорю, смотрите, я вас предупредил. И ушел. Вот и все.

— Ну ты разрисовал меня, — кривясь, веря и не веря в то, что услышал, сказал тогда Федор.

— А что тебе с ним, детей крестить?

— Ну так, нехорошо как-то, — промямлил Федор.

— Плюнь! На самом-то деле ты не такой? Не такой. Вот это и важно.

— Все равно нехорошо, — уже с полной убежденностью решил Федор.

Теперь, лежа пластом в полутемной комнатке, Федор ощутил вдруг сильное беспокойство: ведь если умрет, то так и останется в памяти у людей как жалобщик и ханыга, который готов на что угодно, лишь бы вырвать свое. Нет! Он не такой, и пусть горит квартира, — для него важнее, чтоб люди не думали о нем плохо. А Тося не пропадет, в крайнем случае уедет к старикам на Украину. Деньжат он немного поднакопил, на переезд хватит. Он хотел позвать Ивана и сказать ему, чтобы завтра же съездил к начальнику и признался в своем обмане, и пусть Федора вычеркнут из списка — такая квартира ему не нужна, но мысль перебилась — издали, приглушенный расстоянием, прилетел звук выстрела. Федор прислушался, напрягся весь, соображая, где бы это могли стрелять, и это напряжение, монотонное гудение трансформаторов, боль в груди — все, слившись воедино, вызвало в нем воспоминание, воскресило в памяти давний случай: он увидел все зримо и отчетливо, словно заново пережил…

5

Как-то вечером, перед закатом солнца, он сидел на крыльце в обычной своей задумчивости, когда и сам не мог бы сказать, думает ли о чем-нибудь или просто глядит на мир и впитывает душой этот густой шелестящий березняк, эти белые облака, повисшие над лесом, этих нахохлившихся птиц, чернеющих на вершинах далеких лиственниц. Его вывел из оцепенения шум — с тракта, пыля, промчалась через рощу машина Юрия и со скрежетом, резко затормозила у въезда в ограду. «Эй! Ружье тащи! Козы! — заорал Юрий из кабины. — Бегом! Оглох, что ли!» Федор вскочил, кинулся к соседям. Те, переполошенные криками, выбежали на крыльцо. «Ружье!» — крикнул Федор. Тарас Матвеевич, перепуганный, суетливый, вынес ружье, патронташ, набитый патронами, — Федор схватил, бросился к машине. Дверца была распахнута. Юрий рванул — машина понеслась, Федор на ходу собрал ружье, вогнал патроны и только тут очнулся и стал соображать, что происходит.

Они мчались уже по тракту. Серая лента асфальта плавно тянулась вниз, в глубокий распадок, и там, внизу, качаясь волнами по холмам и падям, взбиралась вдали на крутой увал. Юрий разогнал машину на всю педаль — звенел мотор, гудел ветер, грохотал кузов, руль било мелкой дрожью, за окном проносились кусты и деревья. Юрий, вцепившись в баранку и пригнувшись, подался вперед, к стеклу. Федор наклонился и увидел его лицо, оно было будто из камня: скулы срезаны, щеки запали, рот — плоский, глаза — щелками, зубы стиснули потухшую папиросу. Слипшиеся серые пряди свисли до самого носа, нос казался маленьким, полупровалившимся.

Юрий зыркнул бешеным глазом и начал притормаживать — частыми мягкими нажимами. В низине они свернули резко направо и помчались по еле заметной лесной дороге. «Ага, с-собаки!» — вдруг сдавленно просипел Юрий и лихорадочно закрутил рулем, почти не сбавляя скорости. Федор ничего не видел — кругом кусты, деревья, поляны — яркими зелеными пятнами в лучах солнца. «Вон, видишь, балда! Правей! Правей!» Юрий гнал через кусты, по пенькам, ломая ветки, обдирая стволы берез, едва увертываясь от несущихся навстречу могучих сосен. Раз и два что-то мелькало впереди, то ли рыжее, то ли серое, но Федор не успевал разглядеть — он больше следил за тем, как бы Юрий не врезался в какую-нибудь лесину. И вдруг они выскочили на простор — впереди желтым полукольцом стоял перед ними песчаный карьер. Высокий, освещенный заходящим солнцем, карьер был как огромный экран, и к нему изящными скачками неслись козы. Федор в изумлении раскрыл рот, забыв про ружье и про все на свете. Он даже не слышал, что кричал ему Юрий. Машина вдруг резко стала, Юрий вырвал ружье. Они бежали к желтой, светящейся стене карьера — впереди Юрий, за ним — Федор. Кустарник скрывал животных, но по рогам видно было, как они носились туда-сюда перед желтой стеной. Вдруг рядом громыхнуло — Федор шарахнулся в сторону. Пороховой дым ударил в нос. Снова громыхнуло — пронзительный, с каждым вздохом слабеющий крик взвился и в тот же миг спал до жалобного стона. Юрий в трех шагах, пригнувшись, перезаряжал ружье. Две пары рогов торчали у самой стены, рядом с ними покачивались тонкие головки самок. Щелкнули стволы, выстрелы прогремели почти дуплетом. Один козел повалился с жалобным криком, другой отпрыгнул и снова застыл как вкопанный, вскинув рога. Федор закричал и бросился на Юрия. Ружье, переломленное пополам, с недогнанными патронами, очутилось между ними. Федор вцепился в ремень — Юрий снизу кирзовым сапогом пнул его в грудь. Федор задохнулся, не выпуская ремня, повалился на спину. Юрий навис над ним, приклад подогнулся, и удар пришелся по подбородку.

Потом, помнится, Юрий сидел рядом, держась за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. Федора мутило, один глаз затек, лицо горело, но сильнее всего болела грудь — каждый вздох вызывал острую боль. Он с трудом поднялся, пошатываясь, пошел к стене. Солнце закатилось, и стена уже не была такой ярко-желтой, какой казалась в лучах солнца. Теперь было видно, что она не плоская, а вдается неровным клином в глубь холма. Кусты кончились, впереди простиралась белая укатанная колесами площадка — там, у самой стены, в глубине клина лежали застреленные козы, три туши, три холмика. Федор не стал подходить ближе, постоял, поглаживая ноющую грудь, и, не взглянув на Юрия, побрел в лес, на просеку, по которой тянулась линия электропередачи…

…Тогда была боль от удара — теперь, через много-много дней, саднило от ощущения вины, те три туши, три холмика на площадке у песчаной стены, лежали на его совести.

6

Федор открыл глаза. Ему казалось, что прошла вечность, а за окном было все так же светло и ясно, как будто этот муторный день и не думал кончаться. Но в следующий миг он понял, что времени прошло немало: свет был уже не резкий, белый, как от неба, а теплый, зеленоватый — от густого березняка, стеной идущего вдоль просеки, за линией электропередачи. Значит, солнце на закате и день уже позади. Да и по оцепенелости в спине Федор понял, что время сдвинулось, пока он дремал.

Он повернулся на бок. Внутри у него все запылало, заломило прежней давящей болью. Он весь сосредоточился на боли, ловя новый шаг и глубину дыхания, стараясь отыскать щель, закутье, куда бы юркнуть, уйти от боли, но все кругом было обложено, и он снова повернулся на спину. Он взмок от этих двух поворотов, истратил почти все свое терпение и начал тихо постанывать, но тут вошел Иван и следом за ним — Тося, и Федор стиснул зубы.

— Что, Федя, жмет? — участливо спросил Иван.

Тося наклонилась над Федором, провела ладонью по мокрому лбу, по щекам и, сгорбившаяся, грызя кулачок, заплакала.

Снизу он увидел ее худое темное лицо, черные ямины на месте глаз, и острая жалость ударила его в сердце. Даже боль вроде бы притихла и стала не такой ухватистой.

— Тося, — пробормотал он, пытаясь приподняться. — Тося, чего ты?

Она махнула кулачком и, отвернувшись, заплакала еще горше.

— Тося. — Он облизнул губы. — Тося, давай сделай укол. Посмотрим. Поди, не помру с одного разу.

— Нельзя тебе эти уколы! — со всхлипом чуть ли не выкрикнула она. — Говорят же люди…

Какая-то тетка в больнице наплела ей, будто уколы эти, верно, снимают боль, но подрывают организм — так, с болью, организм топорщится, отбивается от болезни, а без боли быстренько скатывается на тот свет.

— Да ну, моль все это, — добродушно пробасил Иван, еще раньше слышавший про уколы. — Коли, а то мучается даром. Шарик! Шарик! — вдруг позвал Иван, и Федор услышал цоканье коготков и знакомое фырканье.

Иван наклонился и, взяв за лапы, приподнял Шарика — показать Федору.

— Вишь, красавчик, загулял где-то, два дня не ночевал.

Шарик с визгом задергался в его руках, пытаясь дотянуться до лица Федора.

— Ваня! — с упреком сказала Тося. — До Шарика ли ему…

Федор передвинул голову, и его щеки коснулся горячий шершавый язык собаки. «Вот и Шарик чувствует», — подумал Федор с тоской.

— Давай коли быстрей! — капризно сказал он.

Тося вышла. Иван опустил на пол собаку, присел на кровать. Федор плакал. Слезы текли из его выпуклых открытых глаз по впалым заросшим щекам, по глубоким складкам вокруг широкого кривящегося рта, по выпирающим скулам, к торчащим ушам — на подушку.

— Водка есть? — хрипло спросил Федор.

Иван помялся. Федор посмотрел на него с глубоким презрением.

— Вот, Иван, я и раньше в тебе замечал.

— Что замечал? — насторожился Иван. — Что, я тебе жалел когда-нибудь?

— Только на вид добренький…

— Да мне не жалко! Можно ли в таком состоянии?

— В каком «таком»?

— В этом, — ткнул в него пальцем Иван, — в каком ты сейчас.

— В каком?

— Плачешь.

— Врешь! Не плакал я. Неси водку!

Иван поднялся, развел руками, как бы извиняясь перед кем-то, и, покачивая своей круглой головой, вышел. Федор тихо выругался — неторопливость Ивана и Тоси раздражала его: неужели так трудно понять, что жизни ему остался один пшик — ходят переваливаясь, как по ягоду… Но еще больше раздражала его собственная хилость — полдня копил силы, намереваясь встать, выйти во двор, потоптаться возле детишек, а все лежит, час за часом, как приклеенный, и нет сил поднять голову.

Вошла Тося, поставила на стол блестящую коробочку-кипятильник, открыла крышку, выпустив облачко пара. Собрала шприц, неумело, неловко зарядила его из ампулки и встала в нерешительности — колоть или нет?

— Ну! — подбодрил ее Федор. — Давай!

Она сделала укол — Федор и не почувствовал боли, как будто в дерево.

У окна появился Иван. Вытащил из кармана четушку, развернул сверток — вяленые сорожки. Как фокусник, извлек из рукавов стопки. Не торопясь, ровно разлил водку: Федору, Тосе, себе. Тося сказала: «Че уж так-то, закусить принесу», — и вышла. Федор смотрел на Ивана насмешливо, с нетерпением.

— Речь толкнешь?

— А как же. Предлагаю выпить за здоровье моего напарника, соседа и вообще хорошего человека, Пигарева Федора Алексеича. Только так! Ага. У нас в роте один грузин был, Гога Татишвили. Утром чай, днем компот, на ужин чай, а он каждый раз поднимает стакан: «Предлагаю выпить, друзья, за здоровье…» — и всех по очереди обходит. Чудак такой. К себе приглашал. Грузинская водка, говорит, самая лучшая в мире, только домашняя. Чача называется. Чача, шашлык и песня — вот, говорит, как живет настоящий мужчина.

— Ну, давай! — Федор поднес стопку ко рту, но пить лежа было неловко. Приподниматься — страшно. Он пошарил глазами по комнате — на этажерке, рядом с недоделанным садком лежал моток хлорвиниловой трубки. Иван понял его взгляд, подал трубку, сказал со смехом:

— Может, бачок поставить и шланг? Или мотор?

Федор сунул один конец трубки в стопку, другой взял в рот и втянул в себя водку. Горло перехватило, он потерял дыхание. Как бы черный занавес упал перед глазами. Кошмарная корка, так часто пугавшая его в минуты дремы, вдруг наяву сковала его, замуровав внутри черноты, как в склепе. Миг-другой он еще помнил себя, удерживал в себе ощущение жизни, но волны черноты легкими качками загасили в нем свет.

Иван стоял над ним, стиснув стопку в руке, забыв про нее и про рыбу, которая свалилась на пол. Вбежала Тося, бледная, с вытаращенными глазами, сама не своя. Федор хрипел, его высохшая грудь вздымалась и опадала резкими толчками.

И вдруг он очнулся. Может быть, начал действовать укол или просто полегчало. Обессиленный, мокрый, он забылся на какое-то время и в бреду, в дреме вспомнил, как еще младенцем его отрывали от материнской груди. Какие-то страшные тени толпились, колыхались над ним, а он как бы висел над черной бездной и был соединен с жизнью губами — через спасительную сладкую грудь матери. Он хватался за нее руками, держался изо всех сил, но кто-то сзади, черный и громадный, безжалостно тянул его от груди, рвал живительную связь, и это было жутко и жестоко, как сама смерть. Он не умел говорить, мог только кричать, и он кричал — так, что ломило в груди и пропадал голос. Ему совали в рот что-то грубое и неживое, он отплевывался, захлебывался от слез, прося, умоляя о помиловании. Но нет, его не пожалели, и теперь, через сорок лет, внезапно очнувшись, он снова пережил тот страх и ту обиду и горько беззвучно заплакал. Ни Тоси, ни Ивана в комнате не было.

Он понял, что до подстанции ему не добраться.

7

Закатилось солнце, померк мягкий теплый свет, притихли птицы в клетках, громче, отчетливее стало слышно гудение трансформаторов. В синеве над проводами, там, куда еще доставали лучи солнца, как бы сама собой чертилась в небе тонкая белая черта — след реактивного самолета.

Он очнулся и в сумеречном свете на стене, справа от себя, заметил черное круглое пятно. Он долго смотрел на него и никак не мог сообразить, что бы это могло быть. Приподняв руку, он дотянулся до пятна и тотчас понял, что это обыкновенная розетка. «Федя», — услышал он возле себя, но, прежде чем шепот этот долетел до него, смутная мысль, скорее догадка о том, что он и розетка могут быть как-то связаны, пришла к нему. Он повернул глаза и увидел слева темный силуэт — кто-то стоял возле него: огромная, пирамидой, голова, вздыбленные, холмами, плечи, уродливое угловатое туловище. Господи, да это же Тося с малышом на руках!

— Звал, Федюша? — спросила она и включила свет.

— Ребят позови, — сказал он, зажмурившись.

Тося, не выходя, крикнула от порога:

— Тарас! Яшка!

Они отозвались со двора, зашлепали босыми ногами по ступенькам крыльца.

— Отец зовет, — сказала Тося строго.

Они робко вошли, встали возле матери. Яков схватился за ее передник.

— Пусть подойдут, — велел Федор.

Тося подтолкнула обоих свободной рукой и сама подошла ближе, встала так, чтобы ему лучше было видно маленького Кольку. Федор приподнял тяжелую, словно чугунную, свою руку и погладил сперва Тараса, потом — Якова. Они смотрели на него во все глаза, как на какое-то страшное чудище.

— Хорошие они сейчас, не баловали без тебя, — сказала Тося. — Ждали тебя, скучали.

— Скучали? — спросил Федор. — А? Скучали по отцу?

— Ага, — кивнул Тарас.

— Вот видишь! — обрадовалась Тося. — И маленький скучал, плакал даже.

— Пап, — расхрабрился Тарас, — когда садок закончишь? Обещал.

Федор посмотрел на этажерку — да, верно, обещал, стоит полсадка, как открытая летняя эстрада в парке отдыха. Такой садок задуман — дворец! Трехъярусный, с высоким куполом, с четырьмя воротцами на четыре стороны света, с перекладинами и кормушками — ешь, пей, летай, птица, как на воле! Обещал… День хорошей усидчивой работы. День! А где его взять, этот день? Где взять руки, которые смогли бы перекусить кусачками провод? Пальцы, которые смогли бы обвить тонкими проволочками перекрестье? Он с тоской смотрел на недоделанный садок и словно забыл, что возле него стоят дети и жена.

— Ладно, — с трудом произнес он, — скоро…

Он снова погладил Тараса и Якова. Тося присела на корточки, чтобы он достал и младшенького — Кольку, но тот вдруг разревелся благим матом, и Федор бессильно опустил руку.

— Ладно, идите.

Тося зашикала на ревущего Кольку, дала ему шлепка — он затих.

— Мать не обижайте, — сказал Федор и заторопился, сбиваясь с дыхания: — Мать… мать берегите… Тарас, ты… старший… Все, идите…

— Поцелуйте отца, — холодным, каким-то мертвым голосом вдруг приказала Тося.

— Нет, нет, — испуганно воспротивился Федор, — не надо… Идите!

Тося вывела ошеломленных детей, задернула занавески.

— Ивана позови, — попросил Федор.

— Ладно, — чуть слышно донеслось из коридорчика.

Иван показался в окне, на нем была шляпа с защитной сеткой и брезентовая куртка — однажды пчелы искусали его до озноба, и с тех пор он стал опасаться их.

— Привет! — сказал он, отбросив сетку. — Решил малость подкормить, да надо бы отсадить рой из пятого улья. Как ты?

— Брось все, зайди.

Иван испытующе посмотрел на него и кивнул. Пока он не спеша обходил дом, Федор напряг память и вспомнил все, что должен был сказать Ивану — те немногие распоряжения, которые считал важными.

— Садись, — сказал он вошедшему Ивану, — ближе.

Иван сел, снял шляпу с сеткой, положил на колени. Федор пожал его руку, вцепился в сетку.

— Ваня, ты добрый, образованный… — начал Федор, но ему не хватило воздуха, и он переждал, набираясь сил. — Ваня, как мужику: не жилец я. Молчи! Сделай, как прошу… Завтра, с утра — к начальнику, скажи правду про квартиру… скажи, выдумал, Пигарев не такой… Если что, пусть снимут с очереди, — понял?

— Ты что, чокнулся? — изумился Иван. — Кому это надо? Такой ты или не такой — кого это волнует? Дали тебе очередь и помалкивай, сопи себе в кулачок. Смотри ты, честный какой нашелся! Об жене, о детях подумай!

— Подумал, — возразил Федор.

— Плохо подумал! — горячился Иван. — А я как, по-твоему, буду выглядеть перед людьми? Фокусником? Придурком? Нет уж, Федор, давай все оставим, как есть. Утром поговорим.

— Утром — поздно, — сказал Федор, ловя немигающими своими выпуклыми глазами прячущиеся глаза Ивана.

— С чего это поздно? — растерянно, невольно понизив голос, спросил Иван.

— Знаю, напрасно не тревожил бы. Пчел, улья — тебе, мед, деньги — Тосе. Ей на Украину, к старикам. Клетки, садки — тебе, от меня…

— Да ты что, Федя? Всерьез или как? Не пойму что-то тебя, — пробормотал растерявшийся Иван и вдруг решительно встал и рубанул рукой: — Знаешь, Федор, ну тебя на фиг! Лежишь целый день, от безделья всякая дурь в голову лезет, и других баламутишь.

— Сиди, — тихим, но полным какой-то странной силы голосом сказал Федор, не выпуская сетку.

Иван сел. Глаза его поблескивали в щелках, но не живо и весело, как обычно, а боязливо, настороженно. И пока он молчал, в голове у Федора кое-как сплелся незатейливый замысел…

— Провода, два куска, принеси, — сказал Федор.

— Зачем? — отшатнулся Иван.

— Садок докончу, Тарасу.

Иван как-то странно повозился, то ли поежился, то ли почесался, и сказал:

— Ночью — садок? Спать надо, а не садок.

— Ваня, прошу.

Посапывая, Иван осторожно, стараясь не шуметь, прошел к окну, вылез наружу, и Федор услышал, как захрустел шлак на дорожке под его быстрыми шагами.

«Да, — думал Федор, — до подстанции не добраться, а розетка — хорошо… Тихо, надежно…» Он вспомнил давний случай: еще в ремесленном один монтер, уже в годах, показывал за кружку пива «фокус» — брался голыми руками за линейное напряжение 380 вольт, много раз показывал — и ничего, а потом как-то невзначай взялся за фазное 220 и вмиг почернел. Чего только не делали — искусственное дыхание, терли сердце, качали, встряхивали, дули в рот, кололи разными уколами, — бесполезно, паралич сердца.

Снова захрустел шлак, и черная фигура Ивана, неуклюже карабкаясь, влезла через окно в комнату.

— Вот, — прошептал Иван, тяжело дыша.

Федор ощупал провод, перебрал пальцами каждый кусок. Разминая провод, Федор и радовался, и пугался своему решению — как все просто, но хватит ли сил? Воображение монтера уже нарисовало ему, как все это выйдет: он оголит концы, с одной стороны побольше, с другой — самые кончики; длинные концы накрутит на руки, лучше — на запястья, чтоб не слетело, потом аккуратно загнет кончики, закрутит потуже жилки и вставит в розетку, сначала один, за ним — другой…

Он был еще здесь и как бы уже не здесь. Мысль его, воображение были там, впереди, в том времени, когда он сольется с металлом, станет маленьким звеном, как говорят электрики, «сопротивлением цепи». Нет, он не будет сопротивляться, он расслабится и откроет всего себя для тока — пусть ток помчится сквозь него, разрушая, увлекая, унося своим движением частицы его плоти. Он как бы видел станцию, конечный пункт следования, где он никогда еще не бывал и к которому неумолимо приближался. Ему не было страшно — только жгучее любопытство охватывало его: что там, за первым толчком, за первой сладостной судорогой, которую он чувствовал даже на вкус — она напоминала остро-кислое пощипывание, когда языком пробуешь выводы карманной батарейки…

Голос Ивана донесся до него глухо, как из подпола — бубнящий, назойливый шепот.

— Федя… Федя… Федя…

— Что тебе? — очнулся Федор.

— Насчет квартиры.

В глаза ударил яркий свет — Федор зажмурился, но сквозь веки чувствовал яркость накала лампочки, и эта яркость не раздражала, наоборот, была приятна, как что-то свое, родное, с чем он был связан давней и тайной связью. Как внезапный приступ жажды при виде холодной прозрачной воды в знойный день, так прихлынула к его глазам жажда света, и он распахнул их навстречу яркости.

— Федя… Давай оставим все, как есть. Тебе все равно, а мне-то как? Федя…

Да, да, думал Федор, все равно, теперь — да… Он и не думал вовсе, а лишь машинально повторял то, что услышал. Он был в какой-то оцепенелости, как бы завороженный радужными переливающимися кругами и ослепительно черным червячком нити посредине.

И вдруг свет погас. Федор словно рухнул в черный колодец, словно его бросили в бездонную могилу, и он полетел куда-то, обреченный на вечное падение, одиночество и мрак. Круги, лиловые, чернеющие, плавали перед глазами, червячок нити сделался мертвенно-белым и покачивался вместе с кругами. Какой-то невнятный шум, потом скрип, хруст донеслись до него. Федор взмок от страха, — ему показалось, будто он уже давно подключился к розетке, и теперь, раздробленный, развеянный, несется по бесконечным проводам. Ему было страшно и досадно оттого, что пропустил, не отметил в себе миг этого перехода, не сосредоточился на чем-то важном, что оставалось по ту сторону, не все продумал и не все выяснил для себя. А оно, это важное, казалось, было так близко… Он пошевелился, и острая боль внезапным ударом выбила его из бреда.

В сумерках, как сквозь туман, он увидел над собой Тосю, ее бледное опавшее лицо, тревожные тоскливые глаза, горестно поджатый рот. «Федя, Федюша, плохо тебе, да?» Он почувствовал, как что-то мягкое, прохладное легло на лоб, на лицо, потекло по шее на грудь, в ложбинку, из которой расходились ребра. Лицу, глазам стало приятно — в груди, перед тем местом, где особенно болело, как бы задернулась занавеска. Федор нашел новую точку покоя, застыл в ней, боясь пошевельнуться, поймал новый шаг дыхания и утвердился в нем, стараясь не сбиться. «Ну, хочешь, еще сделаю укол, на ночь?» Федор закрыл глаза в знак согласия. Она повозилась где-то рядом, тихо позвякала чем-то, и Федор услышал: «Ну вот и хорошо. Теперь поспи. А проснешься, позови, — ладно?» Она погладила его руку. Он не слышал, как она ушла, — тяжелая дрема навалилась на него, и он забылся.

Ему представилось, будто он птица и сидит в клетке, а на воле, кругом него прекрасный густой не то лес, не то сад — огромные зеленые листья, как у папоротника, торчат из сочной высокой травы, ветви кустов или деревьев густой кроной закрывают небо, но все равно не темно — ровный мягкий свет разлит по всему саду и будто свет идет не с неба, а светится все вокруг: листья, трава, цветы, птицы, порхающие с ветки на ветку. У него много еды — какие-то зерна, то ли просо, то ли пшено, — весь пол усыпан ими. Есть и вода — в маленькой стеклянной баночке. Но ему не хочется ни есть, ни пить — ему душно в клетке, не хватает воздуха. Он с трудом дышит, широко раскрыв клюв и то и дело глотая сухой колючий комок в горле. Кто-то поднимает клетку и несет его по саду — деревья, цветы, травы плывут мимо него, тянутся к нему, касаются прутьев решетки. Он хочет крикнуть тому, кто несет его, чтобы скорей открыл клетку, выпустил его на волю — ведь это так ясно: для того чтобы дышать, нужна свобода! Он должен летать — тогда он будет жить. Но в клетке нет воздуха, и ему нечем выкрикнуть эту свою последнюю мольбу.

В окно светила луна, было тихо — лишь монотонно гудели трансформаторы да в подполье скреблись мыши. «Жив!» — подумал он, радуясь и колыхнувшейся боли, и лунному свету, и гудению трансформаторов, и шороху мышей. «Жив!» Он приподнял руки и увидел, что от запястьев тянутся провода, и тут же почувствовал кожей голый металл. Он скосился на стенку — один провод был воткнут в розетку. «Когда же?» — удивился он и ощутил другой кончик в своей руке. «Федюшка», — услышал он над собой. В белой ночной рубашке, с белым лицом, неразличимым в ночном сумраке, к нему присела на кровать Тося.

— Федюша, ты звал? Ты спишь?

— Тося, — прошептал он, — Тося…

— Мне показалось…

— Тося…

Она вздохнула, приникла к его груди.

— Ладно, спи, утром сделаю укол. Спи.

Она встала и тихо ушла к себе. Как тихо она все делает — хоть бы звякнула чем-нибудь, стукнула… Тихо, тихо кругом, и мыши перестали скрестись в подполье, и даже трансформаторы как будто уснули… Тишина усыпляет его, глаза слипаются, но он не спит — от запястьев от проводов идет в его тело назойливый холодок. Он нащупывает кончиками пальцев медную скрутку и поднимает руку к розетке… И в тот миг, пока он шарит в темноте, вся жизнь его встает перед ним, как выложенная мозаикой. И впервые за все годы он спрашивает себя: «Зачем все это?» Он ждет ответа, но ответа нет. Рука плавает где-то как бы сама по себе, а он видит мозаику своей жизни — она стоит перед глазами, как какой-то нелепый ребус из старого потрепанного журнала: хоть так поверни его, хоть этак… И он поворачивает — долго, терпеливо, как будто крутит камень с тусклыми стертыми гранями. И вдруг одна грань начинает мерцать тихим живым светом… Он видит поляну, всю ровную и серую под яркой полной луной. Высокую сосну, белые стволы берез. На поляне — девушка. Ее легкое белое платье светится в темноте, как ночной мотылек. Она отбегает к краю поляны, и там, в сумраке, опускается на траву, скрывается в серой мгле. Он подбегает к ней, ему кажется, что она плачет. Мягко, настойчиво отнимает он ее руки от лица. «Федюшка», — шепчет она. Он опускается рядом с ней, чувствует на себе ее прохладные нервные руки… Над ними — луна, на траве — пятна одежды… Потом он видит небо — оно появляется не сразу, а постепенно, как бы очищаясь от тумана, от легкой прозрачной дымки. Звезды яснеют, разгораются все ярче, золотистее, словно торопятся сюда из самых дальних концов, чтобы посмотреть на двух счастливых людей на земле. «Федя, смотри-ка, звезды-то, никогда таких не видала». Он улыбается, и на душе у него чисто и ясно, как в этом ночном небе. «Федя, Федя, — слышит он снова. — Хорошо-то как!» Она подает ему что-то из травы: «Смотри, вымокло в росе», — и смеется, прижимая кулачок к губам. Он щупает платье и тоже смеется. И чувствует, как лицо его щекочет травинка.

Провод находит свободное гнездо, и Федор замирает — еще толчок, может быть, вздох… Готов ли он? Все ли долги розданы, все ли прощены обиды? Эх, чего уж тут думать, так или иначе, не сегодня, так завтра, не своей рукой, так злобной беспощадной хворобой — теперь уж все равно, лишь бы поскорее…

Простая мысль вдруг пугает его: ему, ему все равно, а Тосе, детям? Разве им тоже все равно, сам он себя добьет или естественно? Э, нет, хуже, злее будет для них, если он сам себя, до срока. Выходит, все время думал только о себе…

В клетке над окном сонно завозилась, пискнула птица, должно быть, синичка, и Федор ахнул: про птиц-то забыл! Второй месяц, считай, сидят! Тосе, конечно, не до них, а парни малы, да и не велел он прикасаться к ним — вот птахи-то и засиделись. Теперь осторожно надо выпускать, не сразу, а подержать за лапки, чтобы попорхали перед взлетом, размяли хрупкие свои крылышки, чтобы не гибли от первого, жадного взмаха…

Цепким хозяйским взором, невольно, как бы не связанно с самим собой прикидывает он оставшиеся дела: схема, птицы, садок, городская квартира, письмо Ковалю! Ох, крепко, еще крепко держит его жизнь! Еще так много надо успеть! — думает он, боясь вздохнуть, и, собрав силы, выдергивает провод из розетки. «Завтра, завтра», — бормочет он, и уже нет боли, нет страшного кома в груди, и дышит он легко и свободно, как дышал прежде. Теперь он спокоен: будет утро, будет день. Он дождется — проснутся птицы, встанут дети. Он покажет Тарасу, как надо выпускать на волю птиц; он увидит, как включат в работу его схему; он напишет письмо Ковалю и заставит Ивана поехать в город; он будет жить, пока не дождется ответа от начальства; он довяжет купол садка и научит Тараса… Лихорадочно, торопливо думает он о завтрашнем дне, стараясь мыслью, проблесками сознания утвердиться в завтрашнем дне, доказать себе и еще кому-то, с кем он борется, кто против него, что завтрашний день уже его, законный, там он, держится за него обеими руками… Он стискивает зубы, пытается пошире раскрыть глаза, но на него вкрадчиво, плавными качками надвигается дрема.

1977

ТАНЬКА

Мастер забойного цеха Игорь Макарычев, голубоглазый увалень, провожая после танцев Таньку Стрыгину, молодую рабочую мясокомбината, вдруг сделал ей сердечное предложение. Танька сперва опешила — еще никто никогда не объяснялся ей в любви, — с минуту шла молча, пиная валенком снег по краю глубокой тропинки, потом засмеялась и побежала. Он догнал ее, схватил за рукав.

— Не веришь?

— Да ну! — хохотнув, сказала Танька. Ей было приятно и стыдно, и она никак не могла взять нужный тон.

— Не веришь? — Игорь снова дернул ее за рукав.

Танька отвернулась, посмотрела на звезды, ярко горевшие в чистом небе, и покачала головой. Игорь попятился, уселся в снег — шапка свалилась, голова, огромная, лохматая, качалась из стороны в сторону.

— Ты чего? — поразилась Танька. — Чок-перечок? Чего уселся-то? Стёгни отморозишь. — Она подобрала шапку, напялила ему на голову. — Кончай, кому говорят!

Игорь развалился на спине, раскинул руки. Танька сказала, что это уже совсем глупости — валяться в снегу. Игорь лежал молча и, глядя на нее, вздрагивал от напавшей на него икоты. Таньке стало противно, она повернулась и пошла себе домой, как будто никакого кавалера с ней и не было. Уже возле крыльца он догнал ее и попытался обнять. Танька рассердилась, толкнула его и, заскочив в подъезд, в привычной темноте бегом поднялась на второй этаж. Пока она на ощупь вставляла ключ, Игорь успел подняться на площадку, нашарил ее у дверей и крепко обнял. Но Танька была не из тех, кого можно удержать силой — с малых лет таскает ведрами воду, рубит дрова и вообще широкой кости, — крутнувшись, уперлась локтями ему в грудь, рванулась, и ухажер загрохотал, покатился кубарем по ступенькам деревянной лестницы. Танька прыснула со смеху и, быстро открыв дверь, скользнула в квартиру.

И вот она дома, в своей комнате. Сгорбившись, стоит возле темного окна, спиной к свету, и, глядя на отражение в стекле, задумчиво грызет ногти. Комод со слониками, бумажные розы вокруг зеркала, узкая койка с никелированными спинками, на стене коврик с картинкой — олень с олененком на розовом снегу в сказочном лесу; холщовые шторы, скрывающие вход в комнату к родителям, — все это как бы висит перед ней в зимней ночной мути.

«Вот дурень, вот дурень, лег в снег и лежит, — думает она, улыбаясь. — Неужто любит? Такой старый, лет двадцать пять, не меньше. Ищет девушку по себе, чтобы навсегда. Хочет жениться, но я-то не люблю…»

Она печально склоняет голову. Рыжие волосы, распущенные перед сном, закрывают лицо. Она крепко зажмуривается, ей хочется заплакать, но не плачется, а просто очень грустно. Из соседней комнаты доносится ворчливый голос отца: «Татьяна, гаси свет и ложись спать, а то вечно утром не добудишься».

Таньку берет злость, она нарочно выжидает, словно не слышала. Отец сопит, гыркает, ворочается, наконец не выдерживает и визгливо кричит: «Ну! Слышала?» Танька нехотя поворачивается и, переламываясь в талии, потягиваясь крепким молодым телом, идет и выключает свет.

«Вот занудина, и как только мать с ним живет?» — думает она и начинает раздеваться. Оставшись в одной рубашке, она босиком, скользя по крашеному полу, подходит к окну. Теперь, когда свет погашен, видна улица: темные двухэтажные дома — «клоповники», освещенные тусклым косым светом далекого фонаря; серые, никому не нужные заборы с покосившимися пролетами; голые тополя с комьями снега на ветвях; темные извилистые тропинки, протоптанные среди белой нетронутой целины; обледенелая дорога — две черные, накатанные до блеска полосы.

Танька вздыхает. Кончилось, промелькнуло воскресенье, завтра на работу — скучную, однообразную возню с мясом. В перерывах разговоры про парней, кто с кем, — все давно известно, тоска. Вечером тоже тоска: кино отдыхает — понедельник, на танцы неохота — опять там будет Игорь. Весь вечер придется сидеть дома — ужас! Мама еще ничего, человек, но отец… Мастер в колбасном цехе, полуграмотный, пишет без запятых, слова — по слуху, а держится как бог знает кто, во все нос сует, во все дырки лезет, сознания на трех профессоров хватит. Как начнет читать мораль — пальцем не тронет, от нотаций сдохнешь. И как это получается: ведь мамка красивая была, веселая, да и он тоже, гармонистом на селе, плясуном был — сам рассказывал. А теперь что? Моль чиканула? С ним и мама занудиной становится: все больше хмурая ходит, чуть что — в слезы. То не так, это не этак, обзывается. Попадешь, как кур во щи, заимеешь друга подколодного и сиди с ним всю жизнь, терпи, как он измывается надо всеми в силу своего занудливого характера. Эх, если б знать, кто как портится со временем, чтобы заранее увидеть, предсказать характер, хотя бы лет на пять вперед. Вот здорово бы, посмотрела б в глаза — и — раз! — все ясно: этот прохиндей, этот нытик, а этот ничего, добрый и верный. Его-то и подавай, если, конечно, на лицо симпатичный.

Ей вспоминаются сегодняшние танцы в клубе мясокомбината, как она и Люба Лутошкина, задушевная ее подружка, сначала танцевали друг с другом, Танька водила, а тоненькая белокурая Люба партнерила. Потом Любу увел ее воздыхатель, Герка Шурыгин, слесарь-электрик, а Танька несколько танцев стояла у стенки и украдкой поглядывала на переминавшихся в другом конце зала парней. Но нет, никто к ней не подходил. Она вообще редко пользовалась вниманием — слишком грубое, простецкое у нее лицо, широкое, круглое, как блюдо, с круглыми карими глазами, вздернутым носом и большим ртом. Волосы у нее не пышные и густые, как бы ей хотелось, а гладкие, редкие и блестящие, словно медная проволока. Мать говорила, будто в детстве у нее были черные кудряшки, а потом выровнялись и порыжели. На старых фотокарточках она была как куколка — куда все подевалось?! Правда, иногда на нее находило: брала у Любки бигуди, тени, помаду и накручивалась, подкрашивалась, напудривалась, как городская. Любка пялила на нее свои голубые глаза, цокала языком, а Танька не узнавала себя в зеркале, показывалась со смеху и боялась выйти на улицу. Вот если б не боялась, так, может, и не стояла подпоркой клубовских стен, а натирала бы пол наравне с другими смазливыми девчатами. В общем-то она ведь не смурная, не занудливая — ей только раскачаться, а она и смеяться любит, и в карман за словом не полезет, и спляшет тебе так, что каблуки напрочь, и споет в хоре — вторым голосом поведет, не подпачкает. А когда смеется, Любка говорит, прямо молодеет лет на двадцать — зубки белые, чистые, ровные, но щекам ямки, как у ребеночка, и глаза не такие буркалки, а узенькие, с искорками. Прямо не девка, а ах-ах — первый сорт! А вот раз боишься — стой, подпирай.

Она уже хотела помахать Любе, дескать, пока, целуй бока у старого быка, — помахать и удалиться, но тут вдруг к ней подошел этот Игорь и пригласил танцевать. Ну что ж, она пошла — не торопясь, без ахов и охов, как некоторые, а с достоинством, дескать, не больно-то и хотелось. Они протанцевали пять танцев, и за все пять танцев Игорь сказал десять слов, не больше. Он сказал, что в части, где служил, было не до танцев, потому что они стояли на границе и в ночь да через ночь объявлялась повышенная готовность. И что, дескать, до сих пор ходит невыспавшийся. Танька сказала: «Ага, заметно», но он не обиделся, а только как-то странно хмыкнул и сказал, что давно приметил ее на конвейере. Танька на это сказала, что для нее странно, как это он, все время полусонный, еще может кого-то замечать. Он пожал плечами и вдруг ни с того ни с сего пообещал проводить ее домой.

И вот — проводил. Танька злорадно усмехается, вспоминая, как он гремел по лестнице своими кирзухами, и с горечью думает: «Эх, невезучая я».

Она ложится в постель и долго не может уснуть — ноги как ледяные. Она укрывается с головой, дышит под одеяло, сворачивается калачиком. Ей вдруг вспоминается запах одеколона, которым был сверх меры надушен Игорь, — противный, тошнотворный запах. Что он ей напоминает? Она силится вспомнить, но не успевает — сон смаривает ее.

Утро выдалось ясное, морозное, с полной луной над горизонтом, с яркими, чистыми звездами по всему небу. За ночь подсыпало снежку — свежий, белый, он празднично искрился под светом фонарей на присыпанных тропинках, пушистыми шапками красовался на черных столбах покосившихся заборов.

Танька шла в цех упругой, легкой походкой, ей было тепло и удобно в стеганой телогрейке, шерстяном платке и белых катанках, расхоженных матерью и теперь таких мягких. Она хорошо выспалась, с утра натаскала воды, затопила печку, крепко позавтракала вчерашними беляшами — три штуки навернула с крепким горячим чаем — и теперь шла бодро и весело, чувствуя в себе силу и здоровье.

По желтой дороге, обледенелой и покрытой замерзшими лепехами, гнали стадо в забойный цех. Бычки и нетели, старые коровы и быки бежали торопливой трусцой, понурые и озабоченные. Парок от их частого дыхания вырывался тонкими, прозрачными облачками и, смешиваясь, плыл вместе со стадом.

Таньку всегда удивляло, почему скотина так безропотно и спокойно бежит к месту своей погибели — неужто не чувствуют? Ведь через каких-то двадцать-тридцать минут они уже будут висеть ободранными тушами на конвейере. Таньке было жаль скотину, особенно в эту утреннюю пору, когда день только начинается и впереди целая жизнь, а они… уже не увидят рассвета. Жалость эта копилась-копилась, и постепенно Танька решила про себя, что вот еще день-два, неделя, и она уйдет куда-нибудь в другое место, на какую угодно трудную работу, только подальше от крови, от этих покорных, печальных глаз, от каждодневной жестокой пытки. Она хоть сейчас с радостью бы бросила работу на мясокомбинате, но устроиться в их поселке было не так-то просто. Да и кому она нужна с восьмилетним образованием, без специальности, без диплома. Хотела закончить десять классов, но отец попрекнул как-то куском хлеба, после праздничного вечера в школе, когда она на час позднее пришла с танцев, вот она и взбрыкнула: ах так, пойду работать, свой хлеб буду есть — не ваш! Как потом мать плакала, умоляла вернуться в школу — нет, упрямая, как необъезженная кобыла: работать, и только! «Ну и правильно, — сказал отец. — Читать-писать умеет, и хватит с нее. Замуж выйти образования не надо. Да и с образованием-то трудней мужа найти, привередничать будет: тот глуп, этот туп, а с простым и жизнь проще. Правильно, трудиться надо». Вот и трудится — два года промелькнули. Другие уже получили аттестаты, еще весной разъехались кто куда — кто в институт, кто в армию, кто в техникум подался, а она да Люба, тоже невезуха, вдвоем так и вкалывают на комбинате — чтоб он сгорел! И почему обязательно надо есть мясо? Живут же люди по прозванию «вегетарианцы», едят только зелень: траву всякую, овощи, фрукты. Разве мало у нас земли, чтобы выращивать на всех картошку, капусту, свеклу, морковку? Подсолнухи — тоже вещь: масло можно давить — чем плохое масло? Почему обязательно надо заниматься живодерством?!

Ее кто-то стукнул по плечу, обернулась — Игорь!

— Здорово, невеста! — он крепко взял ее под руку.

Танька решительно, резко отстранилась.

— Чего? Не выспался?

— А че?

— Ниче. Не засватана.

— Ну?

— Загну!

— Учтем. Вечером жди.

— Ага, приходите в шесть часов, нас как раз дома не будет.

— Смотри ты, говорунья. Я же серьезно.

— А я что? Прям падаю от смеха.

Они подходили к проходной. Игорь тронул Таньку за рукав и, кашлянув, сказал:

— Татьяна, погоди два мига.

Она остановилась вполоборота к нему, будто и не с ним стоит, не с ним разговаривает.

— Ну?

— Ты же меня знаешь, не трепло, не пьяница. Семью надо заводить. Человек ты хороший, самостоятельная девушка. Ну и… вот такие пироги.

Танька стояла, пиная валенком снег, чувствуя, как бьется от волнения сердце и разгораются жарким огнем щеки. Она искоса посмотрела на него и вздохнула про себя: «Эх, остолоп! Ты-то мне вот ни капельки не нравишься…»

— Ну и что с того? — сказала она. — Это твои такие пироги, а мои, может, совсем другие.

— А твои пироги какие? — растерянно спросил он.

— Ишь ты, шустрый какой! То сонный ходит, то как наскипидаренный. Видно, и пироги твои такие: то недожаренные, то угольками.

— Чего мелешь? Чего закавыками говоришь? Тут разговор про жизнь, — жениться на тебе хочу, дура! — а она про пироги.

— Между прочим, еще не жена, дур мне не насовывай, а то вообще в упор тебя не увижу. Понял?

Она рубанула воздух своей маленькой крепкой рукой в варежке и, вскинув голову, пошла к проходной. Он с досады хлопнул себя по бедру, плюнул в снег, кинулся вслед за Танькой. Она уже шла по территории, с поджатыми губами, с глазами круглыми, немигающими, нацеленными прямой наводкой в цеховые ворота. Он догнал ее, загородил дорогу.

— Ты че? Я ж по дружбе, так, без умысла.

Танька подождала, пока он высказывался, потом молча обошла его, как дерево или бетонную конструкцию, которую не своротишь, и, не обернувшись, ушла в свой цех. Игорь потоптался возле ворот и, махнув рукой, повернул в забойный.

Вечером Игорь заявился к Таньке домой с дружком своим Васькой Пятуниным, киномехаником поселкового клуба. Отец Таньки, Макар Игнатьевич Стрыгин, сидевший на кухне в нательном белье и читавший от корки до корки журнал «Политическое самообразование», услышав мужские голоса в прихожей, тотчас высунул свою круглую плешивую голову.

— Макар Игнатьевич, до вас, здрасьте! — торопливой скороговоркой сказал Васька, низенький крепыш, курносый, улыбчивый, одногодок Игоря.

Оба они с шапками в руках переминались с ноги на ногу, умещаясь на половичке у порога. Танька дернула головой, отчего тоненький рыжий хвостик на затылке мотнулся, фыркнула и, окинув гостей круглым глазом, ушла в комнату. Макар Игнатьевич вышел из кухни, высокий, тощий, с выпирающими ключицами, жилистой шеей и тонкими руками — хоть почти всю жизнь на мясе, видно, из такой породы, что, как говорят, не в коня корм.

— Слушаю, молодежь. По какому вопросу? — осведомился Макар Игнатьевич, поддергивая кальсоны.

— По личному, — мигнув на Игоря, осклабился Васька. — Как говаривали в старину: у вас — товар, у меня — покупатель. — И Васька осторожно, медленно, держа двумя пальцами за горлышко, вытянул из бокового кармана бутылку водки.

— Ага, — только и сказал Макар Игнатьевич, смущенно закашлявшись. Он похлопал себя по груди и сказал ребятам, чтобы раздевались и проходили в комнату, а сам юркнул на кухню.

Парни сняли полушубки, разулись и в носках, на цыпочках — Васька впереди, за ним Игорь — прошли в комнату. Посередине, под розовым абажуром, стоял круглый стол, накрытый полиэтиленовой скатертью с зелеными полустертыми розами, четыре стула с матерчатыми спинками аккуратно приставлены по четырем сторонам стола. Вход в другую комнату был задернут вышитыми шторами — они покачивались, словно там кто-то прятался.

Из кухни выглянул Макар Игнатьевич с растерянным красным лицом и замахал своими болтающимися руками — парни поняли, что им предлагают сесть. Они отодвинули стулья. Хозяин закивал горячо, одобрительно и, пробормотав что-то в смущении, странной припрыжкой, на цыпочках пронесся к шкафу. Набрав ворох одежды, он снова упрыгал на кухню. Наконец, после возни, какого-то стуканья и ворчания, он появился одетый по всей форме — в костюме, в серой рубашке и при галстуке. Вслед за ним важно вошел трехцветный кот и стал тереться об ноги с хриплым рокочущим мырканьем. Макар Игнатьевич строго прицыкнул на кота, словно тот был собакой, но тут же забыл про него и сел за стол, скрестив свои длинные руки на груди.

— Богатый у вас котище, — сказал Васька, приподняв кота за передние лапы и дунув ему в морду.

— Да, кот передовой, — охотно заговорил Макар Игнатьевич. — По мышам прям рекордист, две нормы за смену заколачивает.

Парни загоготали. Макар Игнатьевич зябко посмеялся и продолжал:

— Не жрет только — для забавы ловит. Поиграет-поиграет, прижулькнет и бросит, а она, зараза, оклемается и деру. Прям хоть ходи за ем и подбирай. Фаршик говяжий ест чуть обжаренный и боле ничего. Ишь, фон-барон какой, а ну, пшел! — гаркнул Макар Игнатьевич и погрозил коту двумя руками враз.

Кот присел и, видно, решив держаться подальше от хозяина, уплелся на кухню.

— Что, мышей много? — спросил Васька.

— Навалом, — махнул Макар Игнатьевич. — Чего-чего, а этого добра — хоть на экспорт. Вон читал в одной книжице недавно, волки, оказывается, питаются мышами, кушают за мое почтение. И никаких оленей им не надо, на мышах сидят, а олени — так, по большим праздникам.

— А есть собаки-мышеройки, — сказал Васька.

— Есть, — согласился Макар Игнатьевич. Он вдруг заметил на столе бутылку. — Хо-хо-хо! Не по технике безопасности.

— Лодка посуху не ходит, — хохотнув, протараторил Васька.

Игорь сидел красный, неловкий, как бы оцепеневший от надобности что-то сказать, вообще заговорить. Он только сжимал свои кулачищи и все не мог найти им место — то клал на стол, то прятал на колени, то вдруг совсем нелепо подпирал ими бока, принимая лихую позу добра молодца. Лоб его в глубоких морщинах был покрыт потом. В поту был и нос — крупный, мясистый, с горбинкой.

Макар Игнатьевич почти не глядел на Игоря и весь разговор вел с Васькой, но время от времени его острый прищуренный взгляд нет-нет да и впивался на миг в млеющего жениха. Он как бы снимал его на нутряную пленку памяти, чтобы потом все кадры собрались воедино, прокрутились и сам собой, волшебным образом, определился бы тон его отношения к будущему зятю.

— Татьяна! — вдруг крикнул Макар Игнатьевич и прислушался, вытянув тонкую шею.

— Чего? — глухо раздалось в соседней комнате.

— Поди сюда, — строго сказал Макар Игнатьевич.

— Ну? — Шторы заколыхались, но Танька не вышла, осталась за ними.

— Дай-ка нам закусить, — попросил Макар Игнатьевич, — капустки, огурчиков, бруснички. Колбаски нарежь разной. Стаканчики не забудь. Люди пришли, не видишь?

Танька шагнула из-за штор, резко, внезапно, и прошагала вдоль стены быстрыми, мелкими шажками, как бы механически, со строгим, твердым лицом и пустыми глазами.

Макар Игнатьевич закурил. Гости тоже потянулись за папиросами. Тяжелая, томительная тишина воцарилась в комнате. Васька нашарил под столом ногу Игоря и пнул по ней. Игорь вздрогнул и, словно очнувшись от дремы, сказал:

— Позавчера в картину ходил, «Тайна фермы» какой-то. Не видали?

Макар Игнатьевич мельком взглянул на него и кивнул Ваське:

— Мура. Чему мы молодежь научим от такой картины? Кулак, частный собственник, убил людей — кто такие, непонятно, — следователя околпачил, суд обманул и кругом хороший. У него и дети такие же стервецы. А вообще-то разложение буржуазного класса демонстрируется наглядно. — Он разогнал перед собой табачный дым и снова обратился к Ваське: — А про тебя говорят, будто ты девок в будку водишь, прям во время сеансов. — И добавил уже без всяких сомнений: — Это нехорошо.

— Вот люди! Вот люди! — изображая искреннее возмущение, закричал Васька. — Я вожу! В будку! Во дают! Во-первых, не вожу — они сами ходят. А во-вторых, чего с ними в будке делать? Стрекот, жара, иной раз дымку поддает, да и неудобства. Что, хаты нет, что ли? Я, Макар Игнатьевич, с этим делом завязал: уже десять раз мог бы жениться и развестись, а все держусь. Вот, дружка отдам, тогда и сам. Верно, Игореха?

Игорь засмеялся — хрипло, отрывисто. Вслед за ним засмеялся и Макар Игнатьевич — тоненько, елейно.

— А что? Не найдется для меня невесты? — закричал Васька, оглядываясь по сторонам, словно отыскивая того, кто скажет: «Нет, не найдется». — Вот ты скажи! — ткнул он в Таньку, вошедшую из кухни с тарелками.

— Я тебе не справочное бюро, — отбрила его Танька. — И вообще, — она побуравила глазами отца, — неинтересные мне эти разговоры.

— Ладно, ладно, — проворчал Макар Игнатьевич. — Сала нарежь и луку.

Она принесла сало и лук и, когда ставила на стол, наклоняясь, невольно приблизилась к Игорю — от него шибануло в нос острым противным запахом цветочного одеколона. Ее всю передернуло от этого знакомого и забытого запаха, она торопливо, кое-как расставила закуски и засобиралась уходить.

— Ты куда? — спросил Макар Игнатьевич.

— К Любе, — ответила она из прихожей.

И тотчас за ней захлопнулась дверь.

— Вашу Татьяну мы знаем и уважаем, — Васька прижал руки к сердцу и по-театральному отвесил полупоклон, чуть приподнявшись из-за стола. — Девушка серьезная, ни с кем не ходит, не красится, не мажется, ноги не заголяет. Работящая, чистоту любит. Сготовить может, гостей принять. И вообще, видная девушка.

Макар Игнатьевич кивнул.

— Я хоть и отец, а худого о ней ничего не скажу, — важно, с гордостью сказал он и, переждав чуть-чуть, добавил с кривой усмешечкой: — Конечно, кто гонится за вывеской, с тем разговора у меня нет и быть не может.

Теперь кивнул Игорь, а Васька сказал:

— А нам вывеска и ни к чему. На вывеску-то больно много охотников. А потом, если что, об нее посуду бить?

— Мудро́! — подумав, изрек Макар Игнатьевич. — Это и моя психологика. Я так думаю: красивую не для жизни — для мороки берешь. У красивой об себе возвышенные претензии: то ей под глаз не идет, то не по фигуре. Знаю, вон, дружки фронтовые, оба на красотках поженились, жизнь промелькнула, теперь такие страхолюдины, а претензии, как и раньше. Умора!

Макар Игнатьевич налил, и Васька поднял стакан.

— Давайте мы выпьем за хорошего человека, который родил и воспитал хорошую девушку Татьяну, какую мы ее знаем теперь и верим в ее хорошую душу. За вас, Макар Игнатьевич!

Макар Игнатьевич благодарно поскреб свою впалую грудь и, блестя глазами, уже прямо и откровенно разглядывал Игоря. Игорь, с красными ушами, взлохмаченный, улыбающийся, расхрабрился настолько, что не вытерпел и сказал вроде бы Ваське:

— Я Макара Игнатьевича по работе знаю. Образец для коллектива.

Стараясь как бы доказать справедливость своих чувств к Макару Игнатьевичу, Игорь одним махом, без передышки выпил стакан водки и только крякнул, обтерев губы ладонью.

Макар Игнатьевич гордо и одобрительно улыбался. Его круглая плешивая голова покачивалась на тонкой шее, глаза чуть не слипались, до того он щурился, и вообще весь он был похож на китайца, что когда-то, в прежние времена, ходили с торговыми лотками.

Ни гости, ни хозяин почти ничего не ели — есть было некогда, надо было говорить. Говорили не торопясь, не перебивая друг друга, говорили двое: Макар Игнатьевич и Васька. Как два солиста на каких-то странных соревнованиях, выступали они друг перед другом — едва замолкал один, начинал другой. Наконец Васька повел речь о «покупателе товара» и тут уж не пожалел красок: Игорь у него был и верным другом, и славным воином-пограничником, и добрым сыном для матери, и серьезным хозяином, имеющим свой дом, огород, корову, не говоря уж о всякой мелкой живности. Были вынуты и разложены перед Макаром Игнатьевичем справка из школы о восьмилетнем образовании, приказы по части с благодарностями рядовому Макарычеву за отличную службу, грамоты с производства, сберкнижка с круглой суммой — 800 рублей. А когда Макар Игнатьевич начал перечислять вещи, какие даст за дочкой, хлопнула входная дверь и из прихожей донеслось: «Макар!» Макар Игнатьевич посмотрел перед собой пьяными радостными глазами и громко, громче, чем следовало, прокричал:

— Мать! Гости дорогие у нас!

Жена его, Вера Прокопьевна, выглянула из темной прихожей, сощурилась на свет и, узнав парней, насмешливо протянула:

— Чево? Дорогие? Смотри ты, драгоценности какие!

Она засмеялась, и слова и тон ее сошли за шутку. За столом тоже рассмеялись. Она сняла пальто и вошла в комнату, низенькая, румяная толстушка, круглолицая, с рыжими гладкими волосами, веснушчатая, белозубая и кареглазая. Она работала бухгалтером на мясокомбинате и нередко допоздна задерживалась на работе.

Макар Игнатьевич весело взмахнул руками, как бы исполнил ими какой-то замысловатый танец.

— Стакан тащи — дочь сватают!

Вера Прокопьевна сделала вид, будто вроде бы удивилась, но тут же придала лицу выражение, которое можно было истолковать только так: «Ну что ж, и наша дочь не хуже, чем у других». Она почти так и сказала:

— Ну что ж, давайте знакомиться, коль пришли.

Игорь поспешно поднялся, скрежетнув стулом. Лицо его пылало. Потупившись, он усиленно тер ладонь об ладонь и сипло покашливал. Рядом с ним вскочил Васька:

— Мой друг, Игорь Андреич Макарычев, славный мастер забойного цеха.

— Да уж знаю, знаю, каждый месяц дважды зарплату выписываю, — журчащим, ненатуральным голоском сказала Вера Прокопьевна. — Мы, бухгалтерские, хоть вас и не видим, а все про каждого знаем. Через зарплату все видать, весь человек как на ладони.

— Ну и чего там про него видно? — шутливо спросил Васька.

— Ну что видно? Видно, что серьезный парень: исполнительных листов нет, премии каждый месяц, без удержаниев, идут. Не прогульщик — вычетов нет. А по рационализации ни разу не получал. Налог за бездетность вычитают. Вот вам и анкета. Не так, что ли?

— Ага, ага, — закивал Игорь.

Она подала руку, он стиснул ее так, что Вера Прокопьевна ойкнула.

— Хороший парень! — хлопнув по столу, решительно сказал Макар Игнатьевич. — По всем статьям!

— О-о-о, — пропела Вера Прокопьевна, изобразив удивление, словно только что увидела мужа, — а ты уже хорош.

— А как же! Я всегда хороший, — он снова потанцевал руками. — Давай стакан, выпьешь с нами.

— Ну уж по такому случаю…

Она сходила на кухню, принесла граненую рюмочку. Ее стали уговаривать выпить из стакана — побольше, но она твердо отказалась, и ей налили в рюмку. Остатки водки выпили за матерей. Поговорили о погоде, что не было еще настоящих морозов, о том, что меньше стали пригонять скота на комбинат, что не дают ему отдохнуть, поправить вес, а гонят без пересадки в забой, что неинтересные картины стали завозить в клуб — о том о сем, и парни поднялись из-за стола. Макар Игнатьевич пошатывался и глядел осоловело. Игорь ступал твердо, на всю ступню, движения его сделались угловатыми, резкими, и он то и дело сильно тер ладонь об ладонь, словно старался стереть с них приставшую краску. Васька блаженно улыбался и заплетающимся языком бормотал про то, какие Стрыгины хорошие люди и что он тоже «завяжет» с холостой жизнью.

Когда гости ушли, Вера Прокопьевна устроила мужу подробный допрос и постепенно, не без труда, вытянула из него все, о чем они тут без нее говорили. Макар Игнатьевич куражился, ломал дурака, канючил еще выпивку, говорил, что дочь его и, за кого он пожелает, за того и отдаст ее. Вера Прокопьевна постелила постель и прикрикнула на него, чтобы ложился спать, но тут пришла Танька, и Макар Игнатьевич разошелся пуще прежнего. Он вдруг стукнул кулаком по столу и закричал:

— Татьяна! Поди сюда!

Танька показалась в дверях и, сокрушенно вздохнув при виде пьяного отца, ушла на кухню, где мать мыла посуду. Макар Игнатьевич явился вслед за ней и, привалившись к косяку, помахал руками.

— Ты на меня не вздыхай, выпил недаром. Дело такое… Танька! — крикнул он визгливо. — Бутылку должна поставить отцу. Мужика тебе нашел! Благодарить должна, а не вздыхать.

— Ага, сейчас, разбежалась, — насмешливо огрызнулась Танька.

— Да, спасибо! — задиристо сказал Макар Игнатьевич.

— Всю жизнь мечтала.

— Дура ты! Ничего ты не понимаешь.

— На это понятия хватит. Сам же говорил — ума не надо. Уж как-нибудь, когда надо будет, сама найду.

— Чего искать? Сам пришел. Чем плох?

Макар Игнатьевич катался спиной по косяку, казалось, вот-вот он соскользнет и рухнет на пол, но он каким-то чудом удерживался на ногах, еле ворочая языком.

— Чем плох? Не алиментщик. Трудяга.

— Ну ладно, хватит, иди спать, — вмешалась Вера Прокопьевна. Она вытерла руки об фартук и, крепко взяв мужа за локоть, увела в комнату.

Почувствовав твердую власть жены, Макар Игнатьевич сразу скис, размяк, как послушное дитя, разделся и улегся в постель. Вскоре он захрапел во всю ивановскую.

Разговор начался без надрывного усилия, как бы сам собой.

— Ишь, обрадовался, — вроде бы сердито проворчала мать, вернувшись на кухню.

— Чему радоваться-то? — сказала Танька.

— Дак я и говорю, — согласилась мать.

Танька внимательно посмотрела на нее — мать выдержала взгляд и, обняв Таньку, вздохнула:

— Эх, невеста, невестушка ты моя.

— Мама! — воскликнула Танька. — Мамочка! Я не хочу замуж. Не хочу!

— Доченька! Да кто ж тебя заставляет? Господи! Не хочешь, не ходи.

— Да, вон отец уже решил за меня.

— Никто ничего не решил, — строго сказала мать.

Они сели за стол. Вера Прокопьевна достала из шкафа мешочек с кедровыми орехами и сыпанула горкой на стол, прямо на клеенку. Орехи были свежие, осеннего сбора, крупные, чистые, чуть прикаленные для сухости. Вера Прокопьевна принялась щелкать — быстро, аккуратно, деловито. Танька сидела насупившаяся, с красными глазами. Вера Прокопьевна придвинула ей орехи:

— Танюша, выше нос!

Танька вдруг упала головой на стол и разрыдалась.

— Ну вот, — недовольно сказала мать, отшвырнув орехи в кучу. — Чего ты? Никаких причин нет реветь.

Она подождала немного в надежде, что дочь успокоится, но Танька все каталась головой по столу и всхлипывала. Тогда материнское сердце смягчилось, и Вера Прокопьевна обняла Таньку, горячо прижала к себе.

— Ну, ну, глупышка, чего же ты ревешь? Ну, успокойся, дурочка, никто тебя не тронет. Ну…

Танька затихла в ее руках, обмякла.

— Мамочка, давай уедем отсюда, — хлюпая носом, сказала она.

— Уедем? Куда? — тусклым, равнодушным голосом спросила мать.

— Хоть куда. Прошу тебя, умоляю.

— Куда ехать-то? Зачем?

— Не могу тут. Тоска. Скотину жалко. Мне уже телочки по ночам снятся. Не могу видеть эту кровь, мясо. Давай уедем.

— Не говори глупостей. — Мать отстранилась от Таньки — глаза строгие, чужие. — Тут родина, работа, квартира вон какая. Да и отца не отпустят!

— Подумаешь, незаменимый! — фыркнула Танька.

— А чего? Ты отца не суди, мала еще. Он хоть и занудистый, а работает честно. Уважают его, считаются.

— А я тут жить не могу! — точь-в-точь как отец, взвизгнула Танька. — Обо мне-то ты почему не думаешь?

— Думаю, и об тебе думаю, — возразила мать. — Вон нынче позвонили из промтоваров, предупредили — кофточки поступили, импортные, японские, по сорок пять рублей. Попросила отложить твой размер. Завтра сходим в перерыв, посмотрим. Шаль тебе свою подарю, маленькая была, все примеряла. Туфли новые купим. Будешь у нас не хуже других.

— Я с комбината хочу уйти, — проворчала Танька. — Сил моих уже нету.

— А как же другие?

— Другие могут, а я не могу.

— Ишь ты, фря какая! — мать засмеялась, и снова ее грубоватый тон и обидные слова сошли за шутку.

— Да, фря! — воскликнула Танька. — Они когда недобитых режут, знаешь, как те кричат. У меня прямо мороз по коже.

— Привыкнешь.

— Ага, привыкну. Сама живодеркой стану.

— Ну а как же, доченька? Зачем же скотину держат? На молоко да на мясо. Вон и постановлений сколько по мясу — все больше и больше требуют. Так что ты не права. Ну если уж так противно, давай подыщем другую работу. Только у нас не очень-то разбежишься. Нянечкой в больницу? Или уборщицей куда-нибудь? Тоже не ахти какая работа.

— Согласна хоть куда, только не здесь.

— Ну, давай завтра поговорю с главврачом, может быть что и найдется. Ну, ну, поди умойся, а то, говорят, от слез ранние морщины бывают.

— А мне начихать, — сердито и упрямо сказала Танька.

— Не скажи. Теперь тебе надо следить за собой.

— С чего это — теперь следить?

— Как же, засватанная. Сходи завтра прическу сделай. Может, завьешься?

— Ой, мама, и ты туда же?

— А что? Время, доченька, время твое подходит. Мы стареем, ты в невесты выходишь. Тут уж ничего не попишешь, в природе так заведено. И нечего тут стыдиться, нечего возмущаться. Раз пришел жених, какой он ни есть — не выгонишь. Принимай да разговаривай, потому как в наше время женихами не разбрасываются. Вот так, доченька моя родная. Мы с тобой бабы, можем говорить без секретов, прямосердечно. Сколько по миру баб мыкаются безмужних — думаешь, легко им? Эге! Я-то знаю. Сама до двадцати восьми годков в девках ходила — женихи мои все на полях полегли, по всей Европе косточки разбросаны. Отец-то на целых восемь лет старше меня, и ничего, пошла, потому как другие только кобелировали, а отец — нет, пришел честь по чести к маме с папой, вот, дескать, я такой-сякой, немазаный-сухой, была семья — раскатилась, жена не дождалась, с уполномоченным спуталась, отставку ей дал. А я ему понравилась строгостью и неподступностью. Вот видишь, кто кого за что любит, за что уважает. Я тоже привыкла к нему. Шумливый, порой смурной, поговорить любит, но зато не обманет, копейки не пропьет на стороне, пальцем не тронет, доброту свою имеет. Вот так, Танюшка. Жизнь, она только в книгах да в кино по любви устроена, а в натуре зачастую на привычке да на взаимном уважении держится. А хорошего человека и полюбить недолго. Ну, что ты хмуришься?

Танька сидела молча, надув губы, глядя на ползавшего по полу таракана. Кот, растянувшийся вдоль печи, лениво следил за ним, видно животина эта забавляла его, но не настолько, чтобы кидаться за ней из теплого местечка. Таньке было грустно, тоскливо. Как-то по-новому, остро, щемяще сжималось сердце. Мать не понимает ее, это точно, думала она. Мать тут приросла — к этому месту, к этому противному мясокомбинату, к этим голым сопкам, к этим ветрам, к этому серому, унылому поселку. А ей, Таньке, хочется иной жизни, хочется поездить по свету, побывать в Москве, на юге, увидеть море, походить по тайге, слетать на самолете куда-нибудь. Ведь она даже не видела «живого» самолета — в кино только да по воображению из книжек. Но главное не в этом — в другом. Она думает про Николая Лутошкина, Любиного брата, студента геологоразведочного факультета, и он встает перед ее глазами стройный, белокурый, улыбающийся, с такими же, как у Любы, голубыми глазами. Он всегда был ровен и мягок, вечно подшучивал, смеялся, со всеми был по корешам, никого не выделял ни любовью, ни ненавистью. Никто не знал, даже Люба, закадычная подружка, что всю жизнь, как помнит себя, Танька любила Колю Лутошкина. И теперь, думая о нем, Танька живо вспоминала, собирала по крохам события жизни, когда она была с ним рядом.

Вот они, еще совсем пацанятами, всей поселковой оравой бегут сломя голову из песчаного карьера от разворошенного свадебного клубка змей. Они мчатся в ужасе, в дикой панике, и Танька вдруг запинается, падает и разбивает в кровь нос. Все, кроме Кольки, уносятся вперед, лишь он один возвращается к Таньке, помогает встать, отряхивает пыль, вытирает ей нос. И никаких, оказывается, змей нет, никто за ними не гонится. А руки у Кольки, оказывается, мягкие и добрые, и, когда он притрагивается к ней, по телу пробегают приятные мурашки.

Или вот: день рождения Любы, ей исполнилось шестнадцать, а Колька уже собирается в институт. Гуляли у Любы — пили домашнее пиво с изюмом, играли в испорченный телефон, танцевали под радиолу. Потом стали крутить бутылочку и три раза кряду выпало Кольке Лутошкину целовать Таньку Стрыгину. Первый раз он поцеловал ее в лоб, второй раз — в щеку, а третий — в губы. Таньке показалось, будто вспыхнул яркий свет и грянул оркестр. И тут Колька еще раз, сверх программы, поцеловал ее в губы. Кругом засмеялись, захлопали в ладоши, а Танька, покачиваясь, вышла из круга и, как охмелевшая, закрыв руками рот, выскочила на крыльцо, под пляшущие ночные звезды, под шальной весенний ветер.

Были и другие, мелкие события будничной жизни: встретились на улице, поговорили о том о сем, но главное не то, о чем говорили, а то, как он подошел, как посмотрел, как улыбнулся. Таких встреч великое множество — не перечесть, но каждая, по-своему интересная, хранилась в Танькиной памяти бережно и любовно. Как-то ходили в кино, он сел рядом, и всю картину его нога касалась ее ноги. О чем была картина, она не могла вспомнить… Или вот: как-то летом играли на пустыре в мяч, пасовались. Подошел Колька и весь вечер подавал только ей. И все смеялся: я, говорит, тебя, Стрыгина, для сборной Союза тренирую… Уехал в институт, в областной центр, два года не появляется, пишет: летом — практика, зимой — денег нет туда-сюда раскатывать. До магистральной станции двое суток, да от станции ветка — сто с лишним километров, поезд раз в сутки ходит. Да разве деньги и трудности в пути помеха! Кабы что-то было у него к ней, без денег бы добрался и времени бы не пожалел. Вон как у людей бывает: мужьев-жен бросают, моря-горы пересекают, пустыни ползком переползают, ядом травятся, на кострах горят. «Эх, невезучая я!» — думает Танька. Ей становится еще горше, но тут она вспоминает последнее письмо от Николая, которое на прошлой неделе читала ей Люба, и слабая надежда снова начинает теплиться в ней — ведь никого больше не вспомнил Николай в поселке, а ей, Таньке, — персональный привет! «К чему бы это?» — тягуче и устало думает Танька. Она уже не в силах бороться с дремотой, и мать, задумчиво щелкавшая орехи, вдруг говорит:

— Да ты же совсем спишь! Иди-ка, ложись, доченька. Утро вечера мудренее.

Танька сладко зевает, целует на прощанье мать и, сонная, бредет в свою комнату. Мать расстилает ей постель, помогает стянуть тесное платьишко, и Танька без сил валится на кровать. Мать укрывает ее, подтыкает с краев одеяло, гасит свет. Танька уже спит.

С этого вечера Танькина жизнь наполнилась тревогой и ожиданием. Игорь ежедневно попадался ей на глаза и всякий раз пытался заговорить, но она убегала со страхом и смятением на сердце. Родители помалкивали насчет замужества — ждали. Но что-то вокруг нее и в ней самой, она это чувствовала, менялось с каждым днем. Мать купила ей обещанные кофту и туфли, отец перестал кричать и однажды ни с того ни с сего дал десятку, чтобы купила себе что понравится. Да и сама она почему-то не противилась ни этим внезапным и щедрым подаркам, ни странному, непривычному вниманию родителей.

Наконец настал вечер, когда заявился Васька Пятунин, — как поняла Танька, за ответом. Ей стало противно. Она тотчас оделась и, несмотря на ворчание матери, ушла к Любе.

Вернулась поздно. Опять не выспится, зато наговорилась вдоволь, душу отвела — такая уж Люба подружка, все понимает, всегда готова помочь. И поговорили, и песни попели, и на картах погадали. Люба тоже советует не ждать синицу в небе, она б и сама вышла хоть сейчас, да никто не берет. Герка Шурыгин, школьный воздыхатель, все норовит пообниматься в темных углах, а до серьезного шага кишка тонка. А других парней просто нет, не то что в городе, где можно иметь выбор…

Дома было накурено, пахло вином, жареным мясом и одеколоном.

— Принесла нелегкая! — проворчал отец, лежавший под одеялом с газетой в руках.

Мать гремела посудой на кухне. Танька подошла к ней сзади, обняла за плечи. Вера Прокопьевна вздрогнула, отшатнулась.

— Господи! Напугала-то как! Задумалась, стою, а ты — разве можно так?

И в голосе ее, и во взгляде не было обычной теплоты — голос звучал сухо, глаза смотрели как на чужую.

— Что так поздно? Где была?

И, не дав Таньке ответить, быстро сердито проговорила:

— Должна тебе сказать, Татьяна, так не делают. Ты уже не ребенок. Пришел человек — по серьезному делу, за ответом. А ты — как маленькая или дурочка, не пойму.

— А чего они ходят? Не люблю его — сказала! — Танька упрямо надула губы, исподлобья уставилась на мать.

— Чего ты на меня уставилась, как ревизор? На себя посмотри! — Мать закипала, у нее мелко дрожал второй подбородок, глаза округлились, а губы стали тонкими и синими.

Из комнаты выскочил отец.

— Чего ты парню молчишь? — закричал он с ходу. — Он к тебе как человек, а ты?

— Ишь, «не люблю», — продолжала мать. — Любовь ей подавай! Об жизни надо думать, а не глупостями заниматься. Полюбишь!

Танька стояла в углу, растерянно глядя на мать.

— Не привередничай! — взвизгнул отец. — Мать правильно говорит. Посмотри на себя — страхолюдина!

— Макар, Макар, — опомнилась мать.

— Пусть спасибо скажет, что пришел по-хорошему, по-человечески. Другой бы помусолил-помусолил да выбросил.

Танька часто-часто заморгала, слезы покатились по ее красному с мороза лицу.

— Что вам от меня надо! — со злостью, с болью выкрикнула она. — Избавиться от меня торопитесь, да? Так и скажите! И я уйду, уеду куда-нибудь. Так и скажите…

Родители переглянулись. Вера Прокопьевна осуждающе покачала головой и сделала глазами мужу знак удалиться. Он расслабленно махнул рукой и, бормоча как старик, ушел в комнату. Вера Прокопьевна закрыла дверь. Танька плакала навзрыд, она близка была к истерике. Вера Прокопьевна налила воды и придвинула кружку Таньке.

— На-ка, выпей да успокойся. Никто тебя насильно не заставляет. Как хочешь.

Она заморгала точь-в-точь как Танька, порывисто обняла дочь, прижала к груди и разревелась вместе с ней. Так они выли и раскачивались, хлюпая мокрыми горячими носами, бормоча что-то бессвязное — каждая свое, не слушая друг друга, выплакивая обиду и горечь своей замкнутой жизни.

Поздно ночью, после сердечного разговора с матерью, согласилась Танька подумать и дать твердый ответ не позднее, чем через две недели — ровно столько, как вывела в уме Танька, надо было, чтобы почта сходила до областного центра и обратно.

На другой день, в перерыв, Танька выманила Любу из столовой (сама она бегала обедать домой) и, краснея от стыда и смущения, попросила ее сегодня же, безотлагательно написать Николаю письмо, в котором промежду прочим говорилось бы про нее, Таньку, что ее, дескать, усиленно сватают, но она, дескать, не мычит, не телится, тянет резину, хотя парень, который сватается, вполне ничего. И пусть Николай срочно-пресрочно вышлет ответ и напишет, думает ли приехать к Новому году. И непременно — привет от Таньки Стрыгиной и самые наилучшие пожелания здоровья, успехов и счастья в личной жизни.

— Ой, Танюшка! — только и сказала Люба, внимательно, с интересом глядя на подружку.

Танька сжала ей руку и, сдерживая готовые вот-вот вылиться слезы, тихо попросила:

— Вечером напишешь, ладно?

— Ой, конечно! Но как же ты так? И давно? — в голосе Любы звучали и жалость и удивление.

Танька кивнула опущенной головой и вдруг, сорвавшись с места, кинулась бегом из столовой.

Ответ от Николая пришел на удивление быстро. Как всегда, это был один тетрадный листок, исписанный с обеих сторон аккуратным почерком. Николай писал, что учеба его идет нормально, что на носу зачетная сессия, что зимой приехать не сможет, но летом нагрянет наверняка, потому что удалось определиться в партию, которая шарится в здешних местах. Еще он спрашивал, что купить матери и Любе, теперь он стал богачом: наконец-то им заплатили за летнюю практику, сразу за три месяца, и он приобрел себе костюм и туфли. В конце письма шли строки, которые Танька запомнила наизусть:

«…Татьяне привет! Передай ей, пусть никого не слушает, а решает сама. Если нравится Игорь, пусть выходит за Игоря. Если не нравится, пусть посылает всех к черту. Надо быть хозяином своей жизни, а то мы сами загоняем себя в рабство обстоятельствам. Лично я не женюсь, пока не обойду земной шар трижды. Желаю ей счастья…»

До последнего срока, когда надо было давать ответ, оставалось три дня. «Уехать, уехать», — тоскливо ворочалось в Танькиной голове. Но куда ехать и как это сделать, она не знала. Вечером она пошла к Любе за советом, но только наревелась вдоволь с подружкой, а никакого выхода не придумала. Люба еще больше запутала ее и напугала своей рассудительностью. Ведь чтобы уехать, рассуждала Люба, надо знать, куда ехать, надо иметь там родных или знакомых, чтобы зацепиться на первое время. Потом надо выписаться из квартиры, уволиться с работы, сняться с комсомольского учета. Надо раздобыть где-то денег. Как все это сделать без согласия родителей, когда буквально все у них в руках и даже Танькину зарплату получает мать?! Да никто с ней разговаривать не станет. А какой звон пойдет по поселку, стоит только заикнуться об увольнении!

«Покончить с собой» — была вторая мысль, страшная, холодная, отвратительная. Танька думала о смерти, и ей представлялась бабушка, лежащая в гробу, желто-зеленая, со впалыми щеками, с челюстью, подвязанной платком, с полуоткрытым беззубым ртом и приоткрытыми глазами. Танька представляла себя в таком же виде, и ее пробирал озноб. Нет, такой выход был ей не под силу. Что делать, она не знала.

Она почти ничего не ела, стала плохо спать, отупела от дум и нерешительности и впала в какое-то странное полудремотное состояние. Со стороны казалось, будто она все время напряженно о чем-то думает, пытается решить трудную задачу, но если бы ее спросили, о чем она думает, не смогла бы ничего сказать. В голове, а главное — на сердце, в душе была пустота.

И вот наступил день, когда она должна была дать окончательный ответ. Уже с утра ее познабливало — то ли простыла, то ли от нервов. Разделывая мясо, она дважды резанула себя по пальцам, но не почувствовала боли и только в перерыв, когда смыла с рук кровь скотины, равнодушно увидела глубокие раны.

Вечером, выйдя из цеха, она сразу же заметила Игоря — он стоял у ворот, конечно же поджидая ее. Ей стало противно и страшно, она вернулась в цех, как будто забыла что-то, а на самом деле спряталась в темный уголок бытовки, за шкафчики, и просидела там неподвижно долго-долго, как показалось ей, целую зиму. Ее обнаружила уборщица и, раскричавшись, выгнала из бытовки. С трудом переставляя затекшие ноги, озябшая, оцепеневшая, Танька вышла из помещения. Во дворе было темно и пустынно. По тропинке, мимо кожевенного склада, через распахнутые ворота побежала она неуклюжей трусцой, трясясь от страха и холода.

Мела метель, но мороз держался изрядный. В мутной мгле раскачивались желтые пятна фонарей — тусклые, редкие, бесполезные. Улица была пустынна. Впереди, темный, словно нежилой, стоял в ряду таких же домов ее дом. Таньке показалось, будто какая-то черная тень метнулась за угол. Она постояла, с опаской всматриваясь в темноту, но ничего не появлялось.

Домой идти не хотелось: опять родители будут приставать с разговорами, требовать ответа, ругаться. Она решила сходить к Любе. Медленно, боком, борясь со встречным ветром, пошла она по скользкой накатанной дороге и вскоре остановилась возле клуба, серого кирпичного здания с колоннами. У ярко освещенных пустых щитов «Сегодня» и «Скоро» крутило поземку. Беспородная дворняжка стояла у стены, зябко поднимая то одну лапу, то другую. Танька поманила ее, и собака подбежала к ней с выражением страдания и скорби на заиндевелой морде. «Заведу-ка ее в подъезд», — решила Танька и, поманивая собаку, торопливо пошла к ближайшему двухэтажному дому. Она запустила собаку в подъезд, темный и глухой, как пещера, но зато теплый и пахнувший жильем, и, довольная, отправилась к Любе. Пройдя несколько шагов, она обернулась — какое-то черное пятно маячило в ночной мути. Танька прибавила шагу, но пятно не отставало, — теперь было ясно, что ее нагоняет человек. Танька бросилась было бежать, но человек окликнул ее по имени, и она остановилась. Это был Игорь. Его лицо было красно и мокро от метели, воротник армейского полушубка закуржавился.

— Ну, чего гнался? — грубо спросила Танька.

Игорь тиранул под носом своим здоровенным кулачищем и ощерился в улыбке.

— А че, напугалась?

— Как шатун, бродишь. Не спится?

— Ага, — кивнул он и снова вытер под носом. — Простыл я, Таня.

— Дома надо сидеть, раз простыл.

Он странно хмыкнул, развел руками.

— Ваську жду.

— Пойду, — пересилив дрожь, сказала Танька.

— К Любе? — Игорь сильно потер ладонь об ладонь и вздохнул. — А я как?

Танька дрожала, даже глаза у нее прыгали, и все расплывалось, как в тумане.

— Ну, все ж таки? — спросил Игорь.

— Не-е, — промычала Танька.

— А когда?

— Н-не…

Он огорчился, и так искренне, что ей стало жалко его. И он уже не казался ей таким противным, как прежде. Но что она могла ответить ему, если кроме этой внезапно возникшей жалости не чувствовала к нему ничего? Она повернулась и, нервно ежась, быстро пошла домой. Она так промерзла и устала и так хотела спать, что мечтала сейчас об одном: забраться под одеяло, закутаться с головой, затихнуть и ни о чем не думать.

Родители встретили ее настороженно. Смотрели выжидающе, но ни слова не произнесли. Мать звала ее пить чай, но Танька отказалась, быстро разделась и юркнула в постель. Родители вскоре тоже легли, она слышала, как они шептались о чем-то, то повышая голос, то понижая до шелеста.

Ночью Таньке становится жарко, она в полудреме — то ли спит, то ли бредит. Странные цветистые картины возникают перед ее глазами. То ей кажется, будто она лежит на горячем чистом песке, на берегу теплой широкой реки и ноги ее шевелятся в зеленой воде, как рыбьи плавники. То видится, будто идет с Николаем по весенней степи, он собирает какие-то камни, она — цветы. Цветочек к цветочку — тесные букетики, голубые маленькие бутончики, как искорки… Все поле покрыто ими, словно горит голубым огнем… И она не одна собирает цветы, еще кто-то рядом с ней, тесная толкающаяся толпа, и все бегут, торопятся нарвать как можно больше и успеть, успеть куда-то. Она тоже спешит, тоже толкает соседей и все вперед, вперед… И вот она спотыкается и чуть не падает. Кто-то поддерживает, как бы подпирает с боков, подталкивает сзади. Она упирается руками во что-то мягкое и видит кругом себя грязную всклокоченную шерсть, желтые сосульки, мохнатые уши, лепехи примерзшего навоза, рога. Ее сжимает, крутит, тащит куда-то, глухо постукивают копыта о деревянный настил, трутся, шуршат стылые шкуры, доносится учащенное дыхание. Резкими короткими шажками ее несет все вперед и вперед, в сужающееся пространство — мутное, черное, гибельное, — оттуда слышатся хриплые стоны, вяканье, скрежет машин. Ее сжимает все сильнее, все глубже засасывает в жуткую воронку, она как бы теряет все свое тело — ни рук, ни ног, ни головы — одно сердце, бьющееся, ноющее, трепыхающееся на окровавленном столе…

Танька стонет, мечется в жару, в бреду. Вспыхивает свет, над ней склоняется мать. Танька дрожит, клацают зубы, она бормочет бессвязное, вскрикивает, плачет. Мать не отходит от нее до утра, утром вызывает врача, остается дома день и другой, пока не проходит горячечный кризис.

Постепенно Танька поправляется, у нее чернеют, шелушатся обмороженные щеки и кончик носа, глаза тускнеют, наливаются тоской. Она не хочет поправляться, не хочет вставать с постели, выходить из дому. Врачиха говорит, что не может больше продлевать больничный, — надо идти на ВКК. Но кто же признает ее больной, — по всем внешним данным она здоровее самой здоровой. Кто определит болезнь, которая тонкой иглой ушла в сердце, спряталась в душе, растворилась в крови?

…В последний день декабря, с утра, когда разошелся морозный туман, к поселковому Совету подкатил «Москвич» с куклой на радиаторе, украшенный разноцветными лентами, шариками, бумажными цветами. Из машины вывели Таньку — в белом свадебном наряде, немую и неловкую в движениях, как заводную куклу. Возле нее суетились мать, Люба, товарки с мясокомбината, говорили что-то, одергивали, поправляли платье невесты. Танька стояла с отрешенным, застывшим лицом, как глухая.

Ее завели в поссовет — там все было готово. Формальная сторона заняла немного времени — Танька Стрыгина стала Татьяной Макарычевой.

1974

ЗАБОТА

Полгода держался Трофим Маньков после смерти жены, сам себе готовил, прибирался в избе, простирывал бельишко и даже скорняжничал понемногу, но с конца сентября испортилась погода, холодная морось наползла на почерневшую, словно вымершую Суетиху, полили дожди, повисли сырые туманы, и у старика пуще прежнего разнылась нога, пропал последний сон, заломило в груди. Так накатывало на него каждую осень, и нынешнее было не в новинку. Все хвори и боли перенес бы, перестрадал бы старик и вышел бы в зиму притерпевшимся, кабы не досадный, вроде бы мелкий конфуз, случившийся с ним в один из таких промозглых дождливых дней. Нес как-то полведра воды от колодца, поскользнулся на глинистой тропке, сел нараскаряку и — не встать, руки-ноги разъезжаются, хоть ты тресни. Даже старый кобель Жулан принялся взлаивать на него из-под навеса.

Тогда-то, с горечи, с отчаянья, он и решил написать сыну письмо: приезжай не медля, продадим дом, забирай к себе. Написал, запечатал в конверт, и в тот же вечер соседская девочка отнесла письмо, бросила в почтовый ящик у тракта.

Еще в марте, после похорон Тренушки, уговаривал его Анатолий, сын, перебираться в город. Теплой уборной сманивал, горячей водой, которая сама из кранов льется, телевизором своим, «Старт» называется, смотри, дескать, хоть с утра до ночи, хочешь — областной центр, надоело — «орбиту». Про батареи толковал: всю зиму пышут жаром, ставь подле раскладушку, как на печи будешь. Чем не жизнь? Нет, не захотел старик в город. Тренушка здесь покоится, отец-мать тут же схоронены, да и вообще, каждая собака знает в Суетихе, родные места.

Не такой он был еще и старик: шестьдесят восемь без малого. По годам-то еще хоть куда, в его-то годы еще вовсю и в поле работают, и зайцев гоняют, и водку пьют — деревенские крепче городских, в движении живут, на вольном воздухе, на чистом натуральном продукте. Была бы и у него такая житуха, если бы да не кабы, да не шрамы и хвори, да внутренняя ломота от ран и ушибов, про которые сам-то забыл-перезабыл на восемь рядов, а тело помнит.

Не брошен он был в одиночестве, помогали ему люди от доброго сердца: соседи, Анастасия и Михаил Бутовы, дочка их, тихая девочка Любушка, друг сердечный Алексей Иванович Карпенко, тоже пенсионер, давний товарищ по рыбалке и охоте. Да и другие захаживали, не забывали — по делу приходили, с заказами и просто так, навестить.

Был он в деревне известный мастер по выделке шкур: ондатру, барсука, лисицу, белку, зайца — любого пушного зверя выделывал. Почти что на одной ноге костылял, а руки и голова в порядке, знали свое дело. Последнее время помогали ему в работе сами заказчики: таскали воду, квасили, выминали скорье, сбивали мездру, выносили слив — он только посматривал, говорил, так или этак. Помощники навяливали деньги, рублик там или два за шкурку, приносили харчей — от этого не отказывался, благодарил, но каждый раз кололо его в самое сердце от обиды и еще какого-то непонятного чувства: неужто стал такой развалиной, что не обслужит себя, живет милостыней, подаяниями. Нет, негоже, думал он, высматривать иждивенческими глазами, сидеть на шее у людей, пусть не даром, за труды, за советы кормят, но все равно негоже.

Копилась в нем эта горечь, как угар в закрытой избе, но после того, как отправил сыну письмо, вроде сквознячком потянуло по душе, забрезжила светлая полоска, и жизнь началась с новым смыслом — в ожидании и надежде.

Шли дни, и старик все тверже укреплялся в своем решении перебираться к сыну. Он представлял, как там в городе у сына будет ему спокойно и бесхлопотно. Может, и правда, от горячих-то распарок поменьше станет донимать его нога-холера, и он вздохнет наконец с облегчением.

Думал он и о внуке с внучкой, Сашуньке и Верочке. Ласковые, хорошие ребятки, каждое лето привозили их в деревню, пока бабка жива была, — то Анатолий привозил, то жена его, Ирина. Есть у него кое-какие запасы — беличьих с десяток, ондатровых пять или шесть, штук пятнадцать кроличьих шкурок, — будет потихоньку шить детишкам шапочки, рукавички меховые, дошки. Он ведь не только выделывать умеет, но и шьет мало-мальски. Пенсия идет, за дом получит, кое-какие сбережения на книжке есть — не иждивенец. Да вроде не похоже, что Анатолий или Ирина попрекнут его куском хлеба. Сколько они с Матреной перепосылали им продуктов разных, мяса, картошки, молока мороженого кругами, сколько шкурок сын поувозил после каждого своего приезда — это все не для счету, конечно, а для очистки собственной совести надо знать, чтобы сразу поставить себя в семье сына не бесполезным нахлебником, а поработавшим и заработавшим право жить на равных.

Через неделю старик уже с нетерпением считал часы и чутко прислушивался к ворчанию и погавкиванию Жулана, к стукам и скрипам за окном — не Тоха ли это, единственный его сын, надежда и опора на старости лет.

Анатолий приехал на девятый день, после обеда. Ввалился в избу, швырнул пустые чемоданы на лавку под окном, заглянул за обвисшую занавеску в спаленку.

— Па-адъем! — гаркнул он, как, бывало, кричал, когда дежурил по казарме.

Старик, столько ждавший, а теперь как назло вздремнувший чуток после горячего обеденного чая, кое-как продрал глаза и, кряхтя, смахивая задубелой своей ладонью вдруг вытекшую слезу, поднялся с кровати, поспешно заковылял к сыну, забыв от радости про палку.

Они обнялись, трижды поцеловались. Старик рядом с Анатолием казался сухоньким поджарым подростком. Сын был широк и грудью и лицом, красным от холода и недавней ходьбы. Пока он снимал черную казенную шинель, вешал на гвоздик казенную же фуражку с белыми крылышками на околыше, пока стягивал мокрые носки и обувался в старые отцовские бурки, теплые, прямо с печки, пока приглаживал рыжеватые поредевшие со лба волосы, отец топтался возле, упираясь одной рукой в дверной косяк, а другой пытаясь помочь: то придержать шинель, то повесить фуражку, то показать, где бурки. Сын покряхтывал, раздеваясь, жадно оглядывал внутренность дома. Беглый взгляд его останавливался на старике мельком, как бы случайно, и когда глаза их встречались, сын подмигивал отцу, словно боясь, как бы не передать ему все, что привез, разом, в одном долгом взгляде.

Жулан, тихо вошедший в избу через раскрытую дверь, стоял у порога, виляя хвостом, и радостно щерился. Анатолий потрепал его за ухо, взлохматил шерсть на загривке.

— Узнал, псина.

— Ну, — обрадовался старик. — Я лежу, жду, голос, думаю, подаст, а он — ишь, признал.

— Сколько ему уже?

— А бог его знает, одиннадцать, однако, весной будет. Весеннего он помета, — сказал старик, кивнув на пса.

Жулан деликатно переступил на несколько шагов и сунулся мордой под ласковую руку старика.

— Ты-то не помнишь, в армии был, мать, та помнила бы, — продолжал старик, поглаживая собаку, — в апреле я его от Карпенки принес, ага, точно, в апреле. Мать глянула, смеется: какой же это кобелек? — это ж, говорит, жуланчик, птенец — вон, говорит, чепчик на головке, крылышки серые по спинке, черенький воротничок на грудке и ленточка черенькая по пузцу к морковке. Так, покойница, и прозвала: Жулан — он ее крестный, первая купала его.

Отвернувшись, старик замотал головой, растроганно вытирая то один глаз, то другой.

— Ну, ну, батя, — нарочито бодрым голосом сказал Анатолий, прижимая старика к своей груди и увлекая за собой в горницу. — Все будет нормально. Перевезу тебя в город, будешь кум королю. Главное, батя, не боись, не дрейфь. Наметил линию на переезд — держись, не отходи от нее. Город, он, конечно, не деревня, сразу тебе скажу. Есть там свои минусы, но зато плюсы какие! Одно пиво чего стоит. У меня у подъезда ларек пивной, продавщица знакомая, я ей билеты достаю — всю дорогу с пивком. А тебе, батя, при твоей худобе, — Анатолий оценивающим взглядом окинул отца с ног до головы и поправился: — при твоей стройности, батя, пиво будет оченно полезно.

Старик и смеялся, и плакал, и, чтобы скрыть, замаскировать слезы, все кашлял, с досадой постукивая себя в грудь, будто не к месту, не ко времени напал кашель. Жулан, лежавший у двери, смотрел настороженно, тревожно.

По случаю приезда сына и ради важного такого решения об отъезде из родного гнезда выставил старик припасенную бутылочку простой водки, принес и огурчиков, помидорчиков, капустки, грибков соленых, еще Тренушкиного засола. Сын достал из чемодана кусок городской колбасы в промокшей бумаге, банку рыбных консервов и бутылку «экстры». Старик, увидав еще одну бутылку, застрожился, велел сыну убрать привезенную водку и нынче пить только эту, его. Анатолий охотно подчинился — сунул «экстру» под стол, за ножку, чтобы не бросалась в глаза от порога.

Пока старик налаживал закуску, сын безостановочно говорил — рассказывал, как доехал, почти без приключений, если не считать, что часа два буксовали на раскисших объездах; перескакивал с одного на другое, поведал о том, как не хотело отпускать его начальство из-за нехватки носильщиков на вокзале, но все же отпустило, потому как «батя-то там один, ждет». О детишках выложил последние новости: Сашка записался в секцию бокса и вчера пришел с расквашенным носом, Вероника обрезала косы, за что мать всыпала ей по первое число.

Старик слушал и не слушал, больше догадывался по отдельным словам о той, городской жизни, которая приближалась к нему, казалась близкой и манящей, как луна в полнолуние.

Анатолий наполнил стаканы. Чокнулись. Анатолий выпил весь стакан одним духом, старик чуть пригубил. Крякнули дружно, переглянулись по-родственному, засмеялись.

Анатолий подмигнул старику, навалился на еду. А старик все поглядывал на сына, уплетавшего за обе щеки, и радовался. Какой еще молодой у него сын! Да какой шустрый, веселый — с таким не пропадешь! Хорошо, хорошо будет житься им в городе, любит он сына, и сын любит его.

И как в сказке, видно, от этих светлых мыслей, от сильного желания побороть недуги для жизни на новом месте вдруг отпустило ногу, словно сняло два каменных обруча над и под коленом. Старик даже задержал дыхание, боясь, как бы не спугнуть сладостный миг облегчения. Глаза его увлажнились. Он чуть покрутил головой, находясь и слухом и всем нутром там, в ноге, ожидая, что вот сейчас снова сожмет. Но нет, легкой, здоровой казалась нога. Он даже притопнул ею для пробы — ничего!

— Слышь, Тоха, чудеса: ты приехал, и ногу отпустило! — ошалело глядя на сына, сказал старик. — Во чудеса, едрит твою налево!

Сын ухмыльнулся, говорить ему пока было некогда — ел. Старик придвинул поближе к нему закуски. Анатолий налил себе еще полстакана, плеснул, несмотря на отказы, и отцу. Прожевав, он уставился в запечье, где на веревках сушились выделанные шкурки, и глаза его, светлые, маслянистые от горячего аппетита, одобрительно сощурились.

— Хороший бизнес, батя. Шкурок десять, да?

Старик обернулся на шкурки, пожал плечами, бог его знает, не считал. Был он весь еще там, в исцеленной ноге, и благостная улыбка кривила его тонкие синеватые губы.

— По сколько нынче выделка? — спросил сын и, понюхав водку, содрогнулся.

Старик застенчиво поскреб затылок, стараясь согнать с лица непривычную радость, от которой ему было не по себе и которой он почему-то стыдился.

— За харчи делаю. Сам-то не варю, вот люди и подкармливают. Иные рублики суют, но как брать? Харчи же.

Сын промычал что-то нечленораздельное, прошелся глазами по потолку.

— А это что? — Он вдруг поднялся, вытянулся из-за стола, разглядывая что-то в том месте, где матица своим краем ложилась на стену. — Грибок? Жучок древесный?

Не переставая жевать, он перехватил вилку за острие и, взобравшись на лавку, потыкал в край матицы, отковырнул известковую корку — посыпалась труха. Анатолий чуть не поперхнулся, торопливо проглотил.

— Что делать будем? — спросил он, уставясь на отца. — С минуты на минуту покупатель придет, а тут…

— Какой покупатель? — удивился старик. — Кто сказал?

Анатолий помахал вилкой, как бы говоря, погоди, не мешай соображать.

— Вот что, — сказал он, опустившись на место. — Придут люди, в дом не пускай, скажи, сын устал с дороги, спит, пусть завтра приходят, с утра. Понял? Устал с дороги, это же нормально.

— Какие люди? — недоумевал старик.

— Иван Спиридонович с женой, учителя, вот кто!

— Кобызевы?

— Ну.

— Дом смотреть? Наш дом?

— Ну чего ты как в цирке шапито? Кобызевы придут смотреть. Им нужен дом, хотят выделить молодых. Самим строить нету пару, казенный второй никто не даст, а купить небольшенький, вроде нашего, то, что нужно. Уразумел?

Старик повертел сухой своей головой, как бы приплюснутой с боков, потрогал кадык, морщинистой кочкой торчавший из рыжевато-серебристой щетины, и, вздернув плечиками в заношенной нательной рубахе, прошепелявил:

— Нишего не понимаю. Откуда бы им знать? Я ше никому ни слова ни полслова.

— Ты ни полслова, а у меня, — Анатолий постукал ногтем по циферблату часов, — сдельно-прогрессивное. Я что, неделю тут буду груши околачивать? У меня, батя, каждый час припек дает, пока я там, — многозначительно добавил он, показав вилкой за спину, подразумевая под словом «там» город. — Я, батя, пока до тебя шел, сто дел обделал.

Он еще налил себе водки, выпил, быстро доел картошку, схрумкал огурец и, подмигнув ошеломленному отцу, поднялся из-за стола.

— Двери на крючок! Окна занавесим и — за дело! — сказал он, потирая руки. — За ночь марафет наведем, утречком — пожалуйста, покупайте.

Он подошел к двери, остановился над псом. Жулан поглядывал на него исподлобья виноватыми печальными глазами и тихо бил хвостом. Анатолий хмыкнул, размышляя, как с ним быть, оставить в избе или выставить вон. Решив, видно, что пес будет мешать, он без церемоний вытолкал его ногой в сени и дальше — на крыльцо. Накинув крючок, вернулся в избу, задернул занавески, включил свет.

Старик заволновался. Ему казалось, что момент расставания с домом настанет не так скоро, думал, сын поживет недельку-другую, спокойненько обсудят, найдут покупателя, сторгуются, посидят, как положено, на прощание под родной крышей, сходят на кладбище, не спеша соберут вещи… А тут, оказывается, горит: раз-два, и уже покупатель.

Анатолий меж тем обошел горницу, заглянул во все углы, ковырнул там, поскреб тут, покачал рамы, сморщившись, попрыгал на ходивших ходуном и скрипевших половицах. Расшуровал печь, подбросил дровишек, принес из сеней ведро с известкой, молоток, гвозди, столярные инструменты. Снял форменный китель, остался в розовой трикотажной рубашке, которая была маловата — тело так и выпирало, давило во все стороны.

Старик подозвал его к столу.

— Тох, ну, а как же цена, документы и все такое прочее? Как ты себе думаешь?

— Цену завтра скажем. Не меньше восьми сотен.

— Сколь-сколь? — не поверил своим ушам старик. — Восьми?!

— А что? Мало? Давай тыщу запросим, но тыщу — это спугнуть можно.

— Да ты что мелешь, Тоха! Какая тыща, какие восемь сот? — заторопился старик. — Это ж надо быть совсем — восемь сот! Да вон, летом Вильяновы продавали домину, пятистенную, с верандой, новенький дом и то за шесть. А я свой — за восемь? Да что ж, совести у меня нет?

Анатолий взял с тарелки кружок колбасы, сложил пополам и, выждав, когда отец перевел дух, ловко сунул ему в рот. Старик хотел было выплюнуть колбасу, но сын цыкнул на него: «Ешь!», и старик принялся усердно жевать, перекатывая колбасу между немногими оставшимися во рту зубами.

— Жуешь и жуй. И помалкивай, — сказал Анатолий, вытирая руки об штаны. — У тебя совести излишки, а у меня недостача, вот на двоих нам и будет в самый раз.

Старик выплюнул колбасу.

— Я продаю дом! — выкрикнул он и пристукнул кулачком: — Четыреста, и никаких!

— Батя, ты что? — Анатолий выпучил глаза и беззвучно засмеялся, придерживая живот ладонями. — Ты куда собрался? На Луну? Или на Марс, где бесплатный квас? Ты уедешь и больше никогда никого тут не увидишь. Понял? А в городе за эти две-три сотни горбатиться придется — мне! Мне! Мне!

Старик вдруг понял, что сын рассердился не на шутку, еле сдерживает себя, и спасовал.

— Ты пойми, сынок, как неловко-то перед людьми, — жалобно проговорил он, протягивая к сыну руки, как за прощением. — Особо Кобызевы! Учителя ж твои. Десять лет тебя учили, свидетельство, или как там его, вручали, да и потом, как ты в армию ушел, беспокоились. Люди-то добрые, сердечные. Матери вон сколько помогали, пока хворала. Кто б еще такие лекарства достал? Все ж таки какая поддержка! Может, оно и бесполезно было, а может, и нет — кто скажет?

Приложив руку к сердцу, Анатолий поклонился порогу:

— Спасибо им до земли. — Распрямившись, он наставил на отца указательный палец: — Между прочим, батя, если уж по чистоте, мать от деревни твоей, от холода вечного, от лошадиной работы заболела. И сам ты туда же смотришь. Я звал в свое время, как людям говорил: переезжайте в город — не захотели, вот теперь и получайте!

Старик совсем сник от этих слов. Точно, в самое больное место угодил Анатолий, точнее невозможно. Уколол-таки, не пожалел. Верно, было дело, звал, уговаривал, работу подыскивал — не захотели подниматься. Теперь-то чего вспоминать? А в городе? Лучше бы жилось им, привыкшим к вольному воздуху, к ясным зорькам над речкой, к своему огороду, корове и собственной баньке, где каждая досочка выскоблена добела своими руками? Кто ведает, как бы пошла жизнь там, в городе, в тесном закопченном углу, среди гари и шума? А тут — сосновые боры, лиственные леса, чистые, светлые, грибные, ягодные. Никаких тебе ни комаров, ни клещей, ни гнуса, как в других, темных лесах. Местность ровная, малость покатинами, богатая и полями, и лугами, и озерами. Речка Лопашка не велика, не быстротечна, но щучек и карасиков добывают на расстегаи местные мужички. Да и не в одной только рыбе дело — берега песчаные, вода теплая, прозрачная, с галечными россыпями, с перекатцами; черемухи по берегам, боярышника, смородины — и красной и черной, в иные годы красным-черно под кустами по осени, некому собирать, у всех до отвала. Любила Тренушка родные места, деревню свою ой как любила! И ее любили — и люди, и животина всякая тянулась к ней. Бывало, сядет Трена вечерком на лавочку в ожидании коровы, сидит, задумавшись, а живность, вся, какая есть во дворе, так и липнет: кот Рыжка — на колени, Жулан — к ногам сворачивается, куры кольцом обступают, коза Белка тоже ласки требует, кота норовит согнать. Куда ж от всего этого в город? Не канатами, а ищи чем покрепче, были связаны с деревней — так и не тронулись. Уж кто-кто, а сын-то знает всю подноготную…

Анатолий обстукал, общупал матицу, соскоблил старую, в несколько слоев известку — иструхлявилось дерево, особенно в четырех местах: пальцем ткнешь — как в песок. Старик вылез из-за стола посмотреть, над чем там маракует сын. Увидел гнилушки в матице, так и ахнул:

— Господи! Как же это? Чего ж теперь делать? — запричитал старик, засуетился на одном месте, торопливо пытаясь втолкнуть вылезшую рубаху в брюки, словно собирался бежать куда-то, звать на помощь.

Анатолий почесывал ножом затылок в седых завитушках, соображая, как быть. Он снова ушел в сени, шарился там, громыхал, звенел пустыми банками-склянками, пинал в сердцах ведра с застывшей краской, которой сто лет в обед, наконец вернулся в горницу с комками засохшего мездриного клея и с берестяным туесом, полным опилок. Клея он накрошил в ковшик, залил водой и поставил на печь. Опилки высыпал в тазик, приготовил воды, кисть, разложил старые газеты. Погуще развел, размешал известку в ведре, добавил синьки, поставил в угол, подальше от чужих глаз. Засветил керосиновую лампу и, взяв топор, полез в подпол, смотреть половицы.

Старик следил за его приготовлениями и думал о доме, отчего же так быстро сдал, пошел в труху крепкий с виду, молодой еще дом. В двадцать восьмом отец ставил — всем колхозом помогали: и деньгами, и лесом, и работой. Уж тех людей, кто строил, и косточек не найдешь, развеялись, сгинули — кто на далекой западной стороне, на чужбине, кто на далекой северной и восточной, а кто и в родных землях нашел вечный покой. Дом ставился для принятия и расширения жизни, да только время выпало ему такое, что людям, поселившимся в нем, было не до уюта и разрастания. Тормошливое было время, лютое. Отца насмерть забили в драке лихие переселенцы с голодных приволжских мест, мать надорвалась, тягаючи на колхозных работах сырые бревна, в одну зиму умерли с голоду двое младших сестер. К тридцать девятому году осталось от всей семьи Маньковых трое братьев: старший — Трофим, средний — Гришаня и младший — Семен.

Трофим женился первым, привез из соседней Мамонтовки ненаглядную свою Тренушку. Братья перешли жить в пустовавшую времянку, к соседям, старикам Бутовым, начали было строить себе дома, тоже собирались жениться, но ни построить домов, ни обзавестись семьями так и не успели. Тохе было уже два года, когда началась финская война. Все три брата были призваны в один день. Воевать не пришлось, но год отбарабанили в пехотном училище. Трена с Тохой вернулись к матери в Мамонтовку, и, пока Трофим служил, дом стоял пустой, сырел, выстуживался, ждал. Трофима, как семейного, демобилизовали после первого года, братья остались служить дальше да так и ушагали без передышки в следующую войну, Отечественную. Трофим успел-таки еще чуток глотнуть семейной жизни, перевез Трену с Тохой в свой запущенный дом. И только отогрели его, просушили, наладились жить — опять война. Братья, Григорий и Семен, сразу угодили в пекло, пропали без следа в первых пограничных побоищах. Трофима послали на курсы младших командиров в Омск, и первый, самый кровотечный год, прошел для него везуче. Зато потом выпало ему на всю катушку: страшные гибельные бои, окружение, плен, полтора года мытарств по немецким лагерям, скорый и строгий трибунал после вызволения из плена, штрафбат до первой крови, тяжелое ранение в голову, госпиталь в Саратове, снова фронт. Уже не штрафником, в обычной, стрелковой роте прошел с боями всю Польшу, пол-Германии и в самом Берлине — два пулевых в правую ногу.

Пока воевал, мыкал горе в лагерях, мотался после войны по госпиталям, по курортам, залечивал сбитые гвоздями кости, Трена с Тохой жили у матери. Дом в Суетихе все пустовал, заколоченный, с выбитыми стеклами, с порушенной кровлей, черный и ободранный, будто после пожара. И как ни сушили его, как ни ветрили потом, так и не смогли вывести запаха плесени и болота. Видно, и для дома не прошло даром черное лихолетье — сгнила матица! Это ж кому сказать — не поверят…

Старик тыкал концом палки в матицу, в те места, где сгнило, и сокрушенно качал головой. Как продавать такой дом? Где найдешь дурака, который взял бы дом с гнилой матицей?!

Тихо скрипнули ступени крыльца, кто-то подергал запертую дверь. Старик заторопился в сени. Анатолий высунулся из подполья, выпучив глаза, жестами, сложив ладони вместе и прижав их к щеке, показал отцу, что он, дескать, спит, а посему надо задернуть занавеску перед кроватью. Старик суетливо кинулся обратно, задергивать занавеску. Анатолий, ухватив за ручку крышку подполья, прикрыл себя изнутри.

«Дедушка!» — донеслось снаружи. Старик откликнулся из избы — слух у него был тонкий.

— Любушка это, — объявил он сыну, проходя над ним.

Вошла девочка — маленькая, востроносенькая, в сером полушалке, наброшенном на русую голову, в белом передничке, видно, недавно из школы, не успела переодеться. В руках у нее была эмалированная миска, прикрытая кружком из фанеры.

— Горяченького, с плиты, — сказала Любушка, протягивая старику миску.

— Входи, входи, а то темно там. На стол поставь. Вот спасибо тебе, деточка, — бормотал растроганный и смущенный старик, ковыляя рядом с Любушкой.

— Папа велел узнать, шкурки не готовы ли? — спросила Любушка.

— Глянем, это мы точно глянем, — с готовностью, торопливо сказал старик и тотчас же пошел в угол проверять шкурки.

Анатолий откинул крышку, вылез из подпола. Он появился так внезапно, так бесшумно, что Любушка ойкнула от испуга и кинулась к старику. Он и сам вздрогнул, но, увидав сына, обнял девочку, погладил по плечу.

— Это ж Анатолий, сын мой. — Старик вздохнул и добавил, как бы оправдываясь перед девочкой. — Вот, приехал, забирать меня в город.

Любушка не сводила с Анатолия глаз. Он сделал ей пальцами «козу», шутливо зарычал — она застенчиво прикрылась кончиком платка.

Старик снял с веревки одну за другой пять шкурок, потрепал каждую, помял в ладонях, поиграл мехом, подул, гоняя туда-сюда голубовато-серые волны, и, сложив шкурки одна на другую, протянул Любушке:

— Держи!

Анатолий опередил Любушку, взяв пачку в свои руки.

— Ну-ка, дай-ка глянуть. О-ого-го! — пропел он. — Товар!

Это были большие, великолепно выделанные шкурки кроликов — на шапку и воротник, без всякого сомнения. Анатолий полюбовался шкурками, помял, как и отец, в ладонях, отдал было девочке, но в последний момент придержал, и шкурки оказались в руках и у девочки, и у Анатолия.

— Ты, конечно, их возьми, отнеси домой, — сказал Анатолий, близко склонившись к девочке, — но скажи папке, что дедушка собирается переезжать в город, на переезд нужны деньги. Пусть отец занесет. Сколько тут? — Анатолий снова перебрал шкурки, глянул на отца — тот испуганно замахал руками. — По три рубля за шкурку. Запомнишь?

Девочка ответила опущенными глазами. Она вовсе и не держала шкурки, лишь касалась их, и Анатолию пришлось прикрыть ее руки своими и сжать с двух сторон, чтобы шкурки не выпали.

— Вот так! Ну, беги, а то дел много.

Любушка двинулась к выходу, мелко-мелко переступая ногами и держа перед собой шкурки, сжимая их ладошками, как было велено ей. В сенях ее встретил Жулан, сам открывший лапой дверь, и они вместе вышли из дому — мелькнул только черный, колечком хвост собаки.

Сморщившись от внезапной боли, старик доковылял до лавки, опустился, держась за поясницу, и осторожно распрямил ногу. На сына он не смотрел, старался не смотреть. Анатолий, насвистывая, помешивал клей — в избе уже чувствовался легкий пропастинный дух.

— Зачем ты, Анатолий, деньги-то? — тоскливо сказал старик. — Они ж соседи, столько сделали.

— Батя! — звенящим строгим голосом отозвался Анатолий. — Опять?

— Нехорошо, ей-богу, нехорошо! — страдальчески воскликнул старик. — Не могу я с них деньги брать.

— А ты не бери, кто тебя заставляет — я возьму!

Анатолий сдвинул клей с огня, сходил в сени, запер дверь и снова спустился в подпол. Он колотился там больше часа, подтесывал, вгонял клинья между досками пола и опорными бревнами, пытаясь хоть как-то уменьшить качание и скрип половиц. Со щелями он уже ничего не мог поделать, тут уж было не до щелей.

У старика опять заныла нога, и он прилег на кровать, насупившийся, помрачневший.

Мог ли он обвинять или даже упрекать в чем-нибудь Анатолия? Взрослый парень, сам голова семьи, с восемнадцати своим горбом добывает хлеб. Слава богу, ни с ворами, ни с грабителями не связался, честную дорогу выбрал. Никакой он, конечно, не начальник, техникум кончил после армии, всего-навсего. Звезд с неба не хватал, учился кое-как и тяги особой ни к чему не проявлял: было ему все равно, конюхом ли работать, на тракторе ли, скот ли пасти — лишь бы не бесплатно. Денежки он как-то сразу полюбил, еще пацаном. И что странно: деньги нравились, а жадным не был. Заработает, бывало, на сенокосе, прилично за лето получалось, принесет матери — на, мамка, не жалко! Важно заработать, получить, а что потом с этими деньгами — не тревожило.

Может, и на итээровской должности не усидел, ушел в проводники потому, что там мало платили. Сидел-сидел после техникума в какой-то конторе при железной дороге, надоело мало получать, взял да и подался в проводники. А проводники всегда нужны, в любое время. Лет пять, однако, проездил на поездах. Оклад вроде не изменился по сравнению с конторским, а приносить стал куда больше — за счет приработка: там подвезет кого, там какой грузец подкинет, и набегает с каждой поездки. Оно, конечно, вроде бы и незаконные деньги-то, не его транспорт, государственный, но коли есть свободные места, а поезд все равно катится, отчего ж не выручить добрых людей… Не в этом закавыка — в том, что докатался парень до того, что позаводил чуть ли не в каждом городе полюбовниц. Ирина как чувствовала, взяла как-то потихоньку села в его поезд и в Харькове накрыла миленького, прямо в доме накрыла. А она девка крутая, твердая, вернулась домой и к начальству: так и так, разложение по быту, принимайте меры или сообщу в Москву, самому главному начальству про ваши порядки. Ну, те, конечно, и приняли меры: раз такая петрушка, снять с проводников, перевести в распоряжение начальника вокзала. А начальник вокзала посмеялся-посмеялся над ним, дескать, дурак, не умел чисто делать свои дела, и предложил на выбор две работы: сменным дежурным в багажное отделение или в камеру хранения. Нет чтобы пойти сменным дежурным, должность все-таки, серьезная работа, так он, кобель, в камеру хранения — опять приработком поманило. Поработал с год, показалось, мало платят, разнюхал про носильщиков, которые тележки к поездам выкатывают, — вот где жизнь! Перевелся в носильщики, уже который год с бляхой бегает по вокзалу, как бобик. И надо было учить его, дергать нервы матери и себе, чтоб в сорок лет сын стал катать тележку! Но и носильщик — тоже работа, пусть не ахти гордая, не ахти важная, но честная. Можно и носильщика любить и уважать, если он, как говорится, человек, а не выжига-попрошайка. «Ну, ты!» — мысленно одернул себя старик. Об сыне-то родном… Уж будь справедливым, коли взялся судить: не выжига, не попрошайка, честный работник. Весной приезжал, грамоту показывал: за отличное обслуживание пассажиров и все такое прочее. Так что, может, и нашел сын свою тропку, годы-то его еще какие. Нынче вообще, глядишь, по годам мужик, а по уму — балбес балбесом, так и этот, видно, не далеко ушел…

Старик и не заметил, как уснул, и сон его был ни долог, ни короток, а ровно такой, чтобы увидеть ту страшную, искореженную снарядами храмину, в которой он сидит на площадке у окна, как загнанный заяц, — снизу и сверху, сходясь к нему, все громче, отчетливее доносится немецкая речь. И снова, как и тогда, он ужом выползает через окно на примыкающую к зданию каменную стену с двускатным острым верхом, слышит сзади возгласы удивления, лязг затворов, боится обернуться и все ползет, ползет по каменной хребтине, хватаясь за березки и топольки, пустившие корни меж тесаных камней кладки. Немцы кричат, хохочут, азартно спорят и начинают стрелять. Стреляют по очереди. Они торопятся, мажут, у него потеет спина от боязни: как дадут сейчас сзади между ног, а видно, туда и целятся… Он прикрывается пустым автоматом, сводит ноги вместе, подтягивается на руках, но тут правую ногу отбрасывает в сторону сильным ударом. Он ползет дальше, нога все вытягивается, тончает, как тянучка на палочке, сапог вместе со ступней и голенью остается там, далеко, у самого окна, а бедро, колено тянутся этакой кишкой вдоль стены. Жалко оставлять им ногу, он подтягивает ее к себе, наматывает как пожарный шланг на приклад автомата. Где-то, под самым ухом, торопливыми очередями тарахтит ППШ. Узкое готическое окно, странный треугольный ствол стены, растущий из окна, далекий сапог с чужой ступней — все это окутывается дымом, сквозь бурые клубы оранжевыми взблесками вспыхивает пламя. Он ползет, перебирает слабеющими руками, старается подтянуть ногу, но она никак не подтягивается, остается все дальше и дальше. Стена клонится, дыбится, он скользит, валится на какие-то острые обломки…

Анатолий, потный, с потемневшими глазами стоял над ним и тряс за плечо.

— Батя, открой, а я залягу.

Очумелый ото сна, старик таращился на него и никак не мог сообразить, где он и что от него хотят.

— Стучится кто-то, открой, — сердито повторил Анатолий. — Да не забудь, скажи, сын устал, спит, пусть завтра приходят, после обеда. Понял?

Старик пришел наконец в себя, всполошенно поднялся, нашарил в изголовьях палку, поковылял открывать дверь. Анатолий задернул занавеску, чертыхнувшись, рухнул на кровать, раскинул руки.

Пришли Кобызевы, смотреть дом. Все четверо — сами учителя и молодые, сын и невестка, — в черных плащах с поднятыми капюшонами стояли на крыльце тесной кучкой, похожие на семейку пингвинов. Старик, отступивший не в избу, а в сени, умоляюще сложил руки на груди:

— Простите, не осудите, но не могу пригласить, сын устал с дороги, спит, просил завтра, после обеда.

Кобызевы переглянулись, согласно закивали мокрыми лицами, старший же вытянул голову из-под капюшона и словно проскандировал, открыв в улыбке крупные выдвинутые вперед зубы:

— Это вы нас извините. Не терпится. Настроились на покупку, сами понимаете.

Он потянулся к старику своими зубами, как конь за кусочком сахара.

— Трофим Иваныч, конкурентов нет?

— Чего? — не понял старик.

— Не приценивался никто? — пояснил Кобызев.

— Не, вы одни. Раз Анатолий обещался, так и будет. Уж не сомневайтесь, — горячо уверил его старик.

Кобызевы дружно невнятно заизвинялись, сошли с крыльца и, еще более ссутулившись, уйдя вглубь под свои капюшоны, двинулись со двора.

Старик постоял немного, для приличия, посмотрел на беспросветно-мутное небо, в котором вроде бы и не было туч как таковых, а был лишь один серый слоистый туман. С тоской перевел он взгляд на дальнюю березовую рощу за широкой луговиной, где за голубой оградкой размещалось суетихинское кладбище. Вот оно, рукой подать, а не добраться, сил нет… Старик тяжело вздохнул, навесил крючок, вернулся в избу. Анатолий тотчас откинул занавеску.

— Чего ты перед ними стелешься? Простите! Не осудите! Что они тебе, заплатят больше?

Видя, какой взвинченный сын, и не желая подливать масла в огонь, старик промолчал. Да, видно, шибко устал сын, издергался. Раньше, бывало, песни петь любил, а нынче — ры-ры-ры, одно рычание…

— Пес не лает. Люди прутся через двор, а он молчит, полеживает, — проворчал Анатолий.

— А чего лаять-то? Он ить охотник, не сторож, — с обидой ответил старик.

Анатолий отмахнулся и принялся за прерванное приходом Кобызевых дело: перемешивать опилки с клеем и этой массой замазывать, затирать дыры в трухлявых местах матицы. Делал он это торопливо, небрежно, кое-как. Табуретку, на которую вставал, чтобы дотягиваться до матиц, передвигал не руками, а пихал ногой, словно именно она, эта старая, бурая от времени и всякого пользования табуретка, была виновата в теперешнем досадном занятии Анатолия. И в каждом движении его, в каждом мазке столько было раздражения, неохоты и небрежности, что старик решил не связываться с ним и, махнув рукой, ушел на кровать, подальше от греха.

До поздней ночи пластался Анатолий с матицей и половицами. Матицу он обклеил всю газетами, покрасил белилами на один раз, подсушил электрическим рефлектором, которым пользовался старик для сушки шкурок, потом покрасил на второй раз. Под половицы загнал промежуточные стойки с перекладинами, вбил клинья — на месяц хватит. Гвоздями приколотил шатавшиеся рамы, протянул свежей красочкой подоконники, вымыл пол. На сон грядущий допил отцовскую водку, выхлебал суп, что приносила днем Любушка, влез на печь и захрапел на весь дом.

За долгую бессонную ночь у старика хватило времени подумать о предстоящих сборах, что взять в город, что раздать людям, а что оставить или выкинуть на свалку.

В город он решил взять Тренушкин самовар, правда, прогоревший, но память, приданое; небольшую маломерную икону пресвятой девы Марии с оловянной лампадкой на трех цепках; ружье, фотографии со стены, медали в мешочке, белье, шкурки, валенки, полушубок, ходики с облезлой картинкой новогоднего Деда Мороза — вот, однако, и все богатство. Тренушкины вещички, одежду, бельишко раздал старухам, обмывавшим и собиравшим Тренушку в последний путь. Корову, козу и куриц с петухом пришлось продать еще зимой, когда Трена совсем обессилела и слегла. Кот Рыжка ушел по весне да так и затерялся.

Людям раздать наметил кое-какой инструмент: Карпенке Алексею Ивановичу, к примеру, пойдут скребки, скобели, мялки-каталки, растяжные доски с крючками и прочая скорняжная мелочь — пригодится дружку для выделки шкур. Сам-то, поди, уже отвыделывал свое — какая в городе выделка? Почему именно Карпенке хорошо отдать причиндалы? Потому что тот намекал не раз, хочет, а во-вторых, если Тошка зафырчит насчет того, чтобы Жулана увезти в город, пусть для Карпенки будет нагрузка: причиндалы и собака. Берешь причиндалы, бери и собаку. А что? Не бросать же пса на зиму глядя. Карпенко возьмет, проследит, мужик он добрый, не склотчатый. Собаке жить-то всего ничего осталось, год-два, не более, уже и не бегает почти, ест мало: раз в день мисочку мешанины — вся и еда.

Стол, кровать, комод, стулья, зеркало — или оставить Кобызевым, вместе с домом, или, если не потребуется им, отдать Бутовым, соседям — пусть пользуются на здоровье, хорошие люди.

Перебирая в мыслях вещи, старик видел каждую не отдельно саму по себе, а в приложении к Трене. Например, самовар: не сам по себе самовар, а Трена с кипящим самоваром в руках — несет со двора, лицо раскраснелось от огня, отвернуто вбок от пара и дыма, ступает мелкими шажками, пробуя ногой дорогу, скоро ли приступочка крыльца… Или, скажем, икона: не просто икона в углу, а Тренушкины ахи-вздохи — опять забыла про деву Марию, засветить перед ней огонек, и вот, полная вины и раскаяния, карабкается на стол, бережно снимает тряпкой тенеты в углу, обметает и икону, подливает масла в лампадку, чиркает спичкой… Или зеркало: приберется, бывало, после ужина, сядет перед зеркалом у комода, расчешет седые свои тонкие волосы, скрутит их клубком на затылке, скажет с усмешечкой: «Ну, Трофимушка, живем мы с тобой как короли датские». А он сидит за столом, покуривает, отвечает ей в лад: «Короли датские — папирёски гадские».

Все распределил в мыслях старик и лишь на рассвете подремал чуток под чаканье ходиков и храп сына, пока не спели петухи утреннюю песню третий раз. Проснулся Анатолий, поднялся и старик — растопил печь, заварил для бодрости чайку.

Сразу после чаю, осмотрев матицу, пройдясь по половицам, Анатолий взялся отбирать вещи для упаковки чемоданов. Старик помогал ему, вынимал из ящиков комода залежалые свои рубашки, штопаные носки, исподнее белье. Анатолий поторапливал, складывал вещи кое-как, комом, дескать, потом разберемся. Увидев, что старик тащит из сеней самовар, он выставил перед собой скрещенные руки, замотал головой:

— Батя, я не грузовик металлолом везти в город.

Он выдернул самовар из рук оторопевшего старика и небрежно бросил в сени, в угол, где сложены были дрова.

— Шкурки давай и все эти твои скобели-бобели, — распорядился он.

Старик потоптался в нерешительности, размышляя, вступаться за самовар или пусть его, может, прав сын: куда тащить бесполезную вещь за три с лишним сотни километров…

— Батя, шустрее! — подхлестнул Анатолий, переходя к сундуку. — Время, время.

Старик вспомнил про скорняжные причиндалы — ведь собирался отдать Алексею Ивановичу Карпенке вместе с собакой.

— Слышь, Тоха, Жулана-то надо было взять, — неуверенно сказал он. — Пес-то добрый.

Анатолий, склонившийся над сундуком и ворошивший сложенные там вещи, распрямился.

— Чего? Пса? В город?

— Ну. Пес-то добрый еще. Глядишь, на охоту соберешься — белку стережет и по колонку ходит. Такой пес, говорить не надо — сам все понимает. А чего? Ты шкуры добываешь, я — выделкой займусь, вот и пойдет у нас дело-работа.

Старик загорелся от внезапно пришедшей мысли — и как это раньше не додумался?

Анатолий закурил и, указав дымящейся сигаретой на лавку, сказал:

— Сядь, батя, прижмись. Ты, видно, совсем у меня не шурупишь. Вот скажи, куда ты собрался? В город или в соседнюю Мамонтовку? Ну, ну, скажи.

Старик, усевшийся на лавку, тряхнул головой:

— В город!

— Правильно, молодец, пять. В город мы едем, батя, в город. А в городе и без собаки радостей хоть отбавляй, — Анатолий резанул ребром ладони по горлу: — Во! Где он у тебя жить будет? В комнате, где двое пацанов? На кухне? В подъезде?

— Сараюшко какой-никакой во дворе, — начал было старик, но Анатолий перебил:

— Все, батя, твой регламент вышел. Послушай, что я тебе скажу. Ты едешь в город. Жить будешь в двухкомнатной малогабаритке, удобства совмещенные. Скорей всего, поместим тебя вместе с нами, в проходной — та-то, маленькая, совсем мала. Отгородим ширмочкой, стул тебе выделим, шлепанцы и — не горюй! Вот так, батя, только так!

Старик сидел молча, понурившись, обдумывая слова сына. Конечно, где ему, старому, знать, как нынче живут в городе. Лет пять, однако, назад, если не больше, был у сына в гостях, привозил Трену в областную больницу, два дня просидели в очереди — так и не положили, мест не оказалось. Он и города-то толком не разглядел, какой он, город. Да и чего ему город — после Минска, Варшавы, Потсдама, Берлина никаким городом не удивишь. Трамваи скрежещут, машин полно, как змеи из-за углов вывертывают, на улицах толчея, толкотня, воздух нечистый, угарный…

— А скобели-бобели, — продолжал Анатолий, — мы возьмем. Есть у меня один корешок, на заготпункте по приемке пушнины работает, будет нам шкурки добывать. У тебя времени навалом, вот и займешься от скуки. Батя!

Старик вздрогнул, посмотрел на сына долгим взглядом и, вздохнув, ничего не ответил. Что ему было отвечать, когда нет у него больше своей воли, отдался во власть сына, теперь уж сидеть да помалкивать. Да терпеть… Старик подумал еще, что и правда, сыну виднее, как разместить его там, в городе, и нечего обижаться — другой на месте сына вообще не стал бы разговаривать, в приют какой-нибудь сунул бы, и все дела. А сын, вишь, бросил все, приехал, к себе забирает. Ну, а кобель? Здесь останется кобель, у Карпенки. Не откажет дружок в самой последней просьбе, возьмет и без причиндалов. Уговорит его старик — не его, так Кобызевых, которые купят дом.

За окном мелькнула чья-то фигура, кто-то быстро взошел на крыльцо, уверенно подергал дверь. Анатолий приложил палец к губам, показывая отцу, чтобы помалкивал, и пошел открывать.

Гость оказался недальним: сосед Мишка Бутов — зашел проведать старика, узнать, не надо ли чем помочь при сборах. Анатолий с Мишкой вместе росли, водили подпасками колхозное стадо, рыбачили, катались на пароме. Мишка хоть и старше, а все якшался с малолетками. До восьми классов кое-как докарабкался и — на трактор. Так с тех пор и пашет. Старшего сына женил, среднюю дочь выдал замуж, младшая в школу ходит — Любушка.

— Значит, забираешь отца? — громко, чуть ли не криком спросил Бутов.

— Значит, — коротко ответил Анатолий, не выказывая особой приветливости бывшему дружку.

— А дом, значит, продавать?

— Значит.

— Да, дела, — протянул Михаил, и так это он сказал громко и ненатурально, как будто с клубовской сцены в переполненный зал.

— А орешь-то чего? — спросил Анатолий. — Нормально-то не можешь?

Михаил сипло засмеялся, поскреб затылок всей горстью, в которой было что-то зажато.

— Ору-то? А на тракторе как иначе? Привык.

Он откинул полы брезентового плаща, показал засмальцованные до стального блеска телогрейку и брюки:

— Вишь, круглый год в одном, сам уже как трактор.

Разжав черные от старых шрамов и въевшегося металла пальцы, Михаил протянул старику ладонь, на которой распрямлялись, шевелились, словно живые, деньги.

— Трофим Иваныч, должок вертаем. Тося прикинула, шкур, однако, сорок ты нам выделал. Тошка по три рубля запросил, а мы по три с половиной даем — за качество, значит. Держи, Трофим Иваныч.

Он осторожно, на пятках прошел к столу, стряхнул деньги на край перед стариком, так же, на пятках вернулся к порогу и, взявшись за дверь, сказал на прощанье:

— Если вещи какие оттартать, скажи, Трофим Иваныч, на тракторе подскочу. Ага, на ходу трактор, до Лопашево оттартаю, а там — автобусом.

Старик, словно впавший в дрему с момента, когда Бутов вывалил перед ним деньги, вдруг растрогался до слез и, вытирая глаза, сморкаясь, поднялся из-за стола, стукнул палкой в пол и сырым, глуховатым голосом прокричал:

— Мишка! Не смей! Возьми деньги! Я тебе не этот самый…

Анатолий, словно не слышал отца, с широким размахом протянул Михаилу руку:

— Спасибо, Миша, как-нибудь на полуторке доберемся. Чего ты будешь трактор гонять? Полста километров — это тебе не за сеном за околицу.

— А найдете? — с сомнением спросил Михаил. — Нонче все машины в разлете, которые на ходу. С почтовиком разве. Но смотри, больше чем на бутылку не давай, а то разбалуешь. Он у нас такой.

— Все будет в норме, — твердо пообещал Анатолий.

Старик снова стукнул палкой.

— Анатолий! Верни человеку деньги! Совесть-то у нас есть или нет?

Посмеиваясь, Михаил поднял свою короткую широкую пятерню.

— Трофим Иваныч, утихни. Значит, вечером зайду.

Анатолий хлопнул его по плечу, якобы шутливо подтолкнул к двери.

— Давай, и нам недосуг, сборы, понимаешь.

— Значит, до вечера, — повторил Михаил уже в сенях.

Анатолий закрыл за ним дверь, подошел к столу, взял деньги, принялся пересчитывать.

— Сто сорок, — объявил он и, задумчиво потрепав сложенную пачку, решил: — Купим тебе пальто и брюки.

Старик, отвернувшись, глядел в окно, глаза его мокро блестели, мокрыми были и щеки. Анатолий сунул деньги в карман, обнял отца за голову, грубовато прижал к себе.

— Батя, кончай мудрить. Деньги заработанные, законные. Я б, может, тоже хотел плевать на деньги, а не получается. Жизнь такая, знаешь, без рублика не укусишь бублика. Или как теперь говорят: поимей сто рублей, заведешь и сто друзей. Это тут, в тмутаракани, разгильдяйство, а у нас в городе все четко: задарма, за спасибо горбатиться дураков нет. Так что, батя, давай собираться, дел еще навалом.

Старик махнул рукой, дескать, поступай, как знаешь, он, старик, ни во что уже не вмешивается. Анатолий вернулся к сундуку разбирать родительское добро.

День только-только начинался, а старик уже чувствовал такую тяжелую усталость, что хоть впору заваливайся на боковую. За окном кисленько тлело утро, пасмурное, холодное, неуютное. Пологий спуск к реке был затянут густым туманом, и река была в тумане, и кусты черемухи на берегу, и столбы старой паромной переправы, на которой он когда-то работал паромщиком.

Давно это было, еще когда не было моста через Лопашку и весь транспорт в заречную сторону переправлялся на пароме. Трена была молода, и он — тоже, несмотря на свою хромоту, ничего был мужик, крепкий. Сын летом, если не пас коров, катался на пароме туда-сюда, собирал с проезжих шоферов сорванцовскую свою мзду: то гайку на грузило, то кусок резины для рогатки, то конфету-подушечку, а то и рублик мятый — тоже иной раз перепадало. Жили бедно, голодно, как и вся деревня. Кабы не свой огород да коровка, не вытянули бы. Может, с тех голодных времен засела в сыне эта мелковатость, эта базарная расчетливость: из каждого своего шага, каждого шевеления рукой извлекать рублики… В кого бы? Трена никогда жадной не была, последний кусок отдавала, вечно вокруг нее люди толклись, кормила, помогала, чем могла. Сам тоже понятия не имел, чтобы вот так, всего себя нацеливать на выручку, — жил себе с пустыми карманами, без особых запасов, заботясь лишь о пропитании да самом насущном из одежды. В кого бы?

Мысли старика перебились внезапным звонким треском пускового движка. Свой трактор Бутов оставлял на улице у дома, и каждое утро повторялось одно и то же: трещал пускач, хрипло, глухо, перебойными выхлопами вступал двигатель, во всех ближайших дворах отзывались собаки, и наконец, мимо самых окон, набирая ход, с лязгом проползал трактор. Собаки заливались от ярости, кидаясь на гусеницы, трактор шел все быстрее, ближние собаки отставали, за трактором устремлялись дальние собаки, с переполоху принимались орать петухи, блеять овцы, мычать коровы, и так этот шум — грохот, лязг, лай, мычание — прокатывался по всей деревне.

Старик подождал, пока утихло, и засобирался в поход: надо было оформить перевод пенсии по новому адресу, снять деньги с книжки, зайти к дружку, Карпенке, оставить кобеля, потом — в сельсовет, сказать относительно продажи дома. Помнил он и о самом главном своем деле перед отъездом — сходить на кладбище, навестить могилки Тренушки, отца, матери, подправить, что где не так, проститься, теперь уж, видно, насовсем.

Ходил он не более часу. Сил хватило только на то, чтобы отвести Жулана да по пути снять деньги и переоформить пенсию, а дальше — тпру, заволочилась нога, ослабели руки, прошиб пот, хоть бери да и ложись посреди дороги. Доплелся кое-как до дому, лег на кровать, и темные круги поплыли перед глазами, как после операции в госпитале.

Анатолий, тихо матерясь, стягивал веревкой раздутый чемодан, прижимал коленом, прыгал на нем, но никак не мог защелкнуть замки. Другой чемодан был уже запакован и стоял у порога, аккуратно перевязанный веревками. Оставалось не так уж много вещей; скорняжные причиндалы, полушубок, валенки, ружье с охотничьей кожаной сумкой да кое-что из старой домашней утвари — берестяные туеса, долбленые чаши, сито, корзины, плетенные из лозняка, ступки, старые подсвечники. Все это предполагалось вместить в два холщовых мешка, а мешки связать вместе и выпустить лямки. Чемоданы — в руки, мешки — на горбушку.

Затянув и увязав чемодан, Анатолий подошел к отцу, склонился над ним, упершись ладонями в отцовские плечи.

— Ну что, герой, кверху дырой? — спросил он, как-то пристально, изучающе вглядываясь в отца.

— Мать надо бы навестить, — чуть слышно сказал старик. — Могилка осела, оградка покосилась.

Поджав губы, Анатолий покивал головой — не с безусловным согласием, а как бы сочувствующе, дескать, да, да, конечно, надо бы, но вслух ничего не сказал. Посидел в задумчивости, глядя на груду вещей, и вдруг встряхнулся, словно его пробрал озноб.

— Схожу кой-куда, похлопочу, — сказал он, натягивая шинель.

Старик лежал, запрокинув голову на низкой разбитой подушке, глаза его были устремлены в потолок на тускло поблескивающую свежей краской матицу. Щелкали, чакали ходики, забытые Анатолием на стене, поскрипывал в углу над головой сверчок, и под эти мерные звуки старику вспоминалось, как он нынче сидел у Карпенки перед печью, а тот, свесив красную заросшую морду, глядел на него тоскливыми слезящимися глазами. Давно ли ходил Карпенко бугай бугаем, поддразнивал, зазывал на осеннюю охоту, смолил самокрутки в палец толщиной, а тут вдруг слег — ни растирания, ни печь, ни водка с перцем не помогают, словно гвозди кто вбил в поясницу. Потому и разговора, которого бы хотелось старику на прощанье, не получилось — пожаловались друг дружке на свои хворобы, повздыхали и даже не обнялись, рук не пожали, как будто не насовсем уходил старик, а только до завтрашнего вечера. Собаку Карпенко, конечно, взял, тут и сомнений никаких не могло быть. Просто велел жене привязать пса за сараем да первые дни кормить досыта, чтобы сбить тоску по прежнему дому и старому хозяину. Старик еще посидел бы возле друга, может, и затлел бы у них разговор, заогнился бы, но, как на грех, вдруг явился пьянперепьяный зять Карпенки, Митька, три дня гулявший на свадьбе в соседней Мамонтовке. Сорвал разговор. Трезвый — парень как парень, но стоит только ему хоть чуть-чуть заложить — спасу от него нет: липнет, куражится, дурака ломает… «Ростишь их ростишь, все им отдаешь, душу вкладываешь, на ноги их ставишь, ну, думаешь, вроде пошли, по-людски пошли. И чего с ними там случается, в чужих-то краях? Уходят, как люди, а потом возвращаются — и тошно на них смотреть: совсем не такие, какими их ростил», — с горечью думал старик, глядя на заляпанную шаляй-валяй матицу.

Пришел Анатолий, с порога сообщил новости: через час почта до Лопашево, Кобызевы бегут с деньгами, они же и куплю-продажу оформят, бумаги позднее вышлют. Он разделся, бросил шинель на лавку, захлопотал возле стола, расставляя стаканы, выкладывая из банок в тарелки остатки солений. Вытянул из-под стола бутылку «экстры», любовно посмотрел сквозь нее на свет.

— Умоемся на дорожку слезой господа бога. К обеду — в Лопашево, к ужину — дома. Ночевать, батя, будешь на новом месте. Как это говорится, на новом месте приснись жених невесте, ну а жениху — невеста на меху. — Анатолий коротко хохотнул. — Ниче, батя, ты у меня еще хоть куда, найду тебе молодушку, какую-нибудь повариху из ресторана или столовскую буфетчицу — и-эх, сыграем свадьбу, взамуж тебя отдадим. Точно?

Старик вздохнул: какой все-таки трепливый, какой шебутной и настырный получается на поверку Анатолий. Вроде бы не замечалось раньше за ним такое, вроде бы поспокойнее, посдержаннее был.

— На кладбище надо сходить, мать проведать, — сердито сказал старик.

Анатолий катнул на отца свои голубые холодные глаза и согласно кивнул:

— Верно, батя, весной приедем, наведем полный ажур. На зиму глядя смысла нет.

— Смысла, смысла, — проворчал старик. — А просто по чувству совести есть смысл?

— Через час ехать! — взбычился Анатолий. Швырнув ложку на стол, он принялся наспех, без всякого порядка и соображения запихивать в мешок разбросанные вещи.

Старик видел, как неловко было сыну одному и держать мешок и засовывать вещи, но помогать ему он не стал, не мог перебороть себя. И чем ожесточеннее Анатолий загонял в мешок вещи, тем упрямее и зловреднее становилось растущее в душе у старика сопротивление.

Через двор прошли Кобызевы, все четверо. Видно, они осматривали дворовые постройки, заглядывали и на огород, потому что стукнулись не сразу, а через какое-то время, и старик с Анатолием в ожидании этого стука смотрели друг на друга молча и напряженно. Анатолий в сердцах отбросил мешок, столкнул со стола сито — оно подпрыгнуло, кособоко покатилось под уклон за припечную лавку. Гости вошли и тесной кучкой встали у порога, впереди — родители, парой, за ними — молодые, парой.

Анатолий засуетился, замахал руками, приглашая гостей-покупателей смелее заходить в дом, осматривать, не стесняясь, все, что они найдут нужным.

— Вот окна, вот матица, полы еще хоть куда, — показывал Анатолий, с какой-то базарной суетливостью кидаясь из одного угла в другой. — Печь сама варит и все со знаком качества. Лежанка — лечебница, вместо аспирина и кофеина.

Кобызевы стояли на одном месте, поглядывая с любопытством и неверием в то, что все это очень скоро станет принадлежать им. Анатолий торопливо раздвинул занавески на окнах, и сразу в избе стало больше свету, горница как бы расширилась, стала еще более привлекательной, просторной. Кобызев-старший усердно кивал на отрывистые реплики Анатолия и после каждого кивка поправлял падавший на глаза капюшон. Молодые тянулись из-за материнской спины как во время экскурсий, когда невозможно пробиться поближе к экскурсоводу, чтобы получше расслышать и разглядеть то, о чем там толкуют. Кобызев-старший, склонив голову набок, мелкими шажками прошел от двери до окна, как призывал его жестом Анатолий, желая доказать покупателю, что половицы действительно не поют. Потом, опять же по приглашению Анатолия, взобравшись на табурет, робкой рукой потрогал матицу и, наконец, близоруко склонившись к подоконнику, чуть ли не уткнувшись в него самым носом, убедился в том, что краска свежая, высший сорт. Вернувшись к жене, перешушукнувшись с нею, перекинувшись с молодыми, он вынул из кармана конверт и, держа его перед собой в вытянутой руке, сказал не без некоторого смущения:

— Трофим Иванович, вот тут деньги. Мы согласны дать ту сумму, о которой говорил Анатолий, но, понимаете, сейчас, в данный момент у нас, так сказать, в некотором роде, экономический кризис…

— Микрокризис, — поправил его сын.

— Да, да, верно, микрокризис, — горячо закивал Кобызев-старший, хватаясь за капюшон. — Кое-что купили как раз недавно. Поэтому не смогли бы вы поверить нам? Сейчас — шестьсот, а двести — через месяц, переведем по почте. Можно так? А то бегать сейчас, занимать, сами понимаете, очень уж неудобно.

— Ну, конечно, Иван Спиридонович! — с готовностью воскликнул Анатолий. — Ну, о чем речь?

— Стойте-ка! — выкрикнул старик, и голос его сорвался. Он передернулся как от крапивного ожога, поднялся с постели и, нервно нашарив палку, вышел на середину избы.

— Туто-ка так, — сказал он, пристукнув палкой Анатолию, — матица сгнила, вот он, Анатолий, замазал дыры-то клеем с опилками. Так?! — вскрикнул он и еще шибче ударил палкой в пол перед самым Анатолием. — Чё уж мы, нелюди? Оманно с рук долой, так? Тут и половицы ходют, расщелились. Так? Он тамо-ка клинышки вбил, но это-ть на время, до хорошей ходьбы — походите, попрыгаете, они и заиграют. Так?

Он стоял, отставив больную ногу и вытянув вдоль нее руку с растопыренными пальцами, в грязной, выпущенной из штанов рубахе, взъерошенный, изможденный, но весь какой-то жилистый и упругий, как побуревший к поздней осени репей на огороде.

— Печь дымит, чистить пора, — он круто повернулся к печи и, оставшись стоять на одной ноге, показал палкой на дымоход:

— Тяга слаба, вьюшка забита. Так?

Анатолий махнул было на него рукой, но старик так затрясся и застучал палкой, что тот, не на шутку трухнув, отступил к окну. Старик вдруг задохнулся, лицо его посинело, и, словно хрип, из самого нутра вырвалось что-то нечленораздельное. Он перевел дыхание, откашлялся, повторил внятно:

— Четыре сотни за дом — красная цена.

Кобызевы испуганно переглянулись, старший пожал плечами, показал на Анатолия:

— Я думал, он с вами согласовал.

— Его дело десятое, — отрубил старик. — Дом мой, я и цену говорю. Четыре и ни копейки!

Кобызев снова переглянулся с женой, в недоумении, но уже более оживленно кивнул молодым и принялся проворно отсчитывать из конверта красные бумажки.

— Вот, пожалуйста, — протянул он старику деньги. — Проверьте, а то тут с переполоху, кто знает.

Старик сунул деньги в карман обвислых штанов и в последней, проходящей запальчивости сказал:

— Так-то, сынок!

— Ну мы пойдем, — промямлил Кобызев, пятясь к своим. — Когда можно въезжать, если не возражаете?

Анатолий, враз осунувшийся, с белыми, дряблыми, как оладьи, щеками, посмотрел на часы:

— В шестнадцать ноль-ноль для верности.

Бормоча извинения, какие-то невнятные пожелания, Кобызевы дружно, всей кучей вышли в сени. Старик доковылял до постели, обессиленно свалился в нее ничком. Палка с глухим стуком упала на пол. Анатолий машинально сел на лавку возле стола, на ощупь взял бутылку, налил стакан чуть ли не до краев и медленно, словно то был квас или газировка, выпил сквозь зубы.

— Так-то ты меня, — скривился он, покашливая то ли от водочного духа, то ли нервного смеха. — Под орех! Значит, десятое мое дело?

— Двадцать пятое, — устало откликнулся старик.

— Двадцать пятое, — с обидой повторил Анатолий. — Ладно, учтем. Значит, как брать в город на иждивение, так приезжай, сынок, твое дело первое, а как домом распоряжаться, еще, кстати, мною же отремонтированным, так двадцать пятое.

Он еще налил себе водки, с полстакана, выпил залпом, выдохнул и замер на выдохе, с выпяченными губами. Потом принялся за еду. Беря щепотью с тарелки капусту, он откидывался всем телом, запрокидывал голову, швырял капусту в разинутый рот и, качнувшись вперед, как-то лениво, полусонно двигая челюстями, жевал. Рассол тек по его широкому подбородку, капал на грудь, на тужурку, а он все жевал и жевал, водя по сторонам печальными осоловевшими глазками и то и дело запуская руку в тарелку, пока не съел всю капусту. С такой же машинальной отрешенностью он взялся за грибы и вскоре прикончил и их.

Старик наблюдал за ним, как он ест, и горькое чувство заполняло стариковское сердце. Теперь Анатолий уже не казался ему молодым и веселым, как в первый день, теперь старик разглядел, как сильно переменился сын: пополнел, округлился и лицом и телом, особенно животом — наел барабан, даже тужурка расходится, того и гляди, последние пуговицы поотлетают. И вообще, поизносился, потускнел, пообтрепался Анатолий, рукава форменной тужурки измахратились, штаны протерлись и светятся на коленях. Лицо обрюзгло, посерело, рот, прежде круглый, полумесяцем, как бы перевернулся рожками книзу, щеки обвисли, плешь продвинулась еще дальше к затылку. Покидают волосы буйну голову, а ума не прибавляется у сына — вот в чем досада.

И вдруг стронулось стариковское сердце, стало мягчеть, отходить — неприязнь сменилась досадой, досада — жалостью. Сироты, оба они сироты без доброй Тренушки, некому позаботиться о них, некому согреть и приласкать. И уже совсем было настроился старик простить сына и даже вздохнул и кашлянул, как бы давая первый, слабый сигнал к перемирию, но тут отворилась дверь и в избу с радостным повизгиваньем ворвался Жулан.

— Смотрите-ка, сбежал! — изумленно воскликнул Анатолий, показывая отцу на огрызок веревки, болтавшейся на шее собаки.

Жулан бросился к кровати, вскочил на нее передними лапами и с визгом принялся лизать руки и лицо старику.

— Ну! Ну! — притворно сердясь, отмахивался от него старик, но пес, чувствуя по голосу, что хозяин строжится лишь для вида, еще пуще кидался на него и взлаивал от радости.

Анатолий поманил, подозвал Жулана к себе, и пес, словно охмелевший от счастья, подбежал к нему, дался в руки. Анатолий ухватил его за ошейник, прижал его голову к коленям, приник к его морде лицом. Псу не терпелось снова вернуться к старику, к главному своему хозяину, и он стал выкручиваться из объятий Анатолия.

— Псина ты псина, что же с тобой делать? — бормотал Анатолий, не выпуская собаку, еще крепче притискивая ее голову к себе, поглаживая за ушами. — Взять мы тебя не можем, бросать — жалко.

Жулан вдруг перестал вырываться, покорился крепкой руке Анатолия и ласке, а может, почуял нечто такое, что заставило его замереть и прислушаться, ведь он наверняка понимал, что сейчас решалась его судьба.

— Батя, что делать будем? Опять к Карпенке? — тихим, каким-то вкрадчивым голосом спросил Анатолий.

Старик молчал. Помимо его воли в нем опять взмутилось раздражение против сына. Он чувствовал, куда клонит Анатолий, и то, к чему полунамеком направлял его сын, было для него неприемлемо.

— Оставлять пса на муки… — с искренней грустью сказал Анатолий. — Мне, батя, ей-богу, жалко.

Жулан вдруг резким рывком вырвался из его рук, метнулся в сторону, ползком, на брюхе, с виновато прижатыми ушами, облизываясь и зевая, подобрался к кровати и положил одну лапу на постель. Анатолий встал, пошел следом за ним, намереваясь поймать за конец веревки.

— Не трожь собаку! — взревел старик, хватаясь за палку.

Жулан спрятался под кровать. Анатолий покачнулся от окрика старика, но сделал еще шаг и остановился, чуть склонившись к отцу. Они глядели друг на друга в упор, и молчание их становилось невыносимым.

— Ну, батя, чего же ты? — прохрипел Анатолий. — Может, ударишь? Собака дороже сына. Ага. Кобеля мы любим, а сын родной, значит, хуже пса. Ну, ну, вдарь, чего же ты?

Старик сжимал палку двумя руками, его корежило, как в судорогах, он водил палкой перед собой, словно играючи с нею, и лишь по синим напрягшимся жилам на шее, по вспухшим венам можно было понять, каких трудов ему стоило это плавное покачивание. Он сдержал себя, не ударил сына, но удержать слез уже не мог. Отбросив палку, он судорожным рывком прикрыл рукой глаза и разрыдался.

Анатолий вернулся к столу, сел, насупившись и тупо глядя в пол.

Скрипуче чакали ходики, монотонно булькала за окном стекающая по желобу в бочку дождевая вода, издали доносило натужное подвывание буксующей в проулке машины. Всхлипывал, постанывал старик и, словно сочувствуя ему, под кроватью поскуливал Жулан.

— Батя, давай не будем. Ни у тебя нету сил выкобениваться, ни у меня терпеть твои фокусы, — заговорил Анатолий. Голос его дрожал и как бы раскачивался: то поднимался до дребезжащих нот, то падал до хрипоты. — Я не мальчишка, понял? Ты жизнь прожил, свое взял, свое и отдал. Ты видел жизнь с одного боку, одним глазом, я — с другого, другим глазом. Ни меня, ни кого не переделаешь. У тебя свои законы, у меня — свои. Как жизнь учит, так и живем. И не лезь, не берись поучать, сам не безгрешен.

Старик дернулся было ответить, даже привстал на локте, глядя на сына ввалившимися, темными от скорби и гнева глазами, но тут вдруг под самое окно подкатила машина, та самая, буксовавшая, и раздались настойчивые фанфарные звуки сигнала.

— Все, батя, поехали — почтарь.

Анатолий грузно поднялся, поддернул штаны, засуетился, забегал по избе, хватая вещи и стягивая их в одну кучу, поближе к выходу.

— Батя, подъем!

Старик откинулся на подушку. Упрямое мстительное чувство росло в нем, превращаясь в смутную, как догадка, радость: вот она, минута, когда докажет он сыну, кто есть кто, кто над кем и чья тут воля.

— Батя, кончай ночевать!

Старик еще чуть помедлил, смакуя про себя, предвосхищая новый поворот дела, уже чувствуя облегчение от обретаемой вновь чуть было не утраченной свободы, помедлил и сказал нарочито медленно:

— Ты, Анатолий, раз уж собрался, поезжай. Ага, езжай один, а я туто-ка останусь. Этак-то будет лучше для нас обоих.

Он отвернулся к стене и даже перевернулся на бок, подложив ладони под голову, дескать, разговор окончен, буду спать.

Анатолий онемело замер, плюнул в сердцах и, решив не обращать на слова старика внимания, подхватил оба чемодана, вышел в сени, пнул дверь. Вернувшись, он перевязал мешки, взял ружье, узел с мягкими вещами и уже от двери, едва сдерживаясь, прокричал:

— Вставай, одевайся, а то силой подыму.

— Скурки детишкам, шубки, шапочки пошейте, — откликнулся старик, сладостно сглатывая горькую горячую слезу.

Анатолий скрежетнул зубами, выскочил вон из избы. Когда он вернулся, старик все так же лежал лицом к стене. Анатолий остановился над ним.

— Ты же отец мне, — чего ж ты измываешься надо мной? Машина ждет. Слышишь?

— Езжай, Тоха, езжай. Не жизнь нам вместе, буду здесь, — пробурчал сквозь слезы старик. — Не со зла, а так. Не поеду и все, — капризно закончил он.

С тяжелым вздохом Анатолий скрестил руки на груди, отошел к столу. Подумав, он выпил остатки водки, не закусывая, лишь выдохнув и потеребив свой мягкий широкий нос, подтянул ногой табуретку, сел возле старика.

— Батя, ты что, спятил?

Старик молчал, и Анатолий принялся его увещевать:

— С таким трудом отпросился с работы, приехал за тобой, как за человеком. Заботу об тебе проявляю, к себе беру. Как же так, батя? Ты же не враг мне. Имей совесть в конце-то концов, там же человек сидит, ждет, у него же служба.

И как бы в поддержку его словам, за окном настырно, раздраженно прогудело несколько раз.

— Слышишь? Кончай дурака валять, давай подымайся!

Старик отнял руку от глаз.

— Тоха, сынок, оставь меня тут. Я приспособлюсь. Просто богом молю — оставь.

— Батя, не городи хреновину. Вещи уже погружены.

Анатолий потыкал его в плечо, и, видно, тычки эти были и в самом деле грубыми, слишком бесцеремонными. Старик вздрогнул, резкой отмашкой откинул руку сына, прошипел сквозь напавшую вдруг одышку:

— Не трожь! Не трожь, Тоха, отец я тебе! Руки не распущай!

— Да ты чего взбеленился? Кто тебя трогает?

Старик неистово погрозил ему пальцем.

— Норовишь, так и норовишь!

Анатолий уставился на него выпученными студенистыми глазами, лицо его стало сереть, затряслись щеки, запрыгали губы, и он сбивчиво, с присвистом, задыхаясь почти как и старик, сказал:

— Долго ты еще будешь надо мной измываться? Сколько можно терпеть! Ты мать угробил и меня гробишь. Всю жизнь, всю жизнь, вот с таких пор, сколько помню себя — гадство!

Он вскочил, отбросил табуретку, она отлетела, ударилась об ножку стола. Анатолий забегал от окна к окну, наискосок через всю избу, повторяя: «Гадство! гадство! гадство!»

Старик лежал вполоборота к нему, уставив взгляд в потолок, вроде бы равнодушный, глухой к тому, что говорил сын, но по дергавшимся глазам его, по жадно приоткрытому шевелившемуся рту видно было, как чутко ловит он каждое слово сына и ждет, ждет чего-то…

— Из-за тебя тележку катаю, из-за тебя в люди не вышел, — наставив на старика палец, прокричал Анатолий. — Ты все, ты!

— Ну-ка, ну-ка, — старик живо приподнялся, словно именно этих слов и ждал, — ишь, отец во всем виноват. В люди не вышел, тележку катаю, — кривляясь лицом, подмогая себе ломающимися руками, передразнил старик. — Глаза у тебя завидущие, потому и катаешь, поганец ты этакий! Не по уму норовишь иметь — по нахрапу.

Он махнул болтанувшейся, словно развинченной рукой:

— Не поеду никуда и не трожь меня. Деньги… — Нервно, торопясь, он полез в карман, матюкнулся, завязнув на миг в тесной глубине, вывернул деньги, швырнул пачку не глядя через плечо. — На, бери! А попрекать меня, винить — не в чем и не за что. Слава богу, все тебе дадено: руки-ноги и голова, промежду прочим, а уж как имям распорядился — твоя беда.

— Ну так вот, батя. — Анатолий перевел дыхание, растер грудь с левой стороны. — Я тебя жалел, а раз так, теперь скажу. Сколько помню себя, с войны самой тыкали мне тобой в глаза, все пути мне были перекрыты. Другие пацаны в пионеры, в комсомольцы, посылки для фронта собирают — мне и это не дозволялось, как же, отец в плен сдался, не подходи близко, измараешь! Потом зазывали, да уж все, кончилась охотка. У других за убитых, за тех, кто в армии, на фронте был, пенсия шла, а нам с матерью — шиш на постном масле, ни копья. Идите, гуляйте, ваш хозяин на немчуру работает. Сколько мать намучилась, надергалась — это тебе известно?

Старик лежал не шелохнувшись, скосив на сына выпученные, словно остекленевшие глаза. Не знал он об этом, не говорила, не жаловалась ему Тренушка, а уж тем более никогда ни в чем не винила его.

Анатолий, не переставая говорить, шаг за шагом подходил все ближе и ближе.

— Заработанное, крохи, на трудодень тот мизерный, военный, и то: Манькова — жди, твоя последняя очередь, пока все другие не получат, кто с похоронками, у кого мужики воюют, как порядочные. Люди-то хоть и любили мать, а боялись, совали тайком, как нищенке. Тошка-опленок, иначе меня и не звали, до сих пор как оплеванный.

Старик открыл было рот, чтобы возразить, но Анатолий не дал ему говорить.

— Знаю, знаю, скажешь, не виноват, что попал в плен, не сам — взяли. Известная песня. Но нам-то с матерью не легче было, сам ты или не сам.

— Так мне что, стреляться надо было?! — перебивая сына, прокричал старик. — Так, по-твоему?

— Не знаю, что там надо было, — еще более повышая голос ответил Анатолий. — Это, как ты говоришь, твоя беда, а об нас ты не подумал, это точно.

Анатолий выдвинул из-под стола табуретку, сел, но тотчас вскочил, прошелся по избе, снова сел, поднялся, посмотрел в окно. Снаружи раздались частые, ожесточенные, отрывистые гудки. Анатолий досадливо помахал почтарю, прося его потерпеть.

— Ну, батя, давай. Выяснили отношения, все у нас теперь ясно, что почем, — собирайся.

Он говорил еще что-то, примирительным тоном, в котором сквозили и нотки досады, как отзвуки прошедшей грозы, но старик слышал лишь голос — слова сына никак не укладывались в голове, не доходили до него. Давняя, казалось, крепко забытая картина серым размытым кошмаром вставала в памяти: открытая заснеженная степь с черными, как лишаи, проталинами на буграх, покосившиеся домишки городской окраины, бурое вонючее месиво, обнесенное по квадрату колючей проволокой, вышки по углам. Кучки трупов, кучки полуживых, темные пятна застывших на колючей проволоке… Старик погружался в прошлое, как в зловонную гнилостную яму, он барахтался в ней уже по горло, и ужас сковывал его.

— Батя, ты что?! — Анатолий кинулся к нему, потряс за плечо. — Батя! — Ему показалось, что старик умирает.

Старик очнулся, вздрагивая, слабым голосом попросил пить. Испарина блестела у него на лбу. Анатолий поднес ему кружку к самому рту, вода полилась на впалую грудь старика. Старик отхлебнул немного, вздохнул с облегчением.

— Ну, отпустило? — Анатолий склонился над ним, вытер со лба пот. — Будем собираться?

Старик отвернулся, устало прикрыл глаза, и было непонятно, согласен он ехать или нет.

— Ну, хочешь, кобеля возьмем, — торопился Анатолий. — Будку во дворе сколочу. Сашка гулять с ним будет. А насчет шкурок ты здорово придумал, я как-то сразу и не допер: я охочусь, ты выделываешь. Богатая идея. Ну, батя!

Старик вяло качнул головой — говорить у него не было ни сил, ни охоты. Да он еще и сам не знал, куда ему деваться с собой: ехать ли к сыну, остаться ли тут, а может, взять ружье, патрон с жаканом, добрести до Тренушкиной могилки да и лечь там, рядышком, авось потом заметят, похоронят. Была у него такая мысль, была…

— Ну, батя, ну, помоги, — вдруг резко сменил тон Анатолий. — У нас, понимаешь, дом скоро должны сдавать, я на очереди. Тебя пропишем, глядишь, четырехкомнатную выделят. Вот заживем! — неискренне, с заискивающими нотками в голосе воскликнул Анатолий. — Не только я прошу, детишки просят. Как им потом в этой-то, двухкомнатной мыкаться?

Старик сердито отвел глаза от ищущих, умоляющих глаз сына. Анатолий стоял над ним, прижав руки к груди, весь какой-то как бы враз осевший, сломленный, одрябший.

— Ну хочешь, на кладбище заедем? Почтарю на полбанки еще подкину, и все дела. Ну, батя, — продолжал канючить Анатолий.

Старик приподнялся. Сквозь окно, замутненное дождем, там, за размытым белесым пространством, виделось ему кладбище — как бы голубоватый дымок, каймою под тусклой плесенью березовой рощи. Здесь, здесь надо бы ему остаться, тут он весь, и душой, и телом, и всеми помыслами… Старик ждал, сопел, он не мог переломиться так же быстро, как и сын, и потому проворчал с обидой:

— Значитца, не просто так отец нужен — для квартиры.

Анатолий грузно опустился на табуретку. Руки его двумя отяжелевшими рыбинами легли на колени. Он устало склонил голову.

— Не о себе думаем, о детях, пойми. Не поедешь — лишишь внуков жилья. Иного такого момента не подвернется.

Старик затаил дыхание, напрягся весь, вслушиваясь в этот новый, усталый, как бы очищенный от ерничанья и фальши голос сына, вникая в смысл его слов, размякая от них и ожидая еще и еще. Но Анатолий молчал, и молчание его было для старика страшнее крика.

1978

ПО ВАЖНОМУ ДЕЛУ

Сорок лет прожила Олена Кононыхина, особо не раздумывая над своей судьбой, не загадывая наперед, жила, как живется, лишь бы завтра не хуже, чем теперь. Но с конца июля, с того самого дня, как почуяла неладное, закралась в нее дума-думушка — как жить дальше. Вставала на заре, доила корову, намешивала корм свиньям и кабанчику, второпях проглатывала кусок хлеба с чаем, сахар — за щеку, бежала на скотный двор, крутилась весь день дотемна, а дума-думушка при ней неотлучно — ни выгнать, ни забыть… Пятый десяток бабе, сын в армии под Ленинградом служит, года не прошло, как мужа схоронила, и вот на́ тебе — нагуляла…

Оно, конечно, не секрет, все знают, что похаживает к ней Николай Иванович Полшков, поселковый фельдшер, мужик хоть и в годах, а здоровый и крепкий, да и она поначалу бегала к нему — тоже не утаишь от соседских всевидящих глаз. Их, конечно, осуждают, бабы костерят промеж собой — кто по зависти, кто просто так, без личного интереса; тут уж ничего не поделаешь: на чужой роток не накинешь платок. Все бы это полбеды, но вот самой — ох как неловко, самой себя стыдно, перед сыном совестно. Вместо того чтобы держать себя в узде, в строгости, как и положено вдовой бабе, матери взрослого парня, сама знаки подавала, голосом и глазами заигрывала, не противилась. И ведь сколько раз ругала себя потом, слово давала порвать, не видеться с ним, а наступал вечер, приходил он — загоралась, как пересушенная солома от огневой искры.

Вот и доигралась. Что теперь делать? Куда бежать? Куда прятаться? Освободиться? А где? Как? Тут, в Мочищах, Николай Иванович не позволит. Уже не раз, с тех пор как призналась, говаривал: «Ну, Олена, мы с тобой хитрее всех хитрецов, обманем старость. У кого внуки, правнуки, а у нас — собственный дитенок будет». Он и в мыслях не допускает, чтоб она освобождалась. Ехать же в район — совсем негодное дело: тайком надо, вроде как бы преступницей какой уголовной.

Но и жить так, ничего не предпринимая, тоже было невмоготу. Не хватало решимости на пятом десятке начинать все сначала.

Николай Иванович, когда узнал от нее, что она беременная, сперва удивился, но не с хмуростью или недовольством, а как-то светло и радостно, захохотал даже, так это ему стало забавно. А потом, при серьезном разговоре, сказал, что кончать надо с прятками и оформляться по-людски: расписываться и съезжаться в его доме. А ее дом оставить для Валерия, ее сына. «Придет из армии, женим, и вот — приданое готово». Приданое! Ему смешочки, а ей-то каково: при двадцатилетнем парне заводить ребеночка, соединяться в новую семью и, что, пожалуй, не меньше всего другого пугало Олену, менять старую, привычную свою фамилию на новую. Хоть добр и покладист был Николай Иванович, а тут стоял твердо: не будет больше Кононыхиной, будет Полшкова — так, и только так. И ребенок должен быть Полшков. А то как его записывать? Ни то ни се? К тому же, шутил Николай Иванович, Кононыхиных в Мочищах хоть пруд пруди, все дворы Кононыхины, а Полшков он один-разъединственный. Не хочешь записываться — не об чем говорить, сам запишет, безо всякого ее согласия. Как-никак поселковый фельдшер, самый главный врач, считай, на сотню верст в округе, член поссовета, председателев закадычный друг — возьмет паспорт и перепишет. Ну, это-то он шутя говорил, покрякивая, но Олена и сама понимала, что тут противиться Николаю Ивановичу нельзя, важно для него это, а как и почему — дело десятое. Она вообще ни в какое сравнение себя с ним не ставила и не перечила ему ни в чем. Фельдшер и скотница — разница все ж таки… И как только встретились, как сошлись? Он — верзила под потолок, на шестнадцать лет старше ее. Культурный, книги покупает. Про все, чего ни спросишь, знает. Она — пигалица, живчик, летунок деревенский. Два класса до войны как успела кончить, так с тем и живет…

Время гнало да погоняло; грибными теплыми дождями пролился август, за ним, словно взмахом легкой косы, отполовинило сентябрь, а Олена все не могла решить, как ей быть с наливающимся своим телом, со своей горемычной судьбой. Темными осенними ночами, лежа в горячей постели рядом с Николаем Ивановичем, она не раз заводила осторожный разговор про свои тайные страхи, но все крутилась вокруг да около, не решаясь высказать самое главное: что не может она вот так просто-запросто выйти за него замуж и тем паче родить ребенка. Николаю Ивановичу эти ее недомолвки были, видно, не по нутру, он не понимал, что бабу точит, однажды даже повысил голос, требуя немедленного оформления.

Она откладывала со дня на день, тыкалась от одной подружки к другой, все искала совета, сама не зная, чего хочет, чего надо, плакала, выслушивая добрые слова, вздыхала и лишь молча качала головой: то, что советовали подружки, никак ей не подходило. Марья Хомякова, тоже скотница и тоже вдова, подбивала завить горе клубочком и пуститься по воле волн — авось вынесет на теплый бережок, не все же горести да напасти. Другая закадычница, Феня Ладыженская, напротив, подогревала страхи, пристанывала да приохивала. Дескать, не кидайся в омут очертя голову. Сын придет, а мать — не мать уже, а чужая жена. Была Кононыхина, а тут, пожалте, Полшкова, да еще и с пополнением. Фельдшер, он, может, на два, на три года, а сын — на всю жизнь. Так что прежде чем кидаться, сына спроси. Письмом или телеграммой. Он парень хоть и неплохой, но, кто знает, второй год без матери, да и вообще меняется человек, тем более от службы. А вернется — куда денешь? — с ним жить придется…

Третья подруженька, Тося Кутнякова, советовала, пока не поздно, напариться крепко в бане, отсидеть в чане с крутой водицей, а потом порошки принять — и вся недолга. Вот только какие порошки — она не знала. Слушала их, слушала Олена — уши занозила. Страшно плыть по воле волн, страшно признаваться сыну, но еще страшней последний исход.

Каждое утро она пристально разглядывала себя в зеркале и находила все новые, еще вчера неприметные знаки. Опять, как в молодости, высыпали веснушки, тянуло на соленое и поташнивало. Оттягивать дальше было нельзя. Она взялась было за письмо Валерию, но промаялась два вечера, перемарала кляксами и слезами целую тетрадь, а ничего из себя не выжала, язык не поворачивался, рука не поднималась. Тогда она решила ехать в Москву, к младшей своей сестре Клавдии, у которой жила мать. Уже лет девять как сманила ее Клавдия для ухода за детьми.

Обычно Олена навещала мать один раз в год, зимой. Привозила к Новому году немудреные деревенские гостинцы — соленых грибков, варенья, сала домашнего добрый кусок в тряпочке, гуся или курицу. Дня три-четыре, от силы неделю жила в тесной сестриной квартире, ночуя в кухне на раскладушке, и, очумев от городской суеты, шума и гари, торопилась домой, в свои Мочищи, за две сотни километров от Лихославля.

Нынче поездка получалась вроде как бы неурочной, и это тоже сильно смущало Олену. И мать, и Клавдия, конечно же, насторожатся, начнут расспрашивать, а этого-то как раз меньше всего и хотелось Олене. Ей хотелось подойти к нужному разговору незаметно, не спеша, исподволь, если настрой окажется подходящим, а если нет — так и промолчать, не заводить совсем никакого разговора.

Она собрала гостинцы, запаковала чемодан, подтерла полы. Вспомнила про кота, дремавшего на кровати, — надо б его пристроить к кому-нибудь на временный постой, хорошо б к Николаю Ивановичу. Сходить бы, предупредить, что уезжает, проститься, но не было ни сил, ни охоты — как села в горнице у окна, так и приросла вроде. Без дум, без мыслей сидела, глядя во двор, лениво пощелкивая тыквенные семечки.

Он нагрянул сам, еще засветло, не таясь, как раньше, а прямо и открыто, как к себе домой.

— Почему гостя не встречаешь? — пророкотал с порога.

Она встрепенулась, виновато вытянулась у стола, заложив руки за спину, как школьница. Николай Иванович, сутулясь и пригибая голову, прошел в горницу, загреб с кровати Васеха, пушистого трехцветного кота, стал гладить его, тискать, прижимать носом к носу, дуть ему в морду. Кот с молчаливым отвращением сносил эти проявления любви, но под конец не вытерпел, заорал тугим противным голосом. Николай Иванович взрычал от удовольствия и с хохотцем швырнул кота на кровать, на белое пикейное покрывало. Сам сел за стол, сложил перед собой огромные тяжелые руки.

— Ну, — сказал, схватывая глазом и собранный чемодан, перевязанный веревкой, и плюшевый черный жакет, лежащий на табуретке у входа, и красные резиновые сапожки, отмытые и блестящие, словно отлакированные, — его недавний подарок. — Собралась?

— Да, надо мне, — робко начала она и смолкла.

— В Москву? — догадался Николай Иванович.

— В Москву, Коля, — певуче, окая, сказала она. — Маму повидать охота, соскучилась.

— Соскучилась?

— Ага.

— А че ж тайком? Ни слова, ни полслова.

— Да так уж, — совсем сникнув, промямлила Олена. Уши у нее загорелись, и она накинула на голову старенький шерстяной платок.

— Ты вот что, — начал Николай Иванович строгим тоном, как будто говорил со своей санитаркой, — не дури и не виляй. Не можешь решиться на жизнь со мной, так и скажи. Вместе подумаем, как быть. Я ить тебе не враг. Как себе, так и тебе добра желаю. Можешь ехать, дело не в деньгах — надо, сколько хочешь дам, не жалко. Но, Олена, прошу тебя, будь же ты человеком, не таись. Говори, чего хочешь. Сына стыдишься, так я тебе скажу: глупо это. У сына своя жизнь, у тебя — своя. Матери боишься? Так она ж у тебя вроде бы не злыдня, добрая старуха. Ну, езжай, посоветуйся, если не можешь иначе, но одно запомни: с ребенком не вздумай чего-нибудь сотворить. Не прощу! Так и запомни: не ты одна хозяйка твоего живота — я тоже права имею. Формально нет, а по существу имею. Не вздумай! Слышишь, Олена!

Он сказал это, пристукнув ладонью по столу, — тыквенные семечки дружно подскочили, как стайка маленьких рыбок над водой.

В кухне громко тикали ходики, под полом возились куры. Издали доносилось сытое мычание коров, тявканье собак. Звонко потрескивала бензопила. Олена стояла, опустив голову, трогая грубыми красными пальцами бахрому платка. Николай Иванович, отвернувшись, глядел в окно на синеющее небо, на косогор, поросший березовым леском, среди которого бродили козы. По улице хромой мужик прогнал корову, помахивая хворостиной и приговаривая без всякого выражения: «А ну, пошла. А ну, пошла».

— Ладно-ть, — произнес Николай Иванович, как бы закругляя, завершая весь прежний разговор. — Надо, так надо. Езжай.

Она с благодарностью, порывисто обняла его стриженую голову, провела по небритой щеке.

— Ой, Колынька!

— Ну, ну, — проворчал он, похлопывая ее по спине. — Будет, будет.

Она села напротив него.

— Покушать собрать?

— Так ты когда едешь-то? Вечерним?

— Да уж пора выходить, — сказала она неуверенно.

— Ну тогда что ж, какие кушанья — пошли! Да, а за скотиной кто присмотрит? За домом? Мне как-то не того…

— С Машей договорилась. Ты даже не думай, присмотрят. Вот Васех…

— Кота возьму, — согласился он. — На сколько планируешь?

— Ой, не знаю, с недельку, наверное, больше-то чего там? — с усмешкой, вроде бы не одобряя своего решения и всю тамошнюю жизнь, сказала она.

— Смотри, Олена, помни! — сказал он и пригрозил пальцем: — Не вздумай!

— Не дура, поди, — откликнулась она, отводя глаза.

— Дура не дура, а всякое бывает. Наговорят с три короба, развесишь уши, а потом поздно будет. И себя искалечишь, и жизнь новую загубишь, и вообще…

Он подхватил кота, сунул за пазуху, взял чемодан и первый шагнул за порог. Олена обвела глазами горницу, фотографии на стене над комодом и вокруг зеркала, поправила половичок, присела на табурет, на плюшевую свою куртку, и, чуток посидев тихо, с закрытыми глазами, поднялась, оделась, вышла вслед за Николаем Ивановичем.

Четыре часа автобусом до Лихославля, ночевка на вокзале (скрючившись, подремала на голой скамейке), потом еще два часа в электричке, и ранним утром, к открытию метро, Олена приехала в Москву. Сестра жила в новом районе, куда метро еще не довели. И опять пришлось топать, волоча увесистый чемодан, пересаживаться с автобуса на автобус. В полдень она была на месте. В лифте ездить было непривычно, да и боязно, и она кое-как, из последних силенок вползла с чемоданом на девятый этаж.

Открыла мать. То ли с потемок на яркий свет, то ли и впрямь не узнала — смотрела, смотрела сквозь щель под цепочкой и — «Кого вам?». Глаза неживые, тусклые и смотрят куда-то поверх, как у слепой.

— Да это ж я, мама! — У Олены даже дыхание перехватило, и сердце — то частит, то замирает.

Старуха затрепыхалась за дверью, заохала, запричитала — не может никак цепочку скинуть, пальцы не сгибаются, «собачку» не захватывают. Олена уткнулась лбом в дверь, расплакалась. Так и стояли, ревели в два голоса: дочь тут, снаружи, мать — внутри. Проплакались, собралась мать с духом, приладилась, скинула цепочку.

— Ты одна дома? — спросила Олена, обнимая мать.

— Одна я, одна. Робяты в школе, Клавдюх с Егоркей работают. Одна я.

Олена разулась, прошла за матерью в кухню. Не кухня, кухонька, повернуться негде. У одной стены раскладушка, под окном стол с тремя стульями, налево — плита газовая. В углу, над коечкой, иконка — пресвятая Варвара-великомученица, рядом на гвоздике — полотенце вафельное, изрядно захватанное. Выше — полка с посудой.

— Это что же, тут и спишь? — удивилась Олена.

— Тут, доченька, тут, — вздохнула старуха.

— Раньше в комнате жила, в проходной.

— Ага, жила, пока робяты малые были. Нонче Томару от родителев в большую перевели, Юрка тоже там, тесно, говорят, меня и сюда. Ой, Олена, Олена, возьми ты меня домой, дома хочу помереть, дома.

Старуха сморщилась, потерла кулачками сухие глаза, но расплакаться как следует не сумела, лишь похныкала. Олена смотрела на мать, и ее никак не отпускало странное чувство, будто это и не мать вовсе, а какой-то совсем другой человек, чужой, незнакомый. Ссохлась, съежилась, щеки запали, от губ остались тонкие фиолетовые жилки — еще ж и года не прошло с последней их встречи, а переменилась — не узнать.

— Худо мне тут, ох худо, — пожаловалась старуха.

«Вот как оно получается, — с невольным злорадством подумала Олена. — Раньше-то все «Клавдюх, Клавдюх, ласкова моя да сладка моя». А она — ласковая да сладкая, когда ей чего-нибудь надо, а как кончилась нужда — на кухню мать!» Всего на какой-то миг выщелкнулась эта холодная, злая мысль и тут же затопилась горячей волной милосердия.

— Ох ты, горюшко ты мое горемычное, — нараспев заголосила Олена и, уткнувшись в хрупкое материно плечо, расплакалась навзрыд.

Старуха поглаживала ее по голове, глядя перед собой пустыми тусклыми глазами, и так мало было в них жизни, что уже и слез не хватало, чтоб поплакать вместе с дочерью. А Олена плакала и о материной, и о своей доле: ехала за советом, за помощью, а ишь как поворачивается — саму в помощницы требуют. Да и не просто так, а срочно-неотложно, потому как у матери тоже время не ждет, гонит, еще, может, похлеще, чем у нее, у Олены. И вдруг, среди слез, в плаче, ясно стало Олене, что ни мать, ни тем более сестра ничем не смогут ей помочь. Ни словом, ни делом. У самих забот полон рот, куда уж им до ее потаенных сомнений. Дурью, скажут, мается баба, тоже еще надумала: взамуж, на старость глядя, полезла, как гриб на мороз. И никому нет дела до того, что она и при живом-то муже одинока была как перст: у сына учеба, работа, дружки, своя компания, муж в параличе, десять лет с постели не вставал — зашибло его машиной, кузовом, позвоночник отбило. Как вспомнит, так вроде всю жизнь между трех углов и прокрутилась: дом, скотный двор, больница. Жизни не видела.

В больнице же и с Николаем Ивановичем познакомилась, вернее он ее замечать стал. Нет худа без добра: не было бы мужниного несчастья, сто лет бы ходил мимо, глядел бы в упор и не видел, а тут… Увидит, бывало, поманит в сторонку и обязательно спросит: «Ну, Олена-гулена, замаялась? Давай больничный оформлю, день-два дома посидишь, хоть дух переведешь». Отказывалась: неудобно. Когда взаправду болела, ноги подкашивались, и то без больничных обходилась. Ферму-то не бросишь, это ж не кирпичи, не бревна стоят — души живые: коровы, телятки — жалко. Да и перед товарками неловко — чем они хуже? «Добрая ты душа», — скажет и за плечо легонько потреплет. И так несколько лет, пока муж живой был. А как умер муж, через месяц примерно после похорон проснулась она как-то рано утречком: в роще соловей пощелкивает, раскаты запускает, теплынь, ясность в небе, а в хате чисто, светло. И такая ее сладкая мука разобрала, хоть песни пой, хоть волком вой. И не просто так, на весь мир сладость, а точно на фельдшера нацеленная, на него, единственного… Вот с того дня — как очумела.

Ему, видно, тоже са́мой малости не хватало, чтоб решиться на последний шаг, — как увидел ее в переулке, как глянули друг на друга, так и все: в тот же вечер и заявился — принимай гостя! Женатый он раньше был, да разошлись. Жена к сыну в Рязань уехала. Плохо они с женой жили: сама как чушка, и он неубранный, голодный вечно, без пуговиц, как оборванец какой. Мочищинские вдовы и перестарки — с войны немало их осталось в селе — зорко, в сто глаз следили за мужиком и уж как только не подкатывались к нему, когда жена уехала: и в гости на пироги зазывали, и болезней себе всяких выдумывали, и подружек подсылали, и прямо на шею вешались, — всем поворот от ворот. Вроде мягок, а не возьмешь. И кто бы знал, что из-за нее, из-за Олены такая стойкость у мужика… Да разве расскажешь про все про это хотя бы той же матери, когда у нее одно на уме: скорей-скорей в деревню, на свою широкую теплую печь. А Клавдия? Поди и забыла среди столичной сутолоки, что есть такое слово «любовь». Еще хорошо, коли рассмеется прямо в глаза, а то, того и гляди, скажет: «Ты что, голубушка, с ума спятила, в дурдом отправить?» Она такая, решительная, возьмет вызовет скорую помощь, с нее станет…

Олена утерла материным платком слезы и пристально посмотрела на мать. Старуха сидела рядом как немая и глухая. Лицо ее как бы застыло и не стронулось, когда Олена чуть провела по нему рукой.

— Ох ты, мамочка, ты моя маманечка, — вздохнула Олена. — Верно, пора тебе домой, ох, пора.

— Пора, пора, — закивала старуха. — Нонче же и отвези. Христом-богом молю.

— Возьму, возьму, только дай с мыслями собраться.

Олена со стоном стиснула голову и отошла к окну. Там, за стеклом, внизу коробилась домами Москва. Островерхие и тупокрышие, коро́бки ввысь и коробки́ вширь, длинные, короткие — до самой дымки невидимого из-за построек горизонта — всё дома, дома, дома… Ей вспомнилось, как однажды зимой полдня крутилась среди этих домов и не могла выйти на нужную улицу. Дело было перед Новым годом, начало смеркаться, люди бегали в дыму, в тумане, как привидения, и так страшно ей стало, страшнее, чем в темном бору. А как раз в тот приезд Клавдия уговаривала ее перебираться в Москву, в стройтрест маляром, как и сама. Прописку обещали и место на первое время в общежитии. Олена еще сомневалась, раздумывала, идти или нет, прикидывала, как мужа перевозить, куда устраивать, а после блужданий наотрез отказалась: нет, и точка! Клавдия тогда разоралась как баламутная: «Дура! Ну и сиди в своей дыре! Ее в Москву вытягивают из грязи, а ей лучше в навозе сидеть. Ну и сиди, ешь его лопатами!» А ведь если бы тогда решилась, переехала, то вся жизнь по-другому сложилась бы. И не сошлась бы с Николаем Ивановичем, не узнала бы той душевной радости, когда понимали друг друга без всяких слов и каждая встреча была как праздник. Но и не было бы теперешних терзаний, страхов и тоски… Не было бы этого — было бы что-то другое, кто знает… Видно, каждый может принять столько счастья, сколько вмещает душа, а все переборы оборачиваются несчастьем. Эх, кто бы подсказал, какая твоя норма: столько или столько, чтоб дойти до предела и не перебрать…

Воспоминания не давали ни отрады, ни облегчения, они лишь навевали смутную тревогу и беспокоили, как сон, который не вспоминается явно, а лишь маячит и дразнит то одной, то другой размазанной картинкой. И Олена, не привыкшая к праздным размышлениям, отогнала от себя видения, чтобы подумать о теперешнем своем положении. Мать, конечно, надо забирать в деревню. Еще в прошлый свой приезд она заметила недоброе в отношении Клавдии и детей к матери: на нее шикали, покрикивали, а мальчишка, Юрка, называл ее «старая»: «Эй, старая, ну-ка, отвали на кухню…» Разве ж так можно? Она ж его вынянчила. Да и сама Клавдия — неужели нельзя простирнуть матери рубашечку и какие-никакие чулки? Неужели старуха сама должна скрюченными пальцами, больными косточками тереть свои тряпчонки?! Нет, стерва все-таки Клавдия, стервой была, стервой и осталась. И Олена, еще не отдохнувшая от тяжкой ноши, которую тянула почти одиннадцать лет — больного мужа, — готова была принять этот новый груз, старуху мать, и безропотно подставляла свою спину. Готовая служить матери до последнего ее часа, она как бы и забыла вовсе про свою собственную заботу, про Николая Ивановича и новую жизнь, махоньким росточком засевшую в ней. То, что матери худо, было для нее сейчас важнее, главнее всего прочего, и она, недолго думая, принялась за работу. Разобрала материно бельишко, быстренько постирала под краном, развесила в коридоре на провисших веревках. Повела мать в ванную, раздела, вымыла с мылом, мочалкой, одела в свое запасное, чистое.

Мать прямо как на свет народилась: глаза посветлели, улыбается, довольнехонька. Чаю ей скипятила, варенья достала, печенюшек. Вместе с матерью села к столу. Только взяла печенье — затошнило, затошнило, хоть беги. А мать потягивает из блюдечка, варенье ложечкой с краешка чуть-чуть подбирает, про деревню расспрашивает. Про какую-то старуху Никулычеву да про пастуха Игнатея (который уже лет восемь как помер), да как теперь на кладбище, есть ли еще место в лесочке, за вязелем (который давным-давно осушили и распахали). Да кто теперь в церкви служит, не отец ли Андриян?.. Олена отвечала кое-как да через раз — рот задеревенел, изнутри подкатывает. Не стерпела, сорвалась в туалет, вышла бледная как смерть. Мать испугалась:

— Оленушка, господь с тобой, с лица-то сошла.

— Ничего, мама, пройдет. Видно, грибами отравилась…

Самый момент правду матери сказать, а не смогла, язык не повернулся. Мать смотрит — глаза сумеречные, чай отставила, и ложечка в руке — «дроб-дроб-дроб» — трясется.

— Ой, девонька, что-то таимничаешь с матерью. Откройся, не томи душу.

— Ничего, ничего, мама.

А у самой губы запрыгали — расплакалась, ну и открылась матери. Мать потускнела, видно, прикинула старым своим умишком, что опять не обойдутся без ее рук да глаз, но повздыхала-повздыхала — делать нечего, не выплюнешь.

— Ладнушка, не горюй, девонька, заводи робеночка. Я уж нонче не помощница, а посидеть с робеночком — посижу, только на то и гожа.

— Добрая ты у меня, мамочка!

— Обе мы хороши, доброта-то наша гибельна, вот как я нонче кумекаю.

— Ну как же, мама, коли по-другому не можем?

— То-то и оно, доча. Ростишь их, ростишь, а они тебе… Эх, говорить — душу бередить.

Помолчали, и, пока молчали, Олена главный свой вопрос обкатала в голове, подготовила:

— А что, мама, как по-твоему, Валерий одобрит меня или нет? Надобно ему сообщать? Как ты думаешь?

— Ой! Про парня-то я и забыла, вот голова садова! Парень-то, парень у тебя, Лерий-то! Верно, верно, трактористом он в совхозе.

— Да ну, мама, уж второй год как в армии, под Ленинградом служит. На будущий год, к лету, отпустят.

— Верно, верно, доченька, говорила ты мне, говорила. Запамятовала. Вот какая старая у тебя мать. Ишь, про внука забыла, ой-ёй-ёй, никуда не годная.

Улыбаясь и покачивая головой со слипшимися, влажными еще волосами, белыми и тонкими, мать глядела через окно вдаль, и глаза ее поблескивали от навернувшейся слезы.

— Это сколь же годков-то не виделись? — спросила она и принялась высчитывать. — Юркею двенадцать в сентябре. Томаре — десятый, это что же, Юркей со второго годика, нет, однако, с трех, с трех Юркей у меня, а Томаре и годочка не было. Нет, не осилить, голова не робит.

— Да в позапрошлом году привозила я Валерия. Он восьмилетку кончил, сезон прицепщиком отработал, а на Новый год со мной приезжал. Еще карамелек тебе мягких в коробке круглой преподнес. Ну, вспомнила?

— Верно, верно, — радостно закивала старуха. — В коробке круглой… Ну, ну, припоминаю. Конфекты-то Юркей выпотаскал, ну да бог с ним, робенок. А коробку-то исстригли, ножницами исстригли…

— А Лерика-то помнишь?

— А как же, по-о-омню, тихо́й, хороший хлопец. Все молчком, молчком, с улыбочкой. Да, Олена, поезжай к сыну, поговори. Обскажи все про мужика своего: путный, мол, до-обрый. Они, дети-то, добрых любят. Поезжай. И сердечко-то обмякнет, отпустит сердце-то.

— Да уж и так полегчало, — призналась Олена и впервые за много дней рассмеялась. — Ох, мамка, мамочка, зачем ты меня девкой родила?

— А ить не загадаешь. Кого бог пошлет, с тем и маешься, — тоже засмеялась старуха.

Зазвенел дверной звонок. Олена пошла, открыла. Ворвался запыхавшийся, словно очумелый, Юрка. Кинул портфель в угол, метнулся на кухню, припал к крану. Олена с улыбкой следила за ним, он поглядывал на нее, не отрываясь от струи, подмигивал и кривлялся. Наконец он отпал от крана и, шумно выдохнув, прокричал:

— Здравия желаю, тетя Оня!

Олена притянула его за чубчик, поцеловала в лоб, в щеки. Он вырвался, схватил с хлебницы горсть печенья, отбежал к двери.

— Вечно с поцелуями со своими.

— Я же тетка тебе, нельзя разве? — смеялась Олена.

— Тетка! Раз тетка, подарки должна дарить. Каску немецкую привезла? Ага, по глазам вижу, забыла. Опять, поди, этих грибов соленых-слоеных да варенья? Че, у вас там ничего другого не водится? Зайца бы привезла или медвежонка. Ладно, бегу. У нас металлолом сегодня. Явка строго обязательна. Кого не было — бац! — кол по труду.

— Юркей! Поди поешь! — крикнула из кухни старуха.

— Юркей! — передразнил ее Юрка. — Старуха Шапокляк!

— Да как же так на бабушку? — начала его журить Олена, но Юрка скользнул за дверь — и был таков. На площадке грохнула дверца лифта, натужно загудел мотор.

«Каску немецкую, надо же, вспомнил», — удивилась Олена. В прошлом году рассказывала, как Лерик корчевал лес и выковырнул плугом заржавленное ружье и немецкую каску, прямо как новенькую. Сколько лет в земле и так сохранилась — уму непостижимо! Вот Юрка и пристал: привези да привези. Пообещала привезти и, конечно, забыла. Куда она задевалась?.. А ружье Лерик в огороде воткнул — для пугала. Так и торчит по сей день.

Олена вернулась на кухню. Мать подремывала над стаканом, поклевывала носом, похрапывала. Олена взбила подушку, расправила постель, тронула мать за плечо.

— Мама, а мам, ляжь поспи, а я пойду в комнате прилягу.

— Ой, и правда, разморило.

Старуха перебралась на раскладушку, улеглась с блаженным лицом.

Олена ушла в комнату. Почти ничего тут не переменилось за год, добавилась лишь Томушкина тахтишка, выставленная из маленькой комнаты, да на шкафу засела белая плюшевая собака с отвислыми ушами. А в остальном все то же: телевизор, раздвижной диван, круглый стол, клеенка со сливами, желтые обои ромбиками, холщовые шторы-задергушки на белых алюминиевых палках. Да и в маленькой комнате без перемен: кровать, столик с зеркалом, ковер на стене. Никаких обнов за год. А ведь Клавдия — маляр, Егор — паркетчик, бешеные деньги, по деревенским понятиям, зашибают. И не пьют вроде, не транжирят. У Егора язва, как выпьет — на другой день корчится. Клавдия — та не прочь, но одна тоже не будет, за компанию — да, поддаст так, что пыль до потолка. Куда ж они деньги девают? Отпуска все тут, в Москве, проводят, халтуру гонят, заказов выше головы. Изредка к его родителям съездят под Вологду, за грибами, за ягодами, а так все в работе. Не шикуют, нарядов особых нет.

Олена легла на диван, сунула под щеку ладошки, и только закрыла глаза, как тотчас встал перед ней во весь рост Николай Иванович. Стоит, улыбается и кота ее, Васеха, притискивает к себе, притискивает как малого ребеночка. Ветер сильный дует, шерсть на коте дыбится, хвост мотается прямо в лицо Николаю Ивановичу — по носу, по носу. А он, вместо того чтоб откинуть хвост, в рот его, в рот, да жует, жует… Проснулась Олена ни жива ни мертва от страха, даже взмокла вся. Страшно и смешно: хвост-то он зачем жевал? Опомнилась, смотрит — за столом Томушка сидит, чистенькая, строгая, уроки делает. Из кухни голоса доносятся: Клавдия с матерью разговаривают. За окном синие густые сумерки. Олена села на диван, протерла глаза.

— Здравствуй, Томушка. Какая ты большая стала.

— Здрасьте.

Чуть улыбнулась одними губами и снова нахмурилась, склонилась над тетрадкой. «Тихая, да вредная», — говорила про нее старуха. Вот как чудно́ дети вырастают: Юрка — крикун, ветрогон, вспыхнет, как спичка, — звереныш, а отойдет — ласковый. Эта же — бука, недотрога, все молчком, втихомолочку, любого переупрямит.

— Уроки делаешь? — спросила Олена.

— Угу.

— Ну ладно, не буду мешать, пойду.

— А вы не мешаете, сидите.

Олена вышла на кухню. Клавдия — крепкая, приземистая, с выпирающим животом и голыми до плеч полными руками — помешивала в кастрюле. Язык ее работал безостановочно. Видно, она пересказывала матери новости за день, и не просто пересказывала, а тут же, по ходу, давала всему, что видела и слышала, свою оценку: мнение обо всем у нее было твердое и окончательное.

— Ну, проснулась? — увидела она Олену. — С приездом!

Они обнялись, расцеловались.

— Мать мне уже все рассказала про тебя, все твои секреты выдала, — затараторила Клавдия. — И знаешь, что скажу тебе, — молодец! Так и надо. Мужик путный — выходи! И ребеночек будет — не страшно. Тебе сорок, а ему?

— Сорок два мне скоро, Клава. А ему пятьдесят восемь.

— Пятьдесят восемь. До восемнадцати годочков авось доведете, а там и сам пойдет — в армию или на производство. А ты, может, счастья хоть краешек увидишь. Верно я говорю, мать?

— Верно, верно, — закивала старуха и перекрестилась на образок.

— О, видишь, и бог тебя не оставит, — с усмешкой сказала Клавдия.

Мать посмотрела на нее с мягким укором, но смолчала. Олена погладила мать по плечу, обратилась к сестре:

— К Валерию думаю съездить посоветоваться. Парень все-таки не маленький.

— А вот это напрасно. Ты, курица, будешь спрашивать у цыпленка, как тебе жить. И не подумай! Сама себя принизишь перед ним. Выбрось это из головы. Телячье его дело. Поняла?

Олена как бы вполуха слушала сестру, — что́ она там еще кричала, до нее не дошло. Она обдумывала ответ, возражение.

— Сын ведь, — сказала она, когда Клавдия наконец замолкла. — Сын он мне, жить с ним. По-людски надо. Он-то никогда меня не обижал, чего ж я буду его обижать?

— Ох, Олена, ты вся в мать, — накинулась на нее Клавдия. — Обе вы как крепостные: всего-то боитесь, на все-то вам надо чье-то позволение. Ну, мать — старуха, еще при царском режиме жила, в бога верит, а ты-то? Ты-то с чего такая? Живи, как тебе хочется, плюй на все! Важно, чтоб ты счастливая была, а все остальное — трын-трава.

— А ты счастливая? — задетая за живое, спросила Олена. — Ты-то вот на всех плюешь — а счастливая?

— Счастливая! — упрямо, не почувствовав издевки, сказала Клавдия. — А чем же я несчастливая? Семья, дети, работа — чего еще бабе надо? Мужик не пьет, не дерется, дети не фулиганы, не эти, как их, хипи. Сама при деле. На работе уважают: «Клавдия Дмитриевна», «Клавдия Дмитриевна», просят, грамотами, отрезами награждают. Прошлый раз в президиум выбрали, да только меня, как назло, не было. В тот день с Егором за свой счет брали, у одних там заканчивали. Чего же мне на судьбу обижаться? Конечно, счастливая.

— Счастливая, да унылая, — вырвалось у Олены, и она, расхрабрившись, высказала, что думала: — Огрубела ты, Клавдия, дерганая какая-то стала, растрепанная. Раньше не такая была.

— Чего? — Клавдия так и замерла от изумления, пораженная неслыханной дерзостью тихони сестры. — Унылая? Огрубелая?

— Да ты обиделась никак? — спохватилась Олена. — Клавдюш!

— Нет, ты уж объясни, раз начала, — перебила ее сестра. — Объясни, пожалуйста, как это так?

— А чего объяснять? И так понятно. Ты же круглый год как заводная: с утра до ночи с кистью в руках махашь да махашь. Пять дней отмахашь на строительстве, субботу, воскресенье махашь у частников. С утра до ночи махашь, на последнем метре добираешься. Света белого не видишь. Ни леса, ни неба. Я хоть в навозе, как ты говоришь, зато выйду утречком на крыльцо, а он — вот он, белый свет, прямо передо мною: воздух и небо, речка под косогором, коровки мычат, петухи поют, лес зеленеет. Нет, мне твоего счастья за сто тыщ не нужно. Я в своем навозе счастливее тебя.

Клавдия, внимательно слушавшая сестру, стояла у плиты, прижавшись тугим круглым бедром к столу. Старенький голубой сарафанчик был ей мал, едва прикрывал колени. Шлепанцы на босых ногах были стоптаны и продраны в носках, из них торчали грязные корявые ногти. Лицо Клавдии, одутловатое и бесцветное, кривилось в злой нетерпеливой усмешке, видно, она с трудом сдерживалась, чтобы не дать волю своему острому и беспощадному языку. А как она могла выражаться в минуту гнева, лучше не проверять.

— Вот вишь, что с сестрой твоей вышло, — вымученно смеясь, всем видом давая знать, что идет на попятную, торопливо сказала Олена. — Ты, Клавдюшка, не слушай меня, я нонче вроде очумелая, голова кру́гом идет.

Клавдия покачала головой, дескать, ну и ну, дела на белом свете, а вслух сказала:

— И правда, как чокнутая. Не выспалась, что ли?

— Ага, всю ночь на лавочке, в Лихославле.

— Ну так иди, выспись.

Мать горестными, застывшими глазами глядела в одну точку. Рот ее шевелился, но, что она бормотала, не было слышно. Чтобы смягчить неловкость, Олена взялась за чемодан.

— Я тут гостинчиков вам привезла…

— Нужны мне твои гостинчики! — закричала Клавдия. — С такими мыслями об нас и — гостинчики! Обратно заберешь!

— Ты что гапишь-то, Клавдюх? — вступилась мать. — Побойся бога! Олена сестра родная.

— А ты помалкивай! — окрысилась на мать Клавдия. — А то все тебе припомню!

— Чтой бы это ты припомнила, доченька? — спросила старуха. Голос ее дрожал и вот-вот, казалось, готов был сорваться на тоненький звон.

— А все! Как нервы из меня мотала, как столовую тут открыла — кормила, понимаешь, встречных-поперечных, бабок всяких, дедок. На дочь родную жаловалась. Сердобольная!

— Клавдия! — крикнула Олена. — Опомнись!

Клавдия сверкнула на нее глазами, полными слез, и выскочила из кухни. «Вот оно, твое счастье», — подумала Олена, но тут же осекла себя: сама виновата во внезапной и глупой ссоре. Ведь знала, что нельзя с Клавдией поперек идти, против шерстки гладить, вот и получай, дура. Ну да ладно, буйна Клавдия, но отходчива. Придет, сама придет в кухню и приластится.

Так оно и получилось: не прошло и часа, как вернулась Клавдия в кухню и помирилась с матерью и с Оленой. Гостинцы приняла с охотой — одну банку со смородиной оставила для племяша, для Лерика. Значит, дала свое согласие на поездку Олены к сыну. Спокойно, неторопливо обсудили и другое дело: как мать перевезти в деревню. Ничего не придумали, кроме того чтобы Олена на обратном пути из Ленинграда заскочила на денек и забрала мать. С тем и перешли в комнату смотреть телевизор.

Егор в тот вечер так и не явился домой, видно загулял где-то с дружками — раз-два в месяц с ним случалось такое.

Одиннадцатичасовым, сидячим Олена Кононыхина выехала в Ленинград. Место ей выпало у окна, и она все смотрела, смотрела на бегущие мимо рощи, поля, перелески. День был ясный, солнечный. Красива была осенняя земля, убранная, вспаханная и забороненная. Желтыми, рыжими дорожками пролегли по бурым полям, словно гнутые, борозды, собравшие в своих желобках палые листья. Ровные, как точеные, блестели под солнцем белые скирды соломы, а в перелесках, тут и там, красным-красно было от выспевающей рябины. От красоты, от мерного постука колес, от самого движения куда-то в неведомый Ленинград стало Олене так грустно и сладостно на душе, что защемило сердце. Захотелось поговорить с кем-нибудь, поделиться, найти поддержку в добром людском понимании и сочувствии. И она просто, без всяких подходов стала рассказывать про себя сидевшей рядом девушке, красивой и модной, с ярко накрашенными ногтями и подведенными глазами. Девушка сначала удивилась, слушала с недоумением, с тонкой усмешкой, не понимая, чего от нее хотят, но, постепенно поддавшись на Оленину простодушную искренность, придвинулась к ней с интересом и любопытством. А Олену как прорвало, ее доверчивая, открытая душа распахнулась навстречу новому человеку, и она все говорила, говорила, словно пела долгую, копившуюся годами песню…

В Ленинград приехали уже затемно. Моросил дождь. На перроне было многолюдно, суетно. Девушка простилась и торопливо ушла вперед. Олена поплелась со своим чемоданом в зал ожидания коротать еще одну ночь. Лерик, когда приезжал на похороны отца зимой, подробно рассказывал, как добраться до его части, так что она могла бы приехать к нему нынче же. Но ей не хотелось так поздно тревожить сына, чтоб он бегал там по начальству, хлопотал об ее ночлеге. Пусть еще одна ночь, не страшно, зато уж завтра рано утром, с первым автобусом, она прибудет в записанный на бумажке поселок, название которого все никак не удерживалось в голове.

Она высмотрела себе лавочку в небойком, тихом углу, дождалась, когда освободился край, и, пристроив в ноги чемодан, прикорнула, уткнувшись головой в стенку. Не сон — полусонок, но все же не на ногах топтаться. Накрутилась с боку на бок, надумалась досыта, а самого главного — как, какими словами сказать сыну о своем деле, так и не придумала.

Едва только забрезжило, выбралась Олена из своего угла, умылась в туалете, водички попила из-под крана, поехала трамваем на автобусную станцию. Там, как по заказу, дожидался ее автобус, только влезла, сразу и тронулся. Долго ехали, даже выспаться успела. Слышит — ее остановка. Вышла — все кругом затянуто туманом, не разобрать: то ли дома, то ли горы какие-то, то ли лее. Тихо, пусто. Постояла, поглядела туда-сюда, смотрит — солдаты в одних майках трусят гуськом через дорогу. Пошла за ними, и точно: ворота, вахта, часовые.

— Куда, мать?

— К сыну приехала. Кононыхин он.

— Валерий Кононыхин! Знаем такого. Подождите, присядьте.

Только присела, из-за стекла офицерик выскочил — сапоги блестят, весь наглаженный, начищенный, как игрушечка.

— Мать солдата Кононыхина? Вызов есть?

— Нету никакого вызова, сама по себе.

— Ясно, подождите.

Взял трубку с телефона, докрутился, видно, до начальства — так и так, дескать, как быть? Что-то там ему говорят, требуют. Повернулся к ней, а трубку не кладет, придерживает.

— По какому делу, Кононыхина? — и на трубку показывает, дескать, не для него, а туда, начальству. Олена растерялась — что сказать, не знает. — Ну, не просто так приехала, по делу? — допытывается офицерик.

— По делу-то, по делу, но как его расскажешь, дело-то…

— По какому? Говори, мать, а то не пустит, — прошептал офицерик и в трубку: — Сейчас доложу, товарищ капитан. — Олена как бы махнула про себя рукой — будь что будет, врать не умеет, а правда на миру, как и смерть, красна.

— Долга песня-то моя, но коли коротко, так скажу: человек один сватается ко мне, добрый, путевый. Вот и не знаю, как быть, надо б с Лериком, сыном, посоветоваться. Как он скажет, так пусть и будет. Вот дело-то какое.

Офицерик смотрел-смотрел на нее, словно ушам не верил, потом снял ладонь с трубки и, не моргнув, рапортует:

— Товарищ капитан, Кононыхина приехала за советом насчет продажи козы, покупки коровы. Важное дело. Разрешите оформлять? — Послушал, послушал трубку и: — Так точно! Понял вас, товарищ капитан! Будет исполнено! — Трубку положил и солдатам: — Оформляйте пропуск, талоны на питание, место в гостинице. Солдата Кононыхина на проходную, срочно!

И ушел к себе, за стекло. Один солдатик принялся писать, другой — названивать.

Олена присела опять, смотрит туда, сквозь дверь, на территорию. Чисто там, аккуратно, дорожки гравием посыпаны, деревца, кирпичики подбелены. Солдаты взад-вперед бегают, упитанные, резвые. Глядела, глядела и проглядела, как, откуда вывернул, — идет по дорожке солдатик, маленький, кругленький, фуражка больше головы, малость косолапит. Лицо красное, брови белесенькие, глазки востренькие от любопытства. Он! Лерик! Кинулась в дверь.

— Сынок!

И он побежал:

— Мамка!

Обнялись, у него фуражка упала, покатилась… Солдаты подняли, смеются, пропуск, еще какие-то бумажки протягивают.

— Держи, мать! — и Валерию: — С тебя причитается — на сутки увольнение.

Повел ее Валерий в городок: налево — казармы, направо — клуб, как городской, каменный, с большими окнами, с колоннами. Плакаты кругом, лозунги. От радости встречи, от строгости городка, от предстоящего важного разговора — от всего, вместе взятого, стушевалась Олена, все слова растеряла, идет посмеивается, как дурочка, сына за рукав подергивает. И он молчит, только глазами — луп-луп. Дошли до столовой.

— Покормлю тебя сейчас, — Валерий говорит.

И верно: зашли, столы пустые, на раздаче баки белые, миски стопами, хлеб нарезанный горками на подносах — все готово для завтрака. Усадил Олену за отдельный, гостевой столик у окна, сам — бегом на раздачу.

Тут только вспомнила Олена про чемодан — на вахте остался, в уголке, где сидела. А Валерий уже тащит поднос — две миски с кашей гречневой, по стакану крепкого чаю, миску хлеба.

— Чемодан-то забыла, вареньице там, — сказала Олена.

— Сохранится, — махнул рукой Валерий. И так махнул — по-родному, запросто, и так сказал — окая, родным своим голосом, что взяло Олену за горло и закапали в миску горячие слезы. У него тоже надбровья покраснели, склонился над столом, ест, носом пошмыгивает. И она, глядя на него, тоже за кашу принялась. Так, молча, и позавтракали. Чай допили, вытерла Олена глаза, улыбнулась:

— Хорошо, сынок, вас кормят, сытно.

— Хватает. Пузо-то не наешь, нормально. — Отнес он посуду в другое окно, повел мать по городку — клуб показал, казарму, где живет, коечку свою, опрятно застеленную. Пусто в казарме, один дневальный, у двери. Олена осмотрела на сыне одежду — все справно, чисто, подшито, отглажено. Сам-то, конечно, неказист на вид, зато характером — золото. Трудяга, честный и сердце мягкое, доброе, отзывчивое. Снова вышли на воздух.

— А давай, мам, я тебе Питер покажу. Питер же под боком!

— Покажи, сынок, с тобой хоть и в Питер.

Посмеялись и вроде оттаяли — и мать, и сын. Сбегал Лерик на проходную, отнес чемодан в камеру хранения, получил увольнительную, прибежал: все, вольный казак! Вышли на дорогу, дождались автобуса, поехали в город.

По дороге, пока ехали, Олена порывалась начать разговор, но, видя, какой светлый, довольный сын, прикусывала язык, не хотела ломать ему настроение. А он все рассказывал: историю города, да какие бедствия выпали на его долю, как его топило неоднократно, как враг стоял под стенами. Олена только поражалась, откуда сын столько всего наузнавал.

Сошли на автобусной станции. Валерий обдернул кителек, выверил фуражку по носу, расправил грудь — чем не бравый солдат!

— Ну, мамка, куда хочешь?

— Да куда? Не знаю куда… Рынки тут, поди, есть? Рынок бы посмотреть.

— Рынок! Тоже мне туристка. Я тебе Питер покажу!

— Ой, ну как знаешь, сыночек. Только на рынок заглянуть тоже охота.

— Ладно, заглянем, — сказал, махнул рукой и засмеялся. — Это тебе, мам, не Лихославль, тут кроме рынков есть что посмотреть.

И они пошли по Садовой к Невскому не спеша, рядышком, таращась на дома и вывески магазинов. Валерий то и дело показывал на какой-нибудь дом и шептал: «Во! Смотри!» И верно, кругом, куда ни глянешь, затейливые лепные фигурки, ангелочки, зверюшки, то страшные, то смешные морды.

Весь день они ходили и ездили по огромному, бесконечному Ленинграду, были в Эрмитаже, лазали на кольцевую площадку Исаакиевского собора, глядели на четыре стороны света. Заходили и внутрь — видели и маятник, висящий из-под самого купола, и витражную фигуру воскресшего Спасителя, как бы идущего к людям через царские врата. Были и на рынке.

Под конец Олена совсем выбилась из сил и сделалась как больная, как в каком-то бреду или в лихорадке. В голове у нее путалось, ее поташнивало, и порой накатывала такая вялость, что она готова была свалиться прямо на асфальт. Одно прочно держалось в голове: тут, в городе, она не будет начинать разговор, дотерпит до вечера и где-нибудь там, в казарме, откроется сыну. А здесь не надо, пусть будет у него светлая отдушина, добрая память в жизни. И от этой мысли она встряхивалась, перебарывала себя, веселее шла вслед за сыном.

К вечеру, уже в сумерках, они вернулись в военный городок. Поужинали в столовой за тем же столиком, что и завтракали утром. Потом сын отвел ее в гостиницу, в гражданскую часть, где жили семьи офицеров и обслуживающий персонал, вольнонаемные. В обыкновенной квартире из двух комнат ей предоставлена была койка, такая же железная и узкая, как и у сына в казарме, так же заправленная конвертиком — суконное одеяло, чистые простыни, тугая подушка.

Пока Валерий бегал за чемоданом в камеру хранения, она лежала, как в забытьи, чувствуя лишь гнетущую тяжесть под сердцем да боль в глазах. Яркие, красочные обрывки картин: ангелы-младенцы, пышные гривы коней, поверженные тела, Христос, простирающий руки, львы, — все это плыло перед ней в багровом тумане, окрашивалось то пурпуром, то малахитовой зеленью. Вся жизнь людская, все прошлые века словно разом навалились на нее, и, придавленная непомерной тяжестью, Олена лежала на армейской койке, и слезы сами текли из ее открытых глаз. Такой малой песчинкой она еще никогда себя не ощущала, малой и слабой, — зачем только и на свет появлялась? Зачем мучилась, зачем страдала?

— Мама, ты чего это? — услышала она голос сына, и он склонился над ней, присел рядом.

— Ой, не знаю, жалко мне тебя, себя.

— С чего жалко-то?

— А так. Зачем живем, зачем маемся?

— Ну вот еще — «зачем»! Работать, детей растить.

— Детей на муки, на войны, на смерть лютую…

— Ой, мама, картин насмотрелась? — Он засмеялся. — Я в первый раз, когда нас возили, тоже как чумной ходил. Пройдет. Не плачь, мам, пройдет.

Он провел по ее светлым гладким волосам, стянутым на затылке круглым гребнем, по утомленному, опавшему лицу. Она задержала его руку, прижалась щекой.

— Ой, сынок, сынок, что хочу сказать тебе… Ты Николая Ивановича Полшкова знаешь?

Рука сына дрогнула, но, сжатая Оленой, обмякла, осталась в материнской руке.

— Помнишь? Фельдшером у нас в Мочищах.

— Ну, помню.

— Он как тебе? Хороший человек? Добрый?

Не выпуская его руку, она рывком приподнялась на локте — лицо ее стало близко, совсем близко к его лицу.

— Сыночек, мальчик мой родненький, — словно задушевную песню запела она, — ты ж свет мой единственный. Потому и приехала, что нету у меня больше никого, с кем поговорить, посоветоваться. Мама моя, твоя бабушка, стара, уж одной ногой там. Клавдия, тетка, сам знаешь какая. Ты у меня один советчик и помощник. Уж как ты скажешь, пусть так и будет…

— Ну, ну, говори, мам, — хрипловатым шепотом сказал Валерий. — Николай Иваныч-то… чего?

Жадным, неотступным взглядом она все ловила, ловила его глаза, прячущиеся, ускользающие, и наконец поймала — на миг, на короткое мгновение, но поймала. Из серенькой их зыбкой глубины глянула на нее душа сына — робкая, добрая, хрупкая, как маленькая пугливая зверюшка, невзначай щелкнешь — откинет лапки. Не разумением, сердцем почуяла Олена, что сдержит возле себя сына. Сдержит и поведет за собой — бережно, неспешно, ласково. Как когда-то, придерживая за обе ручки, учила ходить. Есть у нее такая ниточка, тонкая как паутинка, не увидишь ее, не ущупаешь, лишь душой угадаешь, как она тянется.

— Ох, да дело-то какое, — заговорила она нараспев, — дело-то такое, прямо и не знаю, с какого боку подступаться. Сватается он ко мне, просит-уговаривает, чтоб за него вышла. Его-то жена уехала в Рязань к сыну. Да и правильно, плохо они жили, злыдня она. А он мужик добрый, непьющий. Отцу-то как помогал — уж все отступились, а он: «Нет, Олена, пока жив человек, надо лечить». И уж каких только лекарств не доставал, чего только не перепробовал. Бывало, едет в район, обязательно для отца чего-нибудь оттуда везет, никогда не забывал. Потом и мне тоже нет-нет да и подсобит: то дровишек подбросит на больничной лошадке, то, вот недавно, крышу в двух местах перекрыл. Кабана в прошлом году резал да опаливал. Мне-то одной тяжело — дом, скотина, а я уж не молоденька. Ты вернешься — свою семью заведешь. Вон Катерина Селедцова каждый раз, как увидит, все спрашивает: «Как Лерик служит? Когда приедет?» Да и другие интересуются. А чего? Это, сыночек мой, жизнь. Семья — святое дело. Мы уж с Николаем Ивановичем смеемся: может, погодить малость, тебя дождаться да сразу две свадьбы сыграть — твою да нашу, стариковскую… Мы с ним — в его доме, ты с молодухой — в нашем. В гости друг к другу будем ходить на пироги. Детишек твоих буду нянчить…

— Ну уж, скажешь, — пробормотал смутившийся Валерий.

— А что, сын, больше детей — больше счастья. Разве б плохо было, если б сейчас у тебя братики и сестренки были? Вишь, не удалось в свое время завести, а я жалею…

Она смолкла, словно давая передышку себе и ему, чтобы улеглось то, что высказано, и закрепилось хотя бы этим малым временем. Валерий сидел насупясь, чуть отвернув голову, и было непонятно: то ли его так сильно раздражает яркий свет лампочки, то ли не хочет даже смотреть в сторону матери. Олена ослабила руки, давая ему волю, и он неспешно убрал свою руку, спрятал между колен. Молчание затягивалось. Олена словно одеревенела от тишины, от ожидания, глаза ее начали тускнеть, наливаться горестным светом.

— Ты ведь у меня добрый, ласковый… — прошептала она.

Валерий вздрогнул. Все так же глядя в пол, медленно произнес:

— Ты-то сама как? Тебе-то он нравится?

— Хороший он, — сказала она и с облегчением откинулась на подушку. — Серьезный.

— Обижать не будет? Лекарь ведь, лекари грубые бывают…

— Ой, да что ты! — взмахнула она рукой. — Мягкий он. Детей любит. Кошки, собаки за ним следом ходят. Вон, бык Юбиляр у нас на ферме взбеленился, кидается на всех, землю роет — никто не мог сладить, а Николай-то Иванович пришел, постоял-постоял у изгороди, позвал по кличке, — глядим, бык головой замотал, идет, в ладонь ему тыкнулся и ухо подставил, чеши, дескать. Мы, кто были, так и ахнули. Вот тебе и Николай Иванович. Пара он мне, сынок, сердце подсказывает, пара.

Валерий пожал плечами.

— Выходи.

— Так, вишь, он хотел бы, чтоб фамилию я сменила, чтоб его взяла. Я говорю: а сыну каково, сын-то что скажет? Ушел в армию, мать была Кононыхиной, а вернулся — Полшкова…

— Ну это он правильно: раз жена, бери фамилию мужа. Тут он прав. Ничего не могу сказать.

— Вот, — сказала она, как бы загибая палец на еще одном решенном вопросе. — Значит, одобряешь, сынок?

— Ну а че ж ты будешь куковать? Разве я не понимаю?

— Ой, сы́ночка ты мой родненький, какой ты у меня! — Она вдруг всхлипнула и ткнулась лицом в подушку. Голос ее зазвучал глухо: — Тебе должна служить до конца дней, тебе одному, а я чего? Куда меня понесло, старую? Чего теперь делать?

Валерий засопел, тронул мать за плечо.

— Мам, мам, ну кончай… Чего ты, в самом деле?

— Ой, да разве ж я не чувствую, — запричитала она, — разве ж не понимаю, что́ ты можешь думать об матери. Не лукавлю, сынок, ой, ни вот столько, ни полстолько. Тебя не хочу потерять, и Николай Иванович мне уже дорог… робеночек от него будет.

Она сказала это вроде бы подушке, но тотчас подняла голову, вскинула заплаканные глаза и словно застыла, перестала даже дышать. Валерий собирался что-то сказать, но стушевался и только кашлянул.

— Робеночек будет, — повторила она, глядя куда-то в пространство остановившимся взглядом.

Валерий взялся вдруг поправлять сапоги, подтягивать, сгибать гармошкой, потом проверил все пуговицы на кителе, перестегнул ремень. Олена все глядела перед собой в одну только ей видимую даль, и на лицо ее наплывала, как полоса лунного света, тонкая переменчивая улыбка.

— Он, он это ведет меня, — сказала она загадочно. — Пусть живет, пусть.

— Ой, мамка, да конечно! — воскликнул Валерий, резко поднялся и отошел к окну.

Они молчали, думая о своем, а может, об одном и том же, о новой жизни, так внезапно и властно пришедшей к ним. Молчали долго, без времени, но не было в том молчании прежней тяжести, была легкость, словно и не прерывали разговора, лишь продолжали не вслух — негромко, про себя, одними мыслями…

Рано утром, до завтрака, Валерий забежал к ней проститься и проводить до автобуса. Олена была уже готова: умылась, причесалась, связала пустой чемодан. Они тут же и вышли, не рассусоливая. На остановке Олена вывернула из платочка пятерку и протянула сыну.

— Вот, к тем, что вчера дала. Подумала-подумала, хватит мне до Москвы, а там пусть-ка Клавдия раскошелится, пусть-ка даст нам с матерью на дорогу. Такие деньжищи сквозь пальцы перепускают. Ничего, ничего. А тебе пятерочка ой как пригодится.

Валерий не стал ломаться и отказываться, сунул деньги в карман. Из тумана, сигналя и ослепляя яркими фарами, выкатился автобус. Олена засуетилась, кинулась было к дверце, повернулась к сыну, обняла, прижала, жадно расцеловала в глаза, в щеки, в губы. Влезла с чемоданом через переднюю дверцу, и автобус тронулся. Охая, причитая, она бочком-бочком, прискоками добежала до заднего стекла, упала коленками на сиденье, но там, за стеклом, был лишь густой клубящийся туман.

1977

КРАНИКИ

После утомительного перелета, тряски в стылой электричке и блужданий по чужому городу Максим Тимофеевич наконец-то набрел на гостиницу — двухэтажный дом с крыльцом и верандой, где были свободные места. Койка вполне устраивала его, он надеялся пробыть здесь не более суток.

В просторной комнате, куда определила его дежурная, было восемь коек с прикроватными тумбочками, в центре круглый стол под клеенкой в окружении жестких стульев с гнутыми ножками, в углу, за дверью, рогатая деревянная вешалка на резной стойке с деревянными лапами, от двери наискосок потертая ковровая дорожка.

Человек в спортивном костюме и меховой шапке, поначалу безучастно лежавший с книгой у дальней стены, отвел от лица книгу и показал на соседнюю койку:

— Советую, пока свободно, подальше от окна, а то там сильно дует.

Максим Тимофеевич поколебался из-за вечной своей недоверчивости и привычки не больно-то принимать заботу от незнакомых людей, но преимущества предлагаемого места были очевидны, и он согласился. Парень поднялся, приветливо улыбаясь, первый протянул руку:

— Лапенков, Сибирь, — представился он на спортивный манер.

— Кочегуров, — назвался и Максим Тимофеевич, холодно оглядывая соседа, его длинные баки, оттопыренные уши, насмешливые глаза. — Из Москвы, — хмуро добавил он, чтобы парень не вязался с расспросами.

Эти гостиничные знакомства за долгую его кочевую жизнь сидели у него в печенках, и теперь он явно давал понять случайному человеку, что вовсе не расположен брататься с ним и вообще разводить пустопорожние разговоры. Лапенков, видно, почувствовал его настроение, снова улегся на кровать и раскрыл книгу.

Уже давненько Максим Тимофеевич понял простую истину, что когда тебе плохо и даже очень плохо, то это тоже твоя жизнь, и пусть скверная, но она неповторима, а главное — могло быть и хуже, так худо, что в пределе называется смертью. А потому он научился использовать скромные удобства любого временного жилища и не роптать на судьбу. Верный себе, он прежде всего занялся устройством на новом месте. Не спеша разделся, вынул из чемодана походный набор; пижаму положил на постель, туалетные принадлежности отнес в ванную, разложил на стеклянной полочке. Умылся, побрился и только тогда ощутил голод — весь день после раннего домашнего завтрака почти ничего не ел. Когда-то жена заботливо заворачивала в дорогу щедрые бутерброды, вареные яйца и яблоки — теперь его Груняша трижды бабушка, хлопот полон рот, дома, можно сказать, и не бывает: то у старшей, Татьяны, то у младшей, Анюты.

Он стал одеваться, собираясь на поиски какой-нибудь забегаловки. Сосед, не отрываясь от книги, сказал в пространство:

— Тут есть блинная, направо три квартала. Отличные блины, правда без икры почему-то.

— Спасибо, — сухо поблагодарил Максим Тимофеевич, чуть покоробленный последними словами парня. «Без икры почему-то», — мысленно передразнил он. — Почему-то! Я б тебе сказал почему…»

Парень этот, лежавший в шапке на застеленной кровати, сразу не понравился Максиму Тимофеевичу, и не столько тем, что лежал в одежде на чистом казенном белье (бог с ним, с бельем!) и носил старомодные баки (нынче парни завиваются, как девки, а девки стригутся под парней), а главным образом какою-то своей раскованностью: первый протянул руку старшему человеку, усмехается, советы дает как ровне, наконец это «почему-то».

Максим Тимофеевич вышел из гостиницы в желчном настроении и машинально свернул направо, как советовал парень, но остановился, повернул налево, опомнился, плюнул с досады и пошел направо искать блинную.

Три квартала по полутемной кривой улочке, по глубоким протоптанным в снегу тропинкам, сквозь морозную мглу, мимо старых кособоких изб, бывших купеческих лабазов, теснимых современными пятиэтажными коробками, мимо темной церквушки с черными пустыми оконцами. Глухие заборы, за ними собаки, бегающие на цепи; помои и зола на улице — черные обледенелые горы; холодные уборные, водоразборные колонки за три квартала — глушь, тьма, полудикость. «Как много еще надо сделать на этом свете!» — с внезапной горечью подумал он, забывая и про соседа и про свое недавнее раздражение.

После вкусных блинов со сметаной и горячего сладкого чая с лимоном погода, улочка да и сам этот уральский городок показались ему уже не столь убогими, какими казались на пустое брюхо. Теперь он различил и огни проспекта вдали, и застекленное высокое здание, сияющее светом, словно там собирались отмечать какой-то праздник, и копошащихся в ярких лучах прожекторов рабочих, прокладывавших на одной из улиц, должно быть, трамвайные пути.

Сосед, все так же в шапке, лежал на мятой постели, книга валялась на полу. Парень спал. Теперь и сосед не раздражал Максима Тимофеевича, как час назад. Он наклонился, поднял книгу — плотные синие корочки, видно недавно была переплетена заново. Раскрыв книгу, Максим Тимофеевич удивился названию: «Антихристъ». «Верующий, что ли?» — подумал он и с брезгливым чувством положил книгу на стол. Всяких видывал он на своем веку, и потому удивление его было мимолетным: от человека всего можно ожидать, есть такие фокусники, что десять — ноль дадут кому угодно, хоть знаменитому Кио. Этот читает «Антихриста», хотя по годам должен бы читать комсомольские книжки. «Читает — не пьет, и то хорошо», — заключил Максим Тимофеевич и принялся неторопливо, основательно разбирать себе постель.

Максиму Тимофеевичу не нравилось, когда в снабженческих делах применяли нажим сверху, в этом он усматривал недоверие рядовому работнику, пренебрежение к низовым слоям; он предпочитал, чтобы при решении вопросов обращались по инстанции снизу вверх, и сам в своей практике почти всегда выбирал именно такой путь, но в этот раз он с утра направился прямо к директору. Оснований к тому, как он полагал, было более чем достаточно: он представлял столичную фирму с мировым именем, к тому же заказ международный, не говоря уж о самом главном — горящих сроках. Тут и кладовщику ясно, что дело нешуточное, не терпящее отлагательств.

Директор оказался невзрачного вида, с одутловатым лицом провинциального забулдыги. «На уровне нашего замначцеха Кочкина», — подумал Максим Тимофеевич и, нагнав в голос металла, четко изложил суть дела. Директор начал было бормотать что-то с выражением боли и вины в сереньких усталых глазках, но Кочегуров повысил голос, и директор послушно закивал головой, шаркнул ножками в войлочных ботинках, с готовностью начертал на бумаге, предъявленной Кочегуровым: «300 шт. кранов отпустить немедленно».

На складе готовой продукции не оказалось ни одного готового краника. Кладовщица, в тулупе и огромных валенках, которые волочились по цементному полу, когда она шла по тесной кладовке между пустыми, как в сельповском магазине, полками, как-то безнадежно махнула рукой: «Нэма!» Максим Тимофеевич не стал спорить и канючить у кладовщицы, зная, что, коли были бы краники, получил бы — кладовщики народ известный: чем меньше у них на подотчете, тем лучше для них. Он лишь спросил, давно ли была выдана последняя партия и в каком количестве. На это кладовщица охотно ответила, что не далее как позавчера, пятьсот штук, «гарному парубку з Усолья».

За тридцать лет работы Максим Тимофеевич во всех тонкостях изучил взаимоотношения на различных участках и в разное время года: кто кому и когда, как у них говорили, наступает на хвост. Сейчас надо было заезжать с того конца, где было истинное начало: со сборочного цеха.

Начальник сборочного Говорушкин был тощим, бледным, задерганным, с рассеянным взглядом человеком, которому систематически, годами не дают сосредоточиться на деле и на самом себе и который уже привык к вечному дерганью и вроде бы даже рад, что его дергают. Отложив какие-то бумажки, он прочитал кочегуровское письмо и, отмахнувшись от дожидавшихся его людей в промасленных спецовках, отвел Максима Тимофеевича на участок ОТК, в застекленную выгородку, к лысому кряжистому мужичку с тяжелыми, сонными глазами, фамилия которого была Секач. Сам же двинулся дальше, куда-то в муть и синь отливочно-поковочного, где вздымался клубами дым и что-то бухало и стонало.

Секач с болезненным напряжением долго всматривался в Максима Тимофеевича, словно преодолевая мучительный приступ помутнения рассудка, наконец кивком головы показал на какого-то человека, скромно сидевшего в углу на лавке.

— Вот, собираем. Тоже три сотни, а тут, — он пнул зеленый армейский ящик у правой ноги, — двести пять.

Максиму Тимофеевичу стало ясно сразу все: и положение с краниками на текущие календарные сутки, и отношения между ОТК и сборочным, и цена директорской резолюции. Возмутило не то, что на заводе не оказалось для него готовых краников, а какое-то трусливенькое, мелконькое, несолидное поведение директора: ведь знал же, наверняка знал, что нет краников, когда накладывал резолюцию, а смолчал, пустил его, Кочегурова, трусцой по кругу. Вот что взбесило Максима Тимофеевича, которому мелкие производственные обманы были, разумеется, не в новинку, но который мирился с ними у себя на заводе как с чем-то своим, домашним и никак не мог простить их в какой-то дыре, от какого-то директоришки на уровне замначцеха.

Он ринулся в управление, намереваясь высказать директору все, что он о нем думает, но оказалось, что директор полчаса назад отбыл в областной центр, откуда вылетит в Москву утверждать фонды на строительство жилья. Так сообщила секретарша. Ее растерянный и виноватый вид несколько успокоил Максима Тимофеевича. Он сунулся было в кабинет к главному инженеру, но она предупредила, что и главного нет, будет под вечер, вместе с директором уехал в область.

Из личного жизненного опыта Максим Тимофеевич давно уже вывел одно правило: чем сильнее сотрясаешь воздух, пытаясь чего-нибудь добиться, тем дальше от конечной цели тебя относит струя. Правило подтверждали судьбы друзей-приятелей, которые в свое время сильно сотрясали воздух и которых, увы, уже давно нет. Почти неукоснительно придерживаясь этого правила в столице, на родном заводе, здесь Максим Тимофеевич нарушил его. Выработанное опытом, болезнью и возрастом убеждение, что жить надо спокойно, плавно, оказалось не столь уж и прочным, и он пошел сотрясать воздух из кабинета в кабинет, тыча в чьи-то лица своей важной бумагой и директорской резолюцией на ней. Его выслушивали, сожалели, сочувствовали, обещали сделать все возможное, но немедленно раздобыть для него краники никто не брался.

После обеденного перерыва Максим Тимофеевич с высоты заместителя главного инженера снова обрушился на Говорушкина и произвел буквально обыск на участке сборки. Прямо с верстаков он набрал пригоршню краников и бережно, в ладонях, словно то были хрустальные рюмочки, отнес в выгородку Секача. Тот бегло осмотрел их, нехотя, одним за другим проверил на воздушном стенде, причем некоторые краники легкомысленно посвистывали, а некоторые неприлично хрюкали, что, между прочим, нравилось Максиму Тимофеевичу больше, и выдал кипящему от нетерпения Максиму Тимофеевичу результат: четыре, свистевшие, якобы годные, пододвинул Кочегурову, остальные восемнадцать, хрюкавшие, — эти он почему-то свалил в тот же ящик у правой ноги, где уже были две с лишним сотни готовых краников.

От этакой наглости Максим Тимофеевич полез за валидолом. Секач вялыми движениями тоже вынул баллончик из кармашка куртки и указал им куда-то в сторону. Максим Тимофеевич, переводя дух перед новой атакой, обернулся — на скамье в углу, уткнувшись носом в книгу, сидел человек. В конторке было сумрачно, тусклый свет сочился откуда-то из-под самой кровли, от мутных, закопченных стекол «фонаря». Лампочка на длинном кронштейне под колпаком освещала стол Секача, воздушный стенд, ящик справа и желтые туристские ботинки сидевшего с книгой человека. Как там в полутьме можно было читать, уму непостижимо.

Человек поднял от книги голову, улыбнулся Максиму Тимофеевичу, и Кочегуров узнал соседа по гостинице: белые молодые зубы, старомодные баки, темные близко сидящие глаза.

— В порядке живой очереди, — шутливым тоном сказал Лапенков, жестом приглашая присесть рядом с собой.

В жесте этом и в словах не было насмешки, но Максим Тимофеевич вдруг страшно обозлился: ему предлагают сидеть в очереди! «Там, понимаешь, насосы, сэвовский заказ на волоске, а тут… Ну, погодите, я вам покажу очередь!» Вслух он, разумеется, ничего не сказал, но посмотрел на Секача так, что тот кисленько, виновато скривился — дескать, он-то, Секач, тут ни при чем.

По пути к главному инженеру Максим Тимофеевич завернул в какую-то комнату, взял с чьего-то стола лист чистой бумаги и, злорадно предвкушая реакцию местного начальства, тут же, на краешке стола, нервным почерком набросал текст телеграммы:

«Москва Министерство машиностроения министру тчк Копия Комитет народного контроля председателю тчк Копия Министерство внутренних дел министру тчк Заводе арматурного оборудования вредительски волокитят заказ предприятия химнасосов зпт тянут выдачу трехсот байпасных кранов малой серии тчк Прошу решительных мер пресечения волокиты выполнения важнейшего экспортного заказа тчк Начальник техснаба предприятия химнасосов находящийся служебной командировке Кочегуров».

Едва он вошел в приемную, секретарша, наверное, по его лицу угадала, что дело пахнет скандалом, и метнулась в кабинет главного инженера. Максим Тимофеевич был принят немедленно. Проект телеграммы произвел на главного инженера впечатление.

Главный — лет около сорока, щеголеватый, в ярком галстуке, обшлага белой рубахи выдвинуты, будто для банкета, лицо чистое, здоровое, холеное — перечитал телеграмму, судя по движению его искрящихся глаз, трижды. Потом внимательно, уже менее искрящимися глазами посмотрев на Максима Тимофеевича, тоже очень вдумчиво прочел первоначальную бумагу с резолюцией директора, без лишних слов соединился по телефону с одним подчиненным, с другим, негромко поговорил о чем-то, упомянув при этом Говорушкина и Секача, — у Максима Тимофеевича при этих его переговорах вдруг почему-то случился почти полный провал слуха, он словно бы погрузился в дрему. Главный инженер кончил переговоры, открыл бутылку минеральной на приставном столике слева, за коммутатором, налил полстакана, протянул Максиму Тимофеевичу.

— Товарищ Кочегуров, вам плохо?

Максима Тимофеевича ударило в пот, слабой рукой он взял стакан, отпил воды, придержал дыхание — полегчало. Прояснилась голова, чуть отпустило сердце. Главный смотрел на него как-то бесстрастно, оценивающим взглядом видавшего виды врача.

— С кранами так, — перешел главный к делу. — На данный момент имеется двести сорок восемь, для одного тут представителя. Но вы не волнуйтесь, к утру будут три сотни, мы их вам передадим. Я уже дал команду. Как вы их будете отправлять, самолетом?

— С собой, — пробормотал Кочегуров, чувствуя, как вспухает, наливается зловещей немотой нечто круглое и тяжелое слева между лопатками. — Каждый час дорог.

— Понятно, — кивнул главный. — Вас проводить?

— Нет-нет. — Помедлив, выигрывая время, Максим Тимофеевич пояснил: — Простыл в самолете, в электричке добавил. Когда-то спал на снегу, в одной шинелишке и без костров — насморка не было, а тут…

Главный изобразил на сытом лице нечто среднее между удивлением и почтением. Чувствуя, что плывет, Максим Тимофеевич все же пересилил себя, поднялся, протянул главному руку:

— Спасибо. Только еще одна просьба: дайте команду, пусть затарят и отнесут в гостиницу, прямо сейчас, сколько есть, а остальные утром — в сумку. До вокзала на такси, а там как-нибудь.

— Договорились! — оживляясь, воскликнул главный. — Сейчас же и упакуют. С доставкой на дом!

Они пожали друг другу руки с положенными при этом улыбками. Были сказаны традиционные «Приезжайте к нам» и «Приезжайте еще», и Максим Тимофеевич, чуть клонясь на левый бок, вышел из кабинета. Он нес свою левую половину тела — тяжелеющую руку, ноющую лопатку, ребра, выемку под ключицей и все, что за ребрами, — как несет аист вывернутое крыло.

В коридоре он опустился на диван, положил на колени папочку с бумагами и, делая вид, будто изучает их, весь сосредоточился на дыхании. Не хватало воздуха, хотелось вздохнуть полной грудью, но из-за сильной стерегущей боли он не мог сделать полного вдоха. С ним и раньше случалось такое, участковый врач называл это пренебрежительно «стенокардийка», поэтому он не растерялся, не впал в панику, а просто стал ждать. Ждать, отдавшись не подвластным разуму силам организма, который сам вырулит, куда ему надо, если его не сбивать и не раскачивать страхами.

Прошло около получаса, пока Максим Тимофеевич сидел в коридоре, сам не зная, что станет с ним в следующую минуту. И все же мысль его стала налаживаться в том направлении, в каком и должна была наладиться у делового человека: из полудремотного небытия вдруг выплыло решение проверить, намерены ли Секач и Говорушкин выполнять указание главного инженера, и если нет, то немедленно вмешаться. И он встал, преодолевая слабость в ногах, борясь с соблазном прилечь тут же, на диване, оделся и спустился во двор. Мимо него Говорушкин с каким-то парнем пронесли заколоченный и обвязанный веревкой зеленый ящик, тот самый, что стоял у правой ноги Секача. Максим Тимофеевич прошел вслед за ними и вскоре понял, что ящик несут ему в гостиницу. Значит, главный не обманул: с доставкой на дом.

В прохладной комнате на восемь коек состоялась немудреная церемония подписания накладных и дачи расписки. К приятному удивлению Кочегурова, в ящик были затарены все триста штук. Дотошный Максим Тимофеевич пересчитал при свидетелях получаемую продукцию и лишь после этого отпустил заводчан, тут же пожалев, что не попросил у них машину. Теперь надо было заказывать такси, вернее, ловить на улице что подвернется — такси, частника, любую машинешку — и срочно двигать на вокзал: еще была возможность поспеть к ночному самолету.

Он присел на койку перевести дух и вдруг от резкой острой боли в груди повалился на бок, в лунку продавленной сетки, и затих с вытаращенными глазами.

История его теперешней командировки была проста и даже банальна. Конец года, а на сборочном участке осела партия насосов. Внезапно обнаружилось, что нет байпасных краников со специальными защитными втулками. Пустяк, копеечное изделие в пятитонном агрегате, а ОТК не пропускает: некомплект. Обшарили цеховые кладовки, заводской склад и даже базу — нет краников. Поднялся шум: насосы экспортные, сроки подпирают, план горит со всеми вытекающими отсюда последствиями. ОТК, бывало, пропускал в таких случаях условно, но тут начальник вдруг уперся: надоело, говорит, врать, осточертело, говорит, ваше вранье. Сборочники рысью кинулись за спиртом, а он, видно не надеясь на себя, закрыл кабинет на ключ, ушел домой, на больничный по радикулиту — от греха подальше. Были у начальства рычаги, чтобы поприжать отэковцев, заставить и на этот раз сделать поблажку, однако не решилось оно на силовые приемы — времена не те, да и слишком явные козыри были на руках у контролеров, можно было крепко получить по носу. Тогда после некоторого замешательства пошла писать губерния: застрочили объяснительные — дружно, цехами, отделами, начали «эй, ухнем!» переваливать вину с одной головы на другую, с отдела на отдел, с цеха на цех, пока не раздался по селектору усталый голос директора: за краниками в срочную командировку направляется Максим Тимофеевич Кочегуров, главный снабженец завода.

Максим Тимофеевич был человек тертый, видавший за свою долгую жизнь разные виды, поседевший на снабженческой работе, битый за промахи почти столь же часто, сколько и премированный за тихие снабженческие подвиги. Последние годы директор берег старого снабженца, не перегружал поездками, и если бы насосы были не сэвовские, то в командировку полетел бы кто-нибудь помоложе.

Высокий, поджарый, сухолицый, Максим Тимофеевич имел характер твердый, въедливый, всепамятливый. Эпоха да и собственная его жизнь учили жесткости, не поощряли мягкотелости и миндальничанья с людьми. Глубокие складки поперек лба, крепко сжатый рот, постоянная хмурость — Кочегуров производил впечатление человека, с которым лучше не связываться. Профессия снабженца тоже наложила на его лицо печать: казалось, так и светились на нем все пробивающие: «Надо! Срочно! Давай!» Он и шел на людей с таким, точно соответствующим внешности напором: решительно, без колебаний открывал двери в любые кабинеты, всегда точно зная, чего ему надо. Ни у кого не спрашивал разрешения, не улыбался всуе, не мельтешил с пошлыми сувенирами и не заискивал, как иные снабженцы и неснабженцы, — шел как важная персона, не обращая внимания на ожидающих очереди в приемной. Если бы для добывания каких-то дефицитов надо было попасть на прием к папе римскому, можно было не сомневаться: Максим Тимофеевич добился бы высочайшей аудиенции. «Надо!» двигало им всю жизнь, и он не задумывался над тем, действительно ли надо то, что он добывал, — таких вопросов у него не возникало, ему говорили «надо», и он соображал сразу практически: как, где, через кого, каким образом, — лишь бы выполнить поручение, добыть, обеспечить.

Из множества талантов, обретаемых смертными при их рождении, Максиму Тимофеевичу достался талант высокой обязательности, соединенный с бескорыстием. Пользовался он своими способностями только и исключительно для блага производства, не позволяя себе не то чтобы замочить кончики пальцев в тех бочках меда, которые доставал для завода, а даже и помыслить о чем-либо корыстном. Тут Максим Тимофеевич был безупречен и почитался у себя на службе как человек несовременный, а по мнению некоторых, был просто чокнутый. Возможности его были действительно почти безграничны: деловые связи протягивались от завода во все стороны света — в союзные республики и многие страны СЭВ. Намекни он, только шевельни бровью, и шустрые нынешние прохиндеи завалили бы его жену, двух дочерей и внуков самыми дефицитными товарами, начиная от губной помады и кончая дубленками. Нет, безгрешен был Максим Тимофеевич, чист и праведен, потому что имел крепкие принципы, нарушать которые не мог и не хотел. В молодости он строил Магнитку, учился в комвузе, был шустр, смекалист и деловит. После вуза руководил группой запчастей во Внешторге. В годы войны обеспечивал фронт боеприпасами, организовывал снабжение переднего края. А теперь, вот уже более тридцати лет, — на заводе. Жена и дочери даже и не помышляли, чтобы он доставал для них барахло. Четыре года назад он мог бы уйти на пенсию и своевременно подавал заявление, но директор попросил его поработать еще, сколько сможет, и вот, пожалуйста, опять приходится выручать завод…

Позднее, когда чуть отпустило и он задышал, ему стало боязно, но не очень, самую малость — видно, сказывалось то, что всегда, всю жизнь был в упряжке и тянул на совесть, потому и времени не оставалось обращать внимание на такие мелочи, как покалывания и постукивания в сердце. Потому-то и не ощутил ни особого страха перед тем, что подступало к нему, ни особой радости оттого, что оно отошло. «Значит, вот как оно бывает, — подумал он равнодушно. — Пронесло… Везти далековато, поэтому…» Он усмехнулся, чувствуя, что не умрет сейчас, и потому лукавит. «Пока не привезу краники, никакой холеры со мной не будет». Да так, наверное, оно и было: сейчас его держали краники, зеленый армейский ящик, стоявший у изголовья. «Пора ехать под венец, а жених в сиську пьян», — вспомнилось давнее, деревенское, и снова усмешка тронула его посинелые губы.

Он смотрел в потолок, но видел не серую потрескавшуюся штукатурку, а дивное поле, отороченное с двух сторон светлыми лесами. Ровное просторное поле после жатвы, тут и там сложенные скирды соломы, желтые вблизи и блестко отсвечивающие вдали. Высоко-высоко над полем мельтешила какая-то черная точка, должно быть, жаворонок, однако пенья не было слышно. От поля, от дальних нагретых солнцем увалов струился подымающийся воздух — как в летнюю жару. Поле отдыхало после страды, делало выдох, и простая картина эта была хороша и неизъяснимо щемяща. Максим Тимофеевич зачарованно глядел на нее, и ему казалось, будто он стоит в теплой придорожной пыли босиком.

Хлопнула входная дверь. В комнату вошел Лапенков, расплывчатым пятном постоял у окна, снял дубленку, бросил на стул.

— Ну, вы шустряк, коллега, — сказал он, как показалось Кочегурову, насмешливо. — Это же грабеж!

Максим Тимофеевич возмутился, хотел сказать, что тот еще молокосос, чтобы так с ним разговаривать, но лишь невнятно замычал — губы не повиновались. Лапенков стянул шапку, высокий лоб его с залысинами заблестел под электрической лампочкой.

— Что вы бурчите? Совесть-то у вас есть?

Он бросил шапку на кровать, прошелся вокруг стола, остановился над Максимом Тимофеевичем.

— Что с вами? — в голосе Лапенкова прозвучала растерянность. — Вам плохо?

— Сердце, — прошептал Максим Тимофеевич. — Что-то…

Лапенков потрогал его пульс.

— Погодите-ка, не вставайте, вызову врача.

«Скорая» была в этот час свободна и находилась недалеко от гостиницы. Кочегурову подключили дыхательный аппарат, сделали какие-то уколы, и первым его ощущением, когда прояснилось в голове, было чувство досады, как будто из-за каких-то пустяков его оторвали от чрезвычайно важного и приятного дела, которое надо было закончить во что бы то ни стало. Врач и сестра облепили, обвязали его датчиками, включили прибор. Он заметил, что обе они молоденькие, симпатичные. Хотя и проворны, но озабочены, напряжены, явно еще неопытны и трусят.

— Ну, кажется, попался, — сказал он, желая подбодрить их.

— Помолчите, — бесцеремонно оборвала одна из них, явно врачиха. — Лежите спокойно, не шевелитесь.

Зажужжал приборчик на столе, из него быстро полезла полоска миллиметровки — кардиограмма. Обе женщины, перебирая ленту руками, зорко следили за кривой. Врачиха заметила что-то в кардиограмме, отчеркнула ногтем. Сестра кивнула. Лапенков тоже принялся рассматривать кривую, будто что-то понимал.

— Поможете донести до машины? — спросила его врачиха. Она была в собольей шапке с торчащим сбоку пышным хвостом и когда говорила, то качала головой, отчего шапка съезжала ей на глаза, а хвост смешно подрагивал, как у живого зверька.

Лапенков, разумеется, готов был помочь. Сестра пошла за носилками и заодно позвать на помощь шофера. Максим Тимофеевич следил за передвижениями вокруг себя как-то отрешенно, словно все это его не касалось, но, когда врачиха попросила его приготовиться к транспортировке в больницу, он как бы очнулся.

— В больницу?! — удивился он. — Завтра должен быть в Москве, а они — в больницу! Прекрасно себя чувствую, оставьте меня в покое!

— У вас, видимо, инфаркт, — сдержанно сказала врачиха. — Понимаете?

— Понимаю, но ничем не могу вам помочь.

— Инфаркт — у вас, а не у меня, — настойчиво, как непослушному ребенку толковала врачиха. Хвост на ее шапке вздрагивал и пушился. — Вам нельзя двигаться. У вас, видимо, инфаркт.

Максим Тимофеевич помолчал, глядя на нее с недоверием, и упрямо замотал головой:

— Не могу, обязан завтра привезти в Москву государственную продукцию. Срывается международный заказ.

— У вас инфаркт, а вы несете бог знает что! — не выдержала она. — Вы поедете в больницу, заказ подождет.

— А кто дал вам право? — обозлился и Кочегуров. — Что я вам, бессмысленная тварь какая-то?! Взять и насильно запечатать в больницу… Нет, со мной такой номер не пройдет. — Он вдруг приподнялся на локте и наставительным тоном заговорил: — Вы врач молодая еще, медицину свою вы, может быть, и знаете, а человек — это не только почки, кишки, селезенка. Человек — это сознание и долг, ответственность, да! Что проку мне от вашей медицины, если этого-то, самого главного, не понимаете?! Инфаркт! Ну и что? Да, может, у меня их еще восемь впереди? Теперь из-за этого все замри, производство остановись, так? Не-ет, милая девушка, вы еще ни черта не знаете про человека. — Он отвалился на подушку и, закрыв глаза, твердо произнес: — В больницу не поеду, незачем. К утру приду в норму…

Лапенков присел перед ним на корточки.

— Минуточку! — Он потрогал Максима Тимофеевича за плечо, привлекая его внимание. — Послушайте. В прошлом году от инфаркта скончался мой отец. Поверьте, я знаю, что такое инфаркт. Вам нельзя волноваться, нельзя двигаться. Лучше всего поехать в больницу: там и лечение и уход…

Максим Тимофеевич проницательно-хитро посмотрел на него, усмехнулся:

— Вам-то, ясное дело, выгодно спихнуть меня в больницу: краники будут ваши! — Он скривился, погрозил Лапенкову: — Хитер бобер! Только и я не лыком шит, не лыком!

— О чем вы говорите! В вашем положении… — начал было Лапенков, но Максим Тимофеевич не дал ему досказать:

— В моем положении я, а не вы. Вы в своем положении, я же не лезу к вам с советами, тем более с нотациями.

Лекарства чуть пьянили его, и Максим Тимофеевич был возбужден, говорил громко, взмахивал руками.

Шофер в белом халате и сестра внесли носилки. Пахнуло морозом, бензином, лекарствами. Врачиха решительно поднялась.

— Больной, вы должны поехать в больницу, иначе вам будет плохо, — сказала она строго. Хвост на ее шапке замер по стойке «смирно».

— Не поеду, — живо откликнулся Максим Тимофеевич, — отказываюсь.

Шофер, пожилой тучный человек, не скрывая любопытства, заглянул в лицо Максиму Тимофеевичу, добродушно сказал:

— Вера Дмитриевна, не хочет человек, зачем насильно везти? Больница и так забита. Пусть даст расписку, и все дела. — И, как бы извиняясь перед Кочегуровым, добавил: — Не хочешь — распишись.

— Пожалуйста! — с готовностью согласился Максим Тимофеевич. — Дайте бумагу и ручку.

— Это же безумие! — возмутилась врачиха. — Милицию вызывать, что ли?

— Дайте бумагу. Никакого черта со мной не будет. Я лучше знаю, — сказал Кочегуров и требовательно помахал рукой: — Эй, сосед, ну-ка! Давай бумагу и забудь про ящик.

Неодобрительно покачивая головой, Лапенков нашел лист бумаги, ручку, подал Кочегурову.

— Не ведаете, что творите.

— Ведаю! Я-то все ведаю: и что я творю, и что вы намереваетесь.

Врачиха беспомощно всплеснула руками:

— Впервые в моей практике!

— Может, и правда оставить? — робко предложила сестра.

Врачиха поджала губы, скорбно глядя в пол. Хвост на ее шапке повалился набок.

— Получите! — Максим Тимофеевич передал Лапенкову бумагу и ручку. — И можете отправляться, вас ждут действительно больные.

Врачиха выжидающе смотрела на Лапенкова, тот внимательно читал написанное Кочегуровым.

— Как вы считаете? — спросила она.

— Оставьте. Если станет хуже, я позвоню.

— Но у нас в «скорой» нет сиделок, а ему надо провести курс… Да и вообще — еда, стул, гигиена.

— Я могу делать уколы, ухаживал за отцом. Оставьте стерилизатор, ампулы, немного спирта.

Сестра взялась было за баул, но вопросительно посмотрела на врачиху — та чуть заметно кивнула. По этому знаку сестра извлекла из баула стерилизатор, ампулы, флакончик со спиртом и пакет ваты. Все это аккуратно разложила на чистой марлевой салфетке. Шофер поволок носилки в машину. Врачиха, присев к столу, написала целую инструкцию на первые часы и обещала заехать ночью. Лапенков проводил ее до выхода, о чем-то долго разговаривал с ней в вестибюле гостиницы. Максиму Тимофеевичу были слышны сквозь приоткрытую дверь их голоса, ему казалось, что они сговариваются увезти его, когда он заснет, в больницу насильно. Он боролся со сном, придумывал, как бы позаковыристее поддеть Лапенкова, побранить или поядовитее сказать, что-де напрасно стараешься, парень, сделать его, Кочегурова, обязанным себе, все равно краников тебе не видать. Но он так устал от всего пережитого, что едва отвернул лицо к стене, как тотчас уснул.

Проснулся он ночью от укола — над ним покачивалась меховая шапка врачихи, подрагивал пушистый хвостик. Потом еще несколько раз просыпался и видел возле себя Лапенкова — тот поил его каким-то густым терпким отваром совершенно без соли. Максим Тимофеевич плевался и ворчал, что подобной гадости не пробовал за всю свою жизнь.

На рассвете Максим Тимофеевич почувствовал себя уже настолько бодрым, что заворочался, намереваясь встать. Пружины под ним заскрипели. Лапенков, дремавший на соседней койке, легко поднялся, мягким движением руки придержал Максима Тимофеевича.

— Вам нельзя вставать по крайней мере дней десять. Ворочаться тоже рановато, завтра начнете ворочаться. Но вообще-то повезло вам: инфаркт задней стенки.

Максим Тимофеевич скосил на него глаза, стараясь по лицу определить настроение своего соседа, потому что голос того был бесстрастный и вялый, просто-напросто никакой. Лапенков выглядел усталым, лицо его еще больше осунулось, заострилось, глаза в темных полудужьях бровей и теней были мутновато-красными.

Максим Тимофеевич молчал, осваивая умом то, что услышал, катая-перекатывая про себя слово «повезло», вдумываясь в него, примеряя к нему свое глубинное чувство и постепенно приходя к выводу, что все-таки действительно повезло. Острой боли, какая резанула его вечером, он не ощущал, дышалось легко (если молчать), в голове спокойно, ясно, он жив, не надо будет жене и друзьям возиться с трупом. А главное — краники: добыты, тут должны быть, возле изголовья, если прежний хозяин не покусился на них, пока он спал. Максим Тимофеевич с подозрением взглянул на Лапенкова.

— Так вы что, всю ночь со мной валандались?

Лапенков не ответил — посмотрев на часы, принялся готовиться к уколу: надрезал и щелчком отбил кончик ампулы, ловко собрал шприц, вынув его части из кипятильника; набрал лекарство, выпустил струйку, как это делают медсестры, смочил ватку спиртом и подступил к Максиму Тимофеевичу.

— Что вы со мной возитесь? — капризно спросил Максим Тимофеевич.

Лапенков молча сделал укол в руку, разобрал шприц, промыл над тарелкой из чайника, сложил части в кипятильник, включил его и лишь после этого ответил:

— Как нынче говорят, у меня нет другой альтернативы. Мы с вами вдвоем, в больницу вы отказались. Пользуйтесь услугами случайного человека и не ропщите, если что не так. Зато бесплатно.

Максиму Тимофеевичу не понравился ответ, в душе гнездилось недоверие к этому человеку, и ему хотелось повернуться, свеситься с койки и проверить, на месте ли злополучные краники, не утянул ли сосед к себе под кровать зеленый армейский ящик. Но спрашивать прямо в лоб про ящик было все же неловко, и Максим Тимофеевич затаив дыхание медленно повернулся на бок, глянул краем глаза вниз — ящик стоял на месте. Когда он откидывался на подушку, то на какое-то мгновение встретился глазами с Лапенковым — тот застыл с полотенцем в руках, лицо его было напряжено, во взгляде так и сквозили те нелестные эпитеты и междометия, которые ему, видно, не без труда удавалось сдерживать.

— Убедились? — болезненно кривясь, спросил он. — Это могло вам дорого стоить. Я не врач, но тоже кое-что понимаю.

Максим Тимофеевич вдруг поймал себя на том, что как-то очень туго соображает: то, на что намекнул Лапенков, дошло не сразу, а лишь через какое-то время, когда он вроде бы уже и думать перестал о том, что сказал сосед.

— Не врач, а здорово получается. Учились, что ли? — спросил он, решив, что лучше не затевать про ящик.

— Когда альпинизмом занимался. А потом, я же говорил про отца, — ответил Лапенков. Помолчав, он сказал с грустью: — О первых двух инфарктах отец вообще не знал, на третьем кардиограмму сделали, тогда только и обнаружили.

— Здоровый мужик был? По вам не скажешь.

— Работа в основном сидячая была, сидячая и нервная.

— Бухгалтером?

— Историком. Доктором был исторических наук, в университете работал.

Максим Тимофеевич подумал и согласился:

— Да, история — дело нервное. Казалось бы, прошло-пролетело, из-за чего нервничать-то, а жизнь — она вся на истории стоит, как дом на фундаменте. Горячее дело — история.

Лапенков вытер руки, аккуратно повесил полотенце на спинку кровати, задумался о чем-то своем, устремив глаза в далекую точку за окном.

— А вы случаем не из богомольцев? — спросил Максим Тимофеевич без обиняков, вспомнив про книгу, с которой парень, похоже, не расставался ни днем ни ночью.

Лапенков удивился:

— Богомолец?! С чего вы взяли?

Максим Тимофеевич пояснил свое предположение:

— Волосы как у попика, книги странные читаете.

Лапенков потрогал свои длинные спутанные космы, погладил залысины, осторожно взял со стола книгу, словно она была тем вещественным доказательством, которым его полностью уличили.

— Волосы — хм, пожалуй, вы правы. Пора в парикмахерскую, да все некогда, — признался он, рассеянно улыбаясь. — А книга… Это же Ренан, история Нерона. Был такой изверг в Древнем Риме, устраивал кровавые спектакли.

— Слышал я про Нерона, был Нерон да весь вышел.

— Увы, не весь.

Лапенков полистал книгу, собираясь, видимо, прочесть из нее что-то, но передумал, махнул рукой.

— Отца и многих его коллег интересовало в истории главным образом то, что разъединяло народы, а я стараюсь понять, что их объединяло.

— А чего тут понимать, давно все понято, — уверенно сказал Максим Тимофеевич. — Богатство разъединяет, бедность объединяет. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Все ясно. Или вы по-другому думаете?

Хотя он и не хотел, но вопрос его прозвучал с нотками угрозы. Лапенков с насмешливым прищуром взглянул на него, отвел глаза — не спорить же с инфарктником…

— Не волнуйтесь, я думаю так же, как и вы, не совсем точно так же, но в принципе так же.

— Что-то вы юлите.

Лапенков пожал плечами, дескать, ваше право думать что угодно. Максим Тимофеевич сердито засопел, как обычно, когда начинал заводиться, а мысль еще не прояснилась настолько, чтобы выразить ее словами.

— Рано списываете нас, стариков, — проворчал он, мысленно напрягаясь в попытке поймать то, что крутилось где-то близко-близко.

Видно, задетый за живое ранее брошенной репликой соседа, Лапенков лег было, но тут же вскочил и запальчиво произнес:

— Вы, я вижу, придерживаетесь того взгляда, что человечество, как крест, состоит из четырех частей: бедные — богатые, старые — молодые. А не кажется ли вам, что возможны другие, более усложненные вариации? Например, «или — или» и «и — и»?

— Бред собачий, — с ходу определил Максим Тимофеевич.

— Вот как? Бред, да еще и собачий? — Лапенков пытливо, даже с каким-то интересом посмотрел на Кочегурова. — Излишками вежливости вы не страдаете.

— Обиделись? — насторожился Максим Тимофеевич. — Бросьте! Мы же мужики, к тому же я старик. Стариков надо понимать. И прощать. Как детей.

Он выспался, отлежался и теперь чувствовал себя благодушно. Ему показалось, что Лапенков ждет от него откровенности, тем более что Максиму Тимофеевичу вдруг захотелось поговорить. Задел его чем-то сосед, какой-то своей манерой странно усмехаться, говорить полунамеками, покачивать головой, отводить глаза и в то же время явно показывать свою независимость. «Молокосос, по сути дела, а держится на рупь двадцатью — подумал он, примериваясь, каким тоном лучше всего начать. Он хотел уж было отступиться от парня — бог с ним, случайный человек, но вспомнил, как неоднократно сам же выступал на собраниях, рьяно призывал к тому, чтобы они, старики, учили молодежь не только тонкостям профессии, специальности, но и передавали верный взгляд на жизнь, верный, потому что по-другому просто-напросто нельзя, невозможно… И он заговорил о том, что действительно волновало его и стариков сверстников: о расхлябанности на производстве, о слабой дисциплине, не только трудовой, но и технологической, о безответственности и равнодушии людей к своему труду. По его глубокому убеждению, положение можно было поправить только строгостями, только дисциплинарными мерами во всех сферах народного хозяйства.

Когда он закончил, огоньки интереса в глазах Лапенкова совсем погасли, он глядел на Максима Тимофеевича уныло, с разочарованием, которое и не пытался скрыть. Тогда у Максима Тимофеевича созрел вопрос уже из чистого любопытства:

— Отец доктор, а вы, извините, по снабженческой части? Так я понимаю?

Лапенков усмехнулся, но в усмешке этой не было ехидства, скорее — грусть.

— Я не снабженец — инженер. Работаю руководителем группы в НИИ. — Лапенков назвал город, но Максим Тимофеевич не расслышал. — Временно вывели из цеха, на неделю: перебрал норму по вредностям. Парни вкалывают, а я вот за кранами. У меня ведь, между прочим, мандат на них, правда незаполненный. Не успел заполнить.

Максим Тимофеевич знал, что значит иметь мандат, и потому задумался, обескураженный. Лапенков, выключив закипевший стерилизатор со шприцем, прилег на койку. Когда, казалось, оба заснули, Максим Тимофеевич вдруг спросил:

— У вас эти краны что, в изделие какое идут? Или как? Если не секрет?

— У нас установка, много контрольных точек по газовой фазе. Отборные трубки отсекаются кранами, среда агрессивная, пять-шесть переключений, и кран выбрасываем. Вот так и катаемся сюда, лучшего пока ничего не придумали. Да и незачем: установка опытная, скоро разбирать, тогда и краны эти чертовы отпадут.

— Понятно, — задумчиво пробормотал Максим Тимофеевич.

Хотелось, чтобы сосед еще что-нибудь рассказал о своей работе, но спрашивать было неловко, а сам Лапенков лежал молча, тихо, и вскоре по его ровному глубокому дыханию Максим Тимофеевич понял, что тот уснул.

Максим Тимофеевич Кочегуров был патриотом своего завода и готов был постоять за его интересы, но все же, когда надо было, мог посмотреть на дело и пошире, не только с колокольни завода и ведомства. Тут сказывалась прежде всего его биография — человека, прошедшего огни и воды и медные трубы и ухитрившегося сохранить в себе заповедный уголок души, свободный от цинизма и равнодушия; сказалась и хозяйственная жилка неглупого руководителя, общавшегося по службе с людьми большого масштаба, и, наконец, въевшееся в кровь и плоть уже чисто чиновничье почитание субординации. Короче, по долгом и мучительном размышлении он пришел к решению, что обязан передать краники по первой принадлежности — человеку, имевшему на них мандат. Мандат Максим Тимофеевич уважал, потому что мандат был для него символом той самой чрезвычайной производственной необходимости, которой он служил всю свою сознательную жизнь и не признавать которую было бы для него столь же абсурдно, как не признавать самого себя. Мандат выдавался в исключительных случаях и давал право получать продукцию любого предприятия без предварительного заказа и без очереди. И чем больше думал Максим Тимофеевич о краниках и о соседе, тем больше недоумевал: как же так, думал он, у человека мандат, следовательно дело до чрезвычайности важное и срочное, а тот посиживает себе на лавочке, почитывает, понимаешь, книжечку и хлопает ушами, когда у него, можно сказать, из-под самого носа, уводят жизненно необходимую продукцию. Заводские олухи тоже хороши! Этот Сукач, или как там его, Стекач — Секач! — кусок вяленой воблы, а не работник. У Максима Тимофеевича такой не высидел бы и недели, сам бы подал заявление, по собственному желанию…

Максим Тимофеевич разгорячился настолько, что заговорил вслух. Чутко спавший Лапенков проснулся от его бормотанья, тревожно уставился на него, встрепанный и помятый со сна.

— Послушайте, как вас, извините, не помню, — грубовато обратился к нему Максим Тимофеевич.

— Не имеет значения. Вам плохо?

— Хорошо мне, — проворчал Максим Тимофеевич. — Скажите, почему вы не предъявили заводчанам мандат?

Лапенков удивленно посмотрел на него, вздохнул, покачал головой, дескать, безнадежный случай, и ответил:

— Какой смысл размахивать мандатом, если я был тут один, краники отбирали для меня прямо с верстаков. Зачем было трясти бумажкой?

— «Бумажкой»! — в сердцах передразнил Максим Тимофеевич. — Это же мандат!

— Ну и что, что мандат? Люди и так работают напряженно. Видел, не первый раз здесь, знаю этих людей.

— Но раз мандат, то у вас не только право, но и обязанность! — не унимался Максим Тимофеевич. — Вы должны были предъявить мандат. Тогда и другие реагировали бы соответственно.

— Да, наверное, я дал маху, — легко согласился Лапенков, — но насчет других… хм, другим было сказано, что в цивилизованном обществе принято соблюдать живую очередь.

— Ну, знаете ли, это в бане соблюдать, а тут производственная необходимость. У меня, например, сэвовский заказ. Что ж я буду равнять себя с какой-то шарашкой?

— Ну, не знаю. Для меня важнее, чтобы люди не унижали друг друга, где бы они ни служили. Шарашка не шарашка — это уже вопрос десятый.

— Этак можно договориться бог знает до чего! — возмутился Максим Тимофеевич. — Это называется уравниловкой! Вообще, слушайте, у вас же мозги набекрень!

Лапенков даже привстал от такого выпада соседа.

— Что это вы распетушились? — насмешливо сказал он. — Вам лежать надо и помалкивать. Краны я у вас не собираюсь отбирать, лежите себе и тихо ликуйте, оснований у вас для этого предостаточно. Все! — резко оборвал он себя и взглянул на часы. — Через четверть часа откроется почта, схожу дам вашим телеграмму. У вас есть кто-нибудь, кто мог бы прилететь сюда?

— Обойдусь без вашей помощи, — сердито огрызнулся Максим Тимофеевич, отворачивая лицо к стене.

Лапенков был ему неприятен, и он этого не скрывал. К тому же и чувствовал он себя уже вполне, как ему казалось, сносно. Единственное, что смущало его, — мандат, право Лапенкова на получение краников вне очереди.

— Ну что ж, — сказал Лапенков, — спрошу ваши координаты у дежурной.

Он сходил умылся, вернулся посвежевший, бодрый, улыбающийся. Насвистывая, собрал шприц, подступил к Максиму Тимофеевичу.

— Ну-с, прошу вас.

Максим Тимофеевич глянул на него угрюмо, затравленно.

— Я же сказал, отстаньте, — желчно пробурчал он.

Лапенков невозмутимо, с решительностью, от которой Максим Тимофеевич спасовал, отвернул сбоку одеяло, чуть стянул трикотажные кальсоны Максима Тимофеевича и ловко сделал укол в бедро. Прижав место укола ваткой, смоченной спиртом, сказал:

— Вы настолько одичали на вашем столичном предприятии, что разучились принимать простую человечность. Впрочем, все мы такие! Из-за железок глотки готовы друг другу перегрызть. Думаем, чем больше машин, тем лучше жизнь.

— Поклеп возводите — и на меня и на других, — раздраженно сказал Максим Тимофеевич, резко отвел руку Лапенкова, отбросил ватку. — Много болтаем, потому и худо живем. Болтать надо меньше. А вы, молодой человек, покажите-ка ваш мандат — так, на всякий случай.

Лапенков снисходительно вздохнул, вынул из куртки паспорт, из паспорта сложенный вчетверо лист. Максим Тимофеевич с ревнивой дотошностью рассмотрел мандат с той и с другой стороны, отводя его подальше от глаз (у него была дальнозоркость), и вернул Лапенкову.

— Такой документ, и не заполнили!

— Если бы не вы, он вообще не потребовался бы, — возразил Лапенков.

— Вы обязаны были предъявить его!

— Это мое дело.

— Ну и работнички пошли. В три шеи гнать!

— О! В этом вы правы, только не гнать, а списывать по инвалидности. В тридцать два года…

Максим Тимофеевич, сбитый с толку, начал было что-то говорить, но запнулся на полуслове. Лапенков нервно, дерганно одевался — дубленка, шарф, шапка. У двери задержался, поправил шарф, пересилил раздражение.

— Иду на почту, отобью телеграммы — на ваш домашний адрес и на завод. По-моему, другого выхода нет.

Он ушел, мягко прикрыв за собой дверь. Максиму Тимофеевичу вдруг стало обидно: какому-то шалопаю, физику-лирику, болтуну дали этакую бумагу — мандат! — а старый снабженец-работяга вынужден биться головой о стенку, надеяться на собственное горло. Хотя он и чувствовал, что несправедливо думает о Лапенкове, но по-другому думать не мог — обидно было так, что он даже устал от обиды, обмяк и задремал.

В дреме вспомнился ему уговор с начальником ОТЗ Михайловым поехать по первому хорошему снегу за зимним зайцем на Вологодчину, в лесной район. И вспомнились упреки Груши, жены, всякий раз, когда он собирался в командировку или на охоту, ворчавшей, что-де смотри, Максим, не по годам живешь, не молоденький, шел бы, как люди, на пенсию, нянчился бы с внучатами — трое их! Ее-то политика понятна: осадить хочет, дома на веревочке держать — ишь, в няньки его! Да на него молодушки управленческие еще посматривают, он еще гоголем по управлению ходит.

И захотелось ему очутиться сейчас в своем родном отделе, среди бойких веселых женщин, занятых невидной, совсем негероической работой — беготней, письмами, заявками, телефонными переговорами, подсчетами и руганью то с цехами, то с поставщиками оборудования. Вновь возникшая загрудинная боль придавала его мыслям горьковатый привкус страдания.

Вспомнились места, очаровавшие его прелестью неповторимого момента. Всплыла в памяти лесная поляна: валит крупный снег, белый и лохматый, и вдруг — солнце, яркое, весеннее, горячее. На пеньке торчит заяц, то ли спит, то ли очумел от появления человека, смотрит пылающим глазом прямо в глаза, не мигая, не шевелясь. Потом почудилась длинная просека, повеяло смолистым хвойным духом жаркого летнего дня — вьющаяся тропка вдоль просеки, жужжание шмелей, хлопотливый стрекот, пение птиц. Идти бы вечно по этой пронизанной солнцем просеке, то в легкой, подвижной тени, то под жаркими лучами…

По тихому звуку бережно прикрытой двери, по осторожным шагам, донесшимся из прихожей, Максим Тимофеевич догадался, что пришел Лапенков. Максим Тимофеевич устало отвернулся. Лапенков разделся и вышел в коридор.

За окном между неплотно задвинутыми шторами обозначилась серая полоса. Рассветало томительно медленно, морозный туман качался за стеклом — казалось, будто где-то рядом выбивается из трубы пар или дым. Мглистый рассвет, туман, казенная койка и сама комната с голыми обшарпанными стенами — все это напоминало Максиму Тимофеевичу злые сибирские зимы, и на душе у него было холодно и уныло. Ночью сосед укрыл его еще тремя одеялами, но от них не было теплее, — холод был внутри, в нем самом. Потому-то и грезились летние солнечные поляны, стрекот кузнечиков и знойное покачивание разогретого воздуха.

Лапенков тронул его за плечо, протянул дымящуюся кружку:

— Чай, со сливками. Вам не повредит. Только не поднимайтесь.

Максим Тимофеевич помедлил в растерянности: надо же, чай со сливками! Где-то раздобыл заварку, сливки, сахар. Растроганный, Максим Тимофеевич взял обеими руками горячую кружку и лишь поглядел на Лапенкова повлажневшими глазами. Лапенков снова вышел, сказав, что варит манную кашу и что примерно через полчаса будет полноценный завтрак.

Максим Тимофеевич глотал чай и давился от подступающих слез. Тут были и жалость к самому себе, ко всей своей жизни, от первой вставшей в памяти картины осеннего отдыхающего поля, поразившей его в бог весть какие давние годы, до этих серых казенных стен со следами раздавленных клопов и этой вдруг подкатившей слабости; тут была и открывшаяся в душе какая-то створка, которая бывает открытой в человеке очень недолго, по молодости, а потом захлопывается от людской черствости, злобы и несправедливости; и чувство вины было тут перед этим парнем, доверчивым еще и, видно, совсем зеленым в таких делах, как снабженческие, где, если хочешь чего-нибудь добыть, не зевай и уж конечно не миндальничай.

Держа кружку в ладонях, он отхлебывал чай и вместе с чаем глотал слезы. Этакого, чтобы плакал, не случалось с ним давным-давно. Сколько друзей-товарищей схоронил — не плакал, а тут — на тебе — расклеился.

Постепенно чай отогрел его и успокоил, он испытал давно забытое чувство умиротворения, какое бывало, пожалуй, только в ранней молодости, после покоса, когда сено уложено в зароды, до жатвы еще далеко и впереди воля вольная: речка, песчаные плесы, рыбалка, леса с первыми опятами-колосовиками, по вечерам игры и девичьи хороводы вокруг жарких костров на пустоши за поскотиной.

Покой нарушился от внезапного и смутного еще желания отдать краны Лапенкову. Конечно! Как все просто и справедливо: он ему — краны, а тот взамен — мандат. Таким образом, отдав краны Лапенкову, он успокоит совесть, а получив взамен мандат, обеспечит себе право на последующие три сотни — тут уж, как говорится, колом не отшибешь. Тогда можно спокойно болеть: не сегодня-завтра кто-нибудь прилетит с завода, может быть прилетит и Груша, скорее всего прилетит — не будет же он тут валяться без присмотра! Конечно же, не бросят, помогут, никаких сомнений!

Теперь он уже с нетерпением ждал Лапенкова и сердился, что тот так долго возится где-то там, на гостиничной кухне с какой-то кашей. Вариант, придуманный им, казался ему необыкновенно хорошим, пожалуй первым в его жизни случаем, когда он будет получать продукцию по такому важному мандату. Не горлом, не нахрапом взять дефицит, а по праву, — разве это не счастье для порядочного снабженца!

Лапенков принес кастрюльку каши, алюминиевую миску всю во вмятинах и царапинах и такую же видавшую виды ложку. Максим Тимофеевич не притронулся к еде, пока не выложил Лапенкову свою идею. Лапенков помедлил с ответом, недоверчиво и чуть с усмешкой поглядывая на Максима Тимофеевича, пожал плечами:

— Я не возражаю, если вы…

— Давай мандат, — перебил его Максим Тимофеевич, — и все разговоры.

Лапенков освободил руки от кастрюли и миски, вынул мандат, отдал Максиму Тимофеевичу. Тот еще раз придирчиво оглядел документ: мандат был настоящий, солидный, с четкими гербовыми печатями, номером и прочими положенными знаками по всей форме. Он сунул его под подушку и сделал знак Лапенкову — дескать, с этим вопросом порядок и можно приступать к еде.

Позднее, когда Лапенков накормил его сваренной на молоке кашей и сказал, какие и куда дал телеграммы, Максим Тимофеевич совсем размяк, расчувствовался и принялся убеждать Лапенкова, чтобы тот перетащил ящик с краниками к своей койке.

— Пожалуйста, если вам спокойнее, — согласился Лапенков и перенес ящик к своей кровати.

— Так будет вернее, — сказал Максим Тимофеевич с легким и приятным чувством, как будто взял да так просто и сделал подарок хорошему человеку.

— Вот что, молодой человек, — заговорил он, помолчав, — не трать-ка ты на меня время, езжай-ка восвояси. Ждут, поди, краны там, ждут?

Лапенков взглянул на часы и, словно время подсказало ему ответ, кивнул:

— Ждут. Но ничего, не горит.

— Горит! — воскликнул Максим Тимофеевич. — Ты просто чудак! Иди на завод, объясни там, как мы договорились, и — с богом! Как ты — самолетом, поездом?

— Самолетом!

— Ну вот! Одевайся и — ходу!

— Не могу же я вас бросить одного. Вот кто-нибудь прилетит, ваша жена или сослуживцы, тогда и…

— К черту! Жми на завод. Ничего со мной не сделается, к вечеру встану. Каши ты мне наварил, чай будет, а больше ничего и не надо. Врачи обещали подъехать?

— Часов в десять утра.

— Ну и все, можешь катиться колбаской.

Они оба рассмеялись: Максим Тимофеевич в знак того, что пошутил, Лапенков в знак того, что шутку понял.

— Ну хорошо, раз вы настаиваете.

— Настаиваю!

— Видите, при желании можно договориться по-человечески. — Лапенков пнул ящик с краниками, стоявший у изголовья его кровати. — Мертвый металл, а как обволакивает. И не заметишь, как станешь шестеренкой. В экстазе покорения…

Неторопливо одевшись, он вышел.

И снова царапнули Максима Тимофеевича слова парня. Это что же, Кочегуров — шестеренка?! Так понимать этот намек? Из жизненного опыта Максим Тимофеевич знал: по-настоящему хороший человек не может думать плохо, хороший человек и поступает и думает хорошо. А парень-то ведь хороший. Молод еще, кое в чем, конечно, пережимает по молодости, но ведь хороший парень-то, человек! Значит, что же получается? Максим Тимофеевич Кочегуров — шестеренка! А сам парень не шестерит разве по снабженческой части? Как не быть шестеренкой, коли надо, чтобы машина крутилась исправно?! Раньше, еще вчера, такой довод мог бы полностью восстановить его душевный покой — теперь Максим Тимофеевич, как тот человек, который высовывается за мнимый купол неба на картинке в учебнике астрономии, увидел вдруг, что там, за куполом, есть иные дали…

Он перебирал в памяти прожитую жизнь, словно прощупывал в подкладке старого пальто схоронившуюся заветную монетку, которой как раз и не хватает до полной суммы. И конечно же, хитрил перед собой: разве дело в каком-то случае, в какой-то ошибке? Мало ли было у него оплошностей в жизни — и по его вине, и по «дядиной» — всякое бывало. Никаким случаем, никакой оплошкой не объяснишь себе, почему отошли от него старые друзья, почему дочери так рвались из дому замуж, почему Груша так и норовит улизнуть к дочерям, хоть и несладко ей там: как домработница у них. Почему сам он чувствует в себе неладное, какую-то вымороженную сухость, холод и равнодушие ко всему, кроме… своих снабженческих забот. Дело! А как же иначе? Но парень упрекал его не за то, что вкалывает на совесть. Тот и сам, видно, работяга, коли не гнушается и черновой работы, к тридцати двум так измахратился. Дело тут в чем-то другом…

Он оцепенело лежал в холодной комнате гостиницы, и мысли его постепенно вернулись к оставшейся в далеком прошлом родной деревне, которую он помнил смутно-смутно, к полям и лесам, небу, воздуху и теплу. Ему захотелось сейчас очутиться на родине, постоять в горячей пыли босиком на краю просторного поля колосящейся пшеницы, чтобы не было ни ветерка, ни тучки, а в небе пели бы жаворонки…

Ему верилось, что побывай он там, на родине, и все в нем перегорит и восстанет из пепла, он омоется живой водой и начнет новую жизнь. Только бы вырулить на этот раз, только бы выбраться из этой гостиницы, из этого холодного города, только бы вернуться домой в Москву. И плевал он на краники — пусть молодые приезжают и выколачивают эти железки головой об стенку! Он мечтал, как тотчас по приезде оформит выход на пенсию, соберет шумное застолье, как рад будет всем и каждому, как потом начнут собираться с женой в родную деревню, покупать гостинцы полузабытой родне. В мечтах он уносился еще дальше: веселое раздольное село в цветущих вишнях и яблонях, чистый домик с палисадником, смолистое крыльцо, пять-шесть ульев, рядом лес, речка или озеро, лодчонка, удочки…

Из коридора донеслось хлопанье дверей, топот ног, скрипы лестничных ступеней, тяжелые шаги на втором этаже. Вскоре наверху снова забухало: кто-то протопал к лестнице, спустился на первый этаж, сильно ударил в дверь, она с треском распахнулась, стукнув ручкой по дверной ручке в ванную. В комнату ввалился человек в черном полушубке, волчьей огромной шапке, мохнатых унтах. Руки его были заняты: в правой он держал массивные рога сохатого, обернутые бинтами, в левой — большой кожаный чемодан с ремнями и застежками, дорогой, добротный чемодан. Понизу несло морозный воздух — парок так и клубился вокруг человека.

— Дверь-то закрыть бы надо, — ворчливо сказал Кочегуров, снизу искоса разглядывая вошедшего.

Человек согласно кивнул, зорко озирая комнату и явно приглядывая себе место.

— Сделаем, отец, — сказал он, подмигнув при этих словах. — Это мы сделаем, дай только руки освобожу.

Он бросил рога на неразобранную постель, грохнул чемодан на стул и пошел в прихожую закрывать дверь. Дверь он закрыл с такой силой, что Максим Тимофеевич почувствовал лицом холодную волну, дошедшую из коридора. Человек вернулся в комнату, сбросил на кровать полушубок, шапку, двупалые собачьи рукавицы. Повеяло крепким запахом псины, водки, пота и табака.

— Отдыхаем, значит? — спросил человек, глядя не прямо на Максима Тимофеевича, а как-то все озираясь, отворачивая красное ядреное лицо, словно был косоглазым.

— Отдыхаем, — нехотя сказал Кочегуров.

Незнакомец весело рыкнул, взъерошил слежавшиеся под шапкой влажные волосики, отчего стал казаться моложе, лет этак сорока пяти.

— А я на завод, менять свое дерьмо на местное, — сказал он и затрясся в приступе короткого искреннего смеха. — Я им рога и кое-что еще, они мне байпасные краны малой серии.

Похохатывая, человек рыхлой трусцой кинулся в ванную. Максим Тимофеевич сплюнул и даже застонал с досады: еще две минуты назад все было ему ясно с краниками, теперь же расклад резко менялся. Он словно забыл то, о чем только что думал. Сама мысль о том, что этот ха́пало с рогами может опередить его, была для него невыносима.

Человек долго шумел водой и плескался в ванной, отфыркивался, как лошадь, взрыкивал и свистел, наконец вернулся в комнату голый до пояса, мокрый, волоча за ворот свои одежки — нательное белье, рубаху, свитер и пиджак. У него оказался розовый выпуклый живот и отвислые груди в рыжих курчавых волосиках. Швырнув одежду, он вытерся сразу двумя полотенцами, льняным и махровым, скомкал их и так, комом, бросил на кровать.

— А ты, отец, не занемог ли? — спросил он небрежно.

Максим Тимофеевич пробурчал, что, дескать, никого не касается, занемог он или замог. Незнакомец игры слов не оценил и продолжил допрос на полном серьезе:

— Геморрой?

— Грыжа.

— Ух ты! Один ноль. У меня лет пятнадцать, так кажется, что у всех он. Выспрашиваю, может, кто средство какое знает, хочу излечиться.

— Жрать надо меньше, — посоветовал Максим Тимофеевич.

Незнакомец уловил, что подразумевалось под словом «жрать», потому что ответил:

— Эх, батя, разве ж можно без любви прожить? Кабы бросить, тогда вообще никаких проблем. Как излечиться не бросая?! Ее, подлюгу, стороной обходишь, она сама находит. Друг, брат, сват, ты — мине, я — тибе, тыры-пыры носом гири, два по двести — кило вместе. Нашему брату как без нее? Жизнь замрет, и производство встанет. Век-то энтээр…

Болтая, он ловко между тем одевался и, когда напялил пиджак, сказал:

— Вот сейчас пару бутылей на карман и — куда? С визитом доброй воли! Метишь из угла в ворота — бей вертуна.

Открыв чемодан, он извлек оттуда две плоские бутылки, наполненные бесцветной жидкостью, название которой не оставило у Максима Тимофеевича никаких сомнений. Незнакомец сунул их в боковые карманы пиджака с приговорочкой:

— Пыты вмэрты и не пыты вмэрты, так лучше пыты вмэрты, чем не пыты вмэрты.

Расческой и ладонью он пригладил редкие свои волосы, нахлобучил шапку, влез в полушубок, взял рога и помахал Максиму Тимофеевичу:

— Ауфвидерзина!

Когда за ним с грохотом закрылась наружная дверь; Максим Тимофеевич приподнялся на локтях, повернулся и, придерживая дыхание, сел, опустив ноги на пол. Сердце билось ходко и неправдоподобно шумно, оно словно бы вскидывалось там, как вскидывается попавшая в силок небольшая птица. Удары его толчками оттопыривали на груди плотно облегавшую трикотажную рубашку, и казалось, не будь этой сиреневой пружинящей ткани, оно так и выскочило бы наружу. Голова его сладко кружилась, и он сам не понимал, зачем встает и что будет делать дальше… Вынув из-под подушки мандат, Кочегуров осторожно поднялся, постоял, держась одной рукой за поясницу, а другой сжимая сложенный вчетверо лист, потом сделал шаг, другой, пошел семеня и покачиваясь. У койки Лапенкова он остановился, положил мандат на подушку, — пусть сразу заметит! — присел над ящиком с краниками, взялся за оттянувшуюся веревку и на корточках мелкими бережными шажками попятился к своей койке. Он дышал прерывисто, осторожно, чуть схватывая воздух перекошенным ртом и тут же выдыхая. Движения его были медлительны, но неуклонны. Он чуть откидывался на спину короткими рывочками — вслед за ним скользил, двигался тяжелый армейский ящик. На полпути ящик вдруг зацепился за что-то, движение застопорилось, и Максим Тимофеевич бухнулся на колени.

Он долго стоял на коленях, с неуклюже вывернутыми ступнями, упираясь дрожащими руками в ящик, пережидая, пока сердце не войдет в обычный размеренный ритм. Сейчас оно билось с какими-то пугающими провалами, от них мутилось и путалось в голове, темнело перед глазами, и он как бы терялся в пространстве. Он стоял, как лама на молитвенной доске, и в его то темнеющем, то светлеющем сознании сам собой молитвенно плелся невнятный словесный речитатив. «Сейчас, сейчас, подожди, подожди», — бормотал он, сопротивляясь соблазну припасть к манящей твердости холодного пола. Жизнь до срока состарила его, но и развила в нем упорство сродни неживой природе — камню, металлу, мертвой древесине. Сам он не смог бы ни понять, ни объяснить такого упорства в себе. Ему было немного стыдно: ведь, по сути, во второй раз покушается на чужие краники, нарушает свое же собственное слово, скатывается в прежнюю колею жизни. Но стыд этот скользил где-то поверх его души, не проникая в нее. Да, он сознавал, что снова поступает дурно, нечестно, но сознавал и другое: если бы не было перед ним этого тяжелого ящика с краниками, если бы не связан он был через эти краники с огромным заводским механизмом за две с половиной тысячи километров, то наверняка еще вчера околел бы в этом глухом заштатном городке. Он подобрал поудобнее ноги, уперся одной рукой в пол, а другой начал поталкивать ящик в обратном направлении, пока тот не сдвинулся и не сошел с мели, на которой сидел. Налегая на него всей тяжестью, он отпихнул его еще дальше и в сторону, чтобы обнаружить помеху и обойти ее при следующей попытке. Увидев шляпку гвоздя, торчащую из облупленной половицы, он обрадовался так, что защипало глаза. Теперь, прежде чем браться за ящик, он осмотрел путь до своей койки, тщательно и дотошно проверив каждый сантиметр. Удобнее всего оказалось двигаться ползком, на боку и упираясь рукой в пол. Чтобы обойти шляпку, пришлось сделать зигзаг, но это не смутило Кочегурова, теперь он не спешил — наоборот, он как бы смаковал каждое свое малейшее передвижение, как бы любовался своей тонкой работой, словно рисовал или складывал из мозаики картину. Он не чувствовал ни ледяного холода, исходившего от пола, ни сквозняка, который шевелил его седые встрепанные волосы, и не замечал пота, что каплями висел на бровях и кончике носа. Он знал, что дотянет ящик до передней ножки изголовья и что, пока не сделает эту работу, ни черта с ним не случится, а что будет дальше, об этом не думал, хотя и предчувствовал, что лучше бы ему тащить этот отлично сбитый армейский ящик как можно дольше.

После каждого неторопливого рывка он краем глаза поглядывал через плечо — спинка кровати казалась еще вполне в безопасном удалении, но чем ближе он подбирался к цели, тем все короче становились рывки, тем все тяжелее казался ящик, все слабее руки. И наконец наступил момент, когда, обернувшись, он чуть не стукнулся лбом о торчавшую возле самого лица ножку кровати и тогда в невольном страхе пополз в сторону, как от внезапно открывшейся трясины, стыдясь своего страха и не имея сил совладать с собой. Опомнившись, он тут же придумал оправдание: так надо было, так он задумал с самого начала — поставить ящик не в изголовье, а под койку и как можно глубже! Чтобы не сразу заметили…

— Что с вами? Что вы делаете?!

Голос донесся до него глухо, смазанно. Он расслышал его с трудом, словно говоривший прикрывал рот полотенцем или варежкой.

Сильные руки подхватили его, бережно подняли с пола. Голова его запрокинулась, и в сумеречной полутьме он различил над собой напрягшееся молодое лицо. Оно показалось ему знакомым. Он попытался вглядеться в него, но оно уплыло куда-то, потом снова мелькнуло, проявившись сквозь яркие пляшущие пятна. «Это же парень, — догадался он. — Опять валандается…» И будто внутри себя услышал глуховатый с нотками отчаяния голос Лапенкова: «Не поверил, перетащил оттуда вот сюда». «Чудовищно!» — откликнулся женский голос.

Ему представилось, будто сердце его вынули у него из груди, положили на армейский ящик и тащат сквозь густое поле колосящейся пшеницы. Колючие стебли царапают его, покалывают, спелые колосья раскачиваются мохнатыми метелками, зерно осыпается, падает. Черная полоска земли обильно посыпана зерном и смочена кровью, его кровью. Смятые стебли выпрямляются и снова смыкаются ровной стеной, словно никто никогда их не тревожил.

Его вернули с того света. Когда он очнулся, его осторожно переложили с койки на носилки. Мутными умоляющими глазами он отыскал Лапенкова, скосился на ящик с краниками. Лапенков нагнулся над ним, чтобы расслышать то, о чем он просил: «Ящик… со мной… пусть со мной… возьмут…»

Его внесли в машину «скорой помощи», и он все силился приподнять голову, чтобы убедиться, что краники не остались в гостинице. И лишь когда Лапенков с шофером втащили в машину и ящик, он с облегчением закрыл глаза.

1980

ДЕНЬ МИЛОСЕРДИЯ

1

По случаю судебного заседания Николай Александрович проснулся позже обычного. Разбирательство начиналось в десять, а суд находился на той же улице, в двух кварталах от его дома, — можно было не торопиться.

В приятной безмятежности пробыл он минуту-другую, тихо созерцая веселый напор яркого света в полосатые шторы, скрывавшие окно. Мало-помалу выплыло и зримо вспомнилось ночное нелепое видение: желтая вялая речка, голый остров, баржа с дохлыми лошадьми — серые туши вповал, остекленевшие глаза, оскаленные зубы. Речка, почти пересохшая, с мелкой водицей-жижей, вязкая тина, по которой приходилось пробираться к барже, — все это пригрезилось ему в самом начале сна, заснуть крепко он еще не успел, давило, покалывало сердце, и он слышал, как ровно дышала на соседней кровати жена, как шаркала на кухне престарелая теща, переставшая различать ночь и день, и как вдруг загудел и загрохотал в подъезде лифт.

Он потянулся, протер глаза — наваждение сгинуло, день окончательно вытеснил ночь. За окном по-весеннему задиристо чирикали, возились воробьи, ворковали голуби. Издали накатами долетал гул проносившихся трамваев, скрежет тормозов.

Он легко поднялся, пересек спальню и, раздвинув шторы, замер ослепленный. Воробьи, заметив его, примолкли было, но тотчас, словно и он был из их же свойской компании, продолжили перепалку. Спугнув их, Николай Александрович настежь распахнул окно и принялся делать зарядку.

Для своих шестидесяти он был в отличной форме. Крепкого телосложения, с широкой мощной грудью и сильными руками, он походил на боксера тяжелого веса, чуть располневшего, но еще в такой силе, что не дай бог противнику подвернуться под его размашку справа.

У него и лицо-то было как у бывалого боксера: крепкое, шишковатое, с прочным лбом, с приплюснутым, будто перебитым носом, с широкими выпяченными губами, словно во рту была защитная резинка.

Он подпрыгивал на носках, всхлопывал тяжелыми ладонями то над собой, то за спиной, и в такт с его прыжками позвенькивали пузырьки и флакончики с лекарствами жены на стоявшем в углу трельяже. Потом он повернулся к зеркалу и стал делать поклоны самому себе и приседания. На шее у него вздулись жилы, лицо покраснело от натуги, и по всему телу волною прошло тепло. Сосредоточенно глядя себе в глаза, Николай Александрович помассировал, помял бицепсы рук, мышцы лица, шеи, пригладил волосы — короткую седую стрижку, накинул махровый халат и затрусил в ванную принимать душ.

После душа он запел. Голоса у него не было никакого, этакий сипловатый басок, и слухом тоже не мог похвалиться, но петь, как это часто бывает с безголосыми, любил и пел в такие вот благодатные минуты наедине с самим собой. Да и отчего бы ему не запеть: хотя дважды дед, старым себя не чувствует; здоров — дай бог каждому в его годы; дети — два сына — поставлены на ноги, закончили вузы, работают инженерами, женаты, живут в отдельных квартирах, у самого трехкомнатная на троих; теща не вмешивается в его дела; с женой полное понимание. Слава богу, не обременен ни долгами, ни машиной, ни любовницами — штилевая полоса, полное благополучие.

Он разогрел овсяную кашу, обязательную часть завтрака, заварил свежий чай, съел два яйца всмятку и бутерброд с морской капустой (от склероза!). Последними глотками чая запил пилюли декамевита, который жена принуждала его периодически принимать, особенно теперь, весной. Быстренько сполоснул посуду под горячим краном, убрал продукты в холодильник и тут только заметил записку, оставленную женой: «Коха, б. д., купи молочного и картошку». Она звала его Кохой, сокращение ласкового «Колюха». «Б. Д.» означало «будь другом» — тоже один из признаков быстротечной и все сокращающей жизни.

Сегодня времени оставалось еще изрядно, и после бритья Николай Александрович отправился сначала за картошкой, а обратным ходом зашел в молочный магазин.

В молочном было малолюдно. Первая волна покупателей схлынула, люди поленивее еще только продирали глаза и принимали свои лекарства. Продолжая мурлыкать, Николай Александрович пристроил у выхода огромную сетку с десятью килограммами картошки (повезло с картошкой: чистая, крупная) и, взяв проволочную корзинку, пошел вдоль полок. Рабочий в черном халате таскал волоком из глубины магазина железные клетки с пакетами молока и кефира. Кассирша, возвышавшаяся у прохода между никелированными перилами, кричала ему, чтобы бережнее обращался с пакетами, но тот продолжал швырять и пинать клетки, как будто они были с камнями. Две-три старушки бродили в задумчивости, разглядывая небрежно разложенный товар. Тут же крутился худенький мальчуган лет двенадцати в школьной форме. В корзине у него лежал плавленый сырок. Мальчуган двигался зигзагами от одних стеллажей к другим, останавливаясь перед рядами бутылок и пачек, словно пытаясь вспомнить, что еще ему велено было купить. И вдруг Николай Александрович заметил, как мальчуган взял в холодильном отделении сырок и, загораживаясь боком от кассирши, сунул его в карман. У кассы, отдав приготовленную мелочь без сдачи, он рассчитался только за один сырок, который был в корзинке. Николай Александрович первым порывом хотел было тут же поймать и разоблачить воришку, но передумал и прошел мимо кассирши, оставив корзинку и сказав, что скоро вернется. На улице он нагнал мальчугана и схватил за шиворот. Мальчишка, успевший развернуть сырок и откусить изрядный кусок, от неожиданности выронил сырок на асфальт.

— Сколько сырков взял? Два? А заплатил? — Николай Александрович встряхнул оторопевшего воришку. — Ну! Отвечай!

Мальчишка ошалело жевал, давился, стараясь поскорее проглотить откушенное, в страхе косил глазами то на Николая Александровича, то на упавший сырок. Уши его зардели, как два фонарика. Николай Александрович чуть ослабил хватку, тычком, правда, несильным, присогнул мальчугана, и тот поднял сырок.

— Ну! Давай, что там у тебя в кармане.

Мальчуган вытащил второй сырок и молча, с печальной покорностью, резанувшей Николая Александровича, протянул ему.

— Нет уж, голубчик, — жестко сказал Николай Александрович, — не у меня стащил, туда и верни, где взял.

Мальчуган понуро опустил голову, расплакался. Прохожие стали задерживаться, поглядывать с любопытством. Какой-то высокий седой старик бодрым шагом направился с противоположной стороны улицы к месту происшествия с явным намерением разобраться и навести порядок. Николай Александрович терпеть не мог скандалов вообще, а уличных в особенности, тем более участвовать в них, поэтому сделал всем глазевшим и в том числе спешащему старику успокаивающий жест, помахал рукой, дескать, не волнуйтесь, граждане, все, что здесь происходит, вас не касается. Граждане, успокоившись, пошли себе по своим делам, старик же разочарованно застыл на полпути, зачем-то погрозил свернутыми газетами и ретировался. Пока совершались эти мелкие перемещения, мальчишка все хлюпал носом, а Николай Александрович ощущал странную растерянность, как бы неуверенность в правоте своего поступка, точнее, неловкость за излишнюю резкость, может быть, даже грубость, с какой сцапал несмышленыша. Как будто тот ограбил банк, взломал сейф или похитил бог весть какую драгоценность. Сырок за двадцать семь копеек! Однако Николай Александрович решительно отогнал сомнения — на его глазах произошел факт мелкого воровства, преступник пойман с поличным, сознался и должен понести заслуженное наказание. Но вот какое? Это-то и смущало Николая Александровича.

— Ты знаешь, как называется то, что ты совершил? — строго спросил он.

Мальчуган кивнул и разревелся чуть ли не в голос. По обилию слез и той горечи, с какой они изливались из глаз бедолаги, было очевидно, что вся глубина содеянного осознана им, раскаяние искреннее, полное и преступник достоин снисхождения.

— Сделаем так, — решил наконец Николай Александрович, — давай я подержу твое, а вот это, не твое, — он голосом выделил «твое» и «не твое», — отнесешь в магазин, положишь на место и извинишься перед кассиршей, впрочем, если она спросит. Не спросит — молча выйдешь.

Мальчишка тотчас отдал Николаю Александровичу свое, а с несвоим кинулся в магазин. Вскоре он вылетел из другой двери, лицо его горело, глаза сияли, словно он только что проделал головокружительный трюк. «Вот что такое профилактика, о которой трезвонят во все колокола», — подумал Николай Александрович, чувствуя, как, глядя на мальчишку, размягчается сердце. Он вернул ему сырок и, дав легкий подзатыльник, отпустил на все четыре стороны. Мальчишка бормотнул что-то, должно быть, поблагодарил и пошел чинным шагом, не смея прикасаться к надкушенному сырку.

Николай Александрович вернулся в магазин со смешанным чувством жалости и досады: жалко было мальчишку, но и отпускать его просто так, наверное, не стоило бы. Хотя бы узнать его адрес и фамилию, поговорить с родителями, сходить в школу. Неухоженный какой-то парень, заброшенный. Его немытое, худенькое, растерянное лицо так и стояло в памяти Николая Александровича. Но что теперь — дело сделано, милосердие тоже элемент воспитания, если им не злоупотреблять, как любит повторять прокурор Мончиков.

Мысли Николая Александровича вернулись к предстоящему судебному разбирательству, и он успокоил себя тем, что построже отнесется к следующему преступнику. Здесь дал поблажку, там завернет потуже, глядишь, справедливость и будет восстановлена.

Было то неопределенное время года, когда уже и снег давным-давно стаял, и кошки отбесились и примолкли, и солнце вроде бы светит вовсю, а тепла, по-настоящему летнего тепла все нет и нет. С речки потягивает студеным. Трамваи волокут за собой хвосты пыли, деревья стоят голые, черные, в недоверии к яркому и холодному солнцу, как бы в ожидании новых доказательств того, что зима не вернется вновь. В Сибири нередки такие повороты.

Николай Александрович подумал, что если бы сейчас был октябрь, то эта яркая прохладная пора вполне бы соответствовала теперешнему периоду его жизни. Он не был лириком, скорее — прозаиком в душе, но иногда, как, например, нынче, на него накатывало: он запел после душа и снова начал мурлыкать по дороге в суд.

2

Заседание началось с обычной процедуры — проверки присутствия вызванных в суд. Секретарь суда Людмила, сухопарая девица в очках и джинсах, доложила, что обвиняемый и свидетели оповещены, и Николай Александрович принялся вызывать по списку.

В небольшом, чистом после недавнего ремонта зале было светло и даже как-то празднично. В широкое старинное окно светило яркое весеннее солнце, пахло краской, пластиками, древесиной. Столы и скамейки были новенькие, кричаще-желтые, еще не такие потертые, как в других, старых залах. Большой государственный герб над стулом председателя блестел торжественно и величаво. Загородка из лакированных древесных плит, за которой находилась скамья подсудимых, была оторочена поверху изящными перильцами и выглядела вполне в стиле всего судебного гарнитура.

Странной, необъяснимой загадкой для Николая Александровича было то, что почти всякий раз обвиняемый внешне оказывался совершенно иным по сравнению с тем портретом, который составлялся в уме по материалам дела. Так получилось и с Печерниковым. Печерников почему-то представлялся Николаю Александровичу стройным пижоном, этаким белокурым красавцем с холодными, как у Печорина, глазами. В зале же в первом ряду сидел тщедушный прыщеватый юнец, серенький, сгорбившийся, с унылым тонким носом и с короткими волосами. Николай Александрович даже почувствовал разочарование: тоже мне, коллекционер жевательной резинки!

В том же ряду, только чуть ближе к выходу, громоздилась растрепанная старуха в зимнем пальто — бабушка подсудимого, то и дело прикладывала к глазам скомканный платочек. Через проход, по другую сторону от Печерникова, сидела молодая женщина — рыженькая, с большим животом (месяцев восемь!) и с изможденным лицом. В задних рядах шушукались три девицы — примерно одного пошиба: раскрашенные, в цветастых ярких платках, отброшенных на плечи, в дубленках, с дорогими серьгами в ушах и с золотыми кольцами на пальцах. Рыженькая, разумеется, Тамара Касьянова, а «девки», как подумал о них Николай Александрович, — продавщицы из универмага, «чуть было не потерпевшие». Какие-то люди пенсионного возраста, завсегдатаи судебных заседаний, тихо сидели в углу у окна; несколько человек толклись в коридоре под дверью. Дверь приоткрывалась с вкрадчивым скрипом, и оттуда доносился приглушенный гомон.

Суд был в том же составе, что и во время прошлого разбирательства: по левую руку от Николая Александровича — Нина Васильевна Ермачева, учительница истории, по правую — Василий Сергеевич Постников, начальник отдела проектного института. Обвинителем по делу Печерникова был Мончиков, огромный, грузный человек, более тридцати лет проработавший в районной прокуратуре и гордившийся тем, что отказался от карьеры, выбрав скромное и честное служение правосудию в родном городе. На адвокатском месте перед судейским столом восседал защитник Петушков, считавшийся в городе крупным юристом и взявшийся защищать Печерникова только потому, что обвинителем был Мончиков. Борьба между ними имела давние корни и доходила иной раз до курьезов.

Теперь они сидели друг против друга, раскладывали бумаги и время от времени тихо пикировались, сохраняя внешнюю невозмутимость. Все это придавало некий остренький привкус сухой, однообразной работе судьи и вызывало у Николая Александровича внутреннюю усмешку. Сам он был человек весьма покладистый, спорил редко, и не потому, что боялся испортить с кем-то отношения, отнюдь нет, просто он хорошо чувствовал настроение в суде и нехитрыми дипломатическими приемами добивался единодушного решения в девяноста случаях из ста. В остальных десяти случаях он пускал дело на самотек и брал сторону того, кто проявлял большую настойчивость.

Продавщицы одна за другой отдали ему свои паспорта и покинули зал до специального приглашения. Когда очередь дошла до Касьяновой, она расплакалась и кое-как, сквозь слезы, сказала, что паспорта у нее нет, на обмене. Николай Александрович скосился на Ермачеву, потом на Постникова, дескать, нет ли у заседателей возражений против того, чтобы допустить свидетельницу к показаниям, и жестом указал ей на дверь, что означало: согласны, иди, жди вызова. Касьянова, по-старушечьи горбясь, уплелась в коридор.

— Свидетельница… Деревня! — объявил Николай Александрович, паузой обыграв необычную фамилию. — Анна Тимофеевна, — прибавил он, помолчав в задумчивости. «Деревня, Деревня…» — повторил он про себя, снова пытаясь припомнить, где, когда, при каких обстоятельствах встречался ему человек с такой фамилией. С того самого дня, как познакомился с делом Печерникова, фамилия Деревня частенько приходила ему на ум, как бы поддразнивая его и вызывая какое-то смутное неприятное чувство. В том, что фамилия эта была ему знакома, теперь он уже не сомневался.

Старуха в первом ряду поднялась, всхлипнула, приглушив платочком стон, пошла на нетвердых ногах, неся перед собой в дрожащей руке паспорт. Она шла прямо к Николаю Александровичу, и глаза ее, красные, заплывшие от слез, двумя щелочками глядели на него. «По какому же делу проходил этот Деревня?» — подумал Николай Александрович, испытывая досаду от того, что нужное не вспоминалось. Впрочем, немудрено: за четверть века работы в судебных органах через его руки прошло такое количество людей, что, наверное, из них составилась бы не одна дивизия…

Процедура суда требовала всего внимания, и, так и не вспомнив, откуда знает редкую фамилию, Николай Александрович взял у старухи паспорт и повел заседание в обычной своей энергичной манере.

За полтора часа работы суд заслушал показания представителя администрации универмага, свидетелей, профсоюзного деятеля автохозяйства, защитника. Картина преступления была ясна до последнего штриха.

В конце прошлого года Печерников, получив казенную грузовую машину, решил подзаработать «левыми» перевозками по городу, но в первый же вечер разбил ее, налетев на столб. Ущерб от аварии составил сумму в четыреста восемьдесят рублей с копейками. Внести эти деньги сразу он не мог, так как зарплата была невелика, а помочь было некому: бабушка — пенсионерка, еле сводила концы с концами, мать находилась на излечении в наркологическом диспансере, отец — перекати-поле — давным-давно вообще не подавал о себе вестей. Автохозяйство пожалело Печерникова, в суд подавать не стало, но пригрозило, что подаст, если за полгода стоимость ремонта не будет возмещена. Часть долга выплатил он сам из своей зарплаты, часть погасил профсоюз безвозмездными ссудами, оставшуюся часть помогла вернуть Касьянова Тамара, официантка, бывшая с ним в близких отношениях и ожидавшая от него ребенка.

Запутавшись в долгах, Печерников в этой сложной для него ситуации нашел «выход»: стал потаскивать дефицитные товары из перевозимых им коробок. И конечно же, по сигналу из магазина при первой же проверке попался. На дознании не запирался, чистосердечно рассказал, как это делал: по дороге с базы заезжал домой, осторожно вскрывал коробки, брал по нескольку тюбиков помады или коробочек пудры из каждой, тару аккуратно заклеивал и вез в магазин. Бабушка подтвердила частые его заезды домой и возню с коробками. Помаду и пудру он продавал возле магазинов, частично дарил знакомым, за что они доставали ему жевательную резинку (резинку он не жевал, а коллекционировал). Стоимость похищенного товара в размере двухсот шестидесяти девяти рублей трех копеек была им полностью возмещена до возбуждения дела. Бабушка откладывала на свои похороны, вот эти, «похоронные», деньги и пошли на возмещение ущерба.

То, что преступление Печерникова будет квалифицировано по части 1 статьи 92, было для Николая Александровича очевидно: «Присвоение либо растрата государственного или общественного имущества, вверенного виновному, а равно завладение с корыстной целью государственным или общественным имуществом путем злоупотребления должностного лица своим служебным положением» — так гласила статья. Максимальное наказание — лишение свободы на срок до четырех лет…

Печерников от жалоб, заявлений, вообще от выступления отказался, мотнув низко опущенной головой. Николай Александрович открыл было рот, чтобы предоставить слово прокурору, но защитник вскинул палец и из вороха бумажек извлек какой-то документ.

— Прошу приобщить к делу, — сказал он, помахивая листочком. — Похоронка, полученная Анной Тимофеевной, бабушкой обвиняемого. В сорок третьем году она потеряла мужа, и на ее руках остались две малолетние дочери, ее собственная мать-старуха и отец погибшего мужа, инвалид третьей группы.

Он передал похоронку Николаю Александровичу. Потрепанная, стершаяся на сгибах бумажка, траурная кайма, серое, казенное слово «Извещение» и выцветшая от времени запись фиолетовыми чернилами «Деревня Иван Устинович». После слова «похоронен» стояло жирное тире, и у самого края, уже другим почерком — ломаным, похожим на детский, — было приписано «Донец».

То, что дразнило память и никак не вспоминалось, вдруг вспомнилось разом, в мельчайших подробностях, ошеломив и смутив Николая Александровича. Судебное разбирательство пошло как бы само по себе, а он перенесся мыслями, памятью в иные времена, в иные дали.

3

Стояли знойные дни июля. Берег реки и прибрежная полоса степи были выжжены солнцем и войною, катившей свой гибельный вал уже в четвертый раз по одному и тому же месту. Бугристая левобережная низинная земля, в которую вкопалась на скорую руку пехота, была испещрена воронками, перемята гусеницами, припорошена гарью. Еще вчера полк Фомина был на том берегу, а сегодня снова надо готовить людей к атаке, чтобы отбить у немцев оставленные позиции.

На склоне холма, в полукилометре от передовых цепей, в штабном блиндаже, поспешно расчищаемом от завалов четырьмя солдатами, командир полка Фомин совещался с комбатами и замполитами, ставил задачи, уточнял время. Батальон Николая Александровича должен был обеспечить полк подручными средствами для переправы. Николай Александрович сразу же по телефону связался с саперами, но ни в дивизии, ни в армии ничем помочь не могли — где-то южнее готовился главный удар, и все средства стягивались туда. Доски, бревна, плетни, жерди, ставни с окрестных хуторов, связки хвороста, разбитые лодки — все, что использовал полк во время недавнего форсирования, было брошено на том берегу или унесено течением. Времени на размышления почти не оставалось — к утру полк должен был во что бы то ни стало перебраться на западный берег.

Николай Александрович доложил Фомину о положении, надеясь если не на помощь, то хотя бы на сочувствие. Фомин, обычно спокойный, сдержанный, выругался в сердцах и, отводя глаза, сказал: «Переправа за тобой. Ищи где хочешь, хоть под землей».

Где ползком, от воронки к воронке, вдоль ровиков, промытых вешними водами, где короткими перебежками, прячась за уцелевшие кусты, Николай Александрович вернулся в расположение батальона и тотчас отправил связного Алешу за ротными.

КП батальона располагался в широкой воронке, к ней с трех сторон сходились неглубокие траншеи, отрытые бог знает когда и кем. Земляной вал был усилен с западной стороны, превращен в бруствер, на дне коробился втоптанный в глину хворост. Прикрывшись ладонью, узкоплечий связист Иван Деревня монотонно бубнил что-то в трубку, добиваясь связи. Рядом с ним на земле валялись катушки с проводом и бечевкой, ящики с батареями, вещмешок, трофейный рожковый автомат.

В ожидании ротных Николай Александрович решил получше изучить правый берег. Выглянув за бруствер, он схватился за бинокль. По реке течением несло плоскодонную баржу. На ней вповал, задрав ноги, лежали лошади — отчетливо видны были черные пятна запекшейся крови на вздувшихся боках, рваные раны, оскаленные морды, остекленевшие глаза. Несколько секунд он потерял, прежде чем сообразил, как важна для полка эта невесть откуда взявшаяся баржа. Еще несколько секунд было упущено, пока до него дошло, что баржа уплывает и ее надо ловить немедленно. Две-три секунды потратил сам связист, пока уразумел, что требует от него комбат. И только после всей этой томительно долгой возни со стягиванием сапог, с выкладыванием документов, с торопливым разматыванием бечевки, с поисками финки и первыми, осторожными попытками выбраться из воронки начался отсчет «чистого» времени, последних двух десятков минут жизни Ивана Устиновича Деревни.

Когда связист наконец выполз на бруствер и ловко, то полуприсядкой, то кубарем, покатился к реке, Николай Александрович подумал, что, наверное, есть какая-то судьба со знаком плюс к нему, Николаю Александровичу: ведь выгляни он минутой-другой позднее, и баржа скрылась бы за поворотом реки…

4

Но теперь, в зале суда, глядя на понуро стоящего Печерникова и видя перед собой плывущего к барже связиста, Николай Александрович вдруг ощутил, как некоей неведомой, но прочной связью соединились воедино то, давнее, и это, нынешнее, — соединились той самой бечевой, один конец которой связист Деревня успел привязать к барже. Да, благосклонность судьбы к нему, Николаю Александровичу, и еще ко многим таким же счастливчикам ниспослана была в тот день не даром, не просто так — взамен была потребована жизнь связиста. И именно с того самого момента, как погрузился безвозвратно в мутные воды Донца Иван Устинович Деревня, определилось дальнейшее существование многих и многих людей, в том числе и родственников Ивана Деревни, и самого Николая Александровича со всей его впоследствии разросшейся семьей… Но ясно и другое: шла война, страшная война — были жертвы, огромные жертвы. Погиб связист, погибли еще тысячи людей, с которыми Николай Александрович воевал бок о бок. У него нет оснований в чем-либо упрекать себя или испытывать угрызения совести. Ведь и он мог с той же степенью вероятности остаться в степях Украины, предгорьях Карпат или на улицах Будапешта.

«Можно подумать, что этот Печерников приходится мне родственником», — подумал он, откидываясь на высокую спинку судейского кресла. Заседание, вышедшее было из-под его контроля, снова вошло в четкий деловой ритм. Разбирательство приближалось к завершающей фазе: задавались последние уточняющие вопросы, делались заявления, давались справки.

— Скажите, Печерников, вы не состоите на специальном медицинском учете? — спросил прокурор Мончиков.

Печерников тупо посмотрел на него, вяло пожал плечами.

— Да или нет? — подхлестнул Мончиков.

— Нет, — чуть слышно ответил Печерников, ковыряя ключом трибуну.

— Громче! Ты что, не завтракал? — не выдержал Мончиков. — Громче! И не трогай трибуну. Руки! Руки убери!

Печерников вытянул руки по швам, ключи упали на пол. Он наклонился поднять их, но оступился, потерял равновесие и растянулся боком у подножки трибуны. В зале раздались смешки. Николай Александрович постучал карандашом по столу, призывая к порядку.

— Можете сесть, Печерников, — сказал он, испытывая раздражение из-за неловкости обвиняемого.

Печерников, прихрамывая, вернулся на свое место в первом ряду.

Глядя, как Печерников, морщась, растирает ушибленное колено, Николай Александрович вдруг снова почувствовал легкое замешательство — чем-то этот парнишка напомнил ему давнее, почти забытое. Что-то знакомое померещилось в движениях руки Печерникова, в этих полусогнутых пальцах, в тонкой, неестественно согнутой кисти. В зале возникла томительная пауза. Николай Александрович встретился с хмуро-вопросительным взглядом Мончикова и почему-то вспотел.

— Позволите? — чуть надменно спросил Мончиков и, не дожидаясь позволения, встал, выпятил грудь, подобрал живот. Его серые навыкате глаза как бы затвердели, застыли, отгораживая то, что приводило в действие его аргументированную мысль, которая вот-вот должна была излиться в веское и столь же твердое слово, от окружающего мира, от всяческих случайных или умышленных нежелательных воздействий.

Николай Александрович кивнул немного запоздало, мыслями он был далеко. Память упорно восстанавливала, штрих за штрихом, внешность Ивана Устиновича Деревни: вот он, сухощавый, веснушчатый, с диковатыми рыжими глазами, в которых смешались отчаянная решимость и предчувствие обреченности. Сутулая костистая спина, гимнастерка в белых разводьях выступившей соли, руки с полусогнутыми пальцами проворно распутывают перехлестнувшуюся на катушке бечеву. Руки! Вспомнилось! Так же неестественно повернутые кисти, по-детски тонкие, так же полусогнуты пальцы… «Ничо, ничо», — отрывисто повторяет связист, то выныривая головой над бруствером, чтобы взглянуть на баржу, то снова сгибаясь над проклятой бечевой. «Ничо, ничо, успеваю». — «А плавать-то умеешь?» — спрашивает Николай Александрович. «Мало-мало могу…» И потом, когда связист побежал, покатился к воде и с трех высот западного сумеречного берега застучали немецкие пулеметы, Николай Александрович (вспомнилось и это!), стиснув рукою глаза, уткнулся в землю, вдруг затрясся почти истерически. Он точно помнит, что слез не было, он не плакал, но в глазах почему-то все мутилось и мерцало, и он плохо видел, что происходит там, на реке. Бечева быстро, рывками сматывалась с катушки и уходила за бруствер. Потом она плавно натянулась, врезалась в земляной вал, напружинилась. Николаю Александровичу пришлось чуть стравить ее, поднырнуть под нее спиной, а ногами изо всех сил упереться в катушку. Отжимаясь всем телом и перехватывая бечеву руками, он медленно, по сантиметрам, стал подтягивать баржу к берегу. Кожа на ладонях стерлась до крови, он вынул пистолет и стал наматывать бечеву на ствол, переворачивая пистолет то так, то этак, захватывая концом ствола все новые и новые витки. Наконец появился приползший с правого фланга связной Алеша — вдвоем дело пошло быстрее, и баржу вскоре прибило к берегу метрах в двухстах от комбатовской воронки. Стрельба утихла. Долго, пока совсем не стемнело, следили они за баржей, но ни в воде, возле баржи, ни на самой барже не заметили никакого движения — лишь раздерганные пулями лошадиные туши безжизненно чернели на фоне светлой от закатного неба воды.

Сколько смертей видел Николай Александрович до связиста Ивана Деревни и после него, — казалось бы, все должно притупиться и очерстветь в душе. Да так оно и было многие годы. Уже после войны он не раз был свидетелем уличных происшествий, на его глазах люди попадали под трамвай и машины, сосед по лестничной площадке выбрасывался в белой горячке из окна, однажды видел повесившегося из-за несчастной любви юнца, но все эти случаи почти не трогали его, как будто между зрением и восприятием того, что видел, была какая-то надежная бесплотная защита, отражавшая ужасный смысл зрелища. Душа вмещает все: и доброе и злое, и хотя убывает ее от соприкосновения с жестокостью, но, видно, есть все же некий потайной закуток, где прячется, копится человеческая отзывчивость, восстанавливаются душевная чуткость и ранимость. Проходит время, может быть, годы, и в один какой-то момент тайничок этот открывается, оживляя, освежая душу, а задубевшее, отжившее отваливается мертвой скорлупой. Старуха, похоронка, страшная баржа, смерть Ивана Устиновича Деревни, суд над его внуком, Печерниковым, эти руки, такие одинаковые у деда и внука, — все это вызвало острую, как в ранней молодости, душевную боль, ожегшую Николая Александровича.

— При этом прошу учесть, граждане судьи, у Печерникова склонность к рецидиву, — говорил прокурор Мончиков, взрыкивая на звуке «р». — Первый, установленный следствием факт: Печерников разбил доверенный ему государственный автомобиль, на котором беззастенчиво халтурил. За это он был прощен. Казалось бы, одумайся, сделай выводы — нет! Порочная натура берет верх. Печерников идет на тщательно обдуманное преступление, надеясь, что никто не усомнится в виновности работников универмага. Преступник просчитался и изобличен полностью. Обвинение требует строгого наказания.

Невидящим взглядом он уставился в притихший зал, потом перевел глаза на защитника, смотревшего снизу нахохлившимся мышонком. Достав платок, он вытер покрывшееся испариной одутловатое лицо и грузно сел.

Николай Александрович зачем-то постучал по столу, хотя в зале и так было тихо. Теперь ему следовало, согласно букве процессуального кодекса, дать слово адвокату, а потом объявить сакраментальное «Суд удаляется на совещание», но боль, ожегшая его, выбила из привычной колеи, и он, дивясь самому себе, неожиданно сказал:

— Товарищи, я был свидетелем гибели Ивана Устиновича Деревни. Он погиб, выполняя приказ, погиб как герой, обеспечив полк переправочными средствами. Он погиб при форсировании Донца на моих глазах, но я ничего не мог сделать. У нас не было другого выхода.

Последние слова он произнес, обращаясь к Анне Тимофеевне. Она громко охнула, вздох ее перешел в стон. Николай Александрович прижал руки к груди в знак сочувствия вдове, но жест этот мог быть понят и в ином смысле. Мончиков и Петушков метнули друг на друга быстрые взгляды, прокурор осуждающе крякнул.

Старуха вдруг сползла со стула и бухнулась на колени. Вскинув руки, она прохрипела что-то неразборчивое, как-то сжалась вся, уронила руки, затряслась, но совладала с собой и начала срывающимся голосом, однако вполне разборчиво:

— Люди добрые, отпустите Толика, не сажайте внучика моего. Слабенький он, сомнут его там, за решеткой, слабенький, неразумный, за себя не постоит…

Рыженькая бледная Касьянова тяжело опустилась на колени по другую сторону прохода. Одной рукой она поддерживала вздрагивающий живот, другой прикрывала глаза, так что виден был только дергающийся от беззвучных рыданий накрашенный рот. Старуха говорила, понизив голос, истово, прижав руки к груди:

— Простите Толика, без отца без матери, а я старая, затурканная, какая им воспитательница. У меня их две, дочери-то, осталось, и обои непутевые. Я с утра до ночи в госпитале — и нянечкой, и санитаркой, и потом уж завхозом, — а мама-покойница с имя. Кроткая, тихая, богомольная, мама-то, — ругать грех, наказывать грех, бог простит, бог не оставит. Надо было битьем бить, к работе приучать, а она все за них делала, сама не съест, лучший кусочек — им. Вот они и повыросли, хоть и в бедности, а дылды дылдами. Кабы Ванечка с войны вернулся, мне б меньше работать приходилось, да и он построже, глядишь, сообща бы управились с имя, а так что получалось: свекор хворый, последние годы кое-как ковылял по дому, мама — заступница, всепрощенница, я волчком верчусь на работе. Вот они и рассобачились. Старшая, Ирка, прямо как на костре сгорела: пятнадцати годочков с ворюгой повенчалась и сгинула вместе с хахалем. Лидка — мягкая, добрая, бесхарактерная — кое-как от воров отвязалась, к вину пристрастилась. Мужик у ей выпивал и ее подпаивал. Но я не оправдываюсь, я виновата, меня сажайте, а Толика отпустите. Он ить и деньги все возвратил, и парень-то хороший, добрый — ни соседи по двору, ни кто с улицы никогда никакого хулиганства за ним не знали. Школу бросил — да, но как на пенсию мою сорокарублевую прожить? Думала, в армию возьмут, хоть обут, одет, накормлен будет, а не взяли, сердчишко, вишь, чего-то не в порядке. К врачу, говорят, надо, в больницу, а он — дурень, ветер в голове, машину ему подавай. Шофером, и никуда. Шофером тоже работа непростая, тоже здоровья требует, а он комиссию обманул, вместо себя дружка подставил к этому, как его, который по сердцу врач. Я говорю, Толик, разве ж можно так, обманно-то? А вдруг что, за рулем все ж таки? Ничо, говорит, бабаня, вырулим, я, говорит, тебе платье шелково к празднику поднесу. Да на кой ляд мне твое платье шелково? Ты мне лучше ума-разума наберись, вон, с Томушкой оформись по-человечески. Разве ж можно так? С девкой гулять — он, а женись — другой? Ну, за Томушку-то я набралась духу, отхлестала его дедовским ремнем. Пообещал жениться, я уж и пеленочки приготовила, распашоночки, а он, вишь, че вытворил. Дурень, ох, дурень! Но куда его, кровь-то своя, не откажешься. Так что христом-богом молю, отпустите Толика, меня возьмите заместо его, коли так уж надо кого посадить. Мне уж одно к одному, туда и дорога, а ему только и жить, с Томушкой ребятеночка ростить. Отпустите его, люди добрые!

Она низко склонилась до самого пола и затихла. Касьянова вслед за ней тоже ткнулась лбом в пол. Печерников тер кулаком глаза и хлюпал носом.

Николай Александрович поднялся было, но опомнился — председатель суда! — досадливо поморщился, сделал знак дежурному милиционеру и повернулся к секретарше.

— Людмила, помогите!

Дежурный, молодой парень в зимней шапке и в шинели, перепоясанной портупеей, осоловело сидевший у двери, встрепенулся, бросился выполнять указание. За ним с брезгливой гримаской последовала секретарша. Вдвоем они начали было поднимать старуху, но та с неожиданной силой вырвалась и, обхватив ноги милиционера, запричитала в голос:

— Ой, горе мое горюшко, пощадите внучика, глупого-неразумного, пожалейте Томушку, будущего ребеночка.

Милиционер зарделся от смущения, круглое лицо его сделалось пунцовым. Он попытался отцепить руки старухи, но та еще крепче обхватила его.

— Ой, горе-горькое молит вас, а не я сама. Я двужильная, все, сколь надо, отбуду за Толика. Меня берите, внучика не трожьте.

С большим усилием удалось милиционеру развести руки старухи и высвободиться. Людмила тоже отступила подальше от мечущейся старухи и беспомощно посмотрела на Николая Александровича.

— Поднимите их! — обратился он к сидящим в зале. — Родственники есть?

Однако никто не откликнулся на его зов. Продавщицы универмага вдруг как-то съежились, потускнели, хотя совсем недавно сидели этакими напыжившимися куклами. Сник и представитель администрации универмага, полный молодой человек в кожаной куртке и с массивным золотым перстнем.

— Может быть, обвинение, — начал было защитник Петушков, обращаясь к Николаю Александровичу, но осекся под его взглядом и пробормотал: — Я хотел лишь сказать, может быть, это тот самый случай…

Мончиков хмыкнул, повертел носом, как бы принюхиваясь к чему-то, взглянул в упор на Николая Александровича:

— А вы?

— Вы же все равно принесете протест, — устало сказал Николай Александрович.

Старуха снова взвыла в полный голос. Всхлипывая, заголосила и Касьянова.

Пока Мончиков неопределенно жевал губами, готовясь ответить Николаю Александровичу, пока Петушков, судя по его дергающимся глазам, лихорадочно обдумывал развернувшиеся варианты нападений и отступлений, а также последствия того и другого, пока продавщицы растерянно шушукались между собой, а их начальник оживленно переговаривался с председателем профсоюза, Николай Александрович успел сосредоточиться и провернул, прощелкал в уме самые главные моменты сегодняшнего казуса. Плач и завывания женщин почти не отвлекали его — этакого он наслушался и навидался на своем веку и выработал твердую позицию: в горе своих близких виновен сам подсудимый, это, если хотите, уже часть кары. Он думал о другом. Да, во имя священной памяти, которая хранилась в его сердце, он должен бы по-человечески проявить снисходительность к Печерникову. Однако, находясь в судейском кресле, под государственным гербом республики, он не имеет права давать волю своим чувствам. Разумеется, как председатель он без труда убедил бы суд принять предельно мягкое решение. Подсудимый еще столь инфантилен, что действительно заслуживает снисхождения. К тому же дед его, совершивший подвиг и погибший в водах Донца, — разве это не мотив для смягчения приговора?! Но, товарищи, думал он, почти в каждом деле находятся обстоятельства, которые взывают к снисходительности суда, и если мы, судьи, каждый раз будем поддаваться чувствам, то суд лишится одного из важных своих качеств — справедливой строгости. Конечно, система судопроизводства по параграфам не есть предел совершенства, но отмени ее, попробуй вершить суд, как говорится, по-людски — такой начнется произвол, что правый окажется виноватым и наоборот. Нет уж! Чтобы быть свободным, надо подчиняться законам — так, кажется, говаривал Цицерон. Однако есть и другая крайность: правосудие должно совершиться, если даже погибнет мир…

Рассуждая, Николай Александрович испытал прямо-таки физически болезненный порыв к милосердию. Ощущение своей причастности к судьбе подсудимого стало вдруг столь явственным, что вызвало даже какое-то смятение.

— Обвинение не имеет оснований расписываться в собственной несостоятельности, — угрюмо проворчал Мончиков. — Это же нелепо.

Николай Александрович снова поднялся, отодвинул кресло. Женщины затихли, прекратился и шумок в зале. Испытывая, как ни странно, приятное щекотание под сердцем, Николай Александрович собрался с духом и произнес:

— Делаю заявление. Прошу о моем отводе по статье восемнадцать, пункт три Гражданского процессуального кодекса РСФСР. Я заинтересован в исходе дела Печерникова и не могу беспристрастно исполнять обязанности председателя суда. Поддерживаю просьбу защитника приобщить к делу похоронное извещение, предъявленное Анной Тимофеевной Деревня. Надеюсь, что суд в новом составе сочтет этот документ существенным. А также учтет все другие обстоятельства. Прошу внести в протокол.

Мончиков удовлетворенно закивал, стал собирать бумаги. Петушков озадаченно вскинул бровь и так и остался сидеть задумчиво-озадаченный. Николай Александрович вышел из-за стола и, стараясь не глядеть на стоявших на коленях женщин, пошел было к выходу, но что-то вдруг заставило его замедлить шаги. Он остановился у двери в какой-то странной задумчивости, словно забыл что-то и теперь старался вспомнить. Он стоял, а все ждали, когда он вспомнит, ждали и молча смотрели на него — все, кто был в зале. Наконец он повернулся к залу, увидел женщин — сгорбившуюся старуху и Касьянову с белым испуганным лицом, — и что-то новое, осмысленное появилось в его взгляде.

Он медленно подошел к старухе. Она подняла на него тупые от горя глаза, еще влажные от недавних слез. Она не понимала, что произошло в суде, скорее всего даже и не слышала, о чем говорил Николай Александрович, когда делал самоотвод. Она ждала милосердия. Как будто только теперь он по-настоящему увидел ее, увидел не просто глазами, но и душой. Теперь он знал, что не оставит старуху, не может оставить ее на произвол судьбы. Как когда-то, давным-давно, на берегу Донца, горячее удушье накатило на него. Он склонился к старухе, погладил по голове и, отдернув руку, поспешно покинул зал заседаний.

1981

О ВАМПИЛОВЕ

Сегодня имя Александра Вампилова широко известно не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами. Пьесы его с успехом идут на сценах советских и зарубежных театров. Россия, республики Прибалтики, Украина, Белоруссия, Венгрия, Польша, ГДР, Чехословакия, Югославия, США — и это только начало… Нынче бережно собрано все, что удалось за свои тридцать пять лет (без одного дня) написать Александру Вампилову. Шесть пьес, книга рассказов, книга очерков, письма. В Иркутске, городе его юности и возмужания, Восточно-Сибирским книжным издательством готовится к печати двухтомник Александра Вампилова. Его творчество пристально исследуется, о нем пишут статьи, диссертации, целые книги. Пишут о Вампилове и воспоминания…

Мне посчастливилось быть близко знакомым с Вампиловым. В ту пору он был уже известным драматургом, так сказать, восходящей звездой, но для нас, друзей и приятелей его, продолжал оставаться просто Саней. Сейчас это просторечное «Саня» может показаться фамильярным, однако холодноватое «Саша» или совсем уж холодное «Александр» как-то не шло ему, и мы почти все без исключения звали его Саней.

Довольно долго житейский Саня и драматург Александр Вампилов трудно соединялись у меня в одном человеке. Думаю, дело тут было в том, что первые мои встречи с Вампиловым произошли при обстоятельствах, весьма отличающихся друг от друга. Впервые мы встретились в номере гостиницы «Сибирь» в июне 1965 года, когда в Иркутске проездом был В. Ф. Тендряков; во второй раз — осенью того же года на берегу Ангары, у костра; и наконец — в Иркутском драматическом театре, на репетиции «Прощания в июне», на которую пригласил меня Вампилов.

Скромный, молчаливый, даже, как показалось мне, слишком застенчивый — в гостиничном номере у Тендрякова; ребячливый, озорной, в доску свойский — на берегу Ангары; необычайно серьезный, педантичный и придирчиво въедливый — на репетиции. Вампилов в трех лицах, тремя гранями своей сложной натуры. Однако по тому, что я заметил на репетиции: как мгновенно прекращали перепалку режиссер и актеры и, притихшие на полуслове, слушали автора, едва он начинал говорить, — я многое понял о человеке, с которым недавно хлебал ушицу из одного ведра.

Можно подобрать сто эпитетов: талантливый, умный, добрый, насмешливый, гордый, веселый, напористый, азартный и так далее, в том числе и другие, соответствующие каким-то таким его качествам, которые нельзя назвать добродетельными, но все эти эпитеты не раскроют его так, как он раскрыл себя сам в своих пьесах. Своим отношением к героям и выбором проблем, его волновавших, он создал и свой собственный образ — человека чуткого, мягкого, сочувствующего людям, достойным сочувствия, и строгого, порой жесткого, со злыми и жестокими. Он и здесь, в пьесах, был двуедин: с персонажами, ему близкими, дорогими, — Саня, а с персонажами, жизненную философию которых не принимал, — Александр. Особенно ясно проступает это двуединство в «Утиной охоте», несомненном шедевре Александра Вампилова.

Он знал о своем редком даре драматурга и, когда его хвалили, иронически усмехался, словно опытный ювелир, по звуку понимающий, какой металл предлагают. Вообще он не любил монологов, чаще обходился словцом, замечанием, как правило, метким, беззлобным, не задевающим самолюбия, а лишь отмечающим нечто любопытное, забавное. Были и монологи, горячие, страстные, взрывные, но, как мне кажется, очень редко. Были у него любимые фразы, которые никогда не надоедали ему: «Зато мы делаем ракеты», «Жениться надо ездить на бульдозере», «Ушел за пивом и в редакцию не вернулся». Повторяя их, он всякий раз испытывал удовольствие, видимо, от эффекта приложения избитого оборота к новой ситуации. Смеха это не вызывало, но улыбку — обязательно. В этом, в улыбке разных оттенков, и был его особый, вампиловский, стиль.

Он жил подвижно, открыто, с азартом человека, не желающего отставать или быть кем-то обойденным в любом деле, за которое брался, будь то рыбалка, приготовление шашлыков или работа над пьесой. Спортивный дух был в нем силен, однако направлен был не вовне, а вовнутрь. Строгий Александр чутко следил за тем, чтобы бесшабашный Саня не взял верх в творческих делах. Он подавлял в себе импульсивность, воспитывал себя, поэтому иной раз казался каким-то чуточку угловатым, какими, впрочем, казались со стороны, наверное, и все мы. Но сдерживающее, контролирующее не всегда брало верх, и тогда его бурный темперамент раскрывался во всей полноте.

Не думаю, что в пору литературного отрочества Сане недоставало дружеской теплоты, искренней открытости, участия — о таком единодушном приятии, каким пользовался Саня, можно было только мечтать. Сложности в отношениях пришли позднее, вместе с творческой и гражданской зрелостью…

В идеале жизнь каждого человека стоит того, чтобы ее подробно изучали, а уроки собирали бы в общечеловеческую книгу «Как жить». Тем более стоит этого жизнь художника. Художник — поэт, живописец, актер, музыкант — обладает особой восприимчивостью к миру, к его радостям и скорби, к его улыбке, смеху, к грусти и плачу. Непосредственная реакция художника на мир — это, да простится мне такое сравнение, — сигналы о состоянии здоровья человеческого сообщества. И если один художник смеется, а другой плачет, то надо с одинаковым вниманием выслушать того и другого, пожалуй, даже с большим вниманием того, который плачет. И если художник, бодро улыбавшийся прежде, вдруг загрустил, увидев в жизни нечто печальное, надо терпеливо вдуматься, узнать, понять, отчего он загрустил, а не торопиться с выводами и мерами.

Очень непосредственной реакцией на окружающий мир обладал Александр Вампилов. Настоящего художника отличает еще и высокая ранимость. Вампилов имел как бы двойную ранимость: первого порядка ранимость давала внутренний импульс таланту художника, в результате чего появились на свет «Провинциальные анекдоты», «Старший сын», «Утиная охота», «Прошлым летом в Чулимске»; ранимость, так сказать, наведенная была результатом непонимания его художнической боли, его искренности. Сначала не поняли «Утиную охоту», затем еще более не поняли «Прошлым летом в Чулимске». За «Утиную охоту» (альманах «Ангара», 1970, № 6) автора ругали чуть ли не со всех трибун города в течение последних двух лет его жизни, а в пьесе «Прошлым летом в Чулимске» отыскали «идейную ущербность содержания», и пьесу удалось опубликовать только, увы, уже после смерти Вампилова. Если ранимость первого порядка стимулирует творчество художника, то непонимание его добрых намерений подавляет это самое творчество, ожесточает сердце художника.

Трагическая гибель Александра Вампилова не была лишь роковой прихотью случая, она предопределилась многими факторами: тут и страсть Сани к водной стихии Байкала; и наша бесхозяйственность — засоренность уникального озера сплавным лесом, из-за чего в воде скрытно плывет большое количество коварных топляков, на один из которых и налетела злополучная лодка; и близкий день рождения — тридцатипятилетие, отметить которое Саня намеревался в порту Байкал; тут и разного рода сложности, почти неизбежные в жизни литератора — целый узел сошедшихся воедино обстоятельств, которые не назовешь благоприятными.

Многое в тот момент было за него, еще более могучее подкрепление двигалось из будущего, но многое было и против, и силы оказались неравными. Вампилов прекрасно плавал, до берега оставалось совсем немного, всего несколько метров, но в схватке с холодной байкальской водой не выдержало сердце — сказалось нервное перенапряжение, в котором он жил все эти последние годы.

Рассказать о всех моих встречах с Вампиловым так же невозможно, как невозможно пересказать день за днем семь лет жизни. Память хранит даже самое, казалось бы, незначительное: встретились в Доме писателей, на улице возле «Молодежки» (так мы называли газету «Советская молодежь»), перекинулись словом, вместе подъехали на машине, шумной компанией неутомимых спорщиков пировали на берегу Ангары (Саня, как всегда, добровольный повар и режиссер наших пирушек). Поток жизни — цепочка встреч, которые были бы вполне заурядными, если бы не освещались тревожным светом будущей трагедии.

Знакомство, поначалу настороженность ко мне, к моей сдержанности, к моему инженерному практицизму, какие-то шероховатости, преодоление их, взаимная симпатия, начинающаяся дружба — движение по спирали и вверх — вот как представляются мне наши отношения с Вампиловым. Помню непрерывно растущий интерес к его личности, к его образу мыслей, к его человеческой сути, и при этом — постоянное ощущение его таланта, энергии, открытости, почти исповедальной искренности.

Вспоминаю лето 1967 года. Монтерский пункт на двадцать третьем километре по байкальскому тракту. В двухстах шагах от асфальтированной дороги Иркутск — Листвянка, рядом с небольшой электрической подстанцией, бревенчатый дом на две квартиры. В одной жил штатный монтер Иннокентий Андреевич Таборов, человек бывалый, очень своеобразный, со своей жизненной философией, о которой стоило бы как-нибудь рассказать особо; в другой — мы, четверо иркутских литераторов: А. Вампилов, Д. Сергеев, В. Шугаев и я, на все лето получившие благодаря исключительной доброте и расположению ко всем нам главного инженера Иркутскэнерго, ныне покойного Льва Ефремовича Небрата, великолепную, временно пустующую квартиру с видом на лесную просеку и высоковольтную линию. Две комнатки и кухня — о чем еще можно было мечтать! Иннокентий Андреевич Таборов, страдавший туберкулезом, держал штук шесть-семь ульев, так что медом мы были обеспечены, за хлебом и молоком ходили дружной ватагой в дачный поселок вдоль крутого берега одного из многочисленных заливов Иркутского моря. Воду для питья брали из холодного чистого ключа, до которого надо было ходить по тропе сквозь густой лес, усыпанный в ту пору клещами. Маленькая рыженькая собачка Бобка, прибившаяся к нашей компании, ежедневно набирала по десять-пятнадцать впившихся в морду клещей, и мы по очереди врачевали беднягу.

Вампилов в то время работал над «Утиной охотой». Он сидел перед окном за самодельным столом, сколоченным из грубых досок и накрытым газетами. За окном неназойливо гудели трансформаторы, на проводах чернели какие-то задумчивые птицы, названия которых никто из нас не знал, но они были нам симпатичны, потому что хотя и видели все вокруг, но всегда помалкивали. Вампилов часто выходил на крыльцо, подолгу стоял, глядя на лес, на просеку, убегавшую в синюю даль, к Байкалу, — думал, мечтал. Думал о пьесе, мечтал о Байкале. «А нет ли чего-нибудь такого на берегу Байкала? — спрашивал он, обводя широким жестом подстанцию, ЛЭП, монтерский пункт. — Вот там бы окопаться!» Байкал всегда тянул его к себе. Многие годы он вынашивал мечту купить на берегу Байкала домишко, какую-нибудь развалюху, чтобы можно было хоть летом приезжать и жить там месяц-другой. Трудно было с деньгами, трудно было со временем — в те годы он постоянно работал в газете «Советская молодежь» Иркутского обкома комсомола. И только через пять лет, за месяц до гибели, мечта его почти осуществилась: «домишко» был присмотрен в порту Байкал, где уже обзавелись «дачами» многие иркутские литераторы. Состоялись многолюдные смотрины, дом был действительно хорош, и Вампиловы ударили с хозяйкой по рукам. Назначили время переезда — весна будущего года, но… жить ему в этом доме не пришлось.

Пьеса продвигалась медленно. Помню, поначалу я сильно удивлялся тому, что за день работы у Вампилова на листочке прибавлялись всего одна-две реплики.

Судя по тому, как часто вставал он из-за стола и надолго исчезал в лесу или на просеке, можно было заключить, что пьесу он сначала «проигрывал» в уме и по мере продумывания записывал на бумаге. О том, что именно так и работал Вампилов, свидетельствует и первая картина водевиля «Несравненный Наконечников» — то, что осталось на столе в порту Байкал после его гибели. Картина была отделана с полным вампиловским блеском — от названия до слова «Занавес».

Как-то без меня (я был в городе, в то время работал в Иркутском филиале ВАМИ) на подстанцию нагрянули гости — авторалли Владивосток — Москва, три замызганные, загнанные машины с жизнерадостным экипажем комсомольцев-путешественников. (Я их мельком видел у «Молодежки».)

К сожалению, в тот день я не смог вырваться из города, приехал лишь на следующий вечер, когда пыль под колесами их машин уже осела. На просеке, на буром, обожженном солнцем бугорке сидел Вампилов с понуро опущенной головой и нюхал цветы.

— После автонабега землепроходцев, — невесело прокомментировал он свое состояние и с мучительной гримасой понюхал букетик. — Говорят, природа очищает… Ты привез молоко, хлеб, колбасу и сыр. В радиаторе у тебя вода, а в баке — бензин, — в полной безнадежности заключил он.

Я лишь развел руками. Откуда было знать? Ведь мы дружно объявили на подстанции сухой закон.

— Ты не обидишься, если я тебе кое-что скажу? — спросил он.

Я готов был выслушать самые резкие слова, снисходя к его явно неблестящему самочувствию, но обычная его деликатность взяла верх и на этот раз.

— Ты слишком много ездишь, старик, надо больше ходить пешком, или, на худой случай, сидеть, как я, или лежать, как они. — Он мотнул лохматой своей головой в сторону дома. — А то все ездишь, ездишь и оказываешься в выгодном положении, это не по-товарищески.

Шутливо оправдываясь, я сказал, что я за рулем, при технике, обеспечиваю надежную связь с «большой землей». Он по обыкновению помолчал, как бы взвешивая услышанное, и со вздохом сказал:

— Это, кажется, тот самый случай, когда техника приносит двойной вред: когда не надо, она привозит, а когда надо, не привозит.

Дни нашей жизни на подстанции были безоблачны в прямом и переносном смысле этого слова. Работали с утра до позднего вечера, хозяйственные обязанности исполняли весело, дружно, как добрые братья, которым нечего делить и не из-за чего ссориться. Это была поистине золотая пора, по крайней мере, мне она вспоминается со сладкой щемотой в сердце, как вспоминаются светлые дни юности, когда ты еще здоров, полон сил и все у тебя идет ладно. Густой смолистый запах леса, стрекот кузнечиков на просеке, гудение трансформаторов, вкус сотового меда, лукавые мудрствования Таборова по вечерам, лесная малина с куста, первые маслята, удивительно ласковая собачка, походы на берег Ангары, приволье, ветер, яркое солнце — все это осталось в сердце и живет неразрывно с памятью о Сане Вампилове.

Потом вдруг все разом развалилось. Шугаев оскорбил Таборова, между ними вспыхнула нешуточная ссора, и Шугаев вынужден был уехать. У Таборова пошла горлом кровь, его увезли в город. Зарядили нудные дожди, наползли сырые туманы, отключилось освещение, на подстанции стало холодно, промозгло — настроение работать пропало, и мы вернулись в Иркутск.

Долгие годы меня подспудно мучило ощущение жестокой пронзительности перехода от безоблачного счастья к серой безысходности. Уже после гибели Вампилова внезапно пришел на ум сюжет рассказа. Писал я его более трех лет, бракуя вариант за вариантом, наконец в «Звезде» он был напечатан под названием «Лесная подстанция», с посвящением памяти Александра Вампилова.

Вспоминаю второе июня 1972 года. С утра накрапывал дождь, и мы боялись, что книжный базар сорвется. Но к полудню вышло солнце, стало припекать, за книжными лотками без навесов было по-настоящему жарко. Улица Урицкого была запружена людьми, это вообще старинная торговая улица Иркутска, а тут еще пятница, да к тому же книжный базар. Из милицейской «Волги» через динамики разносился внушительный бас Жени Раппопорта; наш критик представлял публике авторов и их произведения. Гвоздь программы — альманах «Сибирь». Над улицей трепыхалось белое полотнище — «День альманаха «Сибирь». За лотками вместо обычных продавцов — авторы альманаха: А. Вампилов, В. Жемчужников, С. Иоффе, В. Распутин, Б. Ротенфельд, Д. Сергеев, М. Сергеев и другие наши товарищи по перу. Торговля шла на удивление бойко. Тут же, прямо в толкотне и сутолоке, экспромтом даваемые интервью, стремительные диспуты, взаимный обмен шутками и мыслями всерьез, выяснение, кто есть кто, знакомства. А над толпой — рычащий голос Жени Раппопорта: «Альманах «Ангара» переименован в «Сибирь». И в этом тоже приметы времени. Покупайте наш альманах, в нем вы найдете произведения, о которых скоро заговорит весь мир!»

Успехом, насколько помню, пользовались все. И, конечно, молодой смуглый человек с густой черной шевелюрой, с веселыми искрящимися глазами и иронической усмешкой, шутливо призывавший покупать его пьесы. Саня продавал четвертый номер «Ангары» за 1970 год, где была напечатана комедия «Двадцать минут с ангелом». Многие интересовались «Утиной охотой», но к тому времени шестой номер с «Утиной охотой» уже стал библиографической редкостью. Женя Раппопорт вещал истину, а многим казалось, что он слегка перегибает ради рекламы.

Когда все было закончено и мы помогли работникам книжного магазина убрать лотки и остатки непроданных книг, Саня прокомментировал это событие так: «Побольше бы таких собраний, говорили рабочие, расходясь по домам». Еще одна расхожая фраза, почерпнутая из бездонного газетного источника, произносилась им столь натурально, что всякий раз вызывала у нас улыбку.

Постепенно, один за другим, писатели, участники базара, разошлись кто куда, и мы с Саней остались вдвоем. Мы шли по улице Ленина. Впереди, на углу, где поворачивали трамваи, громоздился мой дом. Нам надо было серьезно поговорить о пьесе, и я пригласил Саню к себе. Это приглашение не было каким-то особенным или странным — в ту пору Саня, как и многие другие иркутяне, был частым моим гостем, так же, как и я его, в числе многих других.

Помню, дома никого не оказалось, и мы, засучив рукава, принялись за стряпню. Нажарили картошки, была колбаса, лук, сало, какие-то консервы. Нашлось и вино — как-никак, мы удачно поторговали и по древнему обычаю имели право осушить по стаканчику. Он очень любил каберне. За стол мы сели часа в четыре дня, а ушел Саня от меня в половине третьего ночи. На все мои уговоры остаться ночевать он мягко повторял: «Нет, нет, старик, у нас нет телефона, Ольга волнуется».

О чем мы говорили в тот долгий, незаметно промелькнувший вечер? О многом.

Прежде всего — о его последней пьесе «Прошлым летом в Чулимске». Я был составителем и редактором альманаха «Сибирь», в котором эта пьеса, принятая редколлегией, была набрана для второго номера. Поговорить нам было о чем, если вспомнить, какие страсти разгорелись вокруг пьесы. На мой взгляд, это была отличная пьеса, светлая, добрая, написанная с вампиловской пронзительной силой. Претензии же некоторых сверхосторожных ведомственных читателей были явно необоснованными. Всем нам, я имею в виду редколлегию альманаха, хотелось, чтобы пьеса увидела свет именно в нашем альманахе, ибо это было уже традицией, которой мы гордились: все главные пьесы Вампилова начинали свою дорогу в шумную театральную жизнь со страниц альманаха. Да просто потому, наконец, что это была великолепная пьеса! Но, увы, на ее пути встали непредвиденные трудности, которые в то время казались непреодолимыми. Я как редактор не имел претензий к автору и вполне разделял недоумение и горечь Вампилова по поводу выдвинутых требований. Мы оба были еще недостаточно опытными, чтобы найти быстрый и приемлемый компромисс.

Вампилов сидел на тахте, опершись подбородком о стиснутый кулак, в глазах — так не свойственные ему боль, тоска. После долгого раздумья он сказал:

— Слушай, неужели не ясно, о чем пьеса? Так обидно! И потом, ведь я написал Товстоногову, что пьеса принята. Они уже разворачивают репетиции. Выходит, я трепач?

Утром, до книжного базара, мы с Марком Сергеевым были в обкоме партии, и нам удалось договориться с секретарем обкома Е. Н. Антипиным о проведении повторной, расширенной редколлегии по пьесе. Редколлегия была намечена на двадцать восьмое июня, ждать надо было еще двадцать пять дней, а пока… пока я мог только подарить Вампилову типографский оттиск пьесы, чтобы он послал его Товстоногову в знак того, что пьеса действительно принята редколлегией. Эта идея несколько ободрила его, правда, не знаю, послал он верстку Георгию Александровичу или нет. Во всяком случае, настроение у него улучшилось, и он стал рассказывать о своей работе над водевилем «Несравненный Наконечников». (Первая картина опубликована в газете «Советская молодежь» от 23 сентября 1972 года.)

Пьеса эта мыслилась Вампиловым как едкая сатира на авантюристов и проходимцев от искусства. Главный герой — невежда и обыватель парикмахер Наконечников, искушенный пошляком и циником из Госконцерта Эдуардовым, решает стать драматургом, не представляя себе даже приблизительно, что это такое. Его интересует одно: достаточно ли хорошо драматурги зарабатывают. Судя по всему, Вампилов намеревался выразить в ней свое понимание искусства и в присущей его таланту сатирической манере изобразить то фальшивое, плоское и пустое, что еще, увы, присутствует в мире искусства. Говорил он сдержанно, неторопливо, тщательно выбирая слова, как будто перешагивал с кочки на кочку по тряскому месту. «Развенчание через возвышение до абсурда», — помнится, сказал он. Видимо, он собирался вознести Наконечникова до таких высот, что возвышение стало бы очевидной нелепостью и фактически низвергнуло бы столь преуспевшего «драматурга». Увы и увы, великолепный этот замысел остался выполненным всего лишь на одну шестую, а может быть, и восьмую, но и по этой части можно судить, какая острая, веселая и сочная вещь получилась бы, если бы не роковая воля обстоятельств.

Потом он стал рассказывать о следующем своем замысле — о трагедии, в центре которой была бы женщина, в трудных условиях предвоенной и военной поры утратившая способность любить. «Боюсь, — сказал он задумчиво, — как бы не съехать на «Гадюку» Алексея Толстого». Я заметил, что опасность такая очевидна, темы очень близкие. Он уточнил: опасность в близости первоосновы — в обоих случаях берется человеческая суть при воздействии на нее слишком больших сил извне. Размышляя, он возразил себе: впрочем, человеческая суть неисчерпаема, все зависит от конкретных исторических условий, в которых развивается драма. И тогда он поведал, как потрясла его судьба одной женщины, которую на многие годы разлучили с детьми и которая потом, после долгих лет вынужденного отсутствия, встретившись с ними, уже взрослыми людьми, ждавшими ее с благоговением, не испытала к ним ни малейшего материнского чувства. Помнится, именно тогда он сказал, что по сути никакой он не драматург, а журналист, ибо для него важнее всего жизненный факт. И так как в тоне его явно проскользнули нотки огорчения, я, чтобы подбодрить его, сказал, что в таком случае можно считать журналистами и Шекспира, и Бальзака, и Толстого, и Чехова. Он усмехнулся, отметив несоответствие себя ряду, который я выстроил, и с этой его, порой еле уловимой усмешкой, которую можно было бы определить как «поблескивание глаз», сказал: «Думаю, старик, что время от времени надо приземлять себя, иначе это сделают другие, а это, сам понимаешь, уже не то».

Тогда я был еще так наивен, что упорно продолжал попытки написать киносценарий, — было множество сюжетов, заготовок, планов. Об одном из таких замыслов, кстати, комедийном, я и рассказал Вампилову. Он внимательно выслушал и, засунув руки в карманы, начал вышагивать вокруг стола, морщась от необходимости говорить неприятное хозяину дома. И в то же время по его лицу блуждала так хорошо знакомая мне полуулыбка, точнее, лишь отблеск той усмешки, что таилась где-то в глубине, от осознания им забавности ситуации: он приглашен в дом, накормлен, напоен и теперь, разумеется, должен хвалить то, что намеревался сочинить хозяин. Возможно, полуулыбка была сигналом рождающейся юморески. Мне же в тот момент стало ясно, что замысел мой плох, очень плох, и я, не мудрствуя лукаво, сказал, что вдруг понял все сам, можно не высказываться. Он искренне обрадовался. А ведь и действительно случилось чудо: еще минуту назад мой замысел казался мне вполне приличным, но вот стоило только пересказать его и увидеть эту блуждающую улыбку Вампилова, как сразу, словно по волшебству, стала видна несостоятельность замысла. Саня рассмеялся, сказал, что такое с ним тоже бывает. И вообще очень трудно отбиваться от пустых сюжетцев — «их много, а я один, приходится некоторым выдергивать ноги и выбрасывать в форточку, чтобы снова не прибежали. А то прут без зазрения совести, как нахальные людишки, между тем серьезные и глубокие скромно стоят в сторонке и ждут». Он с воодушевлением стал развивать мысль о том, что если не проявлять постоянной жесткости при отборе, то мелкотемье заполонит, утопит в своей благопристойной проходимости и полной никчемности.

Еще раньше он как-то высказывался о первой моей повести, хвалил ее, а теперь заговорил о «Большом Дрозде», новой повести, которую недавно прочел в рукописи и от которой был далеко не в восторге. Особенно сетовал он на то обстоятельство, что слишком много там было болезней и смертей. Я защищался, как мог, говорил об ответственности, о чувстве долга перед людьми и так далее. Саня терпеливо выслушал, подумал и сказал, упрямо склонив голову: «Все это материал для публицистики, а для повести нужно другое». Он взял рукопись «Большого Дрозда», быстро отыскал то место в повести, где инженер-физик Катя Васильева в больнице рассказывает врачу Вирясову про астрономический коллапс, и прочел бесстрастным голосом, каким обычно читал свои пьесы: «Проходит вечность, мы видим свет той звезды, думаем, что она живет, а ее нет — она умерла… Мы умираем, но наша мысль, дух, как этот мерцающий свет, уходит вперед, в вечность, к грядущим поколениям. Ах, как мне становится грустно!.. Я так хочу жить!»

«Вот о чем твоя повесть, — сказал он, — а не об авариях и облучениях». Впоследствии я много работал над повестью, возвращался к ней даже после первого издания, памятуя об этом нашем ночном разговоре с Вампиловым. Именно его толкование повести убедило меня в конце концов пойти на такую чрезвычайную перемену, как «оживление» героини в последнем варианте, опубликованном в книге «Лесная подстанция» в издательстве «Современник».

Интерес к себе со стороны Вампилова я почувствовал сразу же после прочтения им сценарного варианта моей первой повести «Плеть о двух концах» (новое название — «Лешка»). Помню, меня приятно удивило, когда он, по сути еще мало знакомый мне человек, вдруг сам взялся выступить на заседании «круглого стола» в Доме писателей при обсуждении сценария. Потом повел меня в ТЮЗ, познакомил с главным режиссером и редактором, уговорил их прочесть сценарий. Впоследствии он многое подсказал мне, когда я работал над телевизионным спектаклем по первой моей повести для Иркутской телестудии.

Он по натуре был добрым человеком. Легко огорчался, нередко бывал раздосадован, раздражен, молчалив, суров, мрачен, но чтобы Вампилов был зол — нет, такое слово к нему не подходит. Прочтите внимательно его пьесы, и вы поймете, что написаны они очень добрым человеком. Он был скорее адвокат, чем обвинитель или судья, даже в самой жесткой своей пьесе — в «Утиной охоте».

В начале июля, вскоре после состоявшейся повторной, расширенной редколлегии по пьесе Вампилова «Прошлым летом в Чулимске», я встретил Вампилова возле кинотеатра «Гигант», на том бойком месте, где чаще всего и можно было встретить иркутского литератора, мчавшегося в одном из трех направлений, как между вершинами треугольника: «Восточно-Сибирская правда», «Советская молодежь», Восточно-Сибирское книжное издательство. Вампилов недавно вернулся из Красноярска, где участвовал в репетициях, кажется, «Старшего сына». Он уже знал о заседании редколлегии, о долгом и трудном разговоре по его пьесе, о столь неожиданном для всех нас выступлении В. Шугаева, которое, по сути, и решило исход спора не в пользу пьесы.

В послесловии к книге Вампилова «Белые города», вышедшей в издательстве «Современник» в 1979 году, Шугаев пишет:

«И странно, что наша последняя встреча с Саней, наш последний разговор тоже пришлись на ясный июльский вечер 1972 года… Мы говорили о пьесе «Прошлым летом в Чулимске», только что написанной им. Саня курил и, часто затягиваясь, скашивал глаза на сигарету, выпуская дым, как-то зло и толсто напрягал верхнюю сизую губу… Он был недоволен моими словами, более того, был чрезвычайно раздражен ими…»

Должен заметить, что разговор этот по пьесе «Прошлым летом в Чулимске» состоялся между ними уже после заседания редколлегии, следовательно, после выступления Шугаева на ней. Должно быть, память изменила Шугаеву, когда он говорит о пьесе как о только что написанной. На редколлегии 28 июня обсуждался далеко не первый вариант, к этому времени Вампилов уже не раз кардинально перерабатывал пьесу. Вампилов был не из тех, кто любит обсуждать свои отношения с товарищами, он и со мной не обсуждал свои взаимоотношения с Шугаевым. Однако горечь его была столь сильна, что однажды, во время нашего плавания по Байкалу, когда речь зашла о Шугаеве, он обронил: «Высказал ему все, что о нем думаю, а теперь жалею, что не сдержался». Расхождения между ними ощущались мною давно и имели, насколько мне известно, глубокие основания, но никогда прежде не проявлялись столь остро. Для меня очевидно, что не сама по себе критика пьесы — Вампилов был терпимым к критике и внимателен к замечаниям, — а форма критики, избранная Шугаевым, который не был членом редколлегии, позиция, занятая им по отношению к редколлегии и автору, — вот что, по сути, явилось последней каплей, переполнившей терпение Вампилова.

Вампилов был удручен — и тем, что публикация пьесы откладывается на неопределенный срок; и тем, что администрация Иркутского ЦБТИ высказала недовольство «Утиной охотой», решив, что пьеса нацелена против них; и страшной усталостью, и бессонницей, и, наконец, тем, что Сандро — режиссер Александр Товстоногов — не сможет приехать на Байкал…

Я сказал, что мы, то есть Валентин Распутин, Марк Сергеев и я, собираемся в обком партии; что не отступимся, будем отстаивать свою точку зрения, напишем, если надо будет, в Москву, потребуем отзыв компетентного специалиста. Вампилов устало покачал головой — нет, ничего этого делать не надо, он собирается еще поработать над финалом, ему кажется, что в самой последней картине есть некоторая угловатость в решении героя пьесы Шаманова выступить на суде. Он сказал, что хочет, в принципе ничего не меняя, сказать о том же самом, но в иных выражениях. Я с раздражением возразил, сказав, что это сущий пустяк, такую правку наверняка можно сделать и во время репетиции. Саня был непреклонен, лицо его как-то непривычно для меня затвердело, и мне показалось, что мы сейчас поссоримся. Однако он внезапно предложил сплавать с ним и с Глебом Пакуловым на лодке по Байкалу — дней на десять. У нас с женой и дочерью с 5 августа были путевки в Дом творчества Дубулты, и еще почти целый месяц можно было поработать дома, но я был так измотан заботами в альманахе и собственной своей литературной работой, к тому же соблазн проехаться по Байкалу на лодке был так велик, что я немедленно согласился.

Почти двое суток мы ждали в порту Байкал погоды, сидели в просторной теплой горнице у Пакулова, беззаботно гоняли чаи. В один из этих дней и состоялись смотрины дома, приглянувшегося Вампиловым. Хозяйка нахваливала дом, а в это время лил проливной дождь, и Саня, верный себе, осмотрев комнаты, сказал: «Хороший дом, не протекает». Обескураженная хозяйка принялась божиться, Саня тотчас успокоил ее, согласившись с назначенной ценой. Она засуетилась было налаживать самовар, но Саню словно гнало куда-то, он буквально не мог стоять на одном месте. Мы даже не переждали дождь и прямо в сплошную стену хлещущего ливня выскочили на улицу. Все это воспринималось мною в то время, прямо скажем, юмористически.

Забавным показался мне и сам наш выезд из Иркутска. С половины шестого утра Саня, Ольга, их дочка Леночка и я два часа чинно сидели в порту возле Иркутской ГЭС, ждали теплохода. Наконец объявили об отмене всех утренних рейсов из-за тумана в верховьях Ангары. Мы с Саней начали делать отчаянные попытки раздобыть машину до Листвянки, тщетно обзвонили всех наших знакомых, имеющих машины, обращались и в инстанции, чуть ли не в обком комсомола, наконец на всякий случай, для очистки совести, решили позвонить в свой собственный Союз писателей, и — внезапный успех: машину дали, катим в Листвянку! Прямо из машины бегом загрузились в стоящий у пристани теплоход, устроились на корме, вытащили бутылки пива, но Саня, почувствовав что-то неладное, вдруг понесся куда-то по теплоходу, обратно прибежал с вытаращенными глазами: «Теплоход идет в Иркутск!» Мы схватили вещи и полетели напролом, расталкивая пассажиров. Трап уже стронулся, вот-вот сорвут его с пристани парни в тельняшках, байкальские волки. Мы пронеслись под соответствующие возгласы и дружный хохот всего теплохода — ведь только что наша могучая группка точно таким же галопом загружалась на теплоход. Хороши бы мы были, не сообрази Саня узнать, куда направляется теплоход; только что проделали семьдесят пять километров на автомобиле, чтобы тотчас двинуть в обратный путь по Ангаре.

Не успели мы разобраться с вещами, пересчитать, не забыли ли что-нибудь на теплоходе, как Саня снова исчез. Вскоре раздался его зов с конца пристани. Оказывается, он уже договорился с каким-то подвернувшимся лодочником насчет переправы.

Дул баргузин, море штормило. С северо-востока наискось к истоку Ангары гнало ветром волну с белыми барашками. Лет около сорока, но уже изрядно потрепанный, надо полагать, не только байкальскими ветрами, с давними и свеженькими следами на испитом челе от твердых и весьма твердых предметов, привычно жаждущий опохмелиться, наш лихой лодочник небрежно закинул в лодку вещички, придержал ныряющую корму, пока мы рассаживались среди рюкзаков и канистр, и, оттолкнувшись, сразу, с прыжка врубил мотор на полные обороты. Мы потарахтели от Листвянки в порт Байкал по пенящимся барашкам волнующегося моря. Саня поглядывал на мужичка с явной симпатией, шутливо подковыривал его, делая замечания, дескать, не так руль кладешь, носом волну режешь, ветер не принимаешь в расчет. Мужичок, словно глухой, добродушно щурился в предвкушении скорого вознаграждения за рисковую свою работу — грудь голая, один глаз крив, седые волосенки встрепаны ветром, лицо в брызгах, как в слезах, на губах два приклеившихся окурка, третью сигарету раскуривает, придерживая локтем руль. Лодка черпала бортом, и в корму захлестывало все чаще. Ольга огромными своими серыми глазищами пугливо показывала Сане на такую близкую, черную, уже ангарскую воду, но Саня насмешливо кивал на лодочника, дескать, видишь же, человеку хоть бы хны, значит, все в норме. Леночка, сидевшая рядом с Ольгой, казалась невозмутимой.

Потом два дня мы томились в ожидании погоды, а дождь все не утихал. Я сомневался, надо ли выходить в дождь и в такой сильный ветер. К тому же тринадцатое число. Пакулов, у которого рыбалка была всегда удачной и здесь, в порту Байкал, тоже не очень-то рвался. Но Саня был как мотор — его тянуло, гнало на просторы Байкала: не этот Байкал, который он видел отсюда, с берега, а тот, в синей дымке, необъятный, далекий, неизведанный — вот какой Байкал манил его! И все те десять дней, что мы неутомимо, бросками, шли вдоль берега до северной оконечности острова Ольхон и обратно, Саня, казалось, ни на минуту не мог расслабиться, притормозить в себе этот мощно работающий маховик. Его гнала безостановочно какая-то неведомая сила, и ни одно место на побережье, где мы останавливались, как бы прекрасно оно ни было, не могло удержать его более чем на несколько часов. В поселке МРС на заправочной станции он забыл свою новую штормовку, отличную куртку, но не стал возвращаться, хотя мы и настаивали на этом. Дважды во время ночных переходов мы натыкались на топляки, однажды на большой волне у нас срезало шпонку, крепящую к валу винт, и мы чуть не перевернулись. В другой раз, когда мы мирно обедали у костра, волной отогнало от берега лодку, и Саня, ни секунды не мешкая, сбросил с себя одежду, кинулся в воду и догнал лодку. Нечто тревожное, гнетущее видится мне теперь, через восемь лет, в этой его непреклонной устремленности вперед, во внешне хладнокровном, но внутренне до предела напряженном движении.

На обратном пути, уже где-то недалеко от Голоустного, нас прихватил шторм, причем двойной: с утра ударил баргузин, северо-восточный ветер, и мы спрятались в бухточке под скалами, а после обеда налетел култук — тоже сильный, только южный ветер. Бухта неплохо защитила нас от баргузина, но когда задул култук, мы полезли на скалы: сухой осталась узенькая полоска песка метра полтора шириной. Лодку пришлось вытягивать на камни и привязывать к валунам. Надо сказать, что ветры на Байкале весьма коварны, они дуют попеременке, и если ты вошел в бухту, которая хорошо защищает от баргузина, то это еще не значит, что ты укрылся, потому что, едва утихнет баргузин, может тут же ударить култук или, не дай бог, сарма, и тебя выбьет из этой бухты, как пробку из бутылки. Мы попали именно в такую бухту.

На берегу полно было сухих, выбеленных Байкалом, ветром и солнцем бревен. Они валялись среди глыб, хвороста и щепы, как кости огромных животных, некогда истлевших в этом пустынном углу. И Глеб, и Вампилов были большими мастаками разводить костры, и вскоре у самой кромки прибойного наката заполыхал великолепнейший костер из трех ловко уложенных друг возле друга бревен. У самых скал мы натянули брезентовый полог палатки, получился отражатель, который отбрасывал тепло костра на место ночлега.

Ночевали мы прямо на песке, укрывшись кожаным днищем палатки, как общим одеялом. Кешка (с нами плавала эта маленькая умнейшая собачка Пакулова) примостился у нас в ногах, поближе к огню. Сначала мы по очереди вставали, сдвигали прогоревшие бревна, но потом стало лень выбираться из-под теплого укрытия. Костер прогорел, над нами во всю ширь и яркость раскрылось ночное небо. Такая ясность бывает только вдали от городов. Было полное безветрие. Байкал, раскачанный дневными ветрами, могуче ревел. На мысах бухты ухали разбивающиеся в пыль валы, потрескивал костер, и время от времени местами звезды мутнели, затягивались вздымавшимся от бревен дымом.

В ту ночь мы говорили о звездах, вернее, говорили обо всем на свете, но разговор наш освещался звездами, и мы невольно то и дело возвращались к ним, как к исходной первооснове всего бытия. Он снова вспомнил про коллапс. Я стал рассказывать про стягивание звезды в ничто, образование «черных дыр», превращение энергии в тяготении, «испарение» дыры или вспышку «сверхновой» — короче, все, что знал сам из популярной литературы. Вампилов эти вещи глубоко чувствовал, ибо сказал примерно следующее: есть медицинский коллапс, есть астрономический, но, видимо, есть и коллапс человеческой души — это когда вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, человек превращается в подонка, в зверя. Мы заговорили о Раскольникове как литературном примере духовного коллапса. Вспомнили и Карамазовых. Потом дошла очередь и до Зилова. Вампилов признал, что с точки зрения «гипотезы» коллапса он не довел своего Зилова до кризиса, а лишь проследил подход Зилова к нему. (И правильно сделал, что не довел, ибо если бы довел, то это был бы уже не Вампилов, а некто другой.) Нам было очевидно, что коллапс единичной души тоже очень страшен — тем, что может вызвать цепную реакцию, как это случалось, скажем, в Германии в годы фашизма. «Философия» обывателя, безнравственность заразны. И чем бездуховнее человек, чем он ничтожнее, тем легче поддается духовному коллапсу и тем страшнее глубина и мрак падения. Пашка в «Прошлым летом в Чулимске», официант Дима и инженер Зилов в «Утиной охоте» — вот образное воплощение тревоги драматурга Александра Вампилова. Мысль его упорно пробивалась к этой главной болевой точке современности. Он органически не терпел обывателя, особенно когда обыватель маскировался под личиной так называемой «сильной личности».

Особенно много в ту ночь мы говорили о Достоевском. Вампилов знал его великолепно, хотя и любил, как он выразился, «холодной любовью». Ему был ближе Чехов, но Чехов был ему ясен, и, видимо, поэтому он говорил о нем меньше. В Достоевском он искал что-то свое, для себя, может быть, примеривался к чему-то. Помню, как-то в Доме писателей в Иркутске, на встрече с чилийскими коммунистами, он вдруг произнес целую речь о Достоевском. Никто, разумеется, не записывал наших выступлений, запомнилось лишь впечатление поиска, экспромта, своеобразной работы вампиловской мысли, напоминающей вязание сложного узора, узелок к узелку.

Звезды, коллапс, Достоевский, бог — вот ход наших мыслей в ту яркую штормовую ночь на Байкале. Вампилов не верил в бога, он верил в человека, в разум, в доброту, в движение к свободе и чистоте. В трогательном упорстве обесчещенной Валентины открылся нам пронзительный оптимизм Александра Вампилова.

Расстался я с Вампиловым на берегу Ангары в порту Байкал двадцать второго июля. Он скверно себя чувствовал, был печален, озабочен, торопился к «Несравненному Наконечникову»…

Восемнадцатого августа утром в Доме творчества в Дубултах я получил телеграмму: «17 августа трагически погиб Александр Вампилов». Подписана она была В. Распутиным и Д. Сергеевым. В тот же день я вылетел в Иркутск. Под Москвой горели торфяники, горькая мгла застилала землю. В Иркутске моросил дождь, было холодно, тускло, траурно.

1980

ЛЕШКА

1

Поезд долго полз сквозь грязные задымленные городские окраины.

Лешку точили сомнения. Замысел с трассой казался глупым и нелепым. Мелкая скучная стройка, примитивная техника, монотонная, изо дня в день одна и та же возня с трубами. Надо было поступать на химкомбинат — все-таки гигант большой химии, есть что посмотреть. Теперь поздно.

Проплыли последние городские строения — какие-то склады, серые заборы, шинный заводишко со штабелями старых покрышек, пустые загоны «Скотоимпорта».

Колеса веселей застучали на стыках. Яркий солнечный день, поля и перелески, сочными цветными пятнами раскинувшиеся вдали, и синий дым лесов, и бледно-голубые горы со снежными вершинами, и белая, словно мраморная насыпь, несущаяся под ногами, — все было чисто, звонко, ослепительно.

Лешка приободрился. «Все продумано и решено правильно, — успокоил он себя. — На трассе будет больше свободного времени, железно подготовлюсь в институт. А если подналечь, можно сразу на второй курс. За первый — экстерном! Вот это будет удар — удар в челюсть времени!»

Его захватило какое-то новое, неизведанное доныне чувство. Захотелось такого дела, чтобы все кругом грохотало, шумело, двигалось, чтобы надо было не спать ночей, спорить, ругаться, думать, мучительно искать решения. Чтоб все, затаив дыхание, ждали этого его решения. И вот — бац! — придумал, есть выход! Все вскакивают, бросаются по машинам — грохот, лязг, дело пошло. А он мчится на аэродром, самолет уже давно ждет его с заведенными моторами — надо спешить на другую стройку, там тоже проблема… Отец говорил: «Ты какой-то моторный, в деда, видно, пошел». Ну что ж, неплохо, можно и в деда. Дед был дедом с большой буквы…

Лес, маячивший на горизонте, теперь придвинулся вплотную к дороге. Лешка повис на поручнях, улюлюкал, свистел от избытка чувств. Ему казалось, будто гудок вытягивается вдоль состава, соскальзывает с насыпи и дробится о стволы деревьев на множество маленьких гудочков, которые юркают в чащу, как пугливые зверьки с тонкими дрожащими хвостиками. Это было удивительно и смешно, и Лешка хохотал.

Сошел он на восьмидесятом километре, станция называлась Лесихой. Сосновый лес с нежно-зелеными березнячками и лиственницами дугой охватывал уютно расположенную деревеньку, домов с полсотни. Под ослепительным солнцем они казались дружным семейством ядреных грибов с охровыми, как у подосиновиков, шляпками. Кое-где торчали шесты антенн и длинные шеи колодезных журавлей. Было жарко и тихо. Из лесу тянуло хвойным ароматом цветущих сосен. Сладковато попахивало свежим тесом, дымком, прелым навозом. У Лешки приятно закружилась голова. Улыбаясь, он с минуту постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к далекому, как бы ленивому лаю собак, кудахтанью кур, к странному мягкому стуку и шорохам, доносившимся из деревни. Когда он открыл глаза, свершилось чудо. Прямо перед ним вырос какой-то человек — приземистый, широкий, с ярко-рыжим чубом и живыми голубыми глазами. В тапочках на босу ногу, в линялых галифе и в выгоревшей майке-безрукавке, он показался Лешке презабавным.

— Ну что, с приехалом? — приветливо сказал человек, с любопытством поглядывая на Лешкины вещи. — Жду — встречаю. Велено доставить на машине.

— Меня? На машине? — удивился Лешка, — Я дорогу знаю.

Рыжий развел своими короткими ручищами:

— Папаша велел, — и подмигнул. — Приказ начальства — закон для подчиненного.

Легко подхватив увесистый чемодан, набитый книгами, он резво сбежал с насыпи на тропинку.

«Сюрприз!» — улыбнулся Лешка и быстро впрягся в рюкзак.

Узкая тропинка вела через огороды. Они начинались от самой насыпи и тянулись широкой полосой между деревней и дорогой. Окученные кусты картофеля ровными рядами расходились в обе стороны от тропинки. Кое-где на кустах еще сохранились белые и бледно-фиолетовые цветы. Вдоль тропинки буйно вымахал бурьян: пахучий конопляник, серебристая полынь, репейник с розовыми мохнатками. Была и крапива — несколько раз Лешка охал от ее внезапно жгучего прикосновения.

«Газик» с брезентовым верхом стоял в короткой тени за углом дома.

Через улицу, на новом срубе тюкали топорами плотники. Трава вокруг была усыпана свежими сверкающими стружками.

Рыжий свистнул и прокричал:

— Эй, тупари! Ждите через час.

Мужики разогнули спины, вытерли потные лица. Все они с любопытством смотрели на Лешку.

— Гвоздей не забудь и скоб, — сказал тот, у которого за ухом торчал карандаш, и строго прикрикнул: — Слышь? Николай!

— Если Чугреев даст, — откликнулся рыжий.

— Даст, — сказал мужик и плюнул на ладони. — И смотри, обманешь еще — доли лишим. Вот так!

Николай тихо ругнулся, поставил чемодан и пошел к срубу выяснять отношения.

Лешка распахнул дверцу, хотел положить в машину рюкзак, но заднее сиденье оказалось занятым. С краю стоял ящик с бутылками, за ним, неловко скрючившись и свесив босые ноги, похрапывал парень.

— Чего ты? Буди его, — подскочил рыжий. — Эй, тунеядец, кончай ночевать.

Он дернул парня за ногу — тот торопливо сел, тараща красные мутные глаза, с облегчением отвалился на сиденье. Николай швырнул чемодан, — парень едва успел убрать ноги — закинул рюкзак и проворно скользнул за руль. Лихо, со злостью развернулся на лужайке перед срубом и попер, оставляя за собой бурую клубящуюся завесу.

Из крайнего дома выскочила женщина, замахала руками, кинулась на дорогу. Взвизгнули тормоза, дружно звякнули бутылки. Лешка ткнулся в приборную доску. Николай круто свернул на траву, переждал, пока пронесло пыль, распахнул дверцу. Лешка заметил, как Николай сразу преобразился: выпятил грудь, сдвинул набок фуражку, подкрутил чуб.

— Машка-милашка, когда будет бражка? — спросил он игриво.

Деваха, смуглая, по-деревенски упругая и краснощекая, глянула в кабину.

— Будут шишки, будут и делишки, — засмеялась она.

— Бесполезно, — отрезал Николай. — Техника работает как, знаешь? Сначала заливаешь бензин, потом едешь.

— Та то ж техника, — сказала девушка нараспев. — Може, съездим, Коля, а? Пяточек кулей, недалече. А то мне позарез надо.

— И мне позарез, прияточка. Видишь? — Он отвалился на спинку сиденья, качнул головой. — Важную птицу везу.

— Ох уж и птица! — прыснула деваха. — Такой гарный парубок и пешочком дойдет.

— Сынок начальника! — сказал Николай и добродушно улыбнулся Лешке. — Отвык ходить пешком.

Лешка снисходительно усмехнулся. «Как бы не так. Отвык. У отца не больно-то покатаешься на казенной машине».

Николай что-то шепнул девушке и захлопнул дверцу. Поехали.

Сразу за деревней начинался сосновый бор. Дорога была усыпана рыжей хвоей и старыми шишками. Тут и там в глубине леса проглядывались полянки, то золотистые, то ярко-зеленые под лучами солнца. Прямо от дороги расползались в обе стороны глянцевитые брусничники и бархатистые заросли багульника. Внезапно выехали на широкую, залитую солнцем просеку Трасса. Лешка смотрел во все глаза. Издали белый, вблизи желтоватый, с бурыми пятнами на бумажной оплетке, газопровод тянулся макарониной по дну неглубокой траншеи. Края траншеи осыпались, дерн высох и побурел, под ним темнели жилки перегноя — как черемуха в слоеном пироге. Земля на просеке искромсана гусеницами. Между кочек, ям и пеньков петляли две параллельные дорожки, накатанные колесами «газика».

Ехали молча. В одном месте на трубе черной битумной мастикой было намалевано:

«Яков 1959»

Рядом с «Яковом» через тире кто-то выцарапал «дурак»!

— Кто это себя увековечил? — спросил Лешка.

— А вон красавец, — кивнул Николай на парня сзади.

Лешка обернулся. Парень дремал, раскинув вдоль сиденья тонкие жилистые руки. Вытянутое костлявое лицо, длинные давно не стриженные патлы, свившиеся в кольца, как шерсть на пуделе, чуть заметные усики и редкие курчавые бакенбарды. «Дон-Кихот в молодости», — подумал Лешка и засмеялся.

— Ты чего? — скосился Николай.

— Да так.

Километров через пять вдруг заглох мотор. Николай повозился под капотом, покрутил ручку, потом все по очереди крутили ручку — отказал бензонасос. Николай велел идти пешком Яков раскричался насчет ящика — дескать, там люди погибают и, дескать, он не ишак, чтобы таскать на себе. Рыжий послал его подальше и залез под машину.

— Придется переть, — вздохнул Яков.

Лешкины вещи оставили в «газике» — рыжий обещал до вечера подбросить, а ящик с пивом взяли с собой. Перебрались через траншею, ближе к лесу, в тень.

Вскоре Яков выдохся. Сели отдохнуть на земляной вал. Яков мотнул ногами, сбросив кирзовые сапоги, с удовольствием пошевелил пальцами.

— Закурить есть?

— Не курю.

Яков презрительно хмыкнул, вытянул из кармана помятую пачку «Байкала», выбрал целую папироску, закурил.

— А ты как сюда попал, папаша спровадил или сам додул?

— Сам. Производственный стаж нужен. На будущий год в институт.

— Понятно, — перебил Яков. — А папаша не мог устроить?

— Зачем? Сам поступлю.

— Сознательный?

— А что?

— Да так. Я бы на твоем месте, знаешь, куда мотанул.

— Куда?

— Фью!

— Ну куда?

— На Мадагаскар — вот куда!

— Ох ты! А почему именно на Мадагаскар?

— Там водятся ручные лемуры. Я бы их наловил, отдрессировал и в цирке бы с ними выступал. Знаешь как?

Яков смешно сморщился, покрутил длинным носом, пошевелил ушами, свел глаза к переносице, развел к вискам, объявил гнусавым «цирковым» голосом:

— Только раз, только у нас! Неповторимо, непереваримо! Русс Яков с дрессированными лемурами! Кордебалет на канате, фигуральтика под куполом циркодрома, кас-ми-чес-кий па-лет к другим, неваабразимым мирам!

Лешка захохотал.

— Я из-за них, из-за милашек, и английским занялся. Знаешь, хау ду ю ду, май дир бой, итс а питы зэт ю доунт спиик инглиш. Ду ю андестенд ми?

— Ты говоришь слишком хорошо для меня.

— Хо! — воскликнул довольный Яков. — Мечтаю, старик, овладеть в совершенстве. Хочу поступить в иняз, а потом — переводчиком на Мадагаскар. С утра — офис, вечером — лемуры. Люблю их, подлецов. В них что-то есть.

Рассмеявшись, он сполз на корточках к ящику с пивом, выпрямился, потом подпрыгнул и издал протяжный, вибрирующий горловой крик, похожий на злобный вой кота.

— Так кричат лемуры катта, ловкие и заполошные, как одесские торговки. В отличие от торговок лемуры умеют удивляться и играть в популярную детскую игру «замри». Этим они и покорили меня. Ну, пошли, однако, а то там люди погибают.

Лешка встряхнулся, засмеялся.

— Чудак ты. Рассуждаешь вроде как умный, а сам… на побегушках.

— Это как раз самое понятное. У нас один старичок родился — шестьдесят лет назад. В моей биографии есть действительно заумные задачки, — сказал Яков и, жестами поторапливая Лешку, взялся за ящик. — Я смотрю, как бы мне не схлопотать сегодня по шее от изнывающего коллектива.

Они подняли ящик, пошли, покачиваясь и наступая на собственные тени. Солнце уже давно опустилось с полуденной высоты и теперь било слева в затылок.

На поляне, чуть в стороне от навеса, стояли друг за другом пять вагончиков-домиков на резиновом ходу — два зеленых, коричневый и опять два зеленых — как игрушечный состав без паровоза. К последнему зеленому приткнулась сколоченная на скорую руку стайка на деревянных полозьях.

По краю поляны, за редким березнячком проходила трасса — просека, траншея, невысокий земляной вал. Газопровод выползал на бровку траншеи и обрывался, зияя черной круглой пастью. Вдоль бровки стояла техника: два трубоукладчика с нацеленными в небо стрелами, бульдозер, сварочный агрегат «САК» — железный сундук на тележке; передвижной котел для приготовления битумной мастики и пузатый ацетиленовый генератор, заляпанный известью. В другом конце поляны, пощипывая траву, бродила корова.

Среди «козлобоев» выделялся Мосин, сварщик-паспортист, плотный и круглый весь, словно накачанный. Большая голова его, с широким, давно не бритым лицом, казалась приклеенной к туловищу — без шеи. Засмальцованные брезентовые штаны, подвязанные обтрепанной веревкой, еле держались на животе. Маленькие, как ржавые кнопки, глаза смотрели холодно и прилипчиво.

Напротив него сидел тощий седой Митрич, старый контролер качества сварных швов, юбиляр, виновник гулянки. Он качался за столом, клевал носом и спьяна выбрасывал не те костяшки. Мосин отшвыривал их, беззлобно приговаривая: «Не в туды!».

Два других игрока — грузный и до блеска лысый Родион Фадеевич и поджарый длинноволосый Пекуньков, машинисты трубоукладчиков — играли молча, угрюмо, мучительно.

Гитарист Гошка, сварщик второй руки, пел монотонной скороговоркой. Частушки выскакивали из него, как сардельки из автомата. Знал он их великое множество.

Ты точи, точи, точило,

Вострый ножик навостри,

Мила милка изменила —

Раз, и два, и три.

После каждого куплета он щипал струны всеми пальцами разом и тут же прижимал ладонью.

Ты за талию меня

Не бери, Ванюша,

Не целована три дня —

Затрясусь, как груша.

— Вот мы и притопали, — сказал Яков, и они поставили ящик на верхушке земляного вала.

Через траншею была брошена доска — узкая и на вид хлюпкая. По ней надо было перейти на поляну.

— Эй, публика! Ого-го! Готовьте глотки! — заорал Яков.

На крик из первого зеленого вагончика высунулась Валька, девица двадцати семи лет, главная по проверке качества сварных швов. Красивые, светлые, как одуванчиковые, волосы ее были распущены, яркий, в красных розах халат расстегнут — издали чернела широкая полоса лифчика. Увидев ящик, она фыркнула с отвращением и скрылась в вагончике.

Из четвертого зеленого спустилась Зинка, жена Гошки-гитариста и штатная повариха.

— Черти! — прошипела она и пошла в стайку.

«Козлобои» меж тем бросили домино, один за другим потянулись из-под навеса. Обогнав всех, резво затрусил старый Митрич. Приободрившийся Гошка ударил на гитаре туш.

Яков вскинул ящик на плечи, спустился с вала, ступил на доску. Подняв ящик над головой, пошел плавным, скользящим шагом, подражая канатоходцам. Доска пружинила, прогибалась. На середине пути Яков вдруг сильно качнулся, ящик повалился ему на спину, вывернулся из рук — бутылки зелеными щуками скользнули в траншею.

Кто-то ахнул. Гошка рванул струны, судорожно скривился. Митрич присел, со стоном схватился за поясницу. Мосин втянул в себя воздух, по-бычьи наклонив голову, медленно двинулся на Якова. «Циркач» топтался у края траншеи, заглядывал вниз, испуганно улыбался. Мосин спокойно сгреб его за штаны и, резко приподняв, швырнул на землю. Яков покатился по траве.

— Придурок! — прохрипел Мосин и пошел за ним с явным намерением надавать пинкарей.

Рабочие смотрели и не двигались — то ли растерялись, то ли в душе считали, что так и надо проучить растяпу.

Лешка рванулся с вала, в два прыжка перемахнул через траншею, встал перед Мосиным со стиснутыми кулаками:

— Не смеете!

Мосин качнулся, как тумба, и двумя руками рывком оттолкнул Лешку в сторону. Не удержавшись на ногах, Лешка свалился в траншею, на осколки битых бутылок. Мосин вперевалочку заспешил к Якову.

— Стой! Мосин! Прекрати!

Меж березок замелькал Валькин халат. Она подскочила к Мосину, уперлась ему в грудь:

— Ты что, сбесился? А ну отстань!

Мосин, покачиваясь, ушел под навес. Валька набросилась на рабочих:

— Совсем с ума спятили! День — именины, два — именины, сколько можно!

— Старик уж больно хорош, — сказал Пекуньков и прыгнул в траншею — собрать, что осталось.

— Все вы хороши! Старик больной, ему и нюхать нельзя.

— А что нам с тоски погибать, раз труб нет? — огрызнулся Гошка и, глянув в траншею, повеселел: — Живем, братва!

Закинув на плечо гитару, он боком-боком подъехал к Вальке, свободной рукой обвил ее талию, рывком притиснул.

— Еще чего! — Валька оттолкнула его, топнула ногой. — Ты у меня схлопочешь! Лучше помоги человеку, — кивнула она на Лешку, карабкавшегося из траншеи.

— Сам вылезет, не маленький, — сказал Гошка, скалясь ровными зубами, и снова пошел на Вальку, подметая траву широкими штанинами. Она увернулась, треснула его между лопаток:

— Ух, и зануда же ты!

Лешка цеплялся за траву одной рукой, другую держал на весу, никак не мог выбраться из траншеи.

— Давай, герой, помогу, — Валька вытянула его на бровку, засмеялась: — Как петух с подбитым крылом.

Лешка болезненно улыбнулся, показал руку — ладонь была рассечена, из раны сочилась кровь.

— Ух ты, надо перевязать, пошли. — Она повела его к вагончикам.

Первый зеленый — самодельный, новый, еще не заезжен. Стены и потолок выкрашены светло-серой масляной краской, пол, набранный из узких досок, уже расщелился. Слева от входа — фотоотсек, дверь распахнута, виден фотостол с большим матовым экраном, на полочках кюветы, красный фонарь, приборы. Справа — две полки, одна над другой, как в плацкартном вагоне. У противоположной стены, под окном — откидной столик, — на нем зеркало, стакан с лесными цветами, флакончик духов, пудра. Верхняя постель застелена «конвертом» — белой пирамидкой торчит подушка. Нижняя полка больше смахивает на лежанку — заерзанный, ухабистый матрас свесился, суконное одеяло пыльного цвета скомкано и откинуто к стене, подушка без наволочки лежит грязно-серой лепехой.

— А это чье ложе? — спросил Лешка.

— Не крутись! — Валька бесцеремонно развернула его, обмыла рану водой, приложила смоченную йодом ватку. — Держи!

Лешка заскрипел зубами, Валька страдальчески смотрела, как он пересиливает боль, подбадривала:

— Терпи, казак, скоро пройдет.

Наконец он вздохнул с облегчением, отрывисто засмеялся:

— Наше знакомство скреплено кровью.

— Ржешь как жеребенок, — улыбнулась Валька.

— А вы смелая и красивая, — сказал он.

Валька протяжно, удивленно-насмешливо посмотрела ему в глаза. Одинакового роста, светлоголовые, они стояли друг возле друга и молчали. Валька запахнула полы халата, игриво погрозила:

— Но, но! А ты мальчишечка остренький, смотри не сломайся.

Он вспотел от смущения, она расхохоталась.

Мимо окон кто-то прошел. Валька метнулась к двери, крикнула:

— Михаил Иванович!

В белой полотняной паре, в соломенной шляпе с черным пояском, в красных китайских сандалиях с дырочками, спиннинг через плечо, в руках связка крупных сероватых хариусов и с дюжину ельцов как из чистого серебра — Чугреев больше походил на дачника-отпускника, чем на бригадира.

Валька подскочила к нему, когда он неторопливо поворачивал ключ в замке. Он жил в среднем, коричневом, и на правах бригадира занимал весь вагончик.

— Что скажешь, красавица? — спросил он, открывая дверь. Лешку поразил голос Чугреева — густой, низкий, урчащий, с гнусавинкой.

— Михаил Иванович, до чертиков уже допились, — с возмущением затараторила Валька. — Яков принес целый ящик, уронил в траншею. Мосин чуть не избил его, и вот новенькому досталось.

Чугреев с пристальным прищуром глянул на Лешку:

— Это Ерошеву, что ли?

Лешка заулыбался:

— Здравствуйте, Михаил Иванович. Мне попало — немножко.

Чугреев кивнул. Валька затормошила его, показывая в сторону навеса.

— Вон, видите, уселись остатки допивать. Надо же им запретить, Михаил Иванович!

— Ты думаешь, надо? — Он прислонил спиннинг к стене, рыбу бросил на траву. — А может, не надо? Пусть погуляют, пока труб нет, — а?

— Михаил Иванович! Ведь смотреть на них тошно.

Чугреев непонятно хмыкнул, взял ее за плечо, слегка сдавил.

— Тихо, тихо, огонь в халате. Ты думаешь, я могу им запретить?

— Вечно вы шутите. А мне противно! Вот возьму и уволюсь, — она дернула плечом, пытаясь освободиться от его тяжелой руки.

— Серьезно? — он еще сильнее сдавил ее плечо.

— Да, серьезно! — вызывающе сказала она и сбросила его руку.

— Ну, тогда конечно. Подожди-ка… — Он увидел Зинку. — Зинаида! Вот рыба — зажаришь.

Под навесом все было готово: разлито по кружкам, тремя горками разложены хлеб, куски жирной колбасы, очищенный лук.

Чугреев молча прошел к тому углу, где сидел Мосин, глянул в ящик, пересчитал бутылки: одиннадцать целых и три с отбитыми горлышками. Вытащил битые, поставил перед Мосиным:

— Профильтруете через тряпку. — Прикинул на глаз. — Хватит. Георгий, живо ящик в мой вагончик. — Постучал костяшками пальцев по столу. — С завтрашнего дня начну техучебу. — И вдруг гаркнул: — Ясно?!

Гошка жалобно посмотрел на Мосина — тот ссутулился над сложенными ручищами, не мигая вперился в стол.

Бригадирский вагончик казался просторнее — не было полок, стояла узкая железная койка. Прямо от входа, на стене — политическая карта мира и ружье, через два полушария. На лавке в углу поблескивала приборами и рукоятками рация.

Ящик засунули под стол. Гошка поспешно удалился, Лешка задержался поговорить. Отец рассказывал, что бригадиру пятьдесят два года, старик, можно сказать, а тут глазам своим не верь: снял куртку — крепкий, мускулистый, плечи валунами, грудь выпуклая, брюшной пресс упругими валиками. Лицо, правда, в морщинах, но морщины эти не мелкие и не частые — глубокие и редкие, скорее от бывалости, чем от старости. Странным казался нос Чугреева — продолговатый, круглый, словно полсардельки приклеено. Видимо, из-за носа он говорил глухим, чуть гнусавым голосом.

— Что, пацан, носом моим заинтересовался? — спросил он, перехватив Лешкин любопытный взгляд. — Это нос не мой — искусственный. Мой нос немцы оттяпали — осколком. Ясно?

Лешка думал, что Чугреев спросит, как доехал, встретил ли рыжий Николай, но Чугреев не спрашивал — насвистывая, высыпал из коробочки на стол рыбацкую мелочь: крючки, мушки, грузики, карабинчики, и начал глубокомысленно ковыряться в них.

— Михаил Иванович, я в школе сварку проходил, варить умею, — сказал Лешка.

— Сварку проходил… — повторил Чугреев. — Это хорошо, что сварку проходил. Давай устраивайся, осматривайся, денька через два-три испытаем, какой ты сварщик. Ясно?

— Ясно, — сказал Лешка и вышел.

Рыжий Николай приехал под вечер. Сбросил у третьего зеленого Лешкины вещи, ушел к Чугрееву доложиться. Рабочие давно разбрелись кто куда. Старый Митрич уплелся на свою лежанку в первый зеленый. Долговязый Гошка нарвался-таки на Зинкину оплеуху и ушел косить траву для коровы. Мосин, Пекуньков и Родион Фадеевич подались на речку — рыбачить; Лешка с Яковом облазали все машины — трубоукладчики, бульдозер, — проголодались, пришли под навес разведать насчет ужина.

Зинка темной глыбой стояла у печки, жарила рыбу. В печурке потрескивали дрова, на сковородке шипела рыба. Пахло дымком, поджаренным постным маслом. Звенели комары.

— Жить здесь можно, — сказал Яков, садясь за стол. Левый глаз его припух, под глазом и на щеке красовалось алое пятно. — Людишек, правда, маловато, но зато, знаешь, старик, такие экземплярчики — закачаешься. Учат меня жить…

— При помощи кулаков, — вставил Лешка.

— От этого жизнь становится еще дороже, — невозмутимо ответил Яков. — Но дело не в этом. Интересно другое. В каждой каналье целая философская система. Возьми, к примеру, рыжего. Его коронный вопрос: «А что я буду за это иметь?» Пальцем не пошевелит задаром. Калымит налево и направо. Возит на «газике» дрова, сено, картошку. За шишками в тайгу гоняет. Огороды пашет, как на тракторе. Раз даже сети из озера таскал мужичкам. У него на трассе в каждой деревне по две, по три бабы, а в городе семья. Злой мужчина. Бабье так и липнет к нему. Чуют, да и подход есть: приморгнет, ущипнет, погладит — те только повизгивают. Живет как сыр в масле, сметану кружками пьет. И с Чугреевым вась-вась, лучший кореш.

— Так он просто приспособленец!

— О! Все мы приспособленцы — одни получше, другие похуже.

Яков вошел в раж, его правый глаз выпучился и сверкал в сумерках, левый сквозь щелку светился ярко-красной жилкой.

— Когда я покинул службу и засел за языки, это после цирка, папаша решил воспитывать меня голодом. Чтобы не подохнуть, я нанялся к одному дельцу — дядей Аркашей назвался — продавать авоськи. Червонец за штуку — это ему, значит, а с «клиентов», как он говорил, по глазам. Жми, говорит, на психологику силой воли, взглядом. Взял я двадцать авосек, уехал на ВДНХ. Там гостиниц, как муравейников в лесу, народец простоватый, суматошный — приезжие. До обеда толканул все авоськи. Бегу на трамвай, карманы распухли от денег, рот до ушей — гут бизнес! Смотрю, на остановке дядя Аркаша — уже поджидает. «Сбагрил?» — говорит. «Сбагрил», — говорю. «Дитятко ты мое ненаглядное, пойдем быстренько посчитаем», — погладил меня по головке. Завернули в первую подворотню, подсчитали — триста двадцать и мелочи горсть. Ого, думаю, сто двадцать рубчиков зашиб. Смотрю, он откладывает триста отдельной кучкой, мне придвигает остальное и говорит:

— Золотце мое, забыл тебя предупредить. Пять червончиков я беру как вступительный взносик и еще пяток за первый курс обучения. Ты уж извини меня, старого склеротика.

Я чуть не заплакал от злости.

— Какой, — кричу, — еще курс! Какие, — ору, — еще взносы?

Он смотрит маслеными глазками и говорит:

— Взносик — за место. А обучение — насчет психологики, забыл? А если будешь плохо себя вести, капризничать, по мордашечке тебя, по мордашечке. Ох, какой ты хорошенький, ми-и-илень-кий… — И отшлепал меня по щекам. Я его за это век не забуду, гада.

Подошла Зинка, швырнула на стол горячую миску с шипящими ельцами.

— Лопайте!

Рыбу ели руками — торопливо, обжигаясь, швыркая носами. Лешка давился, кашлял, то и дело выплевывал кости. Так жадно, так грубо он никогда еще не ел. «Вот бы мама увидела!»

Яков мастерски расправлялся с рыбой. Он хватал ее двумя руками, проходил ртом по хребту, как по губной гармошке, потом перекидывал в руках и припадал к боковинкам. Костлявый остов с головой шлепал возле себя на стол. Лешка отставал. Поднажав, Яков схватил последнюю рыбешку. «Я бы оставил», — подумал Лешка обиженно.

Яков съел рыбешку, скелет кинул через плечо.

— Шесть — три! — сказал он гордо. — Это я специально — тебя подучить.

Из первого зеленого выскочила Валька — голубая капроновая кофта, плиссированная юбка, прическа «конский хвост». Неловко ковыляя на высоких каблуках, подошла к печурке, согнулась над сковородкой.

— Вкусно! Мне оставишь?

— Гулящим — на столбу. Кыш! — шугнула ее Зинка.

Валька с хохотом увернулась, покачивая бедрами, прошла вдоль стола. От нее пахло духами.

— Как дела, новенький? — сильной рукой она пошлепала Лешку по щеке.

Лешка чуть не поперхнулся, выплюнул кости, покраснел.

Валька засмеялась:

— Симпатичная парочка. Хотела взять вас на танцы, а вы вон какие красивенькие.

— Важна не форма, важно содержание, — хрипло пробурчал Лешка.

— Ты говоришь так, будто умеешь танцевать рок-н-ролл, — съехидничал Яков.

— Могу, — скромно признался Лешка.

— Ох ты! — удивилась Валька. — Скажите, пожалуйста, а такой ягненочек на вид. Может, меня подучишь?

Лешка вытер здоровую руку о штаны, ухмыляясь, поднялся:

— Пожалуйста.

Валька откачнулась:

— Что ты, обалдел, мальчик? Не прикасайся!

Лешка пожал плечами, сел на место:

— Как хотите…

Из коричневого вагончика спустился по ступенькам с ящиком гвоздей рыжий Николай. Короткими шажками дотащил ящик до машины и грохнул на пол в кабину.

— Валюха! По коням!

— Бегу! А вы, котята, зализывайте синяки и раны. Пока!

— Целуй бока у старого быка! — крикнул вдогонку ей Яков и презрительно сморщился, насколько позволял подбитый глаз.

Не оборачиваясь, Валька погрозила кулаком.

Яков застыл на миг с презрительной гримасой, словно прислушиваясь, что творится в его животе, и вдруг встрепенулся:

— Поехали девок шерстить. Эй, подождите! — завопил он пронзительно и кинулся к машине.

Лешка почувствовал толчок — сердце застучало весело, озорно, захотелось приключений, буйства. Он рванулся за Яковом.

— А рыба-то! — закричала Зинка, но они уже хлопали дверцами.

Николай оглянулся на Лешку, одобрительно сказал «ого!» и наддал газу. Лешка засмеялся. Валька сидела вполоборота к нему — в сумерках сверкали глаза и зубы.

— Будешь танцевать со мной? — спросила она.

Лешка кивнул, к нему вплотную придвинулся Яков:

— Ты будь поосторожнее, старик, она знойная женщина.

Лешка широко, глупо улыбался. Его пьянила эта внезапная поездка в ночь, в неведомое, на какие-то немыслимые деревенские танцы. «Вот так надо жить! Только так, — думал он с восторгом. — Чтобы пыль летела из-под копыт!»

Смеркалось по-летнему медленно. Просека, затянутая сумраком, напоминала зрительный зал перед началом спектакля, небо на западе — гигантский светящийся занавес из прозрачных ярких полос: траурно-черная — понизу, над ней — янтарная, еще выше, до чернеющей синевы — самая широкая и прекрасная — бледно-золотистая с прозеленью, как урановая слюдка. Из-за дальнего леса светила полная луна, в ее свете бесшумно мелькали летучие мыши.

В Лесиху въезжали при фарах. На мягкой пыльной дороге лежали бычки, жмурились от яркого света, но не вставали. Николай подрулил к лужайке возле сруба, сделал круг, разогнав танцевавшие парочки, лихо тормознул в двух метрах от какой-то девушки. Лешка узнал в ней ту, которая днем подговаривалась к Николаю насчет кулей. Снова заиграл баян, кругом загалдели, засмеялись женские голоса, где-то уже балагурил Яков. Валька потянула Лешку танцевать, он все же успел заметить, как та девушка скользнула на переднее сиденье и «газик» укатил.

Танцевали танго, танцевали фокстрот, кружились в вальсе.

Бледное Валькино лицо, широкие с блеском глаза и губы — все было близко и необыкновенно в лунном свете. Валька прижималась тугой грудью, осторожно, словно невзначай, касалась лицом щеки, у Лешки перехватывало дыхание.

Танцы кончились, девушки окружили баяниста, затянули песню. Лешка огляделся. Якова уже не было. Валька сказала:

— Пойдем.

Он робко взял ее под руку. Вдогонку им полетел девичий озорной голос:

— Валентина, где такого мальчика отхватила? Подари на вечерок.

— Дареное не дарят! — крикнула Валька и, засмеявшись, прижала локтем Лешкину руку.

Шли молча мимо темных сонных домов. Свернули в переулок, пошли вдоль палисадников.

— Сюда, — сказала Валька и заскрипела калиткой. — Будешь спать на сеновале. Иди за мной.

Она подвела его к сараю, показала лестницу.

— Там есть одеяло и полушубок. Не страшно?

— Нет, — так же шепотом ответил Лешка и взял ее за руку. — А вы?

— Я в доме, у старушки. Ну, пока, Леша, — мягко сказала она и, ласково поглаживая его руку, медленно, как бы нехотя, выпростала свою. — Спокойной ночи.

Лешка поднялся на сеновал, блаженно растянулся на сене.

В треугольном проеме светилось ночное небо, крошечными огоньками трепыхались далекие звезды. Лешка смотрел на них и мучительно старался вспомнить, что это за созвездие, но все путалось в голове, перед глазами вспыхивало бледное Валькино лицо, а в горле горячо стукалось: Валя… Валя… Валя…

Вдруг в темном углу что-то заворочалось, тихо зашуршало сеном. Осторожными шажками приблизилось к Лешке и остановилось. Склонилось над ним, обнюхало лицо, тыкаясь холодным мокрым носом, лизнуло шершавым языком.

Лешка отстранился, поймал рукой теплое мягкое ухо. Большая лохматая собака склонила голову и замерла так, ожидая ласки. Лешка притянул ее к себе и долго гладил, туманно и счастливо улыбаясь.

2

Проводив Лешку, Павел Сергеевич сразу поехал в управление.

Дел было по горло, но самое первое — просмотреть бумаги. Вчера весь день мотался по судебным инстанциям, сегодня придется перелопачивать за два дня. Приказы, отчеты, инструкции, указания, письма, запросы — из главка, из треста, из обкома, из райкома, с предприятий. В этом потоке встречаются такие бумажки, за которые шею намылят и протрут с песочком, как медную — больше не захочешь. Поэтому Павел Сергеевич всегда сам просматривал все входящие документы.

Едва он расположился в кресле и подтянул к себе толстую папку, как в кабинет ввалились бригадиры с городских участков. Всем что-нибудь требовалось: то запчасти к бульдозеру, то солярка, то электроды. Галдеж подняли — хоть беги. Разозлился: «Что я вам, снабженец, черт возьми!» — но тут же взял себя в руки: «Раз люди все бросили и пришли, значит, действительно надо». Вызвал снабженца, спокойно, терпеливо разобрался: на складе все есть, но зажимает главбух, дескать, лимиты кончились. Пришел главбух, с улыбочкой потряс аккуратно подшитой стопкой бумажек, погладил лысину: «Перерасход получится, Павел Сергеевич. Не заказывали». Бригадиры негодующе зашумели, снабженец завилял глазами: «Они вечно тянут с заявками, что я им, машина, в последний день…»

Павел Сергеевич отпустил бригадиров и главбуха, снабженца задержал, с глазу на глаз сделал «вливание». Тот скреб затылок, прикладывая руки к груди, божился, что теперь сам будет объезжать бригады и собирать заявки. «Вот так-то лучше».

Павел Сергеевич открыл папку — сверху вороха лежало отпечатанное на синьке и прошитое нитками «Типовое положение о бригадах и ударниках коммунистического труда (условия соревнования и присуждения)». Он давно ждал этот документ. Уже с год ходили разные толки вокруг этого новшества, но точно никто не мог сказать, как соревноваться, кому присуждать и как быть дальше, если человеку присудили звание. Поговаривали, будто бы для ударников откроют бесплатные магазины, где будет все, что твоей душеньке угодно. Павел Сергеевич считал подобные разговоры глупой болтовней, — не время еще! — но все же с любопытством раскрыл «Положение». Почитать не удалось: в кабинет робко вошла Стыврина, кладовщица, жена бригадира плотников. Присела на краешек стула, несчастная и тихая — муж запил, житья нет.

— Все ясно, — сказал Павел Сергеевич. — Неясно одно: откуда он деньги берет, чтобы каждый день пить?

Стыврина смущенно повздыхала, взяла с Павла Сергеевича обещание, что он ее не выдаст, и рассказала, как муженек с бригадой приспособились по вечерам зашибать калым: кому крышу починить, кому пол перестелить, кому веранду сделать. С утра кого-нибудь посылают договариваться, а к вечеру всей бригадой идут по «точкам».

Павел Сергеевич подивился — вот пройдохи! — записал план будущего разговора со Стывриным: «Стройматериалы, патент на артель, горфинотдел, суд».

Только взялся за «Положение», стукнулся Василий Прокофьевич Разборов, начальник планового отдела, — человек лет сорока пяти, с деликатными манерами, полным холеным лицом, зализанными остатками волос на блестящей розовой полосе посреди черепа. Одет он был в зауженные по последней моде брючки, импортную куртку на «молниях», белую немнущуюся рубашку и галстук, завязанный маленьким узелком. Жена Разборова работала на базе главунивермага, и Василий Прокофьевич не раз предлагал Павлу Сергеевичу выбрать себе или супруге что-нибудь «экстралюкс» из импортных товаров. Но тот отказывался.

— Что будем делать с Каллистовым, Павел Сергеевич? — спросил Разборов, легонько потирая, как бы намыливая, свои полные руки. — Два письма послали, телефонограмму, а труб все нет. Чугреев простаивает, мне теперь план нечем закрывать. В Госбанк будем, что ли, обращаться?

Павел Сергеевич задумался. Уж больно не хотелось портить отношения с таким важным заказчиком, каким был для СМУ-2 Федор Захарович Каллистов.

Жизнь столкнула Павла Сергеевича с ним год назад, когда в главке решался вопрос, кому строить газопровод к химкомбинату. Павел Сергеевич сомневался, потянет ли его слабосильное СМУ-2, и без того заваленное заказами по теплофикации и канализации города, еще одну ответственную и срочную работу. Колебания его рассеял Каллистов.

Перед последней инстанцией — начальником главка — он задержал Павла Сергеевича в приемной и надавал с три короба обещаний. Сказал, что надо дерзать: новое дело, размах, солидный заказ. Позднее Павел Сергеевич узнал, что согласие или несогласие не имело бы никакого значения — вопрос был решен заранее, и так или иначе его заставили бы строить газопровод, потому что общесоюзные тресты были заняты более важными, магистральными газопроводами. Получилось неплохо: Павел Сергеевич сразу согласился и произвел на начальника главка приятное впечатление. Потом он и сам, в конце концов, загорелся этой стройкой.

Дела пошли хорошо. Быстро удалось создать бригаду. Трест выделил пять передвижных вагончиков-домиков, два трубоукладчика и оборудование для лаборатории по проверке качества швов, правда, предупредил при этом, чтобы на большее не рассчитывали. И Каллистов помог: передал новый ацетиленовый генератор и сварочный агрегат. За десять месяцев бригада Чугреева прошла восемьдесят один километр, а траншеекопатели ушли еще дальше — до сотого километра. Местная газета писала по этому поводу:

«…Включившись в общенародную борьбу за Большую химию, трубоукладчики СМУ-2, которых возглавляет тов. Ерошев П. С., прокладывают стальную газовую магистраль через вековую тайгу. Семьдесят семь километров осталось пройти нехожеными тропами магелланам XX века. Природный газ досрочно, к Дню Советской Армии, потечет к гиганту химической индустрии. Вот она, романтика наших дней!»

Павел Сергеевич посмеялся, но статейку вырезал и спрятал в папку, где хранились документы, орден отца и его собственные грамоты и награды.

Полмесяца назад Каллистов прекратил поставку труб. Бригада уложила последние пять километров и остановилась.

Чугреев методично слал спокойные радиограммы: «Срываете темп», «Бригада беспокоится об оплате», «Прошу перевести на среднесдельные оклады».

Павел Сергеевич позвонил Каллистову. Тот был не в духе, рявкнул «труб нет» и бросил трубку. Тогда начали писать официальные письма. Каллистов молчал, Разборов нервничал. Пора было принимать решительные меры, но Павел Сергеевич медлил, не хотел портить с Каллистовым отношений.

В конце концов, день-два можно потерпеть, но потом снова придется действовать через банк. Выслушав такое решение, Разборов неодобрительно покачал головой, поиграл застежкой-«молнией» и ушел с видом человека, который снимает с себя всякую ответственность за дальнейшее.

Павел Сергеевич снова открыл «Положение», но тут секретарша принесла свежие газеты. Павел Сергеевич удивился: «Уже обед? Быстро!» Обычно он их просматривал в обеденный перерыв, за стаканом чая. Он редко ездил обедать домой — долго. В столовую не ходил вовсе — невкусно. Чаще брал что-нибудь с собой: курицу, корейку или сыр с хлебом. Чай заваривал в электрическом чайнике, любил свежий и крепкий.

Сегодня чай не шел, казался горьким. Сыр тоже горчил. К тому же разболелся желудок: незалеченная язва, памятка военных лет. Отставив чай, Павел Сергеевич взялся за газеты. Развернул «Правду». Передовица «Большой химии — ускоренное развитие». Пробежал глазами.

«…Советские химики значительно перевыполнили план 1958 года…»

— Понятно, — пробурчал Павел Сергеевич, перевернул страницу. — «Советско-американские отношения должны строиться на прочных основах мира и дружбы». Правильно. Поехали дальше.

Павел Сергеевич отложил «Правду», взялся за местную.

«Все силы на уборку урожая…» «Гиганту нужен газ».

Павел Сергеевич помчался глазами по строчкам.

«…Включившись в борьбу за досрочное выполнение… славные строители взяли на себя повышенные обязательства… Уже близится к концу монтаж первой очереди… Стройными свечами вздымаются ректификационные колонны… Строители, монтажники и эксплуатационники полны решимости дать стране первую тонну продукта к Дню Советской Конституции…»

Кровь бросилась ему в лицо. «К Дню Советской Конституции», — повторил он шепотом, не веря своим глазам.

«…Большую тревогу у строителей гиганта вызывают недопустимо медленные темпы сооружения трубопровода от газовых скважин до приемных ресиверов комбината. На сегодняшний день пройдено всего 86 километров из 158. О чем думает начальник СМУ-2 тов. Ерошев П. С.? Гиганту нужен газ, а времени остается в обрез. Если сейчас не развернуть полным ходом монтаж газовой магистрали, то все героические усилия огромного коллектива строителей окажутся под угрозой».

Павел Сергеевич откинулся в кресле, снял пенсне. Вот это да! Во рту стало совсем горько, руки дрожали. Абракадабра, нелепость, черт знает что!

Он позвонил диспетчеру, вызвал машину и поехал к Каллистову.

Управление строительства химкомбината помещалось в длинном бараке на той стороне реки.

Разъезженная, ухабистая дорога к стройке была забита двумя встречными потоками машин — они медленно двигались сквозь серое облако пыли, как в тумане. То и дело потоки тормозились, шоферы с остервенением давили на сигналы, выскакивали на подножки, матерились.

Павлу Сергеевичу повезло: мутно-голубая «Волга» стояла у крыльца, значит, Каллистов на месте. В приемной толкался народ, десятка два — военные и гражданские. Павел Сергеевич знал, как поступать в таком случае: прошел в кабинет, ни на кого не обращая внимания.

— Идите и работайте, — гремел Каллистов на низенького мужичка в серой брезентовой куртке. — Что вы лезете ко мне с мелочами? Это может решить начальник участка. Все! Садись, Ерошев. Здоров!

Они поздоровались. Каллистов болезненно улыбнулся, сычом уставился на мужичка.

Тот стоял боком, нерешительно тянул какую-то бумажку, повторял:

— Дык, он к вам меня послал…

— Идите, я вам сказал куда. К начальнику участка Шумилову.

— Дык, он же к вам послал…

Каллистов перегнулся через стол, вырвал у мужичка бумагу.

— Весь день бегаш, бегаш. Взад-вперед. Туды-сюды, туды-сюды, — мямлил мужичок, не то жалуясь, не то возмущаясь.

Павел Сергеевич следил, как, дергаясь и корябая, перо выводило резолюцию: «Тов. Шумилову. Еще раз пришлешь ко мне, уволю».

Мужичок бережно принял бумагу, почесал затылок и, с трудом разбирая на ходу написанное, вышел из кабинета.

Каллистов посмотрел на Павла Сергеевича, глаза его смеялись.

— Ну что, шараш-монтаж, попал под прессу? Бумагомараки проклятые! — Ухмыляясь, порылся в ворохе бумаг, вытянул одну, энергично скомкал и бросил в корзину. — Признайся честно, ездил в Госбанк?

— Честно признаюсь: не ездил, — сказал Павел Сергеевич. Злость прошла, теперь он чувствовал только усталость.

— Матрос! — похвалил Каллистов и раскатисто захохотал. — С тобой можно иметь дела, хороший подрядчик.

Он привстал, подтянул к себе графин с водой, через горлышко отпил изрядно, плюхнулся в кресло. Широкое пучеглазое лицо его, плоский лоб с вмятинкой посредине и даже уши, едва заметные из-за толстых налитых щек, — все было покрыто по́том и лоснилось, словно Каллистов таял под лучами заходящего солнца. Он вытащил платок и, как промокашкой, похлопал по лицу — от серой короны седых стриженых волос до могучей шеи.

— Уф, жарко! Весь день кручусь, будто больше всех надо. — Он расстегнул пиджак, погладил заколыхавшийся живот, захохотал: — Не больше всех, но и не мало. Да?

Павел Сергеевич улыбнулся. Умел все-таки Каллистов настраивать людей, как ему нужно. А может быть, просто всегда был самим собой? Вряд ли простачка поставили бы на такую должность.

В кабинет сунулся какой-то военный.

— Я занят, — гаркнул Каллистов. Дверь быстро захлопнулась. — Ты, брат, не серчай за трубы, — сказал он мягко Павлу Сергеевичу, — с трубами я крепко вляпался. Завод приостановил поставку, у них там какая-то перестройка. Ну да ладно, трубы я найду, со второй очереди дам. А ты что-то, брат, скис. Статейка подействовала?

— Да нет, — с деланным равнодушием отмахнулся Павел Сергеевич. — Ты мне скажи лучше, правда ли, что к декабрю комбинат будешь сдавать? Или это газетная опечатка?

— Если бы! — Каллистов тяжело вздохнул. Бугристые, с прожилками и желтыми пятнами ореховые глаза его потемнели, словно погасли. — Меня самого чуть кондрашка не хватила, когда получил ВЧ-грамму. Связался с Госкомитетом — что, говорят, сурово? Ничего не поделаешь… Позвонил в обком — уже знают, уже взяли под контроль. Понял, чем Ванька Маньку донял? — Он стал загибать толстые, как обрубленные, пальцы: — Август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Четыре! Вот в чем сказка.

Они помолчали.

— Скажи по совести, Павел, к декабрю сумеешь закончить трассу? — спросил Каллистов тихо.

Павел Сергеевич покачал головой:

— Невозможно.

Каллистов хитро прищурился, цокнул языком:

— Э, брат, хитер! Смикитил: раз Каллистов зашивается с комбинатом, так и трасса не к спеху. Когда уволят, приходи, возьму к себе в замы…

Он затрясся всем телом, казалось, что и глаза сами по себе тоже запрыгали от хохота.

Павел Сергеевич поправил двумя пальцами пенсне, сказал, стараясь выдержать шутливый тон:

— Я предлагаю другой вариант: раз нет трассы, нет газа, так и комбинат не к спеху.

Каллистов подумал, как бы оценивая идею, горестно вздохнул:

— Худо, брат, худо. Мы теперь с тобой как два кролика, вздернутые на одной удавке через прясло. М-да… — Он крепко почесал затылок. — А сколько километров осталось?

— Семьдесят два, сварить и уложить. Траншея, можно сказать, готова. Но, Федор Захарович, это же черт знает что такое! Договаривались к марту, в апреле пробный пуск, в мае сдача в эксплуатацию. Так все и запланировали, а теперь все срывается, хоть кверху ногами становись.

Павла Сергеевича вдруг охватила злость:

— Чем варить? И что варить? Чем грузить? На чем возить? Ни людей, ни машин, ни оборудования. К чертовой матери! Завтра пойду в обком, к первому секретарю. Что хотите, скажу, делайте, хоть снимайте, хоть судите, а срок невыполнимый.

— Не пойдешь, — холодно глядя на него, сказал Каллистов.

— Пойду! Почему ты думаешь, не пойду?

— Потому что ты не такой дурак, каким прикидываешься. Это я должен идти, и я уже ходил.

— Ну и что?

— Езжай, говорит, в Москву.

— Что же делать? — растерялся Павел Сергеевич.

— Смотри. Хозяин-барин… Можешь, конечно, слетать в столицу. Пасть на колени, бухнуть лбом по паркету: так и так, мол, смилуйтесь, не могу. Только Москва слезам не верит. Старая поговорка, а в силе. — Он выкинул на стол пачку сигарет, закурил. — Слушай, хочешь, дам добрый совет?

— Дай.

— Поезжай на трассу, поговори с людьми. Бригадира прижми, объясни положение, пообещай чего-нибудь, они тебе эти семьдесят километров за месяц шарахнут, успевай только подвози.

— А что я могу наобещать? Ни фонда у меня, ни квартир.

— Для бригадира и сварщиков найдем фонд. Я заплачу. Оформим на временную работу. Пять — десять окладов — подумаешь!

Павел Сергеевич зевнул, его мутило от усталости, болел желудок, шумело в голове, хотелось спать.

За окном клубилась серая, беспросветная пыль. Окна кабинета были плотно закрыты, но все равно пыль ощущалась и здесь.

«В отпуск бы сейчас, за два года», — с тоской подумал он.

Каллистов внимательно разглядывал его холодными, умными глазами. Широкий сжатый рот вдруг напружинился, перекосился в улыбку.

— Не быть тебе начальником треста, — сказал он тихо. — Мягкотелый ты какой-то.

Павел Сергеевич приоткрыл глаза:

— А я и не хочу.

— В замы ко мне пойдешь? — предложил Каллистов. — Вообще-то у меня замы не уживаются. Я по характеру пускач, грубый, а ты мягкий, со всеми сработаешься. Валяй, а?

Павел Сергеевич устало улыбнулся:

— Замотаешь. Я человек медлительный. Ты лучше помоги машинами. Хотя бы пару «МАЗов».

Каллистов засмеялся.

— А у тебя, брат, талант — выпрашивать. Ладно, — он сильно стукнул ладонью по столу, — будет тебе пара «МАЗов». Вот еще что: нужен новый график монтажа. В среду обком, будут рассматривать мои дела. Успеешь до вторника?

Он тяжело поднялся, пристально глядя в глаза Павла Сергеевича, протянул руку:

— Шуруй, шараш-монтаж!

В управлении Павла Сергеевича ждала телеграмма от начальника треста:

«По газопроводу для химкомбината закончить монтажно-сварочные и изоляционно-укладочные работы до 5 декабря. Срочно вышлите для утверждения новый график монтажа».

Павел Сергеевич прикинул на бумаге, что получается с новым сроком, приуныл.

Семьдесят два километра газопровода — это, грубо говоря, шесть тысяч труб — шесть тысяч стыков. Если посылать на трассу секции из двух сваренных заранее труб, то там придется сварить три тысячи стыков. На одном сварочном аппарате больше двадцати стыков в день не выжмешь. Да и двадцать вряд ли. Ну пусть двадцать, тогда потребуется сто пятьдесят календарных дней — от зари до зари, без разгиба. Пять полных месяцев!

Он в сердцах отшвырнул бумаги, откинулся в кресле. Составить график немудрено — как потом выкручиваться? Это все равно что выйти на площадь и публично заявить, будто собираешься поднять на спине бульдозер. Сумасшествие!

И ведь только наладилось, ну, думал, все, слава богу, можно пойти в отпуск, так на́ тебе, клюнул жареный петух. С каким трудом приходится раскручивать любое, даже пустячное дело, и в конце концов обязательно вылазит «козья морда».

Всю зиму прекрасно шла трасса из чугунных труб для городской канализации, а в марте, когда клали последние метры, рабочему раздробило трубой бедро — отчетный несчастный случай. Хорошо, что обошлось без инвалидности…

В апреле прорвало паропровод между ТЭЦ и оловозаводом — свищ в сварочном шве, брак сварщика. Два цеха простояли несколько дней. Сварщику объявили выговор, а он взял да и уволился — обиделся. Хороший был сварщик — на Украину уехал…

В мае весь месяц терзала комиссия — управление не выполнило предмайских обязательств. А как их выполнишь, если они вообще невыполнимы? Зачем, спрашивается, брали? Это другой вопрос…

Позвонил снабженец, с гордостью сообщил: только что принял трубы на товарном дворе комбината — «трубочки-дудочки» что надо, с изоляцией, работы меньше. Павел Сергеевич приободрился — молодец Каллистов! — и поехал на участки набирать добровольцев в новую бригаду по сварке секций для трассы.

Чего, казалось бы, проще: снять по человеку с каждого участка, назначить главного — вот и бригада. Да нет, тут целая проблема. Все участки загружены под завязку, люди настроились на определенную работу, набрали темп, срывать и перебрасывать их на другое место — дело хлопотное и вредное. Такие «маневры» злят рабочих, расхолаживают. Все сдельщики, кому охота терять на переходе, да и неизвестно, как там, в новой бригаде, пойдет дело. Другой на месте Павла Сергеевича созвал бы бригадиров, стукнул кулаком по столу: «А ну, гоните ка людишек — и не тявкать!» Дали бы, конечно, и не «тявкнули». Только кого дали, вот в чем вопрос. Везде есть такие, от которых хотят избавиться, вот этих бы и сплавили. «На тебе, боже, что нам не гоже». Бригадиры народ умный, силой и официальностью ни черта не добьешься. Цену себе знают твердо. Чуть чего, заявление на стол — строители всюду нужны. Один путь к сердцу бригадира знал Павел Сергеевич: «Выручай, дружище, горю ярким пламенем. Не выручишь — труба мне. Выручишь, сам понимаешь, в обиду не дам». Да и не такой он человек, чтобы стучать кулаком и драть горло. Тихо, спокойно, обстоятельно уговаривал бригадиров — каждого персонально. Те покуражились для порядка, повздыхали, пожаловались на свою бригадирскую долю — отдали сварщиков, прихватчиков, такелажников. Бригада есть — полдела сделано.

Часам к четырем Павел Сергеевич вернулся в управление, засел за телефон, договариваться с железной дорогой о перевозке секций до Лесихи.

С начальником дороги он был знаком уже лет пять, если не больше. Когда-то, на каком-то областном активе они случайно оказались соседями в президиуме и потихоньку разговорились. Дети школьники — одинаковые проблемы, одинаковые хлопоты. Удивительно сошлись и взгляды на воспитание. «Вы мне звоните, если что потребуется», — сказал начальник дороги на прощанье. С тех самых пор при встречах они раскланивались, чувствуя друг к другу симпатию. Павел Сергеевич старался не злоупотреблять добрым отношением могущественного знакомого и обращался за помощью лишь в самых крайних случаях.

Теперь, случай был, несомненно, самый крайний. Начальник дороги с трудом вспомнил Павла Сергеевича. «Редко звоните, начинаю забывать», — пошутил он и просьбу насчет вагонов обещал исполнить тотчас же, как только будут готовы секции. Итак, получилось неплохо: трубы есть, бригада собрана, вагоны будут, машины тоже.

Павел Сергеевич потер руки, негромко запел: «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…» День прошел недаром. Он сгреб бумаги, сунул в папку, вытряхнул окурки из пепельницы, сдул пепел со стола — утро вечера мудренее.

Клава была не одна.

Раздеваясь в передней, Павел Сергеевич слышал, как она громко и жалобно говорила: «Я не могу больше, эта кухня высосала из меня все соки. Я чувствую, как тупею и превращаюсь в сварливую старуху». Он заглянул в столовую, — опять эта Ася, соседка, пиковая дама, уксус с перцем, как он ее называл, — холодно поздоровался и прошел умываться.

«Что может быть у нее общего с этой массажисткой?» — думал он с раздражением.

Хлопнула дверь. «Ишь, живо улизнула», — он вышел на кухню. Клава накрывала на стол, посмотрела мягко и чуть виновато:

— Кушать будешь?

— Да, обязательно! — энергично сказал он. От этого ее взгляда, который он так любил, к нему вернулось хорошее настроение. — Сегодня я заработал не только обед, но и… — он подмигнул и двумя пальцами, большим и мизинцем, показал, что он еще заработал.

Клава выставила полбутылки кагора, оставшегося после проводов Лешки.

— Выпьем за здоровье симпатичной сварливой старушки, за которой бегают молоденькие пижончики, — сказал он шутливо, намекая на тот недавний случай, когда какой-то молодой человек помог ей дотащить сумку с базара и по пути подговаривался насчет свидания.

— Выпьем лучше за сына, чтобы у него там все было хорошо, — сказала она с грустью.

Павел Сергеевич не возражал.

— Я так мучаюсь, что согласилась отпустить Алешеньку, — пожаловалась она. — Почему ты не отговорил его?

«Как бы не так, отговоришь», — подумал он и сказал:

— Ты напрасно так волнуешься. Не маленький, девятнадцатый год парню.

— Да, но там же тайга, глушь. Медведей, наверное, полно и этих, ну, страшных лесных кошек — рысей! Я об этом как-то не подумала, а сегодня прочитала в энциклопедии: прыгают с деревьев — ужас какой-то. А мальчик всю жизнь прожил в городе.

— Что ты, Клавочка, какие рыси? Уже год, как там шумят машины, по всей трассе вырублена просека. Звери давным-давно разбежались.

— А что за люди там, на твоей трассе? Они не испортят нашего мальчика?

— Отличные люди. Чугреев — порядочный человек и строгий. Он их там, знаешь, держит ой-е-е как. Но и в обиду не даст. Я, когда был у них, спросил у рабочих в шутку: «Как бригадир, не сильно зажимает?» — «Что вы, — отвечают, — с таким бригадиром не пропадем». Кто бы додумался завести корову на трассе? Он. В одном колхозе купили. Молочко парное пьют. «Кончим трассу, — говорят, — пир устроим». Нас приглашали.

— С тобой никогда серьезно не поговоришь. Вечно ты увиливаешь, а я волнуюсь — он такой доверчивый и непрактичный.

— А ты хочешь, чтобы в восемнадцать лет он был ловкачом-комбинатором?

— Я была бы спокойнее. Знаешь, Павел… — сказала она и замолчала в нерешительности.

Он отодвинул тарелку. Разговор начинал портить ему аппетит.

— Что, Клавдия? — Его всего коробило, когда она, обычно называвшая его Павлушей, вдруг говорила «Павел».

— Я разговаривала с Асей… Жена директора политехнического ее хорошая приятельница. Ася обещала переговорить с ней насчет Лешеньки…

— Хо! — воскликнул Павел Сергеевич, сразу смекнувший, куда клонит жена. — Ты пойми, Лешка не согласится ни на какие протекции. Уж я-то его как-нибудь знаю.

— Много он понимает, твой Лешка! — она тоже повысила голос.

— Много не много, а то, что понимает, понимает правильно!

— Правильно, правильно. Тебя интересует только твоя репутация, как бы кто не подумал плохо. Ты честный, ты правильный, ты хороший для всех, кроме своей семьи, — в глазах у нее уже дрожали слезы.

Она вскочила, убежала за платком. Павел Сергеевич понуро вертел пустую рюмку и внутренне спорил с Клавой.

Конечно, материально они живут не бог весть как, но и не хуже других, зато живут честно. Не разуты, не раздеты, мясо каждый день едят, телевизор купили…

— Вот посмотри, Мартыновы, — она уже не плакала, голос звучал звонко, зло, — Петр Петрович не меньше тебя начальник, а не стесняется, и все у них есть: и холодильник, и стиральная машина, и гарнитур. И жена его не давится, как я, дура, в очередях — ей все на дом привозят. Короче, вот что, — сказала она ледяным тоном, — хватит. Я все терпела, пока рос Лешка, теперь хватит. Ты с утра до вечера на работе, тебе интересно, а что дома творится, тебе наплевать. Хватит. Я тоже пойду работать.

— Ну, пожалуйста, иди. Разве я возражаю? — сказал Павел Сергеевич, удивленный таким поворотом разговора. — Но куда?

— В горторготдел! — сказала она с вызовом. — Ася обещала устроить.

Павел Сергеевич встал, резко отодвинул стул, ушел на балкон. До вечера они не разговаривали. Он сидел в одной комнате, она — в другой. Когда он лег спать, она вошла в спальню. Взяла свою подушку, задержалась на пороге:

— Мне нужны деньги, три тысячи. Есть столовые гарнитуры, Ася достанет, — и помолчав, ожидая, что он скажет, добавила: — Стыд, позор, людей не могу пригласить.

Павел Сергеевич отвернулся к стене.

3

Проверять, какой Лешка сварщик, собралась целая комиссия: все, кроме Зинки, она бренчала кастрюлями под навесом.

Даже Митрич, и тот выполз погреться на солнышке. Чугреев был за главного. Яков и Гошка подкатили к САКу пару «катушек», обрезков трубы, состыковали их ровными торцами, привернули струбцину со сварочным проводом. Все уселись тесно рядком на газопроводе, приготовились.

С откидным щитком, в новом брезентовом костюме, Лешка стал перед «комиссией» держать экзамен.

— Заводи! — приказал Чугреев.

Волнуясь, Лешка торопливо подошел к САКу, взялся за заводную ручку.

— Отставить! — крикнул Чугреев, — Как берешься? Палец выбьет. Берись всей пятерней, большой палец вместе. Вот так. Давай.

Застоявшийся двигатель раскручивался долго.

Лешка вспотел.

Рабочие захихикали.

— Давай, давай, жми до горы! — вопил Яков. Левый глаз его совсем заплыл, синяк растекался по всей щеке.

— Отдача есть? — серьезно спросил Чугреев.

— Какая отдача? — остановился Лешка.

— Ну, двигатель сопротивляется?

— Еще как!

Валька громко прыснула.

Чугреев усмехнулся.

Мосин презрительно сплюнул:

— Кино!

— Что? — не понял Лешка. Щиток съезжал ему на нос, брюки спадали, на кончиках ушей, как клипсы, сверкали капли пота.

— Комедия, — пояснил Гошка.

Все засмеялись, даже Мосин.

— Ну еще покрути, — сказал Чугреев.

Лешка покрутил еще — выкрутился до изнеможения, бросил ручку.

— Это какой двигатель? — спросил Чугреев.

Лешка поправил щиток, заглянул в двигатель.

— Внутреннего сгорания, — сказал он, с трудом переводя дух.

— Правильно. А еще какой?

— Без стартера.

— Ну это и так ясно. Что значит САК? Расшифруй.

— Сварочный агрегат карбюраторный.

— О! Кар-бю-ра-тор-ный. А для чего карбюратор?

— Для приготовления горючей смеси.

— Профессор! А где карбюратор? Покажи.

Лешка ткнул пальцем.

— Правильно. А ну-ка сообрази, из чего получается горючая смесь?

— А чего тут соображать-то? Из бензина и из воздуха.

— Эй, академик, почему движок не заводится? — выкрикнул Гошка.

Все заржали.

До Лешки только теперь дошло, что его разыгрывают. Он снял щиток, скинул куртку, не обращая внимания на хохот и выкрики, полез проверять двигатель. «Система питания, система зажигания», — деловито бормотал он, трогая трубки и провода.

— Кто отсоединил клемму от аккумулятора? — завопил он через минуту. — Это нечестно!

— Так и было! — крикнул Яков, повизгивая от восторга.

— Давай крути, движок на поту работает, — острил Гошка.

Лешка отмахнулся, начал снова шарить в поисках какой-нибудь «козы». Так и есть! Регулировочная игла карбюратора закручена до отказа, кнопка воздушной заслонки вдавлена.

Видя, как Лешка толково настраивает двигатель, «комиссия» примолкла.

Обежав вокруг САКа, Лешка еще раз все внимательно осмотрел и только тогда взялся за ручку. Двигатель закашлял, как простуженная собака, и вдруг оглушительно затарахтел.

Лешка сбросил газ, подрегулировал обороты. Красный, торжествующий, нацепил щиток, напялил брезентовые рукавицы, вставил в державку электрод, с маху чиркнул по катушке — искры с треском и дымом вылетели из-под электрода.

— Разрешите начать?

— Валяй!

Лешка опустил на лицо щиток, склонился над стыком.

Вспыхнула, затрещала дуга. «Комиссия» прикрылась от света ладонями.

Хихикая, Валька потихоньку слезла с трубы, на цыпочках, боком-боком прокралась к САКу.

Быстро завернула иглу карбюратора и спряталась за кустами.

САК потарахтел немного и «скис» — заглох. Лешка в недоумении потоптался возле двигателя, потрогал краник бензобака, пошевелил иглу карбюратора — что за чертовщина! — завернута.

С подозрением покосился на «комиссию»: «комиссия» тряслась и раскачивалась от хохота. Лешка завел двигатель, начал варить.

Валька выждала, пока Лешка увлекся, подкралась к САКу и только было взялась за иглу, как Лешка внезапно повернулся, сбросил щиток.

Она взвизгнула, понеслась к вагончикам, Лешка за ней. Они промчались мимо навеса, пересекли поляну и скрылись в лесу.

За буйными кустами малины Валька вдруг остановилась, круто повернула навстречу Лешке. Он повалил ее в траву. Торжествуя, прижал на обе лопатки. Валька раскинула руки.

— Ну… — прошептала она чуть слышно, тяжело дыша.

У Лешки помутилось в глазах, он лежал, опираясь руками на ее плечи.

— Ну… — повторила она и потянулась к нему лицом.

Он близко-близко увидел ее глаза — большие зеленые ягоды крыжовника. Она повела плечами — его руки соскользнули в траву.

Он почувствовал теплое частое дыхание, запах духов… Валька резко оттолкнула его, он неловко поднялся, с пылающим лицом, с бешено бьющимся сердцем.

— Дай руку, кавалер! — рассердилась она. — Весь сарафан измяла из-за тебя.

Не глядя на нее, Лешка помог ей встать. Она отряхнулась, хмуро сказала:

— А ты еще совсем теленок. Пошли!

Когда они вернулись к САКу, «комиссия» разглядывала Лешкину работу.

— Мазня! — громко сказал Мосин и с презрением плюнул в сторону.

— Научится, — возразил Чугреев. — Теорию он хорошо знает.

— Пусть катит к папе, — не унимался Мосин.

— Жалко тебе, что ли? — вступился Яков. — Пусть потрется, шелуху сбросит.

— Отставить разговорчики! — скомандовал Чугреев. — Валюха, сделай снимок этого шва, покажи хлопцу. Для сравнения пусть посмотрит мосинские швы.

С просеки донеслось гудение мотора. Петляя по извилистой дорожке и поднимая клубы пыли, к стану приближался «газик».

— Смотрите-ка, никак сюда рыжий прется! — крикнул Яков.

— Странно, — сказал Чугреев, — отпрашивался за ягодами…

Рыжий Николай привез долгожданную весть: на станцию прибыли трубы, два «МАЗа» и трубоукладчик ТЛ-4. Рабочие возбужденно загалдели. Чугреев поднял руку, требуя внимания:

— Ша! Значит, так. Надо срочно разгружать. Калымщики в Лесихе пусть бросают сруб, пойдут такелажить на станцию. Мосин, Георгий и ты, Яков, готовьте центраторы и лежаки. Родион Фадеич, найди подходящие сосенки, подтащи ребятам. Валюха, возьмешь Алексея себе, расскажи и покажи. Пусть инструкцию вызубрит и сдаст. Пока Митрич болеет, будет помогать тебе. Пекуньков! Поедешь со мной на станцию, примешь трубоукладчик. Николай! «МАЗы» с шоферами?

— Так точно, — вытянулся по-солдатски Николай.

— Отлично! Всем все ясно? Поехали!

Валька показала Лешке стол, кюветы, экран — то, что он мельком уже видел. Объяснила, для чего все это и как этим пользоваться. Потом вытащила из стола плоскую жестяную банку с крышкой и гибкую, но тяжелую кассету.

— Чтобы зарядить кассету, надо открыть банку, отрезать от рулона рентгеновской пленки один виток, вставить в кассету и плотно закрыть банку, — объяснила она. — Все это делается в темноте, иначе пленка засветится.

Лешка слушал потупясь. Его охватила легкая дрожь. Там, за кустами малины, он оробел — это ясно. И Валька, конечно, презирает его. Но он не трусил — просто ошалел, и сейчас он ей докажет…

— Закрой-ка дверь, — сказала Валька, опускаясь на колени возле банки и кассеты. — Сейчас попробуем зарядить.

Лешка прикрыл дверь, щелкнул замок. В кромешной темноте ощупью пошел к Вальке.

— Смелее, не бойся, — услышал он насмешливый голос. Она крепко взяла его за локоть, потянула вниз. — Вставай на колени, так удобнее.

Руки их соединились на кассете.

— Сначала открывай кассету, ну…

Лешка сосчитал в уме до трех и, ощупью скользнув руками между Валькиных рук, крепко обнял ее. Валька удивленно охнула.

Они стояли на коленях, вплотную друг к другу. Лешка сжимал ее изо всех сил, искал губами ее рот. Она крутила головой, тихо смеялась.

Вдруг вся она ответно напружинилась, глубоко и часто задышала и сама — жадно и торопливо — впилась в Лешкины губы.

Далеко, словно где-то в ином мире, затарахтел трактор. Гул мотора сначала нарастал, потом стал слабеть — удаляться. Валька с трудом оторвалась от Лешки, перевела дыхание.

— Первый раз в жизни целуюсь на коленях, — сказала она смеясь.

— Я тоже, — хрипло прошептал Лешка.

— Ты не умеешь целоваться.

— Я быстро научусь…

Заскрипела, хлопнула наружная дверь, за стеной раздались шаркающие шаги.

— Валюха, — донесся хриплый голос Митрича. — Ты где там?

— Здесь я, — откликнулась Валька.

Митрич толкнулся в дверь.

— А че заперлась?

— Новенького учу, — она прыснула, прижалась к Лешке.

— Ну-ну, я, слышь-ко, прилягу, спину сводит, три пишем — два в уме. — Вздыхая и кряхтя, он ушаркал к своей лежанке.

Валька ткнулась лбом в Лешкину щеку.

— Господи! Как он мне надоел.

— Давай я поменяюсь с ним вагончиками, — предложил Лешка.

— Ишь ты какой быстрый. — Она оттолкнула его от себя. — Хватит баловать в рабочее время. Давай-ка заряжай кассету…

С заряженной кассетой они вышли из вагончика. Лешка захватил по пути спрятанный в яме свинцовый контейнер, похожий на двухпудовку, только потяжелее, с острыми ножками-упорами и никелированной рукояткой на боку.

— Не вздумай поворачивать рукоятку, — строго предупредила Валька, — а то шевелюра вылезет.

— Вся?

— Начисто. Будешь как Родион Фадеевич.

— А он что, поворачивал рукоятку?

— Не знаю, что он поворачивал, но тебе не советую походить на него. — Она рассмеялась. — Я лысых не перевариваю.

Они подошли к сваренным Лешкой трубам. Валька катнула их ногой, остановила в таком положении, что шов оказался на земле. Лешка приподнял за край. Валька ловко подсунула под шов кассету, прижала бандажиком.

— Ставь контейнер. Не на стык — рядом. Вот так. Поверни рукоятку.

— А шевелюра? — закричал Лешка.

— В таком положении не страшно, излучение пойдет в землю. Давай!

Лешка повернул рукоятку, Валька отсчитала про себя несколько секунд.

— Закрывай! Бери контейнер да пошли проявлять пленку.

Они снова закрылись в лаборатории, проявляли пленку, хихикали и целовались. Когда закрепленная пленка подсохла, Валька включила экран, заговорила серьезным тоном:

— Вот видишь, темные пятна и крапинки, — показывала она на изображение шва. — Это непровары и шлаковые включения. А эта полоска — трещина. Спешил, значит. Самый страшный дефект. Проходит месяц, два, год. Труба «дышит»: то расширяется летом, то сжимается зимой. Трещина превращается в дыру. Начинается утечка газа. Представляешь, газ месяцами расползается по низинам, заполняет лес, висит удушливой пеленой. И вдруг — бац! — молния или случайная спичка. Вся эта махина взрывается, горит лес, гибнут люди. Города и заводы остаются без газа. А теперь смотри шов Мосина.

Она пошарила в столе, вытащила глянцево-черную пленку.

— Хотя бы эта.

Лешка ахнул. На сером фоне металла тянулась красивая с волнистыми краями однородно-темная полоска. Как он ни всматривался, никаких крапинок не обнаружил.

— Ну, что скажешь, сварщик? — насмешливо спросила Валька.

— Колоссально!

— Мосин очень добросовестный сварщик. Он тебе хоть кверху ногами сварит.

— Странный человек.

— Ну, знаешь ли, одно дело Мосин как человек, другое — как работник. Он пятнадцать лет варил на разных стройках.

— Я не об этом, — загорячился Лешка. — По-моему, какой человек, такой и работник. Мне кажется, что он просто притворяется хорошим работником.

— А ты, оказывается, злопамятный мальчишка. Надо от тебя подальше, — она в шутку отодвинулась от него вместе с табуреткой. Он обиженно поджал губы, нахохлился.

— Это он злопамятный. Кто-то когда-то обидел — до самой смерти будет вымещать на других.

— Эх ты, — она придвинулась вплотную к нему, приткнулась плечом к плечу. — Вот ты наверняка считаешь себя хорошим человеком, а работник из тебя какой?

— Пока никакой, потому что только начинаю. Важно быть человеком, ремесло — дело наживное.

— А ты уверен, что сохранишь в себе человека, наживая ремесло?

— Я? Уверен! Люди в основном из-за страха превращаются в подлецов, а я ничего не боюсь.

Щелкнул тумблер. Валька выключила экран. Лешка вздрогнул. Валька тихо засмеялась.

После первого «урока» Лешка вернулся в свой вагончик как очумелый. Лицо пылало, губы распухли и казались чужими.

Он с трудом забрался на полку, попробовал было читать, но строки расплывались перед глазами, мысли путались.

«Хорош, нечего сказать, — думал он. — Два курса за год. Ишь, чего выдумал — балбес! Этак ты две строчки не осилишь…»

Снилось ему заседание школьного комитета комсомола.

В тесной клетушке, бывшей кубовой, набилось полно народу, какие-то незнакомые ребята с мутными опухшими лицами, с глазами, как прорези для монет. Но самое странное: на секретарском месте не он, Лешка, а Витька и Толька, двоечники, сидят, примостившись на одном стуле и в одном на двоих пиджаке.

Лешка вглядывается пристальней и неожиданно узнает свой пиджак — он потрескивает в швах, вот-вот разлезется.

— Зачем вы надели мой костюм? Вам что, холодно? — не выдерживает Лешка.

— Нам не холодно и не жарко, — говорят они одним на двоих голосом. — И это вовсе не костюм, а твоя шкура. Помнишь, ты все кричал: «Посидели бы в моей шкуре, узнали бы, как надо ценить время»? Вот мы и сидим.

— А что вам, собственно, здесь нужно? — подозрительно оглядываясь, спрашивает Лешка.

— Взять его! — командуют Витька и Толька.

Парни с глазами-прорезями в один миг скручивают ему руки, подводят к столу, накрытому красной скатертью.

— Ну, что, попался, моралист? — скалят зубы Витька и Толька. — Отвечай, распутная душа, что у тебя было с девицей по имени Валька?

Похолодев, Лешка обводит всех прищуренными глазами и вдруг в темном углу замечает сидящего на корточках человека — поблескивающее пенсне, два золотых зуба в оскале улыбки, гладкая светлая дорожка ото лба к затылку.

— Папка?! — поражается Лешка.

— Да, да, сына, это я, — ласково говорит отец, устраиваясь поудобнее. — Отвечай, что у тебя было с девицей по имени Валька?

— Но почему здесь? Разве ты не мог спросить меня дома? — с горечью восклицает Лешка.

— Я ни при чем, сына, — вкрадчиво говорит отец, прикрывая веки, — это они требуют…

— Но обязательно ли об этом рассказывать? Позволь мне не отвечать, — умоляет Лешка.

— Нехорошо, сына, — сладенько тянет из угла отец, и Лешке кажется, будто он незаметно подмигивает, дескать, скажи, лишь бы отвязаться.

— Нет! — с силой говорит Лешка. — Я отказываюсь отвечать.

— Ага, — тянут плаксивым голосом Витька и Толька, — а нас так заставлял. Это нечестно.

Кто-то рывком сдернул с него одеяло. Лешка вскочил, треснулся лбом о потолок, повалился на постель.

— Тихо, ш-ш, — Чугреев прижал палец к губам, — люди спят.

Лешка протер глаза. Солнечные блики ползали по светлому потолку вагончика, в раскрытое окно заглядывала сочная ярко-зеленая лапа лиственницы. Рядом на ветке звонко цыркала трясогузка. Из темного угла, где спал Мосин, доносился храп с присвистыванием. На соседней полке, разинув щербатый рот, посапывал Яков.

Чугреев улыбался.

— Вставай, поедем на станцию, отца встречать.

Лешка подпрыгнул:

— Папку?

— Тихо! Жду в машине. Быстро!

Большой из белой жести умывальник был прибит к лиственнице — за вагончиками, с противоположной стороны от входа. Обегая первый зеленый, Лешка вспомнил о Вальке — вспомнил вдруг, как споткнулся. Захотелось увидеть ее сейчас же, немедленно, во что бы то ни стало.

Он подкрался к окошку, заглянул внутрь. На нижней полке серым клубком спал Митрич. Верхняя была пуста — не тронута. «Не ночевала!» Как оглушенный, поплелся к умывальнику. Подстывшая за ночь вода не радовала, страшные картины возникали в его воображении. Он вытерся подолом рубахи, затрусил к машине.

Мотор работал на малых оборотах. За рулем сидел сам Чугреев. «Неужто с рыжим?» — мелькнула ужасная догадка.

— А где Николай? — спросил он чуть дрогнувшим голосом.

— Спит, — сердито сказал Чугреев, включая скорость. — Да садись ты скорее. Возишься как баба.

— Где спит?

— На месте.

— На каком месте?

— На своем! Чего ты переживаешь за него? — Чугреев скосился на Лешку. — Спит в вагончике. Теперь успокоился?

У Лешки отлегло от сердца: значит, не с рыжим. Ему очень хотелось спросить, где же в таком случае Валька, но, взглянув на Чугреева, он промолчал.

Павел Сергеевич ждал их на «пятачке» возле сруба. В светлом габардиновом пальто, коричневой шляпе, в пенсне, с портфелем, чемодан у ног, он странно выглядел: какой-то робкий, помятый, невыспавшийся.

Лешка кинулся к нему — обнялись. Отец чмокнул, как обычно, в висок, потряс за плечи.

Подошел Чугреев, поздоровался.

— С приездом!

— Спасибо. Как жизнь?

— Шуруем помаленьку.

— Ну что, поехали?

— Поехали.

Чугреев отлично вел машину: без рывков, плавно тормозил, вовремя переключал передачи, перегазовку делал так ловко, что Лешка никак не мог уследить.

— Вот у кого учись ездить, — сказал Павел Сергеевич Лешке и пояснил Чугрееву: — А то ко мне все пристает: научи да научи.

Польщенный Чугреев кивнул:

— Между делом подучу как-нибудь! Сам-то вроде и не учился, сел и сразу поехал. Правда, от немцев драпали, шоферу разнесло череп, а я в кабине сидел. Хошь не хошь поедешь, когда сзади с автоматами бегут. А потом, когда в Польшу вошли, на всяких-разных наездился: на «студерах», «виллисах», на «опелях», на «фиатах», и на «БВМ», и на «доджах», и на «рено», всех и не упомнишь.

Павел Сергеевич слушал рассеянно, все поглядывал в окно — на трассу.

— Какие новости в управлении? — многозначительно спросил Чугреев.

— Новостей полон рот, что ни день — новость, — уклончиво ответил Павел Сергеевич.

Давя улыбку и, видимо, не в силах удержаться от вопроса, Чугреев спросил:

— А как там насчет квартирки? Есть какой-нибудь просвет?

— Да, — Павел Сергеевич оживился, — горсовет наконец-то выделил десять квартир. Дом будет сдаваться примерно через месяц. В месткоме уже пыль до потолка — делят.

— Меня там не забудут?

— Ну как же, у тебя вторая или третья очередь.

— Вторая, — уточнил Чугреев.

— Тем более. Правда… — Павел Сергеевич замялся. — Правда, уже нашлись деятели, которые кричат, чтобы не давать Чугрееву квартиру…

— Это почему же?.. — грозно спросил Чугреев.

— Разнюхали каким-то образом твою семейную историю. У семьи, дескать, есть квартира, а ему одному и общежития хватит. Понял?

— Нет у меня семьи! — сказал Чугреев, повышая голос. — Я не живу с ней с пятьдесят второго года.

— Я-то знаю, другим попробуй докажи, — вздохнул Павел Сергеевич.

Чугреев свирепо уставился на дорогу. «Газик» рванулся, запрыгал на буграх и колдобинах, но тут же затормозился. Чугреев сбросил газ, машина снова покатилась ровно.

— Но вы-то можете замолвить за меня словечко? — спросил он с тревогой и просьбой в голосе. — Уж сколько лет мыкаюсь.

Павел Сергеевич поспешно согласился:

— Конечно, конечно, Михаил Иванович, в этом ты не сомневайся: замолвлю. Обязательно замолвлю. А с трубами ты здорово развернулся, — похвалил он Чугреева. — Все разгрузил и уже отбраковал. Я подходил, смотрел. Молодец!

— Да, вместе с Валентиной почти всю ночь отбраковывали.

Лешка тихо ликовал: Валька всю ночь работала, значит, все в порядке. Но где же она заночевала? У той же старушки?

— Много браку, — хмуро сказал Чугреев.

— Я знаю, в этой партии много. Трубы свалились внезапно. Пока раскрутится сварка на базе, решил подкинуть тебе малость, чтобы ты не простаивал, — пояснил Павел Сергеевич. — В дальнейшем пойдут секции по две трубы. Будет попроще.

Чугреев одобрительно кивнул.

На просеке показались стрелы трубоукладчика, синий дымок под навесом. Сверкнули окна вагончиков.

— Это какая Валентина? — спросил вдруг Павел Сергеевич. — Беленькая? Хохотунья?

— Она самая. — Чугреев улыбнулся, лицо его посветлело. — Хорошая девчушка…

— Замуж ее еще не выдал?

— Нет, гуляет — не скучает.

Чугреев развернулся на поляне, затормозил у коричневого вагончика.

Павел Сергеевич обернулся к Лешке:

— Ну, сына, мы пойдем потолкуем, а ты разберись-ка с чемоданом. Мать там напаковала — жуть! Напиши письмо, да побыстрее. Через час уеду.

Лешка выволок из машины чемодан, тут же на траве раскрыл — елки-палки! — доверху забит свертками, коробками, пачками.

В растерянности он постоял над ним на корточках, вдыхая запах ванили, сыра, копченостей, решительно захлопнул, потащил к навесу.

У печки, сидя на сосновой чурке, Зинка чистила картошку. Нечесаная и неумытая, сонными глазами посмотрела на Лешку, зевнула.

Он закинул чемодан на стол, рывком перевернул его, постучал кулаком по дну. Зинка растерянно всплеснула руками.

Лешка поманил ее и прошептал таинственным голосом:

— Разделишь на всех поровну. Будут спрашивать откуда — молчок.

— А что же мне сказать? — разинула рот Зинка.

— Соври чего-нибудь, я разрешаю. Скажи, что приберегла, из старых запасов. — Он приложил палец к губам. — Тс-с! Валька где, не знаешь?

Удивленная, Зинка затрясла головой:

— Н-не…

Павел Сергеевич снял плащ, прошелся по вагончику. Задумчиво провел рукой по корешкам книг на полочке, повернулся, потрогал ружье:

— Охотишься?

— Нет, настрелялся в свое время, до сих пор сыт. Рыбачу.

Чугреев сел к столу, выставил вторую табуретку и предложил:

— Садись, Павел Сергеевич.

Усевшись, Павел Сергеевич помолчал, вздохнул, решился:

— Сверху спущен новый срок — декабрь.

Чугреев нахмурился, замотал головой.

— Подожди, не мотай головой. Все твои возражения я знаю и понимаю. Сейчас надо думать не о том, что это невозможно, а как закончить трассу в срок.

— А что тут думать! — с силой сказал Чугреев.

— Подожди, я тебе еще раз повторяю: разговор о трудностях и невозможности — в пользу бедных. Существует только один вариант: пустить газ до пятого декабря. Вот я и приехал, чтобы посоветоваться с тобой, как это сделать.

Чугреев потеребил нос, задумался.

— М-да… Задачка, — протянул он. — Двадцать пять стыков в день получается. Два стыка в час, если вкалывать по двенадцати часов. Нормально у Мосина стык варится за полтора-два часа при четырехслойном шве. Вот и считай, Павел Сергеевич, что выходит: тридцать — сорок часов в сутки. Давай еще двух сварщиков, двух прихватчиков, двух слесарей и два сварочных агрегата. И два трубоукладчика с машинистами, и по два такелажника к ним. И два вагончика…

— Хватит, хватит… — засмеялся Павел Сергеевич. — Что-то у тебя все двоится сегодня.

— Ни грамма не пил. А двоится потому, что срок надвое режешь.

— Так это не я — нам режут.

— Я тебя понимаю, но и ты меня пойми.

Павел Сергеевич понимал: конечно, из такой бригады, как у Чугреева, много не выжмешь, — но и другое знал Павел Сергеевич по опыту: любой бригадир, тем более такой, как Чугреев, всегда имеет «заначку», резерв, и никогда не раскроется и не пустит его в дело, пока как следует не прижмешь.

В том, что заначка есть, Павел Сергеевич не сомневался, но какова — вот это-то и требовалось определить.

Другой на его месте провел бы хронометраж, засек бы фактическое время на сварку одного стыка, проследил бы с карандашом в руке за всеми операциями и таким образом узнал бы все, что требовалось. Узнал бы, но какой ценой! На всю жизнь обидеть бригадира, оттолкнуть недоверием бригаду, вместо живого человеческого взаимопонимания — сухие формальные отношения: раз ты так, то и мы так, от сих до сих и не больше. Это наверняка значило бы обречь дело на провал.

— Что же будем делать, Михаил Иванович? Подавать в отставку? — обратился он к нему полушутя-полусерьезно.

Чугреев пожал плечами, усмехнулся.

— Выше головы не прыгнешь.

— Это смотря как прыгать. Если с трамплина да кувырком, так получается выше головы.

— Ну это в цирке, я же не циркач.

Павел Сергеевич достал «Беломор», предложил Чугрееву, тот нехотя взял папиросу, лениво размял ее, глядя в пол, легонько постучал мундштуком о корявый ноготь большого пальца.

— По проекту заложен четырехслойный шов. Толщина стенки трубы одиннадцать миллиметров. По нормам для такой толщины разрешается шов в три слоя… — Прищурясь, он искоса внимательно посмотрел на Павла Сергеевича: его черные глаза засветились синими матовыми огнями.

Павел Сергеевич усмехнулся. Хитер бригадир!

— Это ты по моим полкам пошарил, а ты по своим пройдись, по своим.

— А какие мои полки? Расставить людей, следить, чтобы простоев не было, материалами обеспечить, вот и все мои полки, — небрежным тоном перечислил Чугреев. — За это отвечаю.

Каким-то внутренним чутьем Павел Сергеевич почувствовал, что пора прекращать этот разговор: Чугреев уперся, не сдвинешь.

— Ну, ладно, оборудование я тебе кое-какое подкинул, буду еще пробивать. Но прошу тебя, Михаил Иванович, сделай все возможное, чтобы трасса пошла. Вот новый график монтажа, с сегодняшнего дня. Посмотри, подумай. Кровь из носа — надо выполнять.

Чугреев посмотрел график, крякнул, качая головой, сунул листок в стол.

— Я хочу с народом потолковать, — сказал Павел Сергеевич. — Как ты считаешь?

— Вот это ты правильно решил, с людьми надо потолковать.

Они вышли на поляну.

Восходящее солнце ослепительно сияло сквозь верхушки деревьев. Крыши вагончиков матово блестели — от них подымался парок.

Павел Сергеевич глубоко вдохнул прохладный утренний воздух.

— Эх, красота какая! Начало осени. Природа живет сама по себе, живет, чтобы жить. А мы все выдумываем, усложняем, запутываемся в своих же сетях.

Чугреев промолчал. С просеки, нарастая, доносилось злобное рычание мотора, лязганье металла: первый «МАЗ» делал свой первый трудный рейс.

Собрание было кратким.

Павел Сергеевич рассказал рабочим о важности комбината, а следовательно, и трассы, назвал новый срок и высказал убеждение, что бригада справится с задачей, рассказал, что по всей стране поднимается новое движение — борьба за коммунистический труд, призвал монтажников тоже включаться в это нужное и важное дело, пожелал успехов.

Рыжий Николай спросил: «Не повысят ли нормы, если начнут заколачивать по два, по три тарифа?» Пекуньков как профорг поинтересовался, как бороться за звание, как оформлять и что это звание дает. Чугреев пожаловался насчет запчастей.

Павел Сергеевич ответил на вопросы и вручил Пекунькову экземпляр «Типового положения».

Официальная часть закончилась, заговорили кто о чем.

Мосин неловко потоптался возле Павла Сергеевича и, смущаясь, грубовато сказал, что надо бы на два слова.

— Я это… спросить, — начал он запинаясь, когда они отошли в сторону. — Вы тут насчет звания говорили… Так это как оно, для всякого-любого? Мне вот, к примеру, можно?

— Почему же нельзя? Пожалуйста.

Мосин нервничал, бил носком землю, тер о штаны потные руки, черный рот его дрожал и кривился не то в улыбке, не то от боли. Он хотел что-то сказать, но, видно, язык не поворачивался. Павел Сергеевич вдруг вспомнил: «Это же тот самый Мосин!» — и почувствовал острую жалость.

— Вас беспокоит ваше прошлое? — спросил он задушевно.

— Да, — ответил глазами Мосин.

— Я думаю, что вы тоже можете соревноваться. Возьмите на себя обязательства и выполняйте. Пекуньков вам объяснит. Это будет очень кстати. Придется крепко поработать, чтобы сделать трассу в срок.

Мосин заулыбался, монотонно повторяя: «Ага, ага, ага».

— А бумагу мне дадут? — спросил он, помявшись.

— Какую бумагу?

— Ну, что я вот такой, со званием.

— Дадут. Чугреев напишет вам характеристику, местком рассмотрит ваши обязательства и, если вы их выполните, даст.

Мосин отрывисто, странно засмеялся: «Хы-хы», — и вперевалочку, как бы приплясывая, покатился к своему САКу.

С письмом подбежал Лешка.

Павел Сергеевич обнял его за плечи, повел по поляне к «газику».

— Ну как, сына, нравится тебе здесь?

— Здорово! Меня назначили контролером, — с гордостью сказал Лешка. — Буду проверять швы! Но, знаешь, хочу по-настоящему научиться варить. Сварщик — это сила! Как ты считаешь?

— Контролер тоже фигура. Я тебе так скажу: важна не специальность — важен сам человек, каков он, вот в чем дело.

— Точно! Недавно спорил тут… — Лешка смутился, — с одним человеком. Я точь-в-точь твоими словами ей сказал.

— Кому это «ей»?

— Вальке, то есть начальнице моей.

Павел Сергеевич внимательно посмотрел ему в глаза, Лешка выдержал взгляд.

Возле «газика» они простились.

Чугреев завел мотор. Переваливаясь на кочках, «газик» покатил на просеку. Навстречу полз нагруженный трубами «МАЗ».

Разгорелся жаркий, звонкий день. На поляне лязгал и ревел трубоукладчик, тарахтел САК, грохотали кувалды. Два «МАЗа» подвозили трубы. Один завозил трубы вперед по ходу монтажа, туда, где урчал трубоукладчик Родиона Фадеевича. Такелажил там рыжий Николай — раскладывал трубы вдоль траншеи на заготовленные бревна-лежаки. Второй «МАЗ» разворачивался на поляне. Разгружал его сам Чугреев. Такелажил при нем Яков. Едва «МАЗ» останавливался, он запрыгивал на прицеп, взбирался на трубы, балансируя, ловил стропы с крюками, цеплял один крюк за конец трубы, со вторым перебегал к кабине. В это время Чугреев подавал трубоукладчик вперед. Яков цеплял второй крюк и — вира помалу! Труба дергалась, плыла вверх. Яков делал с трубы сальто, мчался к лежакам. Главное теперь точно состыковать две трубы, чтобы Гошка мог с ходу приложиться газовой горелкой — прихватить в трех точках. «Майна помалу! На себя! Влево! Чуть-чуть! Еще чуть-чуть!» Яков как дирижер; правой помахивает «вира-майна», левой трусит «вперед-назад». Чугреев слился с машиной. Глаза на Якове, руки — рычаги, ноги — педали. «Майна до отказа!» Большой палец вверх — зазор на ять? Пока Гошка прилип к стыку, передышка. Труба висит на одном крюке. Чугреев закурил, из кабины пополз синий дымок. Стык прихвачен — Яков отцепил крюк. Чугреев подъехал к «МАЗу», и все началось сначала.

Шофер, стоявший на подножке, следил за работой, разинув рот.

После каждой разгрузки Яков хватал кувалду, выправлял кромки труб. Лешка тоже пытался выправлять, но никак не мог соразмерить силу удара с величиной неровности. То бил так, что получались лишние вмятины, за которые сыпались от Гошки матерки, то слишком слабо — кувалда отскакивала как резиновая.

Все работали на Мосина. Разгрузка, стыковка, прихватка — вся эта звонкая прелюдия нужна была для быстрого и четкого исполнения главной «партии» — сварки стыков.

Мосин был тут как солист в оркестре. Варил он быстро, с какой-то даже злостью, с жадной поспешностью набрасываясь на каждый новый стык. Варил как автомат — без отдыха, без перекуров. Лишь изредка, откинув щиток, торопливо глотал из алюминиевой кружки холодный квас, смахивал рукавицей пот со лба и снова припадал к стыку.

Лешка был на «подхвате»: то зачищал кромки труб, то помогал Гошке и Якову центровать стыки, то ворочал ломом, то подтаскивал Мосину электроды. Работы хватало.

Перед обедом на поляну приплелся Митрич в куртке-спецовке, при очках, трезвый и серьезный. Кряхтя и держась за поясницу, он обошел сваренные стыки, словно обнюхал, выбрал один. Постучал по шву молоточком, сбил окалину, затем приложил блестящий стальной шаблон — так и этак. Покрутил носом, замерил в другом месте, удовлетворенный уплелся под навес. Зинка уже расставляла миски.

Обедали молча и торопливо. Мосин ел, склонившись над миской, глядя на тот стык, который не успел закончить. Щи текли двумя струйками по его подбородку, капали обратно в миску.

После первого Зинка выставила по кружке молока и кастрюлю с гречневой кашей, кто сколько хочет.

Лешка ковырнул пару ложек — отвалился.

— Видно, кто как работал, — усмехнулся Чугреев.

— Я еще не разошелся, — сконфузился Лешка.

— Молодой — научится, — изрек Яков.

— Этот молодой пару кромок мне седни запортачил, — беззлобно сказал Гошка. Тонкое продубленное лицо его презрительно сморщилось. — Мне такая кувалда ни к чему.

Чугреев подмигнул Лешке:

— Видал как? Рабочий класс режет в глаз.

— А че с ним чикаться? С таким помощником не то что к пятому декабрю, к маю не кончишь, — равнодушно сказал Гошка.

— Учить надо, — сказал Чугреев.

— А что мы за это будем иметь? — спросил рыжий Николай.

— Бледный вид и тонкую шею, — ответил Гошка.

Яков потянулся к Лешке:

— Дядю Аркашу помнишь? Все они такие, — кивнул он на Гошку.

— Какие «такие»? — с угрозой спросил Гошка, задержав ложку перед ртом.

— Меркантильные, — невозмутимо пояснил Яков.

Зло поглядывая на Якова, Гошка проглотил кашу. Его разбирало любопытство узнать, что значит «меркантильные», но, видно, постеснялся.

— Не слушай этого трепача, Алексей, — сердито сказал Чугреев. — Все, что неясно, подходи, спрашивай — покажут и расскажут. А ты, Яков, — он постучал пальцами по столу, — брось эти свои надменные фокусы. Тебя научили здесь работать, а кто-нибудь взял с тебя хоть копейку?

— Да я же пошутил, Михаил Иванович! — неискренне воскликнул Яков.

— Вот предупреждаю: сейчас время горячее, цацкаться с тобой не буду. Возьму ремень да и отхлещу как следует.

С трудом глотая кашу, Яков криво улыбался.

Рыжий Николай облизнул ложку, похлопал себя по животу.

— Зинка! Дай-ка барабанные палочки, отбой сыграю.

— Чего тебе? — сунулась к нему Зинка.

— Отставить! Шутить изволили, — загоготал он. — Эх, мать моя мамаша гречневая каша, люблю обед и мертвый час.

Зинка ткнула его в кудлатый затылок. Он сверкнул на нее зубами, повернулся к Мосину:

— Мосин ест, как деньги считает. Сколь до обеда зашиб?

Мосин выпил молоко, вытер рукавом губы. Все ждали, что он скажет.

— Не твоего рыжего ума дело. Свои считай, — сказал Мосин и поднялся из-за стола. — Зинка, спасибо.

— На здоровье, на здоровье, — приветливо закивала всем Зинка.

Весь день Лешка то и дело поглядывал, не покажется ли Валька, так хотелось ее увидеть.

Под вечер он наконец решился и подошел к Чугрееву.

— Где моя начальница, Михаил Иванович?

Чугреев, заполнявший листы-наряды, поднял голову:

— А что?

— Да так… Швы надо проверять, уже десять штук.

— На станции она, трубы маркирует. Видел, мелом цифры написаны? Это ее знаки. Ясно?

— Ясно.

Когда стемнело и все пошли умываться, Лешка незаметно заскочил в вагончик, схватил фонарик и через кусты рванул на просеку.

Он шел на закат. Просека тянулась к горизонту, как канал с черными отвесными стенами. Впереди, там, куда упирался канал, светилась оранжевая полоска, придавленная базальтово-темной массой неба и сжатая с боков лесом.

Темнота сгущалась, полоска меркла, тонула за горизонтом. В просветах между тучами брызнули звезды. Поднялся ветер.

Где-то совсем поблизости закуковала кукушка. Лешка насчитал сорок семь. Прибавил свои восемнадцать — получилось шестьдесят пять. Много или мало? Кукушка добавила еще тридцать шесть. Лешка засмеялся — ну, это уже вранье!

Тусклыми огоньками замигала Лесиха, запахло дымком, донеслось тарахтенье движка, гавканье собак, переборы баяна.

Лешка вышел на главную улицу. Желтыми квадратиками окон глядели в темноту черные домишки. На столбах, через один, болтались под ветром неяркие лампочки — вполнакала. Баян сбивчиво выводил мелодию аргентинского танго. Звуки неслись со стороны станции.

Лешка пошел вдоль домов, вслед ему рычали и лаяли во дворах собаки.

На «пятачке» возле клуба в мутном качающемся пятне света плотной массой двигались расплывчатые фигуры — танцевали деревенские парни и девчата. Под фонарным столбом на табурете сидел баянист. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу какая-то девица в белой кофточке.

Валька танцевала с краю. Водил ее высокий парень, так туго перетянутый армейским ремнем, что казался не из рода человеческого, а из отряда членистоногих. «Шофер, — догадался Лешка, — тот самый, который подвозил трубы Родиону Фадеевичу». Валька висла на «муравье», он обнимал ее обеими руками, зарывался носом в ее пышные волосы.

Лешка прокрался к срубу, прижался к темной, пахнущей смолой стене.

Танго казалось бесконечным. Баянист беззастенчиво врал, пропускал в переборах целые куски мелодии, упрощая, скрипел неверными аккордами, кое-как добирался до конца, и снова все повторялось сначала. Наконец он заплелся совсем: хотел с ходу перейти на другой танец, но сбился. Музыка смолкла, сипло выдохнули мехи.

«Муравей» с Валькой застыли на месте.

— Фоксик рвани-ка! — крикнул кто-то.

— «Андрюшу!»

— Сергей, «Андрюшу»!

Валька тряхнула головой, томно высвободилась из объятий, медленно пошла к срубу. «Муравей» пристроился сбоку, обнял за талию.

Лешка шмыгнул за угол.

Они прошли совсем рядом. «Виталий, не шали», — вдруг услышал он ее смеющийся шепот и сразу возненавидел это имя.

Баянист заиграл «Андрюшу». Они повернули вдоль домов, скрылись в темноте. Поколебавшись какой-то миг, Лешка, крадучись, пошел за ними.

В проулке черной махиной громоздился «МАЗ», дальше светилось окно. Они миновали полосу света, остановились. Заскрипел плетень, Валька отрывисто засмеялась. Лешке почудилось, будто она сказала: «Ну…» Плетень затрещал, послышалась негромкая возня, сдавленный смех. В доме распахнулось окно, и старческий голос спросил в темноту:

— Валентина?

— Я, — булькающим голосом отозвалась Валька.

— Пора спать.

— Спите, бабуся, спите, я пойду на сеновал, там душистее…

— Смотри, не вздумайте курить, а то я вас, — проворчала старуха и захлопнула окно.

— Пойдем, провожу, — приятным баритоном сказал Виталий. — Сто лет и три года не спал на сеновале…

Пискнула калитка, две слившиеся в одну фигуры, покачиваясь, прошли через двор.

Лешка, как слепой, смотрел в темноту.

С танцевального «пятачка» на всю деревню разносились прыгающие разухабистые аккорды.

— Эх, Андрюша, нам ли быть в печали! — горланила молодежь. — Играй гармонь, играй на все лады. Заиграй, чтобы горы заплясали и зашумели зеленые сады. И-эх, Андрюша!

Валька приехала на «МАЗе» на следующий день, к вечеру. Сверкнув коленками, выскочила из кабины, помахала шоферу. Как девчонка, вприпрыжку побежала к вагончикам.

Лешка успел заметить, что за рулем «МАЗа» не «муравей», а другой, который подвозил трубы на поляну. Тяжелое проклятье, висевшее над Валькиной головой с прошлой ночи, заметно полегчало. «Раз не он ее привез, значит, они поссорились, — размышлял Лешка. — А поссорились потому, что этот «муравей», хам и подлец, хотел обидеть ее — она надавала ему оплеух». Со злорадным торжеством он представил себе, как сильные Валькины руки хлещут по смазливой и наглой физиономии.

Возмездие свершилось, теперь он готов был совсем простить ее…

— Эй, паря! Оглох? — Мосин дернул его за рукав. — Жми за электродами.

Первым делом Валька забежала к Чугрееву.

Он сидел за столом, щелкал на счетах — подбивал «бабки».

— Здравствуйте, Михаил Иванович! Вот и я, — затараторила она. — На станции все закончили.

Чугреев улыбнулся:

— Молодец, стрекоза. Садись, посиди. Я сейчас.

Валька присела к столу.

Чугреев перекинул туда-сюда несколько костяшек, ухмыляясь, глянул на Вальку:

— А ты все хорошеешь. Не по дням, а по часам — как в сказке.

— Что это вы говорите? — удивилась она. — В краску вогнали.

— Уж не замуж ли собралась? — гнул свою линию Чугреев. — Женщины обычно к свадьбе хорошеют.

Валька кокетливо засмеялась:

— Что вы! Умру старой девой!

— Неужто так плохи твои дела?

— А за кого тут выходить, в тайге?

— Как за кого? Такие орлы вокруг.

— Какие орлы, Михаил Иванович?

— А Пекуньков? А Яков? Тоже женихи что надо.

— Орлы… — захохотала Валька. — Петухи ощипанные!

— М-да… Не подходят, значит?

— Не подходят, — смеялась Валька.

Чугреев нахмурился, в раздумье побарабанил пальцами по столу.

— А что, Валюша, у вас с мужем произошло? Разошлись?

Валька вспыхнула, опустила глаза.

— Откуда вы знаете?

— Не хочешь, не говори, если это тайна.

— Да нет… почему тайна? Разошлись два года назад… Он не хотел, чтобы я на трассах работала, ну и… выпивал здорово. А мне нравится здесь — в городе тесно и душно, да и жить негде. В общежитии надоело, на частной — дорого.

Помолчали.

Валька теребила кофточку, Чугреев задумчиво пощелкивал костяшками.

— Надоело одной? — тихо спросил он.

Она кивнула, поджала губы:

— Пока бегаешь, крутишься, все кажется нипочем. Но как вспомнишь, подумаешь — двадцать восьмой год, почти старуха! Жутко становится. Одной страшно оставаться.

— М-да, такова жизнь, — изрек Чугреев. Он встал, прошелся по вагончику, остановился перед зеркалом. — А из наших никто, значит, не подходит?

Валька покачала головой, засмеялась:

— Не в моем вкусе.

Чугреев пригладил виски, провел ладонью по крепкому подбородку.

— А я? Как по-твоему? — спросил он серьезно. — Орел или петух?

— Вы? — удивилась она, но тотчас спохватилась, кокетливо засмеялась: — Орел, конечно, только… вы ведь не сватаетесь.

Он прошелся туда-сюда, встал над ней — руки в карманах, глаза смеются.

— Боюсь, Валюша, боюсь. Стар, скажешь, некрасив. Нос искусственный, седины полная башка, морда в морщинах…

— Напрасно, Михаил Иванович. Морщины вам к лицу, и вообще вы очень даже молодо выглядите — лет на сорок.

— На сорок, — присвистнул он. — Это издалека…

Он склонился к ней:

— А теперь?

Осторожно, словно боясь спугнуть, тронул золотистые струи волос, погладил виски, чуть сжал ладонями щеки, заглянул в глаза.

Валька запрокинула голову, зажмурилась…

Кто-то постучал в дверь. Чугреев с досадой отшатнулся:

— Кто?

В щель над самым порогом просунулась голова Митрича. Согнувшись крючком, старик пытался поднять на ступеньку ногу и тихо ойкал.

— Что стряслось? — с досадой спросил Чугреев.

Старик все пытался взобраться на ступеньку и смотрел снизу на Чугреева глазами, полными страдания и тоски.

— Да ладно ты, не карабкайся, — Чугреев присел на корточки. — В чем дело?

— Ох, Михаил Иваныч, спасу нет, радикалит, три пишем — два в уме, совсем измусолил, — жалобно-болезненным голосом пропел Митрич.

— Так какого черта ты бродишь? — закричал Чугреев. Ему все время казалось, что старик, ко всему прочему, еще и плохо слышит. — Поди ляжь, укройся потеплее.

— Ох, уж и укрывался и закутывался. Изнутри холод у меня… — Митрич посмотрел лихорадочно-просящими глазами: — Сдобрись, Михаил Иваныч, выручи, век не забуду.

Чугреев сморщился:

— Давай посудку.

Митрич проворно достал из кармана пустую четвертинку. Досадуя на свою слабость, Чугреев пошел, налил ему водки.

— На! Смотри, старый, доконаешь ты себя этим лекарством.

Воровато озираясь, Митрич торопливо спрятал четвертинку.

— Упаси бог! По капельке, по капельке — лексир жизни. Теперь в два приема здоров.

Охая и бормоча благодарности, он уже значительно бодрее поплелся в первый зеленый. Чугреев захлопнул дверь.

— Придуривается старикашка, — раздраженно сказал он.

Валька подняла глаза:

— Он очень больной человек, Михаил Иванович.

— Ну бог с ним. Не выгонять же, в самом деле.

Чугреев мрачно уставился в окно. Свадебное настроение улетучилось. Старик появился как недоброе предзнаменование, как символ совпадения трех жизненных линий.

Чугреев не был суеверным, но верил в приметы — в некоторые. И все-таки он заставил себя довести дело до конца.

— Вот что, Валентина, — сказал он сурово. — Я человек одинокий. С женой не живу уже семь лет и жить не собираюсь. Сын в армии, после службы пойдет в институт. Ты меня знаешь. Я тебя тоже. Ну и… — он усмехнулся, потер кулаком нос, — если я орел, а не ощипанный петух… Ты меня поняла?

Она ответила одними ресницами.

— Подумай, с ответом не тороплю. А теперь, — он поспешно, желая скрыть смущение, собрал в стопку наряды, — вот, надо срочно отправить, чтобы начислили аванс. Подпиши. Здесь сегодняшние стыки.

Валька машинально полистала наряды.

— Без проверки?

— Потом проверишь. Сегодня солдаты едут в город, с ними отправлю.

Она подписала наряды, встала, отошла к двери.

— Я пойду!

— Подожди! — он схватил ее за плечи, стиснул, но, пересилив себя, подтолкнул к выходу. — Ступай.

Ужинали поздно, при керосиновой лампе. Вокруг стекла роем вились мотыльки, тусклый, дрожащий свет падал на руки, на лица, казалось, все дрожит и мерцает, покрытое рябью из света и тени.

Лешка торопливо ел кашу, давился, надеялся после ужина поговорить с Валькой, но она выпила стакан молока и сразу ушла в свой вагончик. Лешка разозлился, сник, снова разозлился: «Не хватало еще, чтобы я бегал за ней!»

Начал жевать медленно, глядя перед собой злыми глазами. Яков, наблюдавший за ним ястребиным взглядом, хихикнул:

— Влопался?

— Что влопался?

Яков маслено подмигнул и выразительно кивнул в сторону вагончиков.

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Лешка, помедлив, напуская на себя равнодушный вид.

Все давно наелись и разошлись по вагончикам, а они все сидели и жевали — кто кого пережует.

Лешка надеялся, что, может быть, выйдет Валька. Яков вообще много ел.

— А ты в самом деле умеешь рокэнролить? — спросил Яков, с интересом разглядывая Лешку.

Лешка подлил себе из крынки молока, выпил залпом, отдуваясь, сказал:

— Запросто! А что, не веришь?

— Удивлен. Сам же говорил, что был секретарем, не вяжется как-то. Если врешь, то молодец, неплохо получается, искренне.

— Уметь танцевать еще не значит танцевать. А вообще-то, к твоему сведению, я никогда не вру. Врал раньше, по молодости, но потом понял: врешь, потому что трусишь. Можно прожить и без вранья.

— Ты мне скажи все-таки, — продолжал Яков, — зачем уметь, если не танцевать?

— Ты про рок-н-ролл?

— Вот именно.

— Все очень просто. В школе у нас парни и девчонки из десятого «Б» собирались у одной и плясали рок-н-ролл. Ну, мы к ним и нагрянули с красными повязками. Они вначале перепугались, а потом, на собрании — вроде диспута «Какие танцы нам нужны»? — поднялись. Насилие! «Рожденный ползать летать не может», попробуйте, дескать, сначала, а потом запрещайте. Мы же, говорят, собираемся поступать в театральное училище. Собрание стало на их сторону, и мне всыпали за перегиб. Потом задумался: как же так, действительно, глупо получается — не знаем, что это такое, а запрещаем. Сам в свое время возмущался насчет разных глупых запретов, а тут… Короче, пошел в театральное училище, какие-то девчонки там с парнями крутились, объяснил им, посмеялись, конечно, научили. И, знаешь, ничего особенного, своего рода акробатика.

Утром Лешка приступил к исполнению своих новых обязанностей: перетаскивать тяжелый контейнер, точно устанавливать его на трубе, принимать к сведению замечания начальницы.

Прошлой ночью он долго не спал и выработал несокрушимую линию жизни.

Во-первых, режим: подъем, зарядка, пробежка до речки, купание. Во-вторых, учеба: хоть тресни, прочитать за день десять страниц. И, в-третьих, Валька: поддерживать холодные, вежливые отношения. Два дня не виделись, а она даже не подошла, не посмотрела в его сторону. Раз она так, то и он так же. Никаких расспросов, никакого любопытства — разговоры только о деле.

Так решил он прошлой ночью. Теперь остается зорко следить, чтобы не поддаться на «провокацию».

За день они засняли все сварные стыки. Валька была задумчива и молчалива, лишь изредка бросала незначительные фразы: «Не так поставил, передвинь ближе», «Открывай, закрывай», «Поехали дальше». Лешка старался не смотреть на нее — боялся, что выработанная линия жизни, такая прямая и «несокрушимая», завьется узелком.

Вечером Валька скрылась в вагончике и не вышла к ужину.

После ужина рабочие завалились спать, Лешка при керосиновой лампе «грыз» свои десять страниц.

— Сегодня будем проявлять, — сказала Валька за завтраком.

Лешка непроизвольно ухмыльнулся.

— Чего ты лыбишься! — взъелась она, но тут же осеклась под взглядом Чугреева.

Зинка наконец-то решилась подать на стол Лешкины гостинцы: корейку, дорогую копченую колбасу, сыр. Рабочие подивились, Зинка промычала что-то невнятное. Чугреев подмигнул Мосину:

— Это нас Алексей угощает.

Мосин невозмутимо кивнул, корейка скрипела под его зубами.

— Альтруист, — насмешливо сказал Яков. — Я бы зажал.

— Молодец, Лешка! — похвалил рыжий Николай, наворачивая колбасу. — Жми и дальше в том же духе. Родина тебя не забудет.

— Трепло, — огрызнулся Лешка.

Сразу после завтрака пошли проявлять вчерашние пленки. Развели свежие растворы, подключили к аккумулятору красный фонарь. Валька была серая и хмурая. Лешка тоже молчал, хотя на языке так и вертелись ехидные вопросики, вроде: «Как спалось на душистом сеновале?» или «Виталий, наверное, получше меня целуется?»

Изредка они касались друг друга то руками, то плечом, и Лешку словно било электрическим током от этих прикосновений.

— Пойдем искупаемся, — предложила Валька, когда они промыли пленки и повесили их сушиться.

«Там-то я и скажу ей все», — твердо решил про себя Лешка.

Быстрая и холодная Тальминка протекала примерно в километре от поляны. Монтажники, уже месяц жившие на одном месте, успели протоптать тропинку.

Валька шла впереди, срывала травинки, загадывала: «Петушок или курочка?» Лешка сердито бурчал: «Петушок». Валька посмеивалась. На ней был легкий сарафан в голубых и красных горошинках. Босые ноги с крепкими загорелыми икрами ступали мягко, пружиняще. Лешка пошел в одних плавках — и теперь отхлестывался от комаров.

На прибрежных полянках, заросших бледно-розовой кашкой, дышали крылышками белые бабочки, звенели кузнечики, потрескивали стрекозы. Над обрывчиком, промытым вешними водами, висели кусты черемухи и малины.

Пологий песчаный берег был усыпан корягами, черной сосновой корой, щепками.

Горячий песок жег ноги.

Мелкая рябь, пробегавшая по реке, искрилась под солнцем и слепила глаза. Далеко, за поворотом реки, шумел перекат.

Валька ловко стянула сарафан, отвернулась от Лешки, поправила лифчик и плавки. Повизгивая и размахивая руками, пошла в воду. Лешка сел на песок, уткнулся лицом в колени. Валька окунулась пару раз, вереща от холода, выскочила на берег, подбежала к Лешке, обсыпала холодными звонкими брызгами. Он вскочил. Заикаясь от волнения, выпалил ей все: и про танцы с Виталием, и про сеновал, и про те дни, которые он провел в муках. Валька, пораженная вначале, расхохоталась, опустилась на песок.

— Господи, какой ты смешной. Но все же ты мне нравишься.

— Тебе смешно, а я… а я… — Спазмы сдавили ему горло, он отвернулся.

Она схватила его за руку, сильно потянула вниз. Он упал на колени.

— Ну…

Застучало в висках — ее губы, полураскрытые, ароматные, дрожали, улыбались совсем рядом — чуть вытянуть шею и…

И он потянулся к ним, нашел их трепетный холодок, почувствовал ее всю — мокрую, холодную, жаркую. И вдруг обмяк, вырвался из ее рук, ткнулся лицом в песок, застонал от стыда.

Валька поплескалась в реке, надела сарафан, тихо присела рядом.

— Лешенька… это ничего. Слышишь? — она ласково потрепала его спутанные волосы, погладила по плечу. — Это бывает.

Он откатился от нее, вскочил и бросился бежать.

4

Прошла неделя. На базе наладилась сварка секций. Два каллистовских «МАЗа» и две полуторки день и ночь, в две смены, развозили секции по трассе. Ежедневно по вечерам Чугреев коротко радировал о результатах: девять стыков, десять стыков, одиннадцать. Павел Сергеевич с волнением отмечал по карте «шаги» бригады за день: двести шестнадцать метров, двести сорок метров, двести шестьдесят четыре метра. Ему стало ясно, что при таких темпах срок будет сорван — шагать надо по шестьсот метров в день! Тревожное чувство гонки держало его в постоянном нервном напряжении. Надо было что-то предпринимать.

Он созвал совещание. Собрались бригадиры, подошли парторг и председатель месткома. Павел Сергеевич надеялся услышать совет, какое-нибудь дельное предложение бывалых людей, но бригадиры недовольно ворчали: «У самих невпроворот», — и советовали жаловаться в трест: «Раз сунули трассу, пускай и обеспечивают». Парторг предлагал обратиться в обком, а «со своей стороны» обещал вместе с председателем месткома побывать у Чугреева, поднять политико-воспитательную работу.

Трест далеко, главк еще дальше, времени в обрез. Павел Сергеевич решил идти в обком. Написав короткую, но обстоятельную записку и пригласив для коллегиальности парторга, он в тот же день встретился с заведующим промышленным отделом. Пожилой, подтянутый, корректный, в безукоризненно сшитом костюме, с тремя рядами орденских планок, Кондратий Лукич очень коротко, но доходчиво, со знанием дела, объяснил значение комбината, полюбопытствовал, как движется строительство трассы, и, когда услышал о затруднениях СМУ-2, удивленно вскинул седую бровь. Изящным шариковым карандашиком сделал несколько пометок в своем большом настольном календаре и, взяв «записку» Павла Сергеевича, сухо пообещал подумать и принять меры.

На другой день позвонил Каллистов:

— Ты что же, растуды твою, делаешь!

— А что? — задиристо спросил Павел Сергеевич, уязвленный таким грубым тоном.

— Зачем полез в обком?

— Ну и что? Я по своим делам…

— Никаких твоих дел у тебя нет, — резко оборвал Каллистов. Голос его рокотал и звенел. — Я заказчик, я веду все дела, изволь мне в первую очередь докладывать о твоих делах, — сказал он с издевкой.

— Да что случилось? Что ты орешь? — взъелся и Павел Сергеевич.

— Или ты наивный простачок, или хитрый идиот. Я, понимаешь, докладываю в обкоме, что все в порядке, а тут вдруг является какой-то Ерошев и — на́ тебе: ничего нет, все туфта, все липа.

Кусая губы и стискивая потной рукой трубку, Павел Сергеевич слушал, как тяжело и отрывисто дышит Каллистов.

— Честное слово, Федор Захарович, не думал… — начал он, но Каллистов перебил:

— Не думал! Ты знаешь, как запросто сейчас припаять «очковтирательство»? Твою «записку» к моим отчетам и — в суд.

— Да брось ты, разве Кондратий Лукич пойдет на это?

— Себя подставит, да?

— Что же делать? — растерялся Павел Сергеевич. — Может, сходить, попросить, чтобы вернул?

— На два тридцать вызывают в обком.

— Тебя?

— И тебя.

Кондратий Лукич предложил сесть и тут же приступил к делу.

— Вы хорошо сделали, товарищ Ерошев, что пришли вчера. Нам нужна объективная и точная информация. Зачем обманывать самих себя? — сказал он, метнув на Каллистова быстрый взгляд. — Это первый вопрос, который, я надеюсь, вам, — кивок Павлу Сергеевичу, — предельно ясен.

— Да, да, — пробормотал Павел Сергеевич.

— Второй вопрос касается фактического выполнения графика монтажа газопровода, — говоря это, он одновременно двумя пальцами перебирал бумаги в раскрытой папке и точно к окончанию фразы извлек листок с графиком монтажа. — Это ваша подпись?

Павел Сергеевич привстал, вгляделся, хотя и так знал, что никакого подвоха быть не может.

— Да, моя.

— Подписывали — чтобы подписать или чтобы выполнять?

— Чтобы выполнять, конечно.

— Демагогию тут разводить нечего, — Кондратий Лукич мягко положил на график обе ладони. — Вы человек взрослый, ответственный. Поставили свою подпись, извольте выполнять.

Он встал, прямой, высокий, неторопливо прошел по цветным клеткам линолеума к большому сейфу в углу между окном и широким застекленным книжным шкафом с бордовыми томами Ленина, открыл и, взяв какой-то листок, вернулся не спеша к столу.

— Что касается ваших затруднений, товарищ Ерошев, — он приподнял двумя руками листок, который только что достал из сейфа, — то, надеюсь, вы разберетесь вместе. Федор Захарович вас выручит. Не так ли, Федор Захарович?

Впервые за время разговора Каллистов поднял глаза от пола и, приняв из рук Кондратия Лукича «записку» Павла Сергеевича, едва заметно кивнул:

— Да.

Кондратий Лукич поднялся из-за стола, пожал обоим руки:

— Не смею вас задерживать. Желаю успехов.

Когда вышли в коридор, Каллистов, скрипя зубами, сложил вчетверо «записку», сунул к себе в папку. Павел Сергеевич шел рядом и, тупо глядя перед собой, боролся с приступами головокружения. Молча спустились в вестибюль.

На улице, возле машины, Каллистов задержался, положил руку на плечо Павлу Сергеевичу.

— Вот что, Павел, — сказал он неожиданно мягко, — ты порядочный человек, я тебя уважаю, но, поверь, ничем не могу помочь. Меня самого так, брат, зажало… Выкручивайся как-нибудь. Срывай остальные работы, брось все силы на трассу.

— Да что бросать?! Последние трубоукладчики отправил на трассу. Все сварщики на базе да у Чугреева. Плотники да землекопы остались.

Каллистов вздохнул, развел руками.

— Придумай что-нибудь. — Он стиснул руку Павла Сергеевича, прищурил глаз, словно прицелился, тряхнул головой. — Не хочу вилять перед тобой, скажу прямо: завалишь график — на меня не надейся, при всем желании не могу.

В конце дня состоялось заседание месткома. Как Павел Сергеевич ни старался, чтобы Чугрееву выделили квартиру, ничего не получилось. Пришлось покривить душой и взять квартиру в фонд дирекции, якобы для приглашенного со стороны специалиста. Вопрос был решен, дальнейшая дележка его не интересовала. Вспомнив, что жена просила денег, он зашел в бухгалтерию, оформил компенсацию за отпуск, добавил к ней аванс на сентябрь.

Уставший, измочаленный за день, решил пройтись по набережной. Крюк немалый, но — черт его дери! — нервы успокоятся.

Широкая и быстрая река шуршала и поплескивала за бетонным парапетом, у берега прозрачная, зеленоватая, а дальше, на разливе — в маслянистых полосах заката. На той стороне реки, как остов искореженного догорающего корабля, чернела стройка Каллистова: торчащие трубы, стрелы кранов, ребристые каркасы зданий, тонкие, как иглы, колонны.

Глядя на зловещий закат, на резкие изломы черных линий стройки, он с грустью думал: «Да, видно, подползла пора щелкнуть костяшками, подбить „сальдо-бульдо“». В сорок два года признать, что жизнь доехала до макушки и покатилась под горку. Да, теперь уж можно оценить себя без честолюбивых галлюцинаций юности.

И вспомнился ему отец — плотный, зубастый, гладковыбритый, с орденом Красного Знамени на вышитой косоворотке. Участник гражданской войны, коммунист, он занимал в те годы большие посты. С утра заседал в различных «комах», вечерами читал лекции на рабфаке, по ночам трудился над книгой. С сыном виделся мельком — за обедом да во время бритья.

В 1935 году Павел окончил среднюю школу. Перед ним встал извечный вопрос: «кем быть?»

— Мне нравится астрономия, — сказал он нерешительно.

Отец намыливал сизый подбородок, засмеялся:

— Когда-то я мечтал стать акробатом, артистом, наездником, поэтом. А кем я стал?

— Строителем.

— А почему?

— Не знаю.

— Да потому, что строители теперь нужнее всех акробатов и поэтов, вместе взятых. Как можно строить социализм без строителей?

— Но мне очень нравится астрономия.

— Очень? Ну что ж, пожалуйста, увлекайся, ходи в кружки в свободное время. Но сердце, ум, силу души отдай главному делу — строительству. Поверь, это не только интересно — это надо. Я, может быть, не захвачу, но тебе-то уж, конечно, посчастливится: ты будешь строить прекрасные мраморные города с широкими проспектами, фонтанами и скверами. Ты будешь возводить великолепные башни из стали и бетона, к ним будут пришвартовываться невиданные быстроходные аэропланы. Гигантские плотины и гидроэлектрические станции, работающие на океанских приливах и отливах, разве это не потрясающе! А межконтинентальные туннели под Мировым океаном? Только нам, рабочему классу, под силу такие масштабы.

За какой-то час все звезды неба померкли перед яркими, захватывающими картинами земных дел. Павел поступил на строительный факультет.

Пять лет в институте — лекции, экзамены, зачеты. Отец читал курс «Гражданское строительство». Весной сорок первого он внезапно умер от кровоизлияния в мозг. Павел Сергеевич получил направление в Новосибирск — строить прекрасный мраморный город. Приехал в тот день, когда у призывных пунктов уже стояли длинные очереди. С утра хлестал дождь, днем похолодало, ударил град. Павел Сергеевич сутки не мог пробиться к начальнику стройуправления. Клава с трехмесячным Лешкой сидела на вокзале. Только на второй день получили они комнату в бараке в Кривощекове, на левом берегу Оби. Просился на фронт, забронировали, сказали, что здесь нужнее, назначили прорабом по эвакуированным заводам.

С осени стали прибывать станки, прессы, печи, двигатели.

Цехов не было. Оборудование расставляли на пустырях, строили дощатые сараи. Электрики волокли кабели, подключали, запускали — готово! Потом над гудящими станками возводили кирпичные стены, клали балки, крыли крышу. Станки один за другим на веревках перетаскивали на бетонные фундаменты, застилали земляной пол досками. Куда там до строительных норм и правил! Ни в одной книжке не найдешь таких способов строительства.

Поначалу Павел Сергеевич упирался, не принимал от бригадиров работу: брак, недоделки, бетон не тот, рыхлый, стены завалены, раствор жидковат, кладка сядет. Бегал с утра до вечера, ругался осипшим голосом, заставлял переделывать. Домой возвращался чуть живой, мокрый, холодный, с голодным блеском в воспаленных глазах. Приносил вязаночку обрезков на растопку. Лешка жестоко болел: ветрянка, диспепсия, коклюш. Клава выла по ночам: простудилась, маялась грудницей. Барак продувало, как шалаш, вязанки хватало на несколько часов: к утру в ведре намерзала корочка льда.

Павел Сергеевич не сдавался. Сроки заваливались. Его вызвал начальник управления.

— Ты почему срываешь сроки?

— Пусть делают как положено.

— Положено быстро, война не ждет.

— Значит, я мешаю. Отпустите на фронт.

— Нет, ты нужен здесь.

— Тогда не понимаю.

— Башкой работай, а не одним горлом. Жми на качество, но сроки не срывай.

— Значит, пропускать брак, закрывать глаза на недоделки?

— Без тебя будет еще хуже. Понял? Иди, работай. Еще раз сорвешь срок, отдам под суд.

Вернулся на участок, лег в теплушке на лавку, вперился в стенку: что делать, как быть? Вдруг слышит: тук-шарк, тук-шарк, — бригадир Кудрин, тихий, задумчивый мужичонка с деревяшкой под правым бедром, подковылял, встал над лавкой, хмыкнул.

— Ну че, паря, дособачился? Так-то. Ты б лучче, это, присмотрелся, кто у меня на лесах, кто на бетоне, кто на опалубке. Девки с бабами да пискуны-ремеслуха! Уже все посдавали для фронта, для победы: кто папаню, кто братаню, кто мужичка-кормильца, а кто и всех разом. А насчет того, что «надо», сколь помню себя, все «надо». А человек-то живой, не казенный. В окопе и то по рюмке водки дают. А тут не лучче. В обчем, присмотрись, паря, а то… хм… так казенной собакой и останешься на всю жисть.

Присмотрелся — к верно. Перестал драть горло, сам стал класть стены, разводить цемент, замешивать бетон: учить тощих неуклюжих подростков из «ремеслухи». И бригадиры подобрели, на сало с луком заприглашали. Это сало он приносил домой, подкармливал Клаву. И «ремеслуха» переменилась: ребятишки раздобыли где-то лошадь, привезли к бараку воз обрезков. Клава выменивала дровишки на молоко. Этим молоком и выходила она Лешку.

О мраморных городах пришлось на время забыть.

В сорок третьем, как он ни упирался, его перевели прорабом на строительство кирпичного завода. Он писал рапорт за рапортом, наконец разрешили уволиться.

Он переехал вместе с семьей еще дальше, в глубь Сибири. Здесь его назначили начальником городского управления «Тепловодоканализация» и дали квартиру. Потом управление перешло в трест «Теплогазосетьстрой». Сменилась вывеска, работа осталась та же.

Жизнь Павла Сергеевича резко делилась на две части: работа — нервная, грязная, изматывающая, и дом — ласковая жена, сын, тепло, спокойствие, радость. И как бы ни было тяжело на работе, он никогда не вносил эту тяжесть в дом, сбрасывал у порога, а дома был бодрым, веселым, щедрым на выдумки: то устроит с Лешкой кукольный театр — Клава хохочет до слез; то потащит всех в поход — искать золото и алмазы; то вдруг весь вечер читает стихи Лермонтова или сочиняет незатейливые сказки. Лешка слушает, разинув рот…

Нынче было особенно тяжело. Прижавшись лбом к холодной двери, он стоял, как больной, покачиваясь, не в силах поднять руки, чтобы вставить в замок ключ и повернуть. Внизу, в подъезде, раздались голоса, он встряхнулся, поправил пенсне, открыл дверь.

Из комнаты торопливо вышла Клава. Всю неделю она была холодна, держалась отчужденно, спала в Лешкиной комнате. Павел Сергеевич сразу заметил, что сегодня наступило потепление: глаза смотрели мягко, по-родному, чуть виновато. «Слава богу, — подумал он облегченно. — Хоть дома наладится».

— От Лешеньки письмо, — улыбаясь, сказала она. — У него все хорошо. Кушать будешь? Я твои голубцы сделала.

— О! Сегодня у нас двойной праздник. — Клава знала, что голубцы его любимое кушанье. Он притянул ее, погладил по щеке. — Даже тройной. Да?

Она засмеялась, похлопала ладошками по его груди.

— Читай письмо.

Он вошел в столовую, самую большую из трех комнат, в которой, кроме круглого стола на точеных, как кегли, ножках и потертого дерматинового дивана, располагался широченный, во всю стену шкаф, снизу доверху заставленный книгами.

Письмо белело тремя флажками на диване, как знаки перемирия, три ученических листка, исписанные Лешкиной рукой.

«Здравствуйте, дорогие мои папа и мама!

Вот когда началась настоящая работа. Мы все время движемся. Два раза переезжали на новые поляны. Сейчас остановились на такой ровной и большой, хоть гоняй футбол. Только нам не до футбола. Как здесь говорят, вкалываем от восхода до заката. Я все так же проверяю швы, а в промежутках расчищаю траншею от завалов, выправляю и драю кромки. Овладел «самым главным» инструментом — кувалдой. Гошка подучивает меня газовой сварке, раза три давал прихватывать стыки. Ничего парень, когда не пьет.

Я все думаю, как нам ускорить это дело. Все-таки ужасно много ручного труда, который способен превратить человека в обезьяну. Я драил, драил эти подлые кромки, разозлился и придумал приспособление: гнутая обойма с пазом, внутри куски старого наждачного круга, а сверху на обойме ручка, чтобы держать. Придумал, нарисовал и сам по вечерам сварил из обрезков трубы. Хорошая штука получилась — как шоркнешь, так сразу полкромки блестит. Чугреев посмотрел, похвалил, сказал, чтобы я подал рацпредложение!

Михаил Иванович совсем закрутился, и похудел, и почернел еще больше. Сам на трубоукладчике, и варит, и такелажит — все умеет, вот бы мне так! Обещал поучить ездить на «газике», но сейчас не до этого, я и не напоминаю. Мосин задал такой темп, что все в мыле, варит, как машина, и ничего ему больше не надо. Странный какой-то, угрюмый, ничем, кроме сварки, не интересуется. Я как-то взял и подсчитал, сколько ему предстоит сварить, если все его будущие швы вытянуть в одну линию. Задачка простая, шов четырехслойный, значит, длину окружности трубы надо умножить на четыре и еще на количество стыков. Получилось пятнадцать километров! Я поразился, сказал ему об этом, а он этак спокойно кивнул: «Сварим».

Недавно приезжал куратор Каллистова, Тимофей Васильевич, маленький, толстенький, как шарик, смешной такой, все с прибаутками. Облазил с Чугреевым все стыки, потом опрессовали плеть.

Я стоял у манометра, записывал показания. Течи не было. Закрыли процентовку. По этому поводу все крепко выпили.

Одно время мне было ужасно тяжело и тоскливо — не по работе, а так, по другой причине.

Думаю, что такое человек и вообще мы — люди. Яков считает, что так как наши предки — обезьяны и первобытники — не обладали подлостью, а мы обладаем, то подлость — это результат прогресса, накопление поколений. Дескать, подлость растет, развивается вместе с обществом, потому что она такая же вечная отличительная черта людей, как доброта, жестокость, глупость. Он все пытается наставить меня на «путь истинный», раскрыть глаза. А мне смешно, это его надо наставлять на путь истинный. Я ему говорю: «Вот у тебя будут дети. Ты как их будешь воспитывать, чтобы они выросли подлецами или хорошими людьми?» А он говорит: «Я вообще не буду их воспитывать. Пусть в них сохранится природное начало». — «Тогда они вырастут дикарями», — говорю я. «Ничего подобного. Я им буду давать задания по всем наукам. Они будут превосходно образованны и первобытно чисты и непосредственны». В общем, зарапортовался, но парень хороший. Все зовут его тунеядцем, а он вкалывает за двоих.

Соскучился без вас — жуть! Иногда так хочется посидеть на нашем стареньком диване, сразиться с тобой, папка, в шахматы или поиграть в мушкетеров, помнишь? Смешное было время. Я теперь уже взрослый…

Ну, пока. Николай едет в Лесиху, торопит. Крепко обнимаю,

ваш Алексей».

Он замер, устало улыбаясь, прислушался к звенящей пустоте внутри себя: ни мыслей, ни движений, как будто оцепенело все. И вдруг: «А шов-то четырехслойный…» Не переставая, мозг вел подспудную работу. «А шов-то четырехслойный…»

Он встал, на цыпочках подошел к шкафу, боязливо оглядываясь на дверь, словно собирался сделать нечто постыдное, вытащил небольшую книжицу — «Расчет на прочность сварных соединений». Раскрыл…

— Павлуша! — донеслось из кухни.

Он вздрогнул, торопливо сунул книгу на место…

Есть не хотелось, но, чтобы не обидеть Клаву, он принялся за голубцы. Ел, нахваливал, пытаясь шутливо комментировать Лешкино письмо, но вдруг словно замирал: «А шов-то четырехслойный!»

— Не нравишься ты мне сегодня, — сказала Клава. — У тебя такой усталый вид. Не заболел?

— Что ты, Клавчик? Здоров как бык. — «А шов-то четырехслойный».

— Чувствую, вымотался. Тебе обязательно надо отдохнуть. Знаешь, — она помолчала улыбаясь, — я отказалась от гарнитура. Жили двадцать лет и еще столько проживем. Не в гарнитурах счастье, правда? Возьми лучше путевку куда-нибудь.

Павел Сергеевич рассмеялся, выгреб из карманов пачки денег. Она всплеснула руками и потребовала, чтобы немедленно, завтра же брал отпуск и ехал отдыхать. Он только грустно улыбнулся, вздохнул: «Какой может быть отпуск!»

Клава заснула, как обычно легко и быстро, свернувшись мягким теплым калачиком. Павлу Сергеевичу не спалось. Он думал, глядя в серый потолок, и вспоминал сегодняшний разговор в обкоме с Кондратием Лукичом. И Каллистова — тот положил свою ручищу на плечо, по-дружески вроде бы, но как тяжела его рука… Уйти бы, уволиться, устал… Но трасса, трасса, трасса… Уйти можно только с треском, с позором. А что будет с Лешкой, с Клавой? Мгновенно все развалится, «все», державшееся на его авторитете честного, порядочного человека. «Значит, ты неправильно жил, значит, твоя мораль фальшива, оторвана от жизни и зиждется на песке». Может быть, они и не скажут так, но почувствуют, подумают. А это катастрофа…

Клава вздохнула во сне, пробормотала что-то, улыбаясь сонно и счастливо, как девочка. Его обожгло это ее ласковое прикосновение.

Осторожно, стараясь не разбудить жену, он встал, на цыпочках прошел в столовую. Взял с полки книгу «Расчет на прочность сварных соединений», нашел бумагу, карандаш, логарифмическую линейку. Часам к трем ночи работа была кончена. Он аккуратно переписал расчеты, засунул их в карман пиджака.

В десять часов утра состоялся сеанс радиосвязи с Чугреевым. Павел Сергеевич приказал срочно сварить два пробных стыка с четырехслойным и трехслойным швами, вырезать образцы для лабораторных испытаний и к обеденному поезду привезти на станцию. Чугреев по-военному ответил: «Есть!» Павел Сергеевич немедленно отправился на вокзал.

День был пасмурный, накрапывал дождь. Березняки, подернутые желтизной, резко выделялись среди темно-зеленых сосен. Картофельная ботва на огородах побурела, повяла; полег бурьян вдоль тропинки, пахло мокрой землей, грибами, прелыми листьями. Возле потемневшего от сырости недостроенного сруба стоял «газик», заляпанный грязью. Чугреев, не ожидавший ничего доброго от приезда начальства, хмуро предложил сесть в машину. С холодной решимостью Павел Сергеевич начал разговор.

— Ты заваливаешь график. Так дело не пойдет, Михаил Иванович, — он отчеканивал каждое слово, но, видя, что Чугреев сразу вскипел и вот-вот взорвется, заговорил мягче: — Не думай, я все понимаю — не идиот. Бригада трудится хорошо, больше из нее не выжмешь. Помочь я ничем пока не могу. Остается один путь… — Он вытащил расчеты, повертел их в руках, сообразил, что Чугрееву они ни к чему, сунул в карман. — Я проверил на прочность трехслойный шов — проходит. Эти расчеты пошлю в проектную организацию для обоснования, а пока давай журнал, напишу тебе распоряжение.

Чугреев торопливо, словно боясь, что начальник передумает, подал потертый, в масляных пятнах журнал учета работ.

— Но это еще не все, — сказал Павел Сергеевич, возвращая Чугрееву журнал. — При трехслойном шве шаг бригады увеличивается до пятисот метров в день. А сколько надо?

— Шестьсот.

— Сто метров за тобой. Трехслойный шов тоже имеет запас. Передай Мосину и другим, кроме моего сына, всех оформлю на временную работу к Каллистову, это сверх официального заработка. Ты меня понял?

Ссутулясь, Чугреев мрачно глядел в пол. Черные корявые пальцы его впились в колени, острые черные глаза то сужались, то расширялись, словно дышали. Плавно загнутый книзу нос, казалось, сливался с тонкими, плотно сжатыми губами.

— Что же ты молчишь, бригадир? — спросил Павел Сергеевич. — Да или нет?

— А если «нет»… — гнусавя сказал Чугреев, и трудно было понять, то ли он спрашивает, то ли отвечает.

— Если «нет»… — Павел Сергеевич нервно вздохнул. Никогда до сих пор он никого не запугивал и не подкупал. Он всегда просил, объяснял, убеждал, и люди делали. — Если «нет»… — повторил он и отвел глаза, — …горит твоя квартира…

Чугреев вздрогнул, на скулах обозначились белые пятна. Он стукнул кулаком по баранке.

— Три года осталось до пенсии!

— Не горячись. Мне двенадцать, но я не стучу кулаками.

— Так какого…

— А вот какого! — перебил его Павел Сергеевич. — Наверно, там тоже думали головой, не дурнее нас с тобой. Надо, значит, надо! Кровь из носа, а сделай, значит, действительно надо.

Павел Сергеевич посмотрел на часы.

— Ну, мне пора. Потолкуй с людьми, они поймут. Давай образцы.

Чугреев протянул ему два скрученных проволокой куска трубы, крякнул, почесал кулаком нос:

— Двадцать пять стыков в день — обалдеть можно!

— Нажимай на сварку и монтаж. Засыпку траншеи сделаем потом. Ну, по рукам?

Чугреев нехотя подал руку.

5

Лобовое стекло покрылось мелкими каплями дождя, стало рябым, мутным. Чугреев включил стеклоочистители. Резиновые «дворники» скрипуче зашаркали по стеклу, размазывая и постепенно сгоняя грязь. Слева, спускаясь в низину, тянулась бурая труба газопровода. Справа, то придвигаясь, то отдаляясь, проплывала черная стена мокрого леса.

«Газик» полз юзом, мотался из стороны в сторону, соскальзывал в ямы, залитые водой.

Чугреев управлял машинально, перебирая в уме разговор с Ерошевым и кляня себя, что не поспорил, сломался от первого нажима. Приходили слова — злые, хлесткие, правильные, — но поздно. Теперь надо было думать, как все это организовать.

Он предугадывал, что скажет Мосин, как упрется вначале, но твердо знал, на чем надо сыграть, чтобы он покорился. Знал он и то, как «прочно, наглухо» заставить молчать Вальку. Остальные его не беспокоили. Все заранее предвидел и знал Чугреев, и так ему было противно — и от этого знания, и от того, что предстояло совершить, что он тихо матерился сквозь зубы.

Он бросил «газик» на поляне, пошел к траншее, ступая по выдавленному в земле браслету — отпечаткам гусеницы. Ободранные и пригнутые березки, так и не оправившись, завяли и, тронутые желтизной, выделялись на ярко-зеленой мокрой траве.

Два трубоукладчика — на одном Пекуньков, на другом Родион Фадеевич — перевозили на весу секцию: две трубы, сваренные встык. Перебинтованная бумажной изоляцией, она прогибалась под собственным весом, покачивалась и напоминала кусок толстенного кабеля. Яков бегал вдоль траншеи, выравнивал лежаки-бревна, на которые уляжется секция. Возле соседней секции тарахтел САК. Мосин варил, укрывшись под брезентовым пологом. Внутренность палатки освещалась синим яростным светом, черная сутулая тень трепыхалась в голубом дыму на поверхности брезента.

Чугреев свистнул, подергал сварочный провод. Треск оборвался. Мосин выглянул наружу, уставился на бригадира красными усталыми глазами.

— Вылазь, покурим, разговор есть, — сказал Чугреев, доставая папиросы.

Мосин вылез со своими «гвоздиками», сунул рукавицы за пояс, торопливо прикурил.

— Есть распоряжение, — Чугреев раскрыл журнал, ткнул пальцем, — вот. С этого дня будешь гнать трехслойный шов. Ерошев там вроде рассчитывал, проходит с запасом.

Мосин вытер рубахой слезящиеся глаза, долго читал распоряжение, поскреб в затылке.

— Та-ак, — протянул он наконец, возвращая Чугрееву журнал. — А эти, — кивнул на Вальку и Лешку, возившихся у соседнего стыка, — как?

— Никак. Вот, — Чугреев тряхнул журналом, — прочитают, распишутся. Их дело такое.

— Ладнысь. — Мосин выплюнул окурок, подтянул штаны, собрался было юркнуть под полог, но Чугреев цапнул его за руку:

— Постой, разговор не кончен. — Он взял его за отвороты рубахи, притянул поближе, заговорил, понизив голос: — При трехслойном шве ты будешь выгонять двадцать стыков в день. Так? — Мосин закатил один глаз, подумал, кивнул. Чугреев глянул через плечо туда-сюда, не столько боясь кого-то, сколько давая понять Мосину, что разговор сугубо между ними. — Надо, слышь, двадцать пять выгонять.

— Кто сказал? — быстро спросил Мосин.

— Я сказал, — помедлив, с упором на «я» ответил Чугреев.

Мосин отодвинулся от него с болезненной гримасой.

— Двадцать пять не выйдет.

— Увеличишь силу тока.

— Шов зарежу.

— Не зарежешь. Трехслойный с запасом.

Мосин потряс головой.

— Бесполезно, бригадир.

Чугреев смотрел на него со снисходительной усмешкой, как режиссер на посредственного актера, наперед зная все его реплики, жесты и интонации.

— Скажи, кто тебя устроил на трассу?

Мосин нетерпеливо поежился, карие круглые глаза его побегали и уперлись в землю.

— Бесполезно.

— Чего ты упираешься, дурень? Грошей заколотишь полный сундук.

— На хрена мне такие гроши? Шо я, шубу коверкотовую пошью? Корочки лакированные? — Он растопырил свои короткие мозолистые пальцы: — Знаешь, сколь через них прошло? — Заговорил с придыханием, шепеляво: — На гроши он хотел меня взять. Я с этим делом завязал. Понял?

Чугреев смерил его грозным взглядом:

— Да ты не шепелявь, нормально говори. — И, видя, как Мосин начал нервно поводить плечами и примаргивать, спокойно сказал: — Тебе нужна бумага, характеристика. Без нее в город не пустят, так? А мне надо двадцать пять стыков в день. Баш на баш. Понял? Мое слово — железо. Вот так!

За этот месяц Лешка исстрадался вконец, не мог заниматься, плохо спал, его все время тянуло к Вальке, но, когда она была рядом, смущался и немел. Валька держалась как ни в чем не бывало, подшучивала над его хмуростью, поддразнивала. Просвечивая стыки или проявляя пленки, беззаботно напевала модные песенки, смеялась ни с того ни с сего, ей нравилось быть любимой без обязанностей.

День летел за днем — в звоне и грохоте, в реве машин, в медленном упорном движении вперед, вдоль непрерывно наращиваемой стальной трубы, а Лешка все откладывал, переносил со дня на день решительный разговор с Валькой, томился невысказанным чувством и клялся по ночам, что завтра ей все скажет. Однажды он случайно заглянул в зеркало и не узнал себя: осунувшееся лицо с длинным носом, запавшие глаза, как-то по-нудному тоскливо поджатый рот и волосы, посеревшие от грязи, нестриженые, слипшиеся просаленными прядями. Он в тот же вечер поехал с рыжим в Лесиху, оттерся, отпарился в бане, вернулся посвежевшим, обновленным. Впервые за все время своей работы на трассе он написал домой письмо. Стал снова весел и разговорчив. Валька поглядывала на него с интересом. Он преодолел слабость, но преодолеть чувство не мог.

Снова наступила ночь, когда он поклялся, что завтра скажет ей все.

Холодное, неуютное утро выползало на поляну густым белесым туманом. Небо казалось мутной, засвеченной пленкой. Не то сыпался мелкий дождь, не то туман разносило ветром в пыль. Лешка не побежал на речку — попрыгал на поляне.

До обеда Мосин выгнал десять стыков — рекорд за неделю. Чтобы не терять времени, обедали попеременке: пока Мосин ел, Гошка гнал его шов, Чугреев прихватывал стыки вместо Гошки.

После обеда притарахтел третий трубоукладчик, привез четырех мужичков, которые раскладывали трубы для следующего шага. Чугреев забегал. Якова и рыжего Николая отдал в помощь Гошке, мужичков разделил поровну: двоих послал разводить котел с битумной мастикой — изолировать сваренные стыки, двоих поставил на такелаж к Пекунькову и Родиону Фадеевичу, — опускать плеть в траншею. Сам сел на бульдозер, перетащил САК к следующей плети.

Вальке нездоровилось. Лешка один просветил все десять стыков, умаялся. Вспомнил, как она говорила: «Самая противная часть нашей работы — проявлять пленки. Сидишь в темноте, как истукан, глаза портишь — тоска! Я люблю разнообразие…» Решил сделать ей приятный сюрприз: проявить пленки. Закрылся в фотоотсеке, только разошелся, пришла Валька: «Проявляешь? Ну-ка, давай глянем. Что-то много Мосин сегодня наворочал».

Когда пленки подсохли, Валька включила экран.

— Что такое?! — воскликнула она.

Лешка увидел шов, весь в крапинках, пятнах и полосках, с расплывающимися краями, шов казался рябым и мохнатым.

— Это же брак! — Валька вытащила пленку, вставила другую. — Опять брак! — Торопливо проверила остальные. — Да он что, сбесился, что ли? Целую плеть зарезал!

Собрав все пленки, она выбежала из лаборатории. Под навесом Чугреев просмотрел пленки на свет, отложил два снимка.

— Не горячись, Валя, — сказал он, хмурясь. — Швы неважные, согласен, но не безнадежные. Эти, — показал на отложенные пленки, — конечно, придется переделать. А остальные, честное слово, сойдут.

— Не сойдут, Михаил Иванович. Чистейший брак. Я не могу такие пропустить, — волновалась Валька.

— Если очень сильно придираться…

С папиросой в зубах подкатился Мосин.

— Зачем звала?

Валька протянула ему пленки.

— Полюбуйся на картинки.

Мосин угрюмо глянул на нее, покосился на Лешку, взял один снимок, повертел его так-этак и швырнул на стол.

— Не мои снимки.

— Как то есть не твои? А чьи же? — возмутилась Валька.

— Поддельные.

— Поддельные?! — Валька дернула его за рукав. — Ты что говоришь, соображаешь круглой своей башкой? — повернулась к Чугрееву: — Ну как ему не стыдно!

Она расплакалась, отошла к печке. Чугреев махнул Мосину, чтобы тот шел, тронул Вальку за плечо:

— Валюша, успокойся. Чего из-за пустяков нервничать. Всякое бывает. Режим сварки не тот выбрал, вот и поехало. Я с ним потолкую…

— Да я же наряды подписала! — выкрикнула она сквозь слезы.

— Ну и что? Подумаешь, трагедия. Исправим.

— Нет, я так не могу, — она вытерла слезы, сказала умоляюще: — Михаил Иванович, прошу вас, дайте радиограмму об аннулировании нарядов.

— Что? Аннулировать наряды? — Лицо его затвердело. — Не могу.

— Это недопустимый брак.

— А я тебе говорю, не мо-гу. Рация испортилась, лампы сгорели, — сказал он холодно.

— Тогда я пойду в деревню, дам телеграмму.

— Ну, как знаешь, — он безнадежно махнул рукой. — Только учти: швы можно исправить, а репутацию — трудновато.

Перед уходом в деревню Валька подозвала Лешку, наказала:

— Вернусь поздно. Постарайся проверить остальные стыки. — И, закусив губы, помолчала, о чем-то думая. — Не нравится мне эта филармония…

— Валя… — он опустил глаза, порыл ботинком землю, отрывисто вздохнул. — Я хочу сказать тебе одну штуку. Знаешь…

Она догадалась, быстро, мягко сказала:

— Не надо, Лешенька, не надо, милый. Пусть все будет по-прежнему. Ну, можешь ты это сделать для меня?

Он кивнул. Они молча прошли через поляну. Лешка справился со смущением, стало легко, светло, радостно на душе, как будто Валька вытащила его из петли, уже задыхавшегося, терявшего сознание. Теперь он испытывал к ней теплую признательность, ему хотелось сказать что-то нежное, возвышенное или просто погладить руку.

Он притронулся к ее руке:

— Валя, у тебя могут быть неприятности из-за этих швов?

Она горестно вздохнула.

— Огромные, — и, сложив пальцы решеткой, добавила: — Вот такие. Понял?

Когда Валька ушла, он зарядил кассету, перетащил к трубам контейнер. Только опоясал кассетой первый шов, из-под полога вылез Мосин.

— Паря, подь-ка сюда.

— Что, электродов принести?

— Повари, пока отлучусь.

Лешка просиял:

— Доверяете?

— Второй слой можно. Электрод не дергай, и дело пойдет.

Лешка залез под полог. Щиток сразу съехал на нос, пришлось перестегнуть ремешок.

Вот он, шов, чешуйчатый, вороненый, змеей обвился вокруг стыка. Поверх него, заполнив ложбинку, пойдет второй шов…

Лешка высек дугу. Сквозь темное стекло яркий огонек казался маленьким солнцем. Видно было, как светлел и плавился металл. Главное — держать зазор и равномерно тянуть электрод. Нужна твердая рука, особенно кисть. У Мосина железная хватка. И острый глаз. А с точки зрения физики все просто: разность потенциалов, «плюс-минус», мощный источник тока, и вот она — дуга. Тьфу, черт! Опять натекла «блямба»…

Снаружи раздался свист. Лешка вылез из-под полога, как из парной, потный, красный, дрожащий.

— Поработал? — От Мосина сильно пахло водкой.

— Да-а… — Лешка разминал затекшую руку. — Я, наверное, напортачил…

— Сойдет. Теперь иди забавляйся, — Мосин усмехнулся и юркнул под полог.

До конца дня Мосин выгнал еще двенадцать стыков. Просвечивая швы, Лешка все поглядывал на него и поражался той перемене, которая произошла с ним. Еще вчера Мосин работал со злой напористостью, осатанело, хлестким матом подгоняя идущего впереди Гошку, сегодня он как-то обмяк, как бы раскис, часто вылезал из-под полога, курил, бегал куда-то, а возвращаясь, подмигивал мутными глазами. Но самое поразительное, чего никак не мог уразуметь Лешка, почему вдруг стыки пошли значительно быстрее.

Ночью хлынул проливной дождь, будто тысячи сказочных злых барабанщиков беспорядочно заколотили по крыше и стенам вагончика. Под полом по-мышиному шуршал ветер. Шумел лес. Ветка лиственницы черной лохматой птицей билась в окно. От стены сквозило сырым холодом погреба.

Лешку знобило. Он укрылся с головой, высунул только нос.

Снова и снова, как один и тот же фильм, раскручивался в памяти прожитый день. С каждым оборотом фильм насыщался мельчайшими подробностями, становился сочным и осязаемым, как сама реальность.

Вот просека, вспаханная и умятая стальными гусеницами. Матово блестят комья вывороченного перегноя, перемешанные с мокрой травой. Вот трубы, состыкованные в секции, двухсотметровой плетью разлеглись на дне траншеи. Вот тонкие длинные полосы тумана повисли, как занавесы из тополиного пуха. Вот сизый дымок над потемневшим от сырости навесом выползал из ржавой трубы и плавной струей опускался к земле. А вот Чугреев: «Чтобы сделать «нитку» в срок, надо варить по двадцать пять стыков в день. Вчера мы выдали двадцать два», — сказал он за завтраком, многозначительно поглядев на Мосина. Мосин промолчал. Ежовая щетина на его скулах шевелилась и поблескивала сталью седины. «Куда он деньги будет девать?» — хохотнул рыжий Николай. Ему никто не ответил.

«Конечно, конечно, — лихорадочно думал Лешка, — Мосин рвач и халтурщик, воспользовался моментом, нагло гонит брак. Ему наплевать на все и на всех. Снимут Чугреева, посадят Вальку, ему начхать, лишь бы побольше нахапать денег. А Чугреев-то? Такой вроде опытный волк, не видит, что творится под самым носом. Но ничего, утром все узнают правду. Он не даст Вальку в обиду…»

К утру дождь кончился. Низкие тучи цеплялись за острые верхушки сосен; сосны раскачивались, скрипели. Осыпаясь, шумел березнячок. Дымчатыми драконами ползли по земле клочья тумана.

Лешка чуть не проспал. Когда он выскользнул из вагончика, над навесом вился дымок — Зинка гремела кастрюлями. Значит, вот-вот она ударит в рельс. Лешка юркнул между вагончиками, кинулся через поляну к САКу. Все было продумано. Он вывернул регулировочную иглу карбюратора, на ее место спичкой приколол тетрадный лист, на нем было написано:

«Иглу вывернул я. Не отдам, пока Мосин при всех не поклянется, что прекратит халтуру. Алексей».

Зинка хлобыстнула прутом по рельсу. «Бэмз! бэмз! бэмз!» — понесся над поляной стальной звон.

Перепрыгивая через трубы, скользя на мокрой траве, Лешка бросился в кусты. Возле малорослой сосенки присел на корточки, вырезал перочинным ножом кусок дерна, кинул в яму иглу, прикрыл: ищейка не найдет. Согнувшись, перебежал в березнячок, притаился, покусывая травинки.

Из вагончиков полезли рабочие и разбрелись по ближайшим кустам. Поеживаясь от утреннего холода, растирая через рубаху круглую грудь, Мосин побежал к САКу. Спрятался за кожухом, постоял, сколько надо, потряс штанами. Настроив двигатель, взялся за заводную ручку — раз, два, три, четыре!

Лешка давился от нервного смеха.

Раз, два, три, четыре! Двигатель чавкал, глухо похлопывали клапана. Мосин откинул боковую крышку, сунулся всем корпусом к карбюратору, замер, оттопырив широкий зад. Лешка видел, как он сорвал бумагу, стиснул в кулаке и покатился к бригадирскому вагончику.

На барабанный стук в дверь высунулся полуголый взъерошенный Чугреев. Протирая глаза, долго разглядывал тетрадный листок. Мосин поносил Лешку на всю поляну. Чугреев скрылся в вагончике. На шум сбежались рабочие.

От предстоящей схватки у Лешки захватило дух. Такое ощущение было однажды, когда он прыгал с парашютной вышки в городском парке.

Из вагончика выскочил Чугреев, Мосин повел его к САКу. За ним потянулись остальные. Жестикулируя и обильно пересыпая свои объяснения тяжелыми, как оплеухи, словесами, Мосин показывал Чугрееву, как он обнаружил листок.

На поляну выбежала Валька. Лешка поднялся во весь рост, вышел из-за кустов.

— Вот он! — крикнул Яков.

Все повернулись, затихли.

Лешка медленно подходил к САКу, шаги его невольно становились все короче, ноги плохо сгибались, словно загустела «смазка» в коленных суставах.

Мосин раздвинул толпу, закачался навстречу Лешке. Чугреев схватил его за плечо:

— Стой! Спокойно!

Мосин зарычал, но подчинился. Чугреев выдвинулся вперед.

— В чем дело, Алексей? Что за демонстрации?

— Он халтурщик… Гонит брак, чтобы побольше заработать… — Лешка говорил и не слышал своего голоса. Ему казалось, что он шепчет, язык еле ворочался.

Мосин дернулся, Чугреев оттеснил его плечом.

— Спокойно! Ты, Алексей, в своем уме? Мосин — сварщик-паспортист.

— Он халтурщик и рвач! — Лешка справился с дрожью, заговорил звонче. — Целая плеть — брак. Пусть перед всеми поклянется, тогда отдам иглу.

— Знаешь, Алексей, тут тебе не пионерский сбор. Отдавай иглу и не мешай людям работать. Тоже мне умник! Не все в жизни по инструкциям. Ясно? — Он обернулся к Вальке: — Верно я говорю? Валентина!

Валька вздрогнула, растерянно замотала головой. Глаза ее вдруг расширились от страха, она пронзительно крикнула.

В тот же миг Лешка увидел перед собой круглые ржавые глаза, черную косую щель улыбки.

Снизу чугунной своей ладонью Мосин двинул Лешку в лицо.

Весь мир, как показалось Лешке, вспыхнул, треснул, захрустел и кувыркнулся в темноту…

Очнулся Лешка на полке Митрича. Кто-то прикладывал к лицу мокрую тряпку, кто-то расстегивал куртку, чьи-то холодные руки трогали лоб. Ему казалось, что он, лежа, качается на качелях, только качели какие-то странные: не вперед-назад, а с боку на бок. Над ним тихо разговаривали.

— Николай, сейчас же езжай в Лесиху, постарайся найти иглу или целиком карбюратор. Проследи, чтобы Мосин не загулял. Ясно?

— Ясно.

— Вот беда-то. Скорей бы хоть в себя приходил.

— Получил урок номер два. Перешел на третий курс…

— Замолчи, Яков. Выйди отсюда!

— Вечно вы зажимаете…

— Ну… Трепач! Валя, временно оставим хлопца здесь, последишь за ним. А ты, Митрич, переходи во второй зеленый, там места есть.

Лешка сбросил с лица тряпку, приподнял голову.

— Лежи, лежи! — придержала его Валька. — Тебе нужен полный покой.

— А то голова всю жизнь будет болеть, — добавил Чугреев.

— Сейчас сильно болит? — спросила Валька.

— Немножко. А где Мосин?

— Ушел в деревню, — ответил Чугреев. — Вот видишь, Алексей, как все глупо получилось. Ты пострадал, Мосин обиделся. И все дело встало. Ну ладно, отдыхай, потом потолкуем.

Сумеречный промозглый день угасал с самого утра. Небо было беспросветно-серым, монотонным, тоскливым, как старое суконное одеяло Митрича. Мокрые березы раскачивали голыми макушками, снизу еще держались листья. От потемневших сосен веяло сыростью и холодом. Тускло поблескивали матово-белые, отмытые дождем гусеницы трубоукладчиков. Черные стрелы с повисшими на стропах крюками нелепо торчали в стороны. Длинная в ржавых пятнах плеть вытянулась на краю траншеи — холодная и скользкая, как змея.

Лешка сидел на ступеньках, в вагончике переодевалась Валька. Днем заходил Чугреев, веселый, возбужденный, пригласил ее на день рождения. Подсел к Лешке, шутливо потаскал за ухо, пощелкал по носу:

— Лежишь, герой? Лежи. Ты сегодня контуженый, тебя не приглашаю.

Руки его пахли соляркой.

— Сколько вам исполнилось, Михаил Иванович? — полюбопытствовал Лешка.

— Пятьдесят два. По секрету. Ладно?

Лешка улыбнулся:

— Никому не говорить?

— Тс-с. Военная тайна.

Теперь Валька наряжалась.

— Как дела, мальчик? — Валька стояла в дверном проеме, расфуфыренная и надушенная.

Лешка встал, чтобы пропустить ее, прижался спиной к косяку.

— Останься, Валя…

— Ты ревнуешь?

— Нет, Валя, останься…

— Упрямый мальчишка. — Она чмокнула его в щеку. — Пока!

Ему стало не по себе, от обиды засвербило в горле, зачесались глаза. «Как будто ничего не произошло, — с тоской думал он, лежа на полке. — Странно ведет себя Чугреев: считает, что швы хорошие. Зачем тогда составляли инструкцию? Зачем вообще проверять швы? Они, видимо, привыкли халтурить: что Мосин, что рыжий, что Гошка. А Чугреев ничего не может с ними поделать, тоже мне бригадир».

Он поднялся, походил из угла в угол, присел на ступеньку. В вагончике рядом начали пошумливать. До Лешки доносились возбужденные голоса, хохот, треньканье гитары. Окна засветились желтоватым мутным огнем. Зажгли лампу.

Вдруг с треском распахнулась дверь, в светлом проеме между косяками закачалась долговязая фигура Якова. Он громыхнул по ступенькам, побрел к первому зеленому.

У подножки вагончика он остановился, тупо уставился на Лешку.

— Старик?! — пробормотал он удивленно-восторженно и полез на ступеньки.

Лешка подвинулся. Яков плюхнулся рядом, облапил за плечи.

— Старик! Тебя люди ждут, массы требуют. На выход!

Лешка поежился.

— Зачем?

Цепляясь за Лешку, Яков сполз со ступенек.

— Пошли! Мосин зовет.

— Не пойду. Если надо, пусть сам приходит. Я ему скажу, что он подлец и негодяй. Иглу я не отдам, пока не поклянется при всех. Так можешь и передать.

Якова качало. Держась за Лешкино колено, он пьяно, широко улыбался и кивал головой:

— Подлец и… и негодяй. Согласен. Но я боюсь. Он сразу лупит в рыло… Мое рыло боится. Оно не хочет, чтобы его лупили. — Он потянул Лешку за штаны. — Пошли. Просто так. Выпьем на пару за именинничка. А хитрый старпер! Начальницу твою решил обженить. Знаешь, как? — шлепнул двумя пальцами по ладони. — Понял? Такова жизнь…

— Врешь! — Лешка схватил Якова за грудки. — Врешь, подлец!

Яков опешил, вытаращил глаза, дернулся в страхе из Леш-киных рук.

— Т-ты что? Опупел?

— Не болтай!

— Я не болтаю. Вот тут уж я не болтаю, — он высвободился, качнулся из стороны в сторону. — Пошли, докажу. Она в коричневом, — донесся его шепот из темноты.

— Не трепись! Она в третьем зеленом, вместе со всеми, — крикнул Лешка поднимаясь.

— Хе-хе! Ты не знаешь, что такое Чугреев и что такое Валька. О Чугрееве помолчим, он все окрестные деревни объездил, невесту выбирал. А Валька мается, замуж хочет.

Яков появился перед освещенным окном вагончика, приподнялся на цыпочках, заглянул поверх занавески.

— Тс-с, тут они…

Лешка подбежал к окну, оттолкнул Якова.

— Не смей! Это подло, подглядывать за людьми.

— Подумаешь! — Яков хрипло засмеялся. — Такова жизнь… Чи за утьми, чи за гусьми, за лебедями, — затянул он и поплелся в третий зеленый.

Преодолевая дрожь и соблазн потихоньку заглянуть в окно, Лешка вернулся на ступеньки первого зеленого. Уронил голову на колени, замер. Капли дождя собирались в его шевелюре и щекочущими струйками скатывались за воротник.

Из третьего зеленого, как из дребезжащего динамика, загремела песня:

«Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии сверкали…»

Лешке вдруг почудилось, будто рядом с ним кто-то дышит и посапывает. Он вскинул голову и оцепенел: покачиваясь, с безобразно-кривой улыбкой на темном лице, к нему склонился Мосин.

— Держи! — прохрипел он и сунул Лешке кружку. — Давай дернем… Ну… Зуб имеешь? Ага. Верно. — Вздрогнув всем телом, он шумно выдохнул, прислонился к ступенькам.

Лешка отодвинулся, поставил кружку на порог.

— Я б щас морду ему набил, — сказал Мосин, мотнув головой куда-то в сторону. — Ага, гони, говорит, шов, а то бумагу не дам. Я говорю: бесполезно. Гони, говорит, а то еще на рога схлопочешь. Ну, раз так — на! Я и так могу и этак. На! Падла, тварина тупоносая! Мне в город надо. Душу точит. Деньги ей посылаю, шикалат, пряники, а она пьет, на толкучке валяется. С войны приучилась, с батиной похоронки. Слышь, — он повернул к Лешке мокрое лицо, глаза его, вдруг ставшие огромными, сверкали и вздрагивали. — Слышь, — повторил он глухо, но ему снова перехватило горло. Он сморгнул слезы. Покрякал. — Сказывали, будто лечат теперь таких? Слыхал?

Лешка, съежившийся, завороженно слушавший его, мотнул головой:

— Не знаю. Вы про кого говорите?

— Ага. Мамка моя, старушка. — Мосин скрипнул зубами, стиснул рукою глаза.

Лешке стало не по себе. Ему всегда казалось, что всему можно помочь, все можно преодолеть и исправить, если очень сильно захотеть. Впервые он подумал, что, может быть, и он не властен над своей судьбой, что, может быть, и его, как фигурку из пластилина, лепят чьи-то злые и твердые руки. Мысль эта была настолько тягостна, противна и неприемлема, так все затопорщилось в нем и возмутилось, что он прогнал ее. «Нет, — твердо решил он, — не судьба делает человека, а человек делает свою судьбу».

Ему вдруг показалось, что Мосин специально прикинулся таким несчастным, чтобы разжалобить его и выманить иглу.

— Почему вы не возьмете мать к себе? — спросил он строго.

Мосин высморкался, утерся рукавом.

— Не хочет. У ней там домик, привыкла. Меня ждет, отца ждет.

Мосин умолк. Покачиваясь, он переступал с ноги на ногу, нервно поводил плечами. Ярким желтым пятном светилось в темноте окошко, задернутое занавеской. Попадая в полосу света, тонкими скользящими нитями блестел дождь. Из третьего зеленого доносились возбужденные голоса: о чем-то спорили, пели, кричали. Где-то дальше, во мраке, вдруг вспыхнула косая полоска, распахнулась дверь. Накинув на голову платок, Зинка перебежала в третий зеленый. Шум оборвался. Вскоре из вагончика вывалился Гошка. Зинка подталкивала его в спину. Ночь, дождь, ему нипочем — он рванул струны гитары, заорал высоким взвизгивающим голосом:

Мама! Я сварщика люблю.

Мама! Я за сварщика пойду.

Сварщик пламень зажигает,

Много денег зашибает,

Вот за это я его люблю.

Зинка вырвала у него гитару, наддала коленкой под зад. С хохотом, кривляясь, он убежал в свой вагончик.

Мосин нашарил на пороге кружку, протянул Лешке:

— Давай, как мужики. Я тебя понял, ты меня понял. Выпьем и крякнем.

— Не хочу, — Лешка снова поставил кружку на порог. — Так, значит, Чугреев заставил вас гнать брак?

Мосин посмотрел на него дикими, непонимающими глазами, подумал, тряхнул головой:

— Он, падла.

«Ага! Вот тут-то и попался! — подумал Лешка. — Чугреев не мог отдать такого приказа».

— А вы, что же, своей воли не имеете? Вам скажут «убей», вы пойдете убивать?

— Не. Я не «мокрушник», я вор.

— Я не об этом.

— Понял тебя. Ага. Меня в твои годы валенком с песком лупили. Чтоб заложил других. Кровью прудил — молчал. Думал, воровской закон — железо. Потом узнал, как продавали и перепродавали. Понял? Каждый за себя держится, каждый за себя отвечает.

— А если газопровод взорвется, кто будет отвечать?

— А кто приказал, тот и в ответе.

Лешка задрожал от возмущения, ему казалось, что он правильно раскусил Мосина, и теперь остается припереть его к стенке.

— Значит, одним халтурные денежки, а другим тюрьма? Я вас понял. Иглу не отдам, и не надейтесь.

Мосин жарко задышал, откачнулся от ступенек, но, видно овладев собой, плюнул:

— Эх, ты, гнида! Прокурор!

Он ушел, бормоча ругательства. Лешка торжествовал. Ему казалось, что он здорово отбрил хитрого рвача.

Дождь усилился, стало холодно. Лешка не спускал глаз с желтого бригадирского окошка, там, за занавеской, скрывалась тайна, которая жгла и мучила его сердце.

Закуска на тарелочках, вино в графинчике похоже на брусничный сок. В черном костюме, как новеньком из-за редкой носки, в белоснежной рубашке, при галстуке, Чугреев стоял в простенке у окна. На лацканах посверкивали ордена и медали. Валька сидела за столом у патефона, разбирала пластинки.

Нет, нет, нет, нет,

Нет, не забудет солдат… —

пел знакомый хрипловатый голос. Валька то и дело что-нибудь поправляла — то юбку, то кофточку, то прическу — и при этом краснела, чувствуя на себе пристальный взгляд Чугреева. Смущение свое она пыталась заговорить.

— Когда-то ужасно любила Шульженко. В техникуме, помню, с утра до вечера крутили. Знаете? — Она запела, подражая певице: — «Не надо, не надо, не надо. Возвращаться к прошлому не надо…» Господи, пролетело столько лет! Все хорошо, пока не думаешь об этом.

— А ты не думай.

— Да, хорошо вам говорить «не думай», у вас воля железная: приказали себе не думать, и порядок. А я слабачка.

Чугреев загасил окурок, снял пиджак, дружно звякнули медали.

— Хочешь потанцевать?

Валька мотнула головой, надув губы, отвернулась.

— Телеграмму я, между прочим, не отправила. Вас это в основном волновало? — сказала она ядовитым голосом.

Чугреев улыбнулся.

— Мне твоя телеграмма до лампочки. Ерошев просто не принял бы ее во внимание. Тут другое дело…

— Вы испугались Мосина, вот в чем дело, — усмехнулась Валька. — Все перед ним дрожат. Один Лешка молодец: вылепил все прямо в шары. А вы, мужчины, позорно прижали хвосты.

Чугреев захохотал:

— Прижали хвосты! Чудачка. Как же я могу поднимать хвост, когда я самолично приказал ему гнать шов?

Валька сощурилась:

— Вы? Приказали?

— Да, я приказал. А мне приказал Ерошев. Ясно?

— Но… — пробормотала она растерянно, — как же так? Мне-то что делать?

Посмеиваясь, Чугреев завел «Темную ночь».

— Как принимать швы? — озабоченно спросила Валька. — Почему Ерошев ничего не сказал?

Чугреев сморщился, потер кулаком нос.

— Давай сегодня не будем об этом. Я как-никак именинник. Пошли танцевать, а то пластинка кончится.

Он взял ее за плечи, потянул из-за стола. Она захныкала, полушутя-полусерьезно заупиралась, как капризный ребенок. Сильным рывком он поднял ее, прижал к себе, стиснул в объятиях. Она ахнула, обхватила его за шею, прижалась лицом к плечу.

6

Первые сутки ускоренного монтажа дали рекордную цифру: двадцать два стыка. С трепетом, как во время войны следил за продвижением линии фронта, Павел Сергеевич передвинул флажок по карте на 528 метров. Вторые сутки принесли сенсацию — 600 метров! Темп набран, сто метров взяты! Он лихорадочно потирал руки, то и дело поправляя сползающее пенсне, похаживал вокруг карты, но, как ни старался уговорить себя, что дело пошло и все уладится, умнется, утрясется, на душе у него скреблись кошки. Уж кто-кто, а он-то хорошо знал, каким единственным путем взяты эти лишние сто метров в день.

В своих производственных делах Павел Сергеевич не был святым. Если бы он постарался, то вспомнил бы кое-какие случаи, о которых старался не думать. Не раз и не два под давлением бригадиров приходилось ему оттягивать до первых холодов земляные работы, чтобы люди получили зимний коэффициент к зарплате. Не раз и не два подписывал он приказы о премиях за отличное качество, хотя до отличного было еще слишком далеко. Подписывал, чтобы как-то подбодрить, не растерять кадры. Бывали и другие грешки: «жонглировал» заказами и бригадами, выполнял одну работу за счет другой, отступал по мелочам от проектов, самовольно упрощал конструкции и заменял материалы. Но все это были детские шалости по сравнению со «ста метрами в день». Он знал, что ему грозит, если на этом участке газопровода появится свищ, и все же ринулся в эту рискованную затею, интуитивно чувствуя, что труба выдержит. Угрызения совести да и опыт требовали точной инженерной проверки трехслойного шва и строгого оформления обосновывающих документов. Поэтому первым делом Павел Сергеевич позаботился о лабораторных испытаниях на прочность двух пробных стыков, сваренных Мосиным на трассе. Трехслойный шов по механическим свойствам мало отличался от четырехслойного. Предварительные расчеты, проделанные им той ночью, подтвердились. Он тотчас же отправил пространную телеграмму в проектную организацию, написал письмо Каллистову, а копии разослал в трест и в главк. Он как бы сматывал с себя паутину, которой опутался накануне. Совесть его постепенно очищалась и очистилась бы совсем, если бы не одно обстоятельство, которое в спешке он чуть было не упустил. Трехслойный шов, так успешно выдержавший испытания, был сварен до разговора с Чугреевым. Шов после разговора — это уже совсем другой шов. Нервы Павла Сергеевича снова натянулись. Надо было немедленно испытать реальный трехслойный шов. День и ночь до следующего сеанса связи превратились для него в муку. За сутки он выкурил две пачки папирос, чувствовал слабость и головокружение.

В десять часов утра на него обрушилось короткое сухое сообщение Чугреева: «Алексей остановил работы по сварке. Прошу перевести его в город. Срочно нужен карбюратор для САКа. Настаиваю на отмене просвечивания швов». Связь была плохая, в наушниках свистело, хрюкало, шипело. Павел Сергеевич вспотел, охрип от крика, но никаких подробностей не узнал. Саданув со злости по рации, он пронесся в свой кабинет, хлопнул дверью, чего с ним никогда не бывало, и засел за телефон. Через знакомого начальника аэрофлота заказал на час дня вертолет. Вызвал снабженца, раскатал его за все прошлые и будущие промахи, приказал немедленно, хоть из-под земли раздобыть карбюратор. Снабженец, обычно канючивший по каждой мелочи, выскочил из кабинета как натертый скипидаром. В час дня Павел Сергеевич вылетел на трассу.

К вертолету сбежалась вся бригада, даже Митрич выполз из второго зеленого. Еще бы, этакая диковинка! Многие видели вертолет впервые. Яков с видом знатока начал объяснять его устройство.

Павел Сергеевич, взвинченный, настроившийся дать разгон всем без исключения, увидев Лешку, обмер. Всю злость его как рукой сняло. Длинный, нескладный, в болтающейся грязной робе, с огромной всклокоченной головой и тонким бледным лицом, заостренным к узкому нежному подбородку, он как-то по-Клавиному грустно улыбался, а в больших серых глазах его дрожала грусть.

— Мне так надо поговорить с тобой, папка!

Павел Сергеевич обнял его, повел к вагончикам.

— И я соскучился. Ты потерпи малость, я потолкую с Михаилом Ивановичем, — сказал он, кивнув Чугрееву, чтобы тот ждал его в вагончике.

— Поговори сначала со мной, папа, — горячо зашептал Лешка. — Потом с ним.

Жалобный тон, которым он произнес эти слова, резанул Павла Сергеевича по сердцу, но, прежде чем говорить с сыном, надо было узнать подробности, чтобы не допустить тактической ошибки. Он мягко отстранил Лешку:

— Ну, ну, Алексей, мы же на работе.

Лешка уныло поплелся в первый зеленый. У окошка, ссутулившись, сидела Валька, чинила чугреевскую куртку. За эти сутки она заметно осунулась, но стала еще миловиднее: лицо побледнело, на щеках залегли матовые тени, отчего губы казались еще ярче, еще заманчивее. Глаза в темных овалах блестели чистыми белками, как полированная пластмасса.

Прошлой ночью Лешка поклялся, что не встанет со ступенек, пока не поговорит с ней прямо и смело. Он просидел всю ночь. Под утро, когда еле забрезжил рассвет, она выскользнула из бригадирского вагончика. Подбежав к ступенькам первого зеленого, испуганно вскрикнула, схватилась за грудь:

— Лешка?! Господи, как ты меня напугал!

— Зачем ты это сделала? — разом обрезал он все ее вопросы.

Она сникла, присела рядом, уткнулась лицом в колени. Долго сидела так, словно уснула.

— Ты боялась, что не выйдешь замуж? — спросил он, вздрагивая от холода и нервного возбуждения.

Она резко выпрямилась, двумя руками встряхнула прическу, покачала головой:

— Тебе не понять, ты еще совсем мальчик.

Лешка сжал челюсти, затаил дыхание, унял дрожь.

— Я бы женился на тебе, — выдохнул он единым духом.

Она посмотрела удивленно, грустно улыбнулась:

— Чудачок ты маленький. Мне ведь уже двадцать семь! Старуха, можно сказать.

— Никакая ты не старуха!

— Я выхожу замуж за Чугреева. Понял? А теперь иди спать. Я посижу одна.

— Тогда зачем ты со мной так? — почти закричал он. — Играла, да?

Она зажмурилась, лениво провела рукой по лицу, словно сняла паутину, тихо засмеялась:

— Я легкомысленная, люблю целоваться. Не сердись на меня, Леха, мне и так тошно…

И вот теперь она сидит здесь и зашивает чугреевскую куртку. Лешка с отвращением фыркнул. Он поклялся не обращать на Вальку внимания, но его все время тянуло к ней, и в глубине души он надеялся, что с Чугреевым у нее все расстроится. Потоптавшись возле своей полки, он хотел уж было улизнуть, но Валька остановила его.

— Леша, посиди со мной. — Она опустила руки на колени, спросила жалостливо: — Трудно тебе, да?

Лешка остановился в дверном проеме, уперся руками в косяки, пружинисто оттолкнувшись, круто повернулся:

— А тебе-то что?

— Жалко мне тебя, вот что. — Она встала, подошла к нему вплотную. — Какой ты все-таки еще пацаненок. Ехал бы ты домой, отдохнул…

Он упрямо сжал губы.

— Я понимаю, — сказала она, — тебе трудно, потому что ты не знал настоящую жизнь, а она, видишь, какая.

— Неправда! — закричал он. — Не такая настоящая жизнь, не такая! И не ври! Люди сами себе портят жизнь. Сами!

Валька смотрела на него со страхом:

— Леша, что с тобой?

— Ничего! Вот и ты — тоже. С некоторых пор… — он замолчал.

К вагончику подходил отец.

— Что «с некоторых пор»? — вызывающе спросила она, но, заметив Павла Сергеевича, вся передернулась, фыркнула и выскользнула мимо него из вагончика.

Павел Сергеевич недоуменно посмотрел ей вслед:

— Что это с ней? Такая веселая была…

Лешка пожал плечами.

— Заходи, папа, теперь у меня персональный вагон.

— Знаю, знаю, — сказал Павел Сергеевич, поднимаясь в вагончик. — Мне Чугреев рассказал про твои подвиги.

Они уселись за стол друг против друга.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Павел Сергеевич, с тревогой разглядывая серое, измученное лицо сына. — Ты плохо выглядишь. Ты не болеешь?

— Нет, папа, в этом смысле все в порядке. Меня мучает другое. — Лешка задумчиво посмотрел в забрызганное дождем окно, тяжело вздохнув, опустил глаза. — Или я идиот, или… — Не найдя слов, он горько усмехнулся. — После этого случая на меня тут смотрят все как на идиота. То ли все боятся его, то ли… Не могу понять. С одной стороны — халтурщик и рвач, а с другой — взял обязательства бороться за звание. И потом — такая ужасная, нелепая жизнь. Жалко. Я сначала решил, что он специально все выдумал, чтобы выманить иглу, а сегодня вдруг понял: он мне душу раскрыл, знаешь, по-человечески, а я кретин.

— Ты о ком?

— О Мосине. Слушай, папа, ты, наверное, знаешь: алкоголиков лечат у нас или нет?

«Господи, какой он странный», — подумал Павел Сергеевич, сдерживая нарастающее раздражение. Ему не терпелось приступить к разговору, ради которого он прилетел на трассу, а тут про алкоголиков…

— Зачем тебе это? — спросил он хмурясь.

Лешка оживился, придвинулся к столу.

— Надо, папа, очень важно. Понимаешь, только ты никому не говори, у Мосина мать пьет, валяется по базарам. Мать, понимаешь! А он стесняется спросить. Я хочу помочь ему.

Павел Сергеевич смягчился:

— Алкоголиков лечат.

— А где, где лечат, в какой больнице?

— В психоневрологическом диспансере. За городом.

Лешка схватил тетрадку, торопливо записал, вырвал листок.

— Извини, папа, я сейчас.

— Да успеешь ты… — крикнул обескураженный Павел Сергеевич, по Лешка уже выпрыгивал из вагончика.

На широкой поляне вертолет казался каким-то неземным, обессилевшим существом: четыре лопасти, словно обгоревшие крылья, безжизненно свисали чуть ли не до самой земли. Возле него все еще толпились рабочие. Пилот по одному запускал их в кабину, изнутри доносился зычный шепелявый голос Якова.

Ни в вертолете, ни в вагончике Мосина не оказалось. Лешка хотел уж было вернуться к отцу, но вдруг услышал приглушенное расстоянием тарахтенье САКа. «Неужели нашли иглу?» — ужаснулся он и кинулся на просеку. Впереди, в полукилометре от поляны, виднелась фигура человека — круглая сутулая спина, качающаяся походка. Вот где Мосин! Лешка побежал вдоль траншеи, по гусеничным следам.

Мосин осматривал сваренную накануне плеть, ту самую, из-за которой Лешка остановил сварку. Он ходил от стыка к стыку, наклонялся над швами, ощупывал их обеими руками и смачно сплевывал, бормоча про себя ругательства. САК тарахтел у начала следующей плети — состыкованных, как карандаши, секций.

Заметив Лешку, Мосин поднялся ему навстречу, сунул руки в карманы. Лешка остановился в двух шагах, переводя дыхание, растерянно соображал, с чего начать: то ли отдать листок, а потом спросить про САК, то ли наоборот. На губах Мосина задрожала ухмылка.

— Че, малый, опять рога зачесались? — Он лениво кивнул на работающий САК. — Фа́тера иди пободай, он карбюратор привез.

Лешка в замешательстве стиснул листок, отступил на шаг.

— Врете!

— На хрена? Мне теперь все до этого дела, — Мосин выразительно потряс двумя руками, засунутыми в карманы. — Лишь бы бумагу дали.

Лешка круто повернулся, побрел в мрачном раздумье. Дойдя до конца плети, он остановился, расправил смятый листок, решительно пошел обратно. Мосин все так же стоял, засунув руки в карманы.

— Вот, — сказал Лешка, не поднимая глаз. — Здесь написано, как называется больница для вашей матери. Будете в городе, узнаете.

Мосин часто заморгал, рот его судорожно перекривился. Лешка бросился бежать.

Павел Сергеевич нетерпеливо вышагивал по вагончику, сердито двигал бровями, отчего пенсне покачивалось и ползало по переносице. Он уже обдумал, как увезти Лешку в город, и теперь сердился, что его так долго нет.

Наконец Лешка появился, но такой понурый, такой съежившийся и несчастный, что у Павла Сергеевича не повернулся язык ругать его.

Лешка устало присел к столу, уронил голову на руки. Павел Сергеевич растроганно потрепал его волосы:

— Зарос, как барбос.

Лешка вяло отстранился.

— Папка, скажи, я правильно сделал, что остановил сварку?

Павел Сергеевич долго молча смотрел на него усталыми глазами, тяжело вздохнул:

— Что мне с тобой делать?

— Нет, скажи, правильно я поступил?

— В принципе, да, а фактически — нет.

— Что значит «фактически»?

— Видишь ли, сына, не так все просто в жизни, как тебя учили. Мы строим новое общество, и это новое общество строят люди реальные, те, которые живут сейчас с нами, под одним небом. А люди эти, — он пощелкал пальцами, — как бы тебе сказать? В общем, неплохие люди, но далеко еще не те, какими бы должны быть. Но мы не можем ждать, пока они станут теми, идеальными. Мы должны строить фундамент с этими людьми. Если их не допускать до строительства, то и фундамента не будет. Понимаешь? То есть приходится сознательно идти на компромиссы.

— Я понимаю. Мы не можем ждать. Все верно, но зачем же разрешать им делать брак?

Павел Сергеевич задумался.

— По крупному счету ты, конечно, прав, — собрался он наконец с мыслями. — Конечно, прав. Но не забывай, что иногда бывают и такие обстоятельства, которые подчас диктуют людям поступки, не всегда совпадающие с их желаниями, и не всегда можно бороться против этих обстоятельств.

— Как то есть не всегда? — удивился Лешка. — Ты же сам мне говорил, что честный человек всегда найдет в себе силы бороться против подлости и лжи.

Павел Сергеевич поморщился, поскреб затылок:

— Ты слишком прямолинейно понимаешь слово «бороться».

— А как иначе бороться? Болтать? Может быть, ты считаешь, что Мосин и дальше может так же халтурить? Строить фундамент и при этом сознательно портить людей? Какими же они станут, когда фундамент будет готов? Кому нужен такой фундамент?

Павел Сергеевич молчал. Сказать правду не поворачивался язык, выкручиваться дальше он не мог — надо было либо немедленно соглашаться, либо…

Лешка пристально следил за ним, в холодных глазах его росло недоумение.

— Да, да, конечно, ты прав, — торопливо согласился Павел Сергеевич.

— А почему же ты отдал им карбюратор, не разобравшись, что здесь произошло? — с обидой, дрожащим голосом спросил Лешка.

— Почему «не разобравшись»? Разобравшись, — ответил Павел Сергеевич, чувствуя, как противно задрожали кончики пальцев. — Мосин варил на повышенном токе. Такие режимы допустимы, если шов проходит по механической прочности. Вот я и заставил Чугреева вырезать кусок шва, чтобы проверить в лаборатории.

— Знаешь, папа, мне кажется, ты слишком доверчив, — задумчиво сказал Лешка. — Мосин мне сам признался, что специально гонит брак, якобы по приказу Чугреева. Я сначала не поверил — он такой человек, всего можно ожидать, — но сейчас вот думаю, думаю, вспоминаю, и мне начинает казаться, что он не врал. А с другой стороны — дико: как может Михаил Иванович пойти на это, когда он отлично знает, какой важный газопровод строим?

— Ты слишком увлекся своими подозрениями, — сухо сказал Павел Сергеевич. — Дорог каждый час, люди работают действительно геройски, не щадя себя, потому что понимают, какой это срочный газопровод. А ты…

— А что я? — упрямо нахохлился Лешка.

Павел Сергеевич хлопнул ладонями по столу, резко поднялся, зашагал по вагончику: пять шагов вперед, пять назад. Пол скрипел, когда он разворачивался.

— Слушай-ка, а по матери ты не соскучился? Она умоляла взять тебя на пару деньков. Я ей говорю, как то есть «взять»? Захочешь, сам приедешь. Верно?

Лешка машинально кивнул. Думал он о другом.

— На вертолете прокатишься. Поживешь дома, отмоешься, отъешься, белье зимнее возьмешь. Посидим, в шахматишки сразимся, потолкуем. Ну как? Идея?

— А как же трасса? — страдальчески сморщился Лешка. — Мосин опять начнет гнать брак.

— Об этом не волнуйся. Я возьму образец шва, проверю. Если действительно брак, накажу. Ну? Собирайся, а то мне некогда. В управлении дел по горло, да и вертолет нельзя задерживать.

Раздумывая, Лешка вытянул из-под полки чемодан, раскрыл, поковырялся в книгах, решительно захлопнул.

— Нет, папка, я не полечу. Сейчас все так здорово закрутилось — до жути интересно. Мне надо разобраться во многом. А потом, если я уеду, они подумают, что я сдался. А я не сдался и не думаю сдаваться.

Павел Сергеевич посерел. Пенсне запрыгало на переносице и сорвалось. Он подхватил его, как будто оно было раскаленное.

— Сдался — не сдался! — вдруг закричал он. — Что тебе здесь — игрушки? А ну, быстро собирайся! Немедленно! — Он рванул с полу чемодан, швырнул на полку. Вздрагивая и приволакивая ноги, он забегал по вагончику, хватая Лешкины вещицы — майку, полотенце, рубашку. Скомкав их, швырнул в раскрытый чемодан. — Живо! Чтобы духу твоего здесь не было! Кому говорят?!

Лешка попятился к стене.

— Чего ждешь? — Трясущимися руками Павел Сергеевич кое-как нацепил пенсне, схватился за ремень.

Прижавшись спиной к стене, раскинув руки, Лешка беззвучно шевелил побелевшими губами. В расширенных глазах его разгорались странные огоньки — упрямые и враждебные.

Павел Сергеевич замер, вытер взмокший лоб.

— Папа… папа… что с тобой?

Лешка осторожно, как к чему-то страшному и притаившемуся, приблизился к отцу, готовый отскочить. В тени поблескивали стекла пенсне и два золотых зуба.

— Прости, сына, — захрипел Павел Сергеевич. — Нервы… — Он вытянул вперед руки, они тряслись, как у юродивого. — Распсиховался… Ты прав, тебе надо остаться… Конечно, конечно… Ты не сердись на меня, я чертовски устал.

Лешка подсел к нему, погладил по плечу:

— Тебе надо отдохнуть, папа. А за меня не беспокойся. Я приеду домой, только попозже. Хорошо?

Павел Сергеевич порывисто сжал его руку:

— Будь осторожен, сына. И не обижай людей. Они постарше тебя. У каждого своя трудная жизнь. Они не виноваты в этом. Советуйся с Чугреевым, он добрый человек…

Они обнялись. Лешка почувствовал, как колючая щека отца стала горячей и мокрой.

Прямо с аэродрома Павел Сергеевич поехал к Каллистову. Он еще и сам не знал, о чем будет говорить с ним. Смутная тревога покалывала и щекотала сердце. Он попросил таксиста ехать быстрее.

На скользких, как намыленных, ухабах за рекой тащились мучительно долго. Павел Сергеевич то и дело поглядывал на часы, боялся не застать Каллистова на месте. Таксист тихо поругивался, обгонять было невозможно. Навстречу, буксуя и елозя по выбоинам, бесконечным потоком ползли машины. Уныло моросил дождь. Небо походило на дорогу — мутными грязными полосами висели низкие тучи. Из трех серых бетонных труб ТЭЦ вываливался тяжелый белесый дым и скатывался к матово-сизой, как шлак, реке.

У Каллистова шло совещание. Павел Сергеевич прождал около часа. Первым из кабинета выскочил Федор Захарович.

— О, Павел! Спешу в обком. Поехали, по дороге потолкуем.

Шофер гнал «Волгу» смело и нагло, не скупясь на сигналы. По стеклам стегало жидкой грязью, едкий парок просачивался снизу, от выхлопной трубы.

— Ну что у тебя, как дела? — спросил Каллистов, хватаясь за переднее сиденье.

— Газ не будет подан в срок, я сорву график, — как-то вдруг, с ходу, решил Павел Сергеевич. — Я не могу…

Каллистов уставился на него дикими глазами.

— Ты что, обалдел?

— Сегодня я был на трассе. У меня там сын контролером. Понимаешь? Сегодня же отменяю приказ.

— Что за бред!

Машину занесло, они повалились друг на друга.

— Осторожней! Но скорость не сбавляй, — со злостью прокричал Каллистов шоферу. — Ты что? Рехнулся? Ты понимаешь, что ты говоришь?

Их снова тряхнуло. Шофер неистово крутил баранку. Машина неслась между двумя потоками.

— А мне плевать! — перешел на крик Павел Сергеевич. — Я не хочу терять сына. Это ты понимаешь?

Каллистов посмотрел на него как на помешанного, гаркнул шоферу: «Потише!» — и успокоился.

— Послушай, Павел, при чем тут сын? — спросил он, отваливаясь на сиденье.

— Я не хочу, чтобы он плюнул мне в лицо или дал по физиономии. А это не исключено.

— Поговори с ним, объясни все, как есть, может, поймет.

— Не поймет.

— Ну убери его с трассы, переведи в город.

— Уже пробовал, не получается.

Каллистов презрительно скривился:

— Распустил, понимаешь, розовые слюни. — Он помолчал. Громадная голова его моталась из стороны в сторону. Нижняя толстая губа выпятилась и влезла на верхнюю, придав лицу угрюмо-презрительное выражение. — Наивный человек, ты дрожишь за свой отцовский авторитет, как девка за непорочность. Да ты обязан, как отец, — черт возьми! — рассказать ему о жизни все, что сам нажил своим хребтом. Рассказать, объяснить и предостеречь. И вооружить! Чтобы он не голеньким вышел на арену, а со щитом и с мечом. Так я себе представляю свою роль как отца. В противном случае нам нечего делать, все остальное дают им в школе.

Машина въехала на городской асфальт. За стеклами, забрызганными грязью, замелькали разнокалиберные дома, то каменные четырехэтажные, то развалюхи, такие, что тошно смотреть. Кое-где фасады хибарок были обшиты свежими, еще не выкрашенными планками.

— Потом не забывай, мой милый, — голос Каллистова зазвенел, — никто не допустит, чтобы график не выполнялся. Пара проверок, и ты загремишь с треском и позором на всю страну. Вот тогда попробуй сохранить свой отцовский авторитет.

Шофер свернул на набережную. Каллистов опустил стекло, в кабину ворвался ветер, пропитанный холодной моросью, запахом мокрых тополей и увядших клумб.

— Вот так, брат, — он хлопнул Павла Сергеевича по колену. — Ты же умный мужик. Возьми себя в руки и жми, жми, жми.

Павел Сергеевич сошел в конце набережной почти у самого моста. Тащиться в управление уже не было смысла, бракованный шов можно было проверить только завтра, и он решил пройтись пешком, отдохнуть и подумать.

Прощаясь, Каллистов задержал его руку, сказал задушевно:

— Не дури, Паша. Подумай о семье, — и вдруг спросил: — Ты сколько получаешь?

— Две с половиной.

— Дам три. Пойдешь ко мне в замы?

— Не знаю.

— Мало?

— Нет, много. Я не могу сейчас бросить трассу.

— Ну, разумеется, после пуска.

— Ты же говорил, что я мягкотелый. Как же…

— Ты не мягкотелый, — перебил Каллистов, — ты покладистый! Будешь вроде комиссара, а то все жалуются на меня: грубиян, нахалюга.

— Я тоже грубиянов не терплю, — вяло улыбнулся Павел Сергеевич.

Каллистов шутливо ткнул его в живот.

— Раньше времени коготки не выпускай. Ну как, подумаешь?

— Подумаю.

Набережная была пустынна. Парапет изгибался огромной серой дугой и тянулся вдоль реки, насколько хватало глаз. Темным глянцем блестел асфальт — в нем отражалось сумрачное небо.

Он пошел вдоль парапета. Впереди, в нескольких шагах, прыгал мокрый нахохлившийся воробей — смешно, боком, как на пружинках, поглядывая одним глазом. Павел Сергеевич порылся в карманах плаща, из самых уголков выскреб несколько семечек, кинул на асфальт. Воробей отпрыгнул в сторону, пропустил Павла Сергеевича и с любопытством, торопливо набросился на семечки.

Павел Сергеевич поравнялся с боковой аллеей. В этом месте был спуск к воде — гранитные ступени, стальные перила в желтых пятнах прилипших листьев. Он закурил и долго стоял с намокшей папиросой, без мыслей, тупо глядя на реку сквозь забрызганное пенсне.

От ужина Павел Сергеевич отказался. Свалился на диван лицом к стене. Клава укрыла его пледом, потрогала лоб, нет ли температуры. Он пробурчал, что здоров, только очень устал.

Проснулся поздно вечером. В голубоватых вспышках раскачивался потолок, пронзительно посверкивала люстра, в моменты вспышек надсадно гудела балконная дверь. Ему казалось, что он связан резиновыми ремнями, а тот, кто его связал, косматый и пучеглазый, где-то здесь — спрятался на балконе и гудит там, готовя жуткую пытку. Вспышки повторялись. В гудении он различал звонкий сухой треск, будто кто-то мощными когтями рвал прочную металлическую ткань. «Черт возьми! Это же сварщик», — догадался Павел Сергеевич. Напротив, через улицу, строили дом, сварщики работали в три смены.

Он вышел на балкон. Трехэтажная коробка глядела черными оконными проемами. Кирпичная стена с ломаным верхним краем, мокрая и щербатая, освещалась косым светом снизу. Нелепыми горами громоздились на земле кирпичи, гравий, песок. Казалось, дом не строят, а разрушают. Один из проемов на первом этаже вспыхивал голубым светом, как прямоугольный прожектор.

За последние две недели в его жизни, не очень-то спокойной, но в общем-то налаженной и более-менее надежной, наметились какие-то неприятные сдвиги, словно подмыло фундамент, и хотя ничего еще не треснуло, не рухнуло, но все пришло в неприметное коварное движение. Он уже не думал о трассе. Он думал о сыне — как быть с ним, на что решиться. Лешка достаточно пытливый парень, чтобы добраться до истины, а если это случится, то трудно надеяться на понимание и нейтралитет.

Павла Сергеевича взяла досада: неужто он бессилен что-либо сделать со своим родным сыном? Неужто не сможет повлиять? Он попытался вспомнить хоть что-нибудь, что казалось бы неверным или чрезмерным в его отношениях с сыном. Нет, ничего подобного не было. Никогда Лешка не огорчал его, им всегда гордились.

Пожалуй, ничто так не возвысило Павла Сергеевича в собственных глазах, ничто не придало ему столько силы и уверенности в себе, как рождение Лешки — мальчика, сына! Годы войны наложили свой мрачный отпечаток и на маленького Лешку — он рос слабеньким, хмурым, плаксивым, часто болел. Но позднее, после того как два лета подряд провел в оздоровительном санатории для ослабленных детей, избавился от всех своих «болячек», окреп и превратился в шустрого длинноногого мальчугана, смышленого и веселого. Для Павла Сергеевича наступила долгожданная пора: кончилось сюсюканье — началась дружба. Они играли в трех мушкетеров, строили из бумаги замки и кареты, выдалбливали из чурок корабли. Клава шила из старых наволочек белые паруса, и по выходным дням все трое уходили за реку, на теплые лесные озера, плавали в сказочные заморские страны, на остров Сокровищ, где сражались с пиратами, пили пряный ром и находили потрясающие клады! А когда Павел Сергеевич осуществил свою давнишнюю мечту — соорудил телескоп, лазали по ночам на крышу, наблюдали за Луной, Юпитером, Марсом. По праздникам все трое усаживались на диване и перебирали дедушкино «наследство»: фотографии, значки, грамоты, ордена. Павел Сергеевич надевал свой парадный бостоновый костюм с двумя медалями и орденом Трудового Красного Знамени. Лешка приводил со двора ребят и, млея от гордости, в который раз просил рассказать, за что наградили орденом. Павел Сергеевич давал всем пощупать орден и медали и с удовольствием рассказывал, как он работал прорабом на строительстве эвакуированных заводов в Новосибирске, как было тяжело и как все честно трудились.

Лешка души не чаял в отце, и Павел Сергеевич, чувствуя это, стремился передать ему все самое лучшее, что было за душой. Он мечтал видеть его человеком разносторонне образованным, гуманным, честным и прямым. «Дети не должны повторять наши ошибки. Они должны сами находить свое призвание. Наша задача — раскрыть перед ними мир, научить их различать добро и зло, объяснить, почему добро — хорошо, а зло — плохо» — вот принципы, на которых Павел Сергеевич строил свою систему воспитания. Рассказывая Лешке какие-то случаи из жизни, происходившие с ним самим или слышанные от других, он всегда что-нибудь добавлял, изменял, приукрашивал, оттенял, и выходило так, что из каждого случая можно было извлечь маленькую мораль: это добро, а это зло. Добро торжествует, зло наказано. Зло и добро резко разграничивались, контрастно подчеркивались, и постепенно у Лешки вырисовывалась картина мира в черно-белых тонах.

Правда, начиная с седьмого класса, когда Лешку приняли в комсомол, все реже и реже удавалось заниматься сыном. Да и Лешка был занят с утра до позднего вечера: учеба, комсомольские дела, спортсекции. Тем не менее Павел Сергеевич не выпускал его из поля зрения и по мелким штрихам, вроде бы незначительным разговорам, тем или иным оценкам Лешкой различных событий отмечал, что сын развивается правильно. Правильно, значит, в соответствии с его, Павла Сергеевича, отношением к кардинальным вопросам жизни: долгу, чести, подлости.

Ему вдруг припомнился недавний случай, заронивший в душу смутную тревогу. Лешка учился в седьмом классе. Весной из школы уволился молодой преподаватель физики Игорь Владимирович, от которого Лешка был в восторге. Одни родители говорили, что он «не сработался» с директором, другие — что «ущербно» преподносил материал, третьи шептали совсем дикие вещи: будто он заманивал в физкабинет девочек из старших классов… Лешка и еще несколько ребят заявились к директору, потребовали объяснений и возвращения Игоря Владимировича в школу. Педантичный директор, ярый сторонник «правильной» системы воспитания, возмутился и выставил «наглецов» из кабинета, но не успокоился на этом и вызвал Павла Сергеевича в школу, как отца главного зачинщика.

Из туманных, полунамечных и скользких объяснений директора Павел Сергеевич понял, что Игорь Владимирович повинен в излишне свободной манере преподавания, идущей вразрез с требованиями программы, но главное — в пренебрежительном отношении к первостепенной задаче: ликвидации второгодничества. Не удовлетворившись такими объяснениями, Павел Сергеевич узнал адрес Игоря Владимировича и пришел к нему домой. Тот сказал прямо: «Ставил двойки, ставлю и буду ставить, если этого заслужат. Стране нужны знающие люди, а не мотыльки. Физика нужна всем, без нее невозможно воспитать человека с полноценным материалистическим мировоззрением». Павел Сергеевич согласился с ним, но, придя домой и поразмыслив, сказал Лешке, что прав директор — не подрывать же авторитет директора, который к тому же вел математику. Лешка впервые в жизни заспорил с ним, но Павел Сергеевич быстро сбил его пыл, обвинив Игоря Владимировича в непринципиальности. «Почему же он уволился, а не вступил в борьбу за свои взгляды?» Лешка огорченно замолчал. Через несколько дней он горячо рассказывал про новую физичку: «Тюленистая такая, читает по тетрадке. На уроках скучища, всем все давно известно. Ребята шкодить начали: кто в морской бой, кто в шахматы, кто воет, кто из резинок пуляет. Я им на перемене говорю: это подлость — так себя вести. Надо ей прямо сказать: неинтересно, мы и сами можем прочитать то, что есть в книжке. Вот завтра встану и прямо скажу ей все. Как ты считаешь, правильно?»

Павел Сергеевич сказал «правильно», а потом подумал: «А правильно ли? Нужна ли непримиримость в такой степени?» Сам он никогда бы не встал и не сказал в лицо учительнице столь горькую для нее правду. На следующий день, когда он спросил Лешку о физичке, тот спокойно ответил, что да, говорил.

Вот оно что! Значит, между Лешкиным отношением к кардинальным вопросам жизни и его, Павла Сергеевича, есть весьма существенная разница…

Как это часто бывает, все, что когда-то лишь смутно беспокоило душу и в свое время не было продумано и понято, теперь вдруг собралось воедино и острой тревогой наполнило сердце.

Павел Сергеевич швырнул окурок, красный огонек описал дугу и рассыпался яркими искрами.

В сильном волнении он вернулся в комнату, сел на диван, стиснул руками голову. Лешка… Лешка… А если трехслойный шов не пройдет? Если…

На миг затмило глаза, перехватило дыхание. Он услышал: засвистело, засипело, ахнуло. Он увидел: багровый вихрь взмыл над трассой, понесся с воем и грохотом, вздыбились искореженные лютым огнем трубы, свернулись, высохли, обуглились на деревьях листья…

Павел Сергеевич ощутил удушье, рванул галстук — нет! не будет, не будет, не будет этого! Он кинулся в спальню. Там телефон, справочник. Не поздно? Плевать! Почему-то палец срывается с диска, цифры пляшут, расплываются, бегут, скользят, мелькают в круге.

— Кондратий Лукич? Это Ерошев, да, да, это я. Прошу увидеться, сейчас, срочно, по трассе, разрешите… Не могу, до утра не могу. Надо лично.

Обкомовский дом через две улицы — бегом! Застыл у черной мягкой двери, перевел дух.

В шелковистой пижаме, в домашних туфлях на босу ногу, Кондратий Лукич слушал сбивчивую торопливую исповедь Ерошева и задумчиво покусывал роговую дужку очков. На краю пепельницы дымилась сигарета. Чистый зеленый колпак настольной лампы ярким пятном отражался в застекленном стеллаже.

Павел Сергеевич умолк, ощущая облегчающую пустоту, уставился на Кондратия Лукича темными, ждущими глазами. Кондратий Лукич думал, то покусывая дужку, то почесывая ею седую косматую бровь.

— М-да… Неприятная история, — сказал он наконец. — Во-первых, немедленно, сегодня же отмените эти ваши фокусы с трехслойным швом. Если убеждены, что можно варить в три слоя, добивайтесь официального разрешения проектной организации, а пока извольте исправить брак.

Павел Сергеевич хотел сказать, что брака не так уж много, всего две-три плети, но Кондратий Лукич остановил его нетерпеливым жестом:

— Я позабочусь, чтобы на трассу была послана компетентная комиссия. Что вы хотели сказать?

— Все исправим, Кондратий Лукич, но нужна помощь. Спасти положение может только встречная бригада.

— Спасти, спасти, — раздраженно пробурчал Кондратий Лукич. — Надо было серьезнее относиться к своим обязанностям. Вы хоть понимаете, что за такие дела вас надо судить? — Торопливо нацепив очки, он холодно посмотрел на Павла Сергеевича и отвернулся. Сигарета дотлела до мундштука, пепел серым столбиком висел над пепельницей. — Легко сказать «встречная бригада», — произнес он, морща лоб и сердито пошевеливая бровями. — Придется обращаться к организациям города, а у них своих дел по горло.

Он вытащил из пиджака, висевшего на спинке массивного стула, авторучку, быстро написал что-то на обложке «Советского экрана», сказал, не глядя на Павла Сергеевича:

— Завтра в десять зайдите ко мне.

В ту ночь Павел Сергеевич не сомкнул глаз…

Ровно в десять утра Павел Сергеевич вошел в кабинет Кондратия Лукича — там, кроме хозяина, уже сидели несколько человек: секретари райкомов, начальники строительных управлений и Каллистов. Павел Сергеевич поздоровался, сел рядом с Каллистовым. Тот качнул туда-сюда головой, давая понять, что все это ему крайне не нравится. Кондратий Лукич отложил бумаги, обвел всех присутствующих неторопливым взглядом. Глаза у него были спокойные, холодные.

— Итак, — начал он, — сейчас товарищ Ерошев доложит нам о положении на строительстве газопровода. Прошу.

Павел Сергеевич встал, поправил пенсне. В горле что-то першило.

— Положение тяжелое. Сварочно-укладочных работ осталось около шестидесяти километров. Дневной шаг бригады при нормативном шве — двести сорок метров. Для прокладки нитки в срок требуется шаг в шестьсот метров. Все резервы пущены в ход. Трасса под угрозой срыва. Прошу меня отстранить или наказать, но… но… — Горло снова перехватило, и Павел Сергеевич сел.

— Товарищ Ерошев придумал простой выход, — с усмешкой заговорил Кондратий Лукич, — взял да и сократил проектное число швов: по проекту четыре, а он гонит три. Четвертый, дескать, лишний. Никто не против рационализации, но все должно быть обосновано. Ладно! — Он пристукнул ладонью по столу. — Положение ясное. Надо выручать товарищей, — Кондратий Лукич указал сначала на Ерошева, затем на Каллистова. — А главное — мы не имеем права ставить под угрозу пуск комбината. Это, надеюсь, ясно? Итак, где ваш список, Павел Сергеевич? Сейчас никто не выйдет из кабинета, пока не скомплектуем встречную бригаду. — Он усмехнулся. — А если не скомплектуем, все, прямо вот этим составом двинем на трассу. А что? Я когда-то держал кувалду в руках. Сойду за молотобойца?

Все одобрительно, с облегчением загудели. Правда, кто-то под шумок уже успел крикнуть, что у него жилье, а с жилья снимать не положено. Но Павел Сергеевич понял, что спасен, и многодневное напряжение сошло с него горячей испариной.

После совещания у Кондратия Лукича Павел Сергеевич заспешил в управление. Он шел легко, бодро, не замечая ни дождя, ни ветра, ни собственной усталости, — он радовался, что снова обрел себя, и внутренне клялся себе, что никогда-никогда не поддастся никаким обстоятельствам, а будет стоять как глыба, как крепость — насмерть!

7

Как только отец и сын Ерошевы вышли из вагончика, Чугреев сразу, по их растроганным и просветленным лицам догадался, что Лешка останется на трассе. «Придется вправлять парню мозги», — с досадой подумал он и стал соображать, как сделать это быстрее, надежнее и тверже. На другой день утром он расставил рабочих для опускания плети в траншею, «подшуровал» Мосина и Гошку, вернулся на поляну к «газику».

Лешка, тихий и задумчивый, сидел на ступеньках первого зеленого. Чугреев поманил его в машину.

Лешка торопливо влез на переднее сиденье. Чугреев медленно развернулся на поляне, поехал по просеке в сторону Лесихи.

— Та-ак, — прогнусавил он, хмуро глядя перед собой. — Сперва разведаем, что ты знаешь про шоферское дело, а уж потом за учебу. Скажи-ка, что такое машина? Как ты понимаешь?

Лешка удивился, глянул ему в лицо. «Серьезен!» — подумал и сказал:

— Машина — это, ну, устройство, агрегат, что ли, для того, чтобы ездить.

— Все?

— Все.

— Это с твоей колокольни, а с моей — похитрее. Вот смотри. — Он выпустил руль, «газик» сразу завилял, покатился к траншее. Лешка уперся ногами в пол. Быстрыми, точными движениями Чугреев вырулил на дорогу. — Видал! А теперь вот, — он поддал газу, машина рванулась, понеслась, запрыгала на ухабах. — Держись! — крикнул Чугреев и резко надавил на тормоз. «Газик» крутанулся, встал задом наперед. — Понял? На «виллисах» этот фокус здорово получался. Два-три оборота на мокрой дороге. Это мы в Германии забавлялись.

Он ловко, в два приема развернулся на узкой полосе между лесом и траншеей.

— Машина такая стерва, кто бы ни сел за руль, она уже готова, подладилась. Умный сел, и она умная. Дурак сел, и она дура. Пьяный сел, и она пьяная. — Чугреев нахмурился, достал папиросы. — А еще есть машины-изверги. В начале войны давили нашего брата как тараканов. Раз пришлось бежать от танков, в овраге спасся. Слабонервные не выдерживали, сами бросались под гусеницы. Потом видел на дорогах — раскатаны в блин. Вот тебе и «машина», когда водители ставят идею превыше всего. А ты говоришь, устройство, чтоб ездить… Ты парень молодой, горячий, — сказал он, помолчав. — Рубишь сплеча, без оглядки. Живешь как бы сам по себе. А кругом ведь люди, всю жизнь придется жить с людьми.

— Что вы хотите сказать? — насторожился Лешка.

— Есть одно золотое правило безопасной езды, знаешь?

— Нет.

— Живи сам и давай жить другим. Ты его нарушаешь.

Они проехали километров десять. Слева открылась обширная поляна, знакомая Лешке по первой стоянке. Вот корявая пожелтевшая лиственница, на которой когда-то висел умывальник. Вот вмятины в земле — следы от колес вагончиков. Там — груда битых бутылок, тоже памятка. А дальше — желтовато-зеленый малинник, яркий среди прутастых березок. Здесь он впервые поцеловал Вальку…

Чугреев подрулил к лиственнице, выключил двигатель. Стало слышно, как по мокрому брезенту крыши звонко бьют капли дождя, падавшие с веток.

— Хороший ты парень, Алексей, только с такими понятиями далеко не уедешь. Забуксуешь. — Чугреев перегнулся через сиденье, откуда-то сзади достал журнал работ, слюнявя палец и быстро поглядывая на Лешку, начал листать страницу за страницей. — Я тебе сейчас кое-что покажу. Вот. — Он загнул лист. — Ты все шумишь на Мосина, считаешь его халтурщиком, рвачом, а на самом деле…

«Мосин говорил правду!» — мелькнуло вдруг у Лешки. Он вспотел от этой мысли, сердце забилось часто и сильно. Чугреев пристально следил за ним иссиня-черными матовыми глазами.

— Это вы приказали Мосину! — выпалил Лешка. — Это подло!

— Ты вот что, — сказал Чугреев, усмехаясь, — учись говорить по-мужски, а не по-бабьи. Возьми себя в руки и не бросайся словами как мячиками.

— Воспользовались его безвыходным положением.

— Ты знаешь, что такое приказ?

— Я знаю, что такое совесть!

Чугреев молча раскрыл журнал, швырнул Лешке. Лешка сразу узнал развалистый почерк отца.

«В связи с пуском химкомбината в декабре с. г. приказываю: установить срок полного окончания монтажно-сварочных работ, включая продувку природным газом, 1 декабря с. г. Ответственность за выполнение срока возложить на т. Чугреева М. И.

Начальник СМУ-2 П. Ерошев».

Ниже была приписка печатным чугреевским почерком:

«Замечание. При данном составе бригады и технических средствах трассу невозможно закончить к 1 декабря.

Бригадир СМУ-2 М. Чугреев».

И снова корявый отцовский почерк:

«Замечание не принимаю. Изыскивайте внутренние возможности, улучшайте организацию работ, разворачивайте соревнование. Напоминаю, что за срыв срока несете персональную ответственность вплоть до увольнения.

П. Ерошев».

Еще ниже последнее распоряжение отца:

«На основании расчетов четырехслойного шва на прочность разрешаю во изменение проекта производить сварку в три слоя. Обращаю внимание на недопустимо медленные темпы работ. Обязываю бригадира т. Чугреева М. И. обеспечить дневной шаг бригады в 600 м.

Начальник СМУ-2 П. Ерошев».

И снова напечатано замечание:

«Для обеспечения дневного шага в 600 м ток сварки придется поднять выше допустимого.

М. Чугреев».

Лешка нахмурился. Слезы закапали на журнал. Буквы расплылись синими пятнами.

Чугреев открыл дверцу, выбросил потухшую папиросу, закурил новую. Его, видно, тоже пронял разговор, он нервничал, руки подрагивали.

— Я, слышь, вскоре после немецкой капитуляции ехал из Пирны — есть такой городок на Эльбе, двадцать километров южнее Дрездена — в Берлин. На «студере» ехал. А ко мне в кузов напросился интендант с бычком. «Студер» новый, автострада ровная, широкая — газу до отказу, тормоза ни разу. Семьдесят пять миль жму — ветер поет. Вдруг — что такое? — по кабине забарабанили. Оказывается, бычок взыграл и на всем ходу выпрыгнул из кузова. Шею себе сломал, дурень.

Чугреев в шутку ребром ладони тихонько постукал по Лешкиной заросшей шее. Лешка вздрогнул, с ненавистью отшвырнул его руку, сверкнул глазами, полными слез, и выскочил из машины.

— Куда ты? Подожди, Алексей! — кричал Чугреев, но Лешка, не оглядываясь, ушел в лес.

До вечера пробродил он по голому черному лесу, глотая слезы, спотыкаясь и падая в мокрую траву. Вслед ему с верхушек сосен испуганно каркали вороны. По небу неслись грязные и рваные, как лохмотья, тучи, над ними без просветов висела серая мгла. Он вымок и озяб, зато холод прояснил мысли, теперь надо было спокойно все обдумать, принять какое-то колоссально важное решение.

Поплутав в лесу, он по звуку моторов вышел на просеку. Все три трубоукладчика с большими интервалами между собой стояли друг за другом вдоль траншеи, держали на весу вторую плеть. Синий дымок частыми толчками вылетал из выхлопных труб. Четверо такелажников натягивали чалочные веревки, подправляли плеть над траншеей. Яков бегал по вершине земляного вала, махал руками и вдруг пронзительно свистнул: «Майна!» Бракованная плеть поплыла в траншею — минута, и она ляжет на раскисшее глинистое дно, а завтра будет намертво приварена к другой бракованной плети.

Лешка понуро поплелся к вагончикам. Под навесом при свете керосиновой лампы Чугреев, Валька и куратор Каллистова Тимофей Васильевич разбирали бумаги, тихо поругивались, видно, готовились закрывать процентовку. Он обошел их стороной. Ни видеть, ни слышать никого не хотелось. В первом зеленом он бросился на полку, уткнулся лицом в подушку. А что, если правы они — практичные, разумные, сговорчивые?

В вагончик вошла Зинка. Поставила на стол банку сметаны, прикрыла краюхой хлеба. Вздохнув, присела на табуретку.

— Ты че, парень, голодовку объявил? Ну-ка ешь давай.

Он проглотил слюну, отказался:

— Спасибо, Зина, что-то не хочется.

— Как это не хочется? Посмотри-ка на себя: ишь скулы обтянуло. Одни глаза остались, и те побелели как от уксуса.

Лешка виновато заморгал:

— Я потом, Зина, ладно? Сейчас не хочу.

Зинка тяжело, как старуха, поднялась, погрозила ему пальцем.

— Смотри у меня, «не хочу»! Вы там лайтесь, грызитесь, сколь душе угодно, это не мое дело — вот. А мое дело, чтоб вы ели как следует, чтоб справными были. За это я отвечаю.

Зинка ушла.

«Предположим, они правы, — думал Лешка. — Все они слишком трудно жили, чтобы их осуждать. Но как могут они спокойно работать, зная, что делают брак, липу, гадость! Ведь эта работа — дело их жизни, профессия, то, что они сами выбрали по душе… Как у них поднимаются руки? Как позволяет совесть?»

Но всего обиднее, всего страшнее и непонятнее — отец. Как он врал, изворачивался сегодня утром, хотел увезти его домой, чтобы не мешал им гнать трассу. Говорил одно, а сам делает другое. То, что можно ему, нельзя мне. А почему? Может быть, именно так и надо жить? Может быть, это не так уж и страшно, как кажется. Только начать… Лешку пробирал нервный озноб, он устал от мыслей, хотел спать. Чтобы согреться, укрылся с головой одеялом, но слипавшиеся глаза теперь таращились в темноте, словно опухли вдруг и перестали закрываться.

Это был сон в полудреме или давным-давно пережитая явь.

Ему казалось, будто мелкой дробью гремят барабаны, трубят пионерские горны, а он замер по стойке «смирно» в ровной шеренге перед гранитным монументом на главной площади города. В чистой голубизне майского утра звонко разносится напряженный голос пионервожатой: «…Пионеры! К борьбе за дело Ленина будьте готовы!» Чувствуя, как по спине ползут мурашки, он громко повторяет: «Всегда готов! Всегда готов! Всегда готов!» Старшие пионеры повязывают на шею красный галстук. Волнуясь, он отдает салют. Отец, стоявший в первом ряду зрителей, счастливый, растроганный, вскидывает сжатый кулак: «Рот-фронт!»…

Это там, семь лет назад, барабаны, а здесь, сейчас, дождь лупит по крыше вагончика…

Низкий потолок вдруг взлетает до неба, раздвигаются стены, ослепляюще бьют прожекторы. Яркими огнями вспыхивает рампа. Двумя пылающими столбами вздымается по краям сцены тяжелый кумачовый занавес.

— В городскую комсомольскую организацию от пионера Ерошева Алексея, — громко, раздельно читает председательствующий, — заявление. Прошу принять меня в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи…

Лешка стоит у края длинного в белых пятнах листков стола, облизывая пересохшие губы, повторяет в уме слова заявления, он знает их наизусть:

— …Обязуюсь быть честным, смелым, принципиальным. Быть всегда и во всем примером. Не бояться трудностей…

— …Обязуюсь все силы, знания, а если потребуется, и жизнь отдать великому делу рабочего класса…

— Принять! — хором отзывается зал.

С пылающими ушами, с дрожащими коленями он возвращается на место. Ему жмут руку, похлопывают по плечу, поздравляют. «Принят, принят, принят», — радостно отстукивает сердце. Он ничего не слышит кругом, кроме этого оглушающего торжественного стука, ничего не видит, кроме радужных кругов прожекторов.

Лешка сжался под одеялом, зажмурился. Чтобы не разреветься, впился зубами в подушку. Нет, не мог отец врать всегда! Раньше, до этого, никогда не было в его словах фальши, была искренность. И вообще он был добрым, никогда не кричал, не ругался, был справедливым. Да, отец добрый, мягкий и какой-то всегда усталый, как невыспавшийся.

Лешку вдруг пронзило: отец боится. Боится за свое место. Ведь если они не закончат трассу в срок, его снимут с работы. Боится! И, конечно, не из-за себя — ему ничего не надо, — боится из-за семьи. Лешке показалось, что он до самых корней понял отца, а через него и всех остальных: Чугреева, Мосина, рыжего Николая, Гошку.

Черной тенью в вагончик проскользнула Валька. Он думал, что она покрутится немного и уйдет к Чугрееву, но Валька набросила на дверь крючок, поскрипела половицами и затихла. Снова скрипнули половицы, в двух шагах от себя Лешка различил черный контур ее фигуры. Стоя у окна, Валька медленно раздевалась. Лениво, как бы нехотя, стянула через голову кофточку, потом юбку. И вдруг застонала, исчезла в темноту, словно провалилась. Лешка услышал, как, всхлипнув, она разревелась громко, без удержу, по-бабьи. Он торопливо, кое-как нашарил под подушкой фонарик, сел на полке. Золотистым ворохом соломы вспыхнули под ярким лучом ее волосы. Уронив голову на руки, она сидела за столом. Ее голые покатые плечи с вдавившимися в тело лямками тряслись от рыданий.

Оробевший, растерявшийся, не зная чем помочь, он подошел к ней, потрогал за плечо.

— Валя… Валя… успокойся. Что с тобой?

Она затихла, приподняла блестевшее от слез лицо, сказала глухим булькающим голосом:

— Свет выключи, пожалуйста.

— Что случилось, Валя?

— Ничего, — буркнула она, хлюпая носом. — Завтра же уеду отсюда, чтоб вас черти всех съели!

— И меня тоже? — Лешка выключил свет, повторил: — И меня?

— И тебя! Ты же все заварил!

— А что, я должен был молчать? Скажи.

Валька вздохнула, тяжело, отрывисто, и уже спокойнее сказала:

— Ты прав, конечно, прав… А вот я — влипла, Леха, так влипла! Акт приемки не стала подписывать, а Чугреев наряды притащил. Вот, говорит, подписывала, а теперь не хочет, дескать, дурочку валяет. Я его отзываю в сторону: что, говорю, под монастырь хотите подвести? А он: не дури, по-быстрому нитку прогоним, потом вернемся, доделаем. Ага, доделаем — да кто же разрешит на заполненном газопроводе варить?! Тимофей Васильевич не закрыл процентовку, потребовал снимки последних швов. Я ему сказала, что не успела проверить. Чугреев распсиховался. Старый пес, хотел на чужом горбу в рай прокатиться. Ну я ему тоже — отпустила! Что вот теперь делать?

Лешка молчал, злорадно ухмыляясь и презирая себя за эту невольную ухмылку. «Значит, у них все расстроилось, — думал он. — Значит, она не всерьез с ним, а так, случайно… Может быть, он ее заставлял?»

— Валя, — сказал он дрогнувшим голосом, — ты… любишь его?

— Кого? — удивилась Валька.

— Чугреева.

— Чудак ты, Леха. — Она встала, заслонив окно, пошла ощупью к Лешке.

Он включил фонарик.

— Выключи! — крикнула она.

Он выключил и почувствовал, как ее руки скользнули по лицу, колени уперлись в колени.

— Ты глупый мальчик, — сказала она мягко. — Ты глупый и смелый мальчишечка…

От ее близости его охватила дрожь, он плохо соображал. Она поглаживала его волосы, почесывала, как котенка, за ухом, склонившись, дышала в лицо.

— Помнишь, тогда ты поцеловал меня на коленях? Помнишь? Я как дура бесновалась всю ночь… А потом у реки… Я так боялась за тебя…

Вздрагивая и задыхаясь, он прикоснулся к ее горячему телу, тут же отдернул руки.

— Ты же… с Чугреевым… женишься…

Она приникла к нему пылающим лицом.

— Нет, я не выйду за него… не хочу… он противный…

— Выходи за меня, — шептал он шершавым, еле ворочавшимся языком.

— Нет… любить тебя можно, но замуж… нет. — Она расстегнула его рубашку, прижалась грудью к груди, тихо, отрывисто засмеялась: — Ну…

Она уснула у него на плече. Он ласково касался губами ее бровей, дышал в щекочущие локоны, счастливо пофыркивал от нового странного ощущения всего себя. Ему казалось, что это не он лежит так, вольно раскинувшись на полке, а какой-то широкий здоровенный мужик, в шкуру которого он временно влез. Хотелось небрежным движением согнуть в локте могучую руку, притиснуть Вальку, чтобы она проснулась, пощупала его тугие бицепсы и сказала: «Ого!» Тогда бы он легко подхватил ее на руки и стал подбрасывать, а она повизгивала бы от восторга и хохотала. Потом они поженились бы и уехали куда-нибудь далеко-далеко, на Сахалин, например, или на Камчатку. Чтобы были чистые, прозрачные ручьи, голубые или зеленоватые, и песчаные дюны, застывшие вдоль океанского побережья белыми сверкающими волнами. Чтобы стояла на самой высокой дюне бамбуковая хижина, и они выбегали бы из нее рано-рано и, оцепенев от простора и великолепия, смотрели бы, как из-за сизого круглого океана выползает огромное оранжевое солнце… Валька пошевелилась, откинулась к стене, забормотала что-то бессвязное, злое. Лешка вздрогнул. Дюны, хижина, оранжевое солнце над сизым океаном — все исчезло, осталась ночь, скрип сосен за стеной вагончика и Валькин торопливый гневный шепот. Осталось то, что надо было преодолевать сегодня, завтра, послезавтра… И сжалось сердце, ведь если действительно приедет комиссия и заставит заново просвечивать швы… От мысли, пришедшей внезапно, его пробрал веселый озноб. Разрезать бракованные швы! Во-первых, он спасет Вальку, во-вторых, остановит халтуру: они варят, а он будет резать. Все равно рано или поздно придется резать. Лешка вскочил, оделся.

Холодная мгла застилала поляну. Черными тушами громоздились у траншеи трубоукладчики. Продолговатые, как снаряды, лежали на бровке баллоны со сжатым газом. В черной могильной глубине траншеи серой полосатой змеей тянулась труба.

Освещая фонариком, он прошелся вдоль плети, посчитал стыки — десять бракованных швов в одной плети да столько же в другой. Приглядевшись пристальней, он заметил на трубах рядом со стыками кривые белые кресты. Вечером их не было, значит, кто-то оставил эти меловые знаки совсем недавно. Ему почудилось, будто впереди, за трубоукладчиками, что-то тихо звякнуло и заскрипело. Прислушался — ничего. Тогда он подбежал к баллонам, приоткрыл тугие краны — в темноте у траншеи тонко засвистел из горелки газ. Он не знал, что там, впереди, в промозглой черноте, откуда прилетали эти странные звуки, взмокший от пота, подхлестывая себя матерками, Мосин перетаскивал по грязи САК. Лешка не знал, что вот уже два дня этот «рвач и халтурщик» тайком приглядывался к своим швам, колупал их корявыми пальцами, вздыхал и наконец сегодня, вздремнув после ужина, вышел подправлять бракованную плеть. Лешка этого не знал…

Тонкое синее, как вороненое лезвие, пламя горелки со свистом и шипением прогрызало в трубе узкую щель. В жестокой схватке с пламенем металл раскалялся добела, держался из последних сил и вдруг таял и бежал тяжелыми светящимися каплями. Вот оно, оранжевое солнце над сизым океаном!

Лешка спешил. Злость и радость клокотали в нем кипящим металлом. Лешка спешил. Шов сдавался — щель росла. Пламя выжигало шов начисто. Это не шов — это сама подлость и ложь разлетаются шипящими брызгами. Пламя сильнее металла. Металлу больно, мучительно больно — это видно, хорошо видно сквозь темные очки. Но пусть, пусть больно, зато здесь будет чистый стык, зато здесь будет добротный шов — без подлости и лжи. Здесь будет настоящий шов…

Чья-то мощная рука схватила Лешку за шиворот, рванула вверх. От испуга, от внезапности Лешка отпрянул в сторону, завалился набок, выставив перед собой горящую горелку. Мосин вцепился в нее, приподнял Лешку над трубой, тряхнул. Лешка откинулся на трубу, уперся ногами в землю. Четыре руки сжимали шипящую горелку, как взбесившуюся змею. Пламя хлестало и резало ночной воздух. Мотаясь, оно лизнуло Мосина по лицу. Дико взревев, он бешеным рывком, скрутив Лешкины руки, полоснул жарким лезвием по горлу, по вздувшимся от напряжения жилам. Крик, короткий, как удар, отбросил Мосина на дно траншеи, в хлюпкую глинистую грязь. Горелка поползла по скользкой трубе, булькнула в темноту, заклокотала, зашипела там, выбросив облачко пара…

Хватаясь за липкую обваливающуюся стенку, Мосин встал, на ощупь двинулся короткими шажками вдоль трубы. Его руки нашарили Лешку — тот лежал по другую сторону трубы, на дне траншеи. Мосин тронул его, прохрипел: «Эй, парень, эй!» — и прислушался. Тихо клокотал вырывающийся из горелки газ, шумела листва, издали ветром доносило какие-то замирающие звуки, то ли стоны, то ли вздохи. «Алексей!» — заорал Мосин во весь голос и в страхе торопливо переполз через трубу, приподнял Лешку, приник ухом к груди. Бережно, почти не дыша, он поднял Лешку над собой и положил на край траншеи — сам кинулся к лестнице, приставленной к стене.

Накрапывал дождь. Порывами налетал ветер, и лес, стоявший двумя черными горами, начинал жалобно гудеть и потрескивать. Серым мутным ущельем тянулась просека. По дну ущелья, покачиваясь, тяжело дыша, оскальзываясь на буграх и яминах, бежал Мосин. Он нес на руках Лешку, — нес, как свою собственную жизнь, как последнюю свою надежду. Он бежал к стану, к огню, к людям…

Разгоняя в клочья утренний туман, вздымая опавшие листья, на поляну приземлился вертолет.

С лицом серым, набрякшим от тревоги, Павел Сергеевич кинулся к вагончикам. За ним, еле поспевая, путаясь в полах плаща, побежал человек с докторским баульчиком в руках.

В первом зеленом было тесно. Монтажники стояли возле нижней полки, заслоняя Лешку.

Как слепой, раздвигая трясущимися руками людей, Павел Сергеевич протиснулся к полке и замер.

Лешка лежал на спине, укрытый до подбородка суконным одеялом. Лицо его в тени было пепельно-белым. Запавшие глаза, прикрытые темными ресницами, казалось, вздрагивали.

Доктор нервно протер очки, склонился над Лешкой. Стало слышно, как нудно зазвенел комар…

1968

КВАРТИРА

1

Рабочий день был на исходе, и Сергей поторапливался — до звонка надо было выбрать из ящика весь раствор. Когда он разгонялся так, как теперь, то кладка шла легко, ходко, на четыре счета: поддел мастерком раствору, плюхнул на место — раз, с притрусочкой размазал, разровнял — два, схватил пятерней кирпич, вдавил в раствор — три, подправил, пристукнул рукоятью — четыре. Раз — два — три — четыре. Кирпичик за кирпичиком, со стукотком, с притоптыванием, как будто не работа, не кладка стены по срочному аккорду, а незатейливый перепляс. Десять минут такой пляски, и он как бы глох на оба уха, как бы немел и переставал замечать все вокруг себя, словно кто шоры прилаживал к вискам. Наступала самая отрадная пора в работе — глухая кладка.

Конечно, краем глаза он видел и двор дома, взятого на капремонт, и крыши соседних домов, обшарпанных, старых, царской постройки, и небо, то ясное, голубое, то вдруг в серых тучах, несущих с Балтики косую нудную морось. Видел он и товарищей своих по бригаде — Кузичева и Мартынюка; и крановщика Коханова в кабине крана с книгой перед носом; и тумбой стоящего на середине двора прораба Ботвина в сине-буро-малиновом берете с неизменной папочкой под мышкой; и бригадира Пчелкина, доказывающего что-то мраморно застывшему Ботвину; и снующих взад-вперед рабочих, — все вроде бы видел Сергей Метелкин, но ничего не отмечал про себя, вроде бы и не видел вовсе. Гнал ряд за рядом, тянул стенку и себя вместе с ней к небу. Раз — два — три — четыре, глухая кладка.

— Серега! — донеслось снизу.

Раз — два — три — четыре…

— Сергей!

Раз — два — три — четыре…

— Метелкин! Оглох ты, что ли?

Не оглох, не ослеп, слышит, что зовут, видит, кто: Надюха, жена родная, но не оторвешься — глухая кладка.

— Сережка! Дело есть, срочное, скорей давай!

Тьфу ты! Махнул мастерком: ладно, дескать, потерпишь, ряд докласть — минуты, не часы же. Раз — два — три… но нет уже счета, пропал счет.

Сергей сдернул верхонки, привычно сунул за пояс. Окинул глазом работу: ничего, жить можно. Наращиваемый пятый этаж заметно подрос. А как там сподвижники по аккордному наряду? Глянул в левый угол — Кузичев, тощий, рукастый, кланяется на четыре счета, только счет у него поживее, пооборотистей — тоже выработал ничего, не меньше Сергея. На правом углу Мартынюк: выставил пузо, как торгаш на рынке, кладет без всякого счета, суетится, не кладет — ляпает. И как такая кладка сходит с рук! Сергей наклонился над стеной, проверил, ровно ли, не погнал ли «волну» — нет, нормально. Помахал Надюхе и пошел к лазу.

По настилу лесов, по крутым лестницам, с яруса на ярус, все ниже и ниже, мимо горластых баб в отвислых штанах и телогрейках, заляпанных известью и раствором, мимо плотников, вгонявших в проемы оконные рамы, мимо девушек, занятых штукатуркой наружных и внутренних стен. Уже на земле, когда проходил возле столярки, послышалось ему, будто кто-то позвал негромко: «Серьга!» Сергей настороженно прищурился — кто же звал? В столярке, едва различимые со свету, стояли у верстаков, покуривали рабочие — не они же, конечно. И тут снова — «Серьга!» За стеклом поблескивали, смеялись чьи-то глаза — Ирка Перекатова! У нее тут, в одной квартире с плотниками, участковый склад: краска, гвозди, мелочь всякая.

— Ну? — спросил он. — Стоишь, глаза продаешь?

Чуть выдвинулась из-за рамы, хлопнула ресницами.

— А что? Нельзя?

— Чего моргаешь-то?

Пожала плечами, усмехнулась.

— Моргаю. Ну и что?

Сергей изогнулся, поймал ее за воротник телогрейки, но она выскользнула, поправила косынку.

— Ой, нехорошо, Сережа, — сказала, напевно окая. — Жена ждет, томится.

— Смотри, заботливая какая.

— Она у тебя хорошая.

— Ну спасибо, а то не знал, какая у меня жена.

— Была б другая, и разговор другой был бы, — с усмешечкой, такой понятной Сергею, сказала Ирина, блеснув глазами, и спряталась за раму.

Обойдя груды мусора, битого кирпича, старой штукатурки, он обернулся — Ирина стояла, прижавшись щекой к раме, пялилась вслед ему, гипнотизировала. «Напрасный труд», — подумал Сергей и еще подумал о том, что она все-таки какая-то странноватая: то ходит мимо, в упор не видит, словно стеклянный, то клеится, караулит, осаждает, правда, осада ее тоже какая-то чудная: тихая, вкрадчивая — то кинет чем-нибудь, то царапнет незаметно, как кошка-мурка лапкой, то вдруг окликнет, а сама и не смотрит — будто не она звала. Маленькая, бледненькая, глазищи во все лицо — пугалы черные. Ему-то ясно, как дважды два, к чему эти ее подходы, только зачем ему все это? Приключений на свою горбушку искать? У него Надюха, дочка Оленька — семья. Было время, отбегал свое, еще в родной Турской, а потом в Осташкове, покрутил «динамо» местным красоткам. Теперь не до этого: днем работа, вечерами занятия в институте, зачеты, второй курс — не хухры-мухры. Забыл, когда спал по восемь часов, в кино с женой некогда сходить, не то что заводить шашни.

Во дворе чуть ли не во все горло кричал Пчелкин. При каждом слове он взмахивал руками, сразу двумя, то тыча ими в верхние этажи, то — куда-то в сторону. Ботвин терпеливо ждал, отвернувшись вроде бы с невозмутимым видом, но по тоскливым глазам его можно было понять, что прораб сильно не в духе. Опять у них какая-то сцепка. Дня не проходило, чтобы не схватывались, а работают вместе уже второй десяток лет.

Однажды Пчелкин спас Ботвина: у того случился инфаркт прямо на работе — вроде совсем помер. Все, кто был вокруг, растерялись, бабы взвыли, мужики сдернули каски, шапки, но тут появился Пчелкин, протолкнулся к белому, раскинувшемуся на полу прорабской Ботвину и принялся делать массаж сердца. Упрямо, с каким-то злым неистовством он массировал, мял, тряс Ботвина, пока не приехала «скорая». Врач потом так и сказал: «Молись, прораб, за здоровье бригадира». Ботвин, вернувшись на работу после трехмесячного отсутствия, никакой благодарности Пчелкину не высказал, а с первого же дня накинулся на бригадира еще пуще прежнего, еще зануднее стал прискребываться. Правда, факт есть факт: именно Ботвин настоял на том, чтобы портрет Пчелкина, несмотря на все грешки бригадира, появился на районной доске Почета.

И прорабу, видно, надоела, и бригадиру не меньше эта грызня, но привязаны были друг к другу крепко-накрепко: прорабу подавай полный объем работ, без недоделок, технику безопасности и качество, бригадиру — материалы вовремя, технические решения, чертежи на каждую мелочь. Старый питерский жилой фонд перебирать — это вам не крупнопанельные коробки грохать, где все на сварке и бетоне — тут того и гляди что-нибудь где-нибудь треснет, поплывет, расползется, как гнилая тряпка. Потому-то Пчелкин и настырничает, требует, вроде как формалист. Ботвин понимает, что и его, прораба, не погладят по головке, если где что обрушится или комиссия забракует, только и Ботвину не легче: не он сам рисует эти чертежи — проектировщики. В свое время, видно, проморгали начальнички, не стребовали деталировку — вот теперь и сцепка.

Не раз наблюдал Сергей со стороны, как они схватываются по мелочам, и нет-нет да и прикидывал про себя: а как на месте Ботвина он, Сергей, повернул бы дело, что ответил бы, какое принял бы решение — прикидывал, потому что не за горами, через четыре года, самое большее — через пять лет, метил переходить на итээровскую должность. И чаще всего, пожалуй, правым, по мнению Сергея, оказывался бригадир. Хотя прораб вел тоже по-своему верную линию: требовал от бригадира и рабочих творческого, как он говорил, мозгового подхода. «На капиталке вам не просто гнать выработку, мозгами шевелить надо. Самим решать, а не поджидать, пока вам — на блюдечке с голубой каемочкой. Капиталка — это высшая строительная квалификация!» — не раз говаривал Ботвин. С этим Сергей был согласен, но как понять мелочную въедливость, прямо-таки крохоборство прораба — вот это-то и выводило из себя горячего, скорого на слово и дело Пчелкина.

Сергей совсем уж было прошел мимо них, как прораб вдруг окликнул его:

— Метелкин!

Сергей замедлил шаг. Ботвин загородился от Пчелкина своей красной, обветренной рукой, и тот сразу, даже с охотой умолк, давая прорабу поговорить с человеком.

— У тебя когда зачетная сессия? — спросил Ботвин.

— Так уже сдаю потихоньку, — сказал Сергей, поглядывая на нетерпеливо машущую ему Надюху.

— Отпуск будешь на экзамены брать?

— Придется.

— А подумавши?

— А что? Опять прогар?

— На Чайковского кладка открывается, на тот участок надо бы, — неуверенно, как бы жалуясь, сказал прораб. — Подумай, может, обойдешься? Десять дней все-таки. И в деньгах теряешь, и для дела худо.

— Опять аккорд? — встрепенулся Пчелкин.

Ботвин ответил ему церемонным кивком.

— Подумаешь? — Это уже к Сергею. — Завтра скажешь?

— Надо подумать, — осторожно пообещал Сергей.

— Завтра скажи, — погрозил ему Ботвин и снова повернулся к Пчелкину. Тот опять начал кричать про какие-то балки, гнезда, распорки.

Сергей вошел под арку. Тут, за бочонками с известью, у решетчатых ворот, сквозь которые ярко светило уже низкое солнце, его поджидала Надюха. Рослая, крепкая, под стать Сергею, она стояла — руки вдоль бедер, голова вскинута, волнистые светлые волосы ворошит сквознячок. Поманивает его пальцами, поторапливает, а глаза так и лучатся, поблескивают — то ли от солнца, то ли от новости, которую принесла.

— Ох ты и телишься, Сережка, нам кооператив предлагают! — выпалила одним духом.

— Ну?! — поразился он, так и замерев от ее слов.

— Давай скорей в управление!

Она шлепнула его по руке, потянула, упирающегося, за собой.

— Да подожди ты! Скажи толком, что за кооператив?

— Понимаешь, двухкомнатный, в Купчино. Кто-то отказался или кому-то отказали, короче — сейчас заседает треугольник, решают, кому отдать. Вроде бы нам, но две с половиной тысячи первый взнос! До пятнадцатого июня внести. До пятнадцатого! Представляешь?

Сергей остановился, искоса, с прищуром глядя на раскрасневшуюся, возбужденную Надюху. И она остановилась, не спуская с него расширенных, озабоченных глаз, светящихся голубизною, — вся в каких-то своих подсчетах, прикидках, вариантах.

Давно, уже года три назад, подавали они с Надюхой заявление на квартиру. Сергей только что демобилизовался, жили они у Надюхиных родителей на Выборгской стороне, в небольшой двухкомнатной квартирке — тесть, теща, младшая сестра Надюхи Люба, они с Надюхой, а потом и Оленька. Тесно, густо на двадцати шести метрах жилой площади да еще, можно сказать, почти без кухни: прихожая-коридорчик, она же и кухня, как нередко еще встречается в старых питерских квартирах. Два года ждали, надеялись — авось хоть бы комнату на первое время получат от управления: оба в одном тресте, к тому же молодожены. Не получилось — ни квартиры, ни комнаты. Выделяли жилье, но шло оно другим молодоженам, с более солидным стажем: по пять-шесть лет люди дожидались, некоторые пары из тех молодоженов успевали развестись и жениться по второму разу. Сергей с Надюхой и еще бы ждали, не рыпались, если бы не стычка с Кондратием Васильевичем из-за денег.

Решил тесть осуществить свою давнишнюю мечту, купить дачу, и завел новую моду, все получки и авансы до копеечки ему, дескать, дача нужна всем, все будем пользоваться — гоните денежки. Конечно, дача нужна, слов нет, но жизнь молодая тоже требует свое: и в кино хочется сходить, и приодеться помоднее, и посидеть с друзьями иной раз тоже не грех. А тут хоть ты лопни — ни копья. Железную дисциплину ввел тесть, на продукты выдавал тика в тику, даже себя прижал: раньше пиво любил, а тут как отрезал, ни кружки не позволял, курить бросил. Сергей терпел-терпел такую жизнь, не вытерпел, психанул как-то. Ну раз так, тесть и объявил, что пора им подыскивать себе другое жилье, без злого тестя и тещи: Люба подросла, шестнадцать девахе, хватит ей валяться в проходе на раскладушке. И, дескать, денег ваших больше не нужно, можете, как и раньше, транжирить, как душеньке вашей угодно, но те, которые уже есть и лежат на срочном вкладе, не вернет, потому что все равно дачей будете пользоваться — не выгонишь.

Характер у тестя тяжелый, с приливами и отливами, трудно отходчивый. Когда накатывает на него, он как бы дубеет, глохнет, убежденный в своей правоте, давит, как бульдозер, и никакие уговоры не сдвинут его с принятого им решения — как сказал, так и будет. Тверд до бессердечия и — никаких сомнений. Хотя бывали у него и другие минуты, когда мог вдруг прослезиться от какой-нибудь пустяковой кинокартины, от сценки по телевизору, и тогда становился добреньким и податливым — на час, от силы — на два. Но тут, с дачей, — как закаменел, и пришлось Сергею с Надюхой отправиться на поиски нового жилья.

Начали со своего дома: обошли одиноких старушек, думали, пустит кто. Подали заявление в «Ленсправку», расклеили невесть сколько объявлений на водосточных трубах и стенах в самых бойких местах. Кончили знаменитой толкучкой на канале Грибоедова — тоже пустые хлопоты. Были комнаты, но все проходные, для холостых, одиночек, студентов. Для семьи, да еще с ребенком — нет, нет, нет!

Сколько еще протолкались бы на этой неиссякаемой и живучей толкучке, неизвестно, если бы не Магда Михайлина, снабженка из группы металлов, школьная Надюхина подружка. Когда-то учились в одном классе, жили недалеко друг от друга, но особой близости, какая бывает в школьные годы, у них не было. Необычным было ее полное имя — не Магдалина, а Магдалена. Так назвал ее покойный отец, любитель путешествовать по картам атласа мира, имя для дочери он взял от реки в Колумбии, берущей начало в горах Лас-Палас и прорывающейся многочисленными водопадами и стремнинами через Кордильеры к Карибскому морю. Девичья фамилия Магды была Шибаева. Все ее родственники были русские, быть может чуть-чуть с примесью татарской крови.

После девятого класса Магда, поразив своих одноклассниц и учителей, выскочила замуж за военного летчика и уехала с мужем куда-то в Сибирь. И вот вдруг, почти через пять лет, встретились в одном ремонтно-строительном управлении. С летчиком она, оказывается, разошлась — была там какая-то тягостная для Магды история, о которой она не стала распространяться. Сгоряча, с первой радости встречи, завязалась между ними вроде бы дружба, и даже как-то раз затянула Магда Надюху и Сергея к себе в гости, в свои шикарно обставленные две комнаты. Познакомила с Коленькой, назвав его «мой морячок». Похвастала заморскими нарядами, всучила ошеломленной Надюхе японский зонтик по спекулянтской цене, на том дело и заглохло — слишком разные они были, Магда со своими запросами и нарядами Надюхе не подружка. Да и по характеру полная несовместимость: Надюха — простодушная, открытая, бесхитростная; Магда — жох-баба, подметки рвет на ходу, не Магда, а фирма «шурум-бурум». С утра как повиснет на телефоне, так до самого отбоя — то ей звонят, чего-то просят, предлагают, требуют, напоминают, то она звонит, кому-то что-то обещает, достает, уговаривает. И, между прочим, пока она работает, РСУ забот не знает по части металлоизделий.

Вот эта самая Магда и свела Надюху с Максимовной, бог знает какой водой на каком киселе приходившейся ее вечно плавающему Коленьке. Старушка не сразу пустила к себе квартирантов, сначала устроила проверку и перепроверку, звонила и Магде, и в постройком управления, справлялась, что за люди эти Метелкины, можно ли пустить. Недавно, в начале марта, и въехали. Квартира была хороша, но и цена, назначенная боязливой старушкой, тоже была недурственна — у Сергея даже мурашки по спине побежали в первый момент, когда Максимовна, благостно щурясь настороженными глазками, назвала это безбожное число. Но деваться было некуда, пришлось соглашаться. Как раз три четверти Надюхиной зарплаты опускались ежемесячно в кармашек передника богомольной старушки, а то, что получал Сергей, растрынькивалось на радостях привольной самостоятельной жизни. Поэтому-то и задумались они теперь, когда весть о кооперативе ударила в них, как гром с ясного неба. За душой, что называется, не было ни гроша. Правда, и долгов тоже не было.

Они стояли на углу Литейного проспекта, особенно плотно наполненного в этот час ревущими машинами, бренчащими трамваями, спешащими людьми. Налево, косо дыбясь, тянулся над Невой Литейный мост, забитый транспортом, направо в ярком солнечном мареве висела над проспектом ажурная сеть проводов и растяжек, на которых красными пятнами, уходившими до самого Невского, горели праздничные стяги и транспаранты. До Первого мая оставалось два дня, до пятнадцатого июня — сорок восемь. Всего сорок восемь суток — и две тысячи пятьсот рублей!

Раздумывать было некогда: перейти Литейный, завернуть направо, потом налево, два квартала ходу и — РСУ. Отказаться — самое простое. Откажешься — потом, чуть что, будут припоминать: вот мы вам предлагали, вы не захотели. Да и как отказываться, когда не далее как на прошлой неделе Сергей, расстроенный после очередного расчета с Максимовной, пошел прямо к начальнику и предупредил, что долго ждать не намерен: либо жилье, либо два заявления на стол — каменщик и отделочница везде работу найдут, и с хорошими деньгами, и с жильем. Вот, видно, начальство и заскребло свою плешь — двое все-таки.

— Ну что, Серега? — с какой-то вдруг тронувшей за сердце Сергея робкой надеждой спросила Надюха, когда они в озабоченном молчании перешли на солнечную сторону Литейного проспекта. — Как ты?

Он кивнул еще неясному, смутному ощущению в себе, предчувствию зарождающегося решения и, так ничего и не сказав Надюхе, лишь решительнее, упрямее зашагал вперед. Надюха пристроилась к его широкому шагу и, когда они вошли в подворотню дома, где размещалось управление, тронула его за рукав:

— Ну?

Он хмыкнул, неопределенно пожал плечами:

— Посмотрим, что скажут. Подожди здесь.

И Сергей, как был в серой спецовке, пестрой от цементных пятен, в резиновых сапогах, в красной защитной каске, так и направился к начальству. Надюха осталась ждать во дворе.

2

В небольшом кабинете Долбунова кроме него самого, бледного, рыхлого, держащегося за припухлую щеку, сидели секретарь партбюро Нохрин, черноволосый и черноглазый, из молодых инженеров, и нахохлившийся как бы чуть спросонья, но на самом деле заводной и горячий Иван Никанорович Киндяков, председатель постройкома, работавший раньше плотником. Все трое друг за другом привстали, здороваясь за руку с Сергеем. Долбунов, не отнимая ладони от щеки, показал на стул:

— Садись.

Сергей сел, стянул каску, бережно положил на колено. Пригладил ладонью стоявшие дыбом вихры. Долбунов повернулся всем туловищем к Киндякову, кивком передавая ему слово.

— Выбили мы тебе квартиру, Метелкин. Вот Андрей Андреич выбил. Кооператив двухкомнатный, — скороговоркой сообщил Киндяков, почмокал губами и, многозначительно подняв обрубок указательного пальца, закончил: — Если есть пети-мети. Тут, понимаешь, такой вариант, денежки сразу, весь первый взнос к первому июня, не позднее, иначе, — и он развел руками, — будем искать другого.

— К первому? — поразился Сергей. — Не к пятнадцатому?

— Так ты уже знаешь? — скривился Долбунов.

— Жена говорила — к пятнадцатому.

— Это час назад было к пятнадцатому, а тут только что позвонили, уточнили: к первому, — сказал Киндяков.

— Дом почти готов, — энергично вмешался в разговор Нохрин. — Там человек проштрафился, вывели из кооператива решением общего собрания, пай он свой взять не может, подал в суд, короче, целая история — последнее решение суда: вернуть деньги до первого июня. Ты вносишь в кассу кооператива, они сами рассчитываются с исключенным. Мы должны найти работника, с одной стороны, достойного, с другой — чтобы смог внести деньги. Понял?

— Короче, к первому июня, — глухо, из-за ладони пробурчал Долбунов.

— Постойте, дайте сообразить, — натянуто рассмеявшись, взмолился Сергей. — Я просил квартиру, комнату, в общем, жилье государственное, а вы предлагаете кооператив. Это ж разные вещи.

Киндяков потряс перед ним своим обрубком:

— Чудо-юдо! Квартиру предлагают!

Нохрин остановил его резким взмахом руки, посмотрев при этом строго и укоризненно, — дескать, зачем же так горячиться, — и уже со спокойной значительностью на лице повернулся к Сергею.

— Ты прав, Метелкин. Обычно кооператив мы предлагаем итээровскому составу: рабочим же, как правило, даем госжилье. Но ты-то не простой рабочий, можно сказать, без пяти минут инженер. Мы даже вот с Андреем Андреичем как-то про тебя говорили, не поставить ли тебя бригадиром на третий участок, — там бригадир хилый, не тянет. Так что, видишь, на каком ты у нас счету.

— Это все лирика, — подал голос Долбунов. — Пусть лучше скажет, денежки есть или нет.

— А сколько надо? — спросил Сергей лишь для того, чтобы оттянуть время.

Киндяков выставил три пальца: два нормальных и обрубок указательного, но сразу сообразил, что из его знаков трудно понять, сколько.

— Две пятьсот, — пояснил он с усмешкой, довольный своей вроде бы шуткой.

— То-то, — недовольно проворчал Долбунов, — а то выставил — ни два ни полтора.

— Найдешь? — озабоченно спросил Нохрин. — Надо прямо сейчас сказать, можешь или нет. Если нет, будем предлагать другим, желающих — сам знаешь. Ну?

— А какие перспективы на госжилье? — не удержался Сергей, чувствуя, что вопросом этим вдруг как-то сразу отодвинул от себя маячивший так близко кооператив.

Долбунов посмотрел на него косо и с явным неодобрением. Киндяков хотел что-то сказать, но, переглянувшись с Нохриным, поджал губы.

— Перспективы такие, — каким-то новым, суховатым голосом начал Долбунов. — Вас трое, в смысле — ты, жена и дочка. Значит, максимум две комнаты в трехкомнатной квартире, а скорее всего — комната, потому что ребенок еще маленький. Значит, комната, соседи и все такое прочее. Когда этот рай земной состоится, извини, не знаю. В этом году не светит.

— Получишь комнату, так и засохнешь в ней, чудо-юдо! — все-таки не утерпел Киндяков и выразительно повертел своим обрубком у виска, показывая Сергею, какого дурака он валяет, раздумывая, брать или не брать кооператив. — Раз помучаешься, год-другой посидишь на диете, зато с квартирой — на всю жизнь! Еще и дочке комнату подаришь, когда замуж выйдет.

Нохрин предостерегающе поднял палец.

— Очень важно, чтобы ты понял, — сказал он с еще пущей строгостью, — если не сможешь внести деньги, сразу скажи, чтобы мы не потеряли квартиру. Потом уже будет поздно.

— Да, да, я понимаю, — согласился Сергей, опустив глаза под взглядами начальства.

Он делал вид, будто изо всех сил думает, хотя какое тут было думанье: сотни две-три пришлет отец, сотни две-три взять ссуду у месткома, сотен пять вырвать из пасти тестя — никуда не денется, выложит; остается тысяча пятьсот…

— Найду! — решил он, смутно представляя, где, как наберет за месяц такие деньги.

— Смотри, не подведи, — устало сказал Долбунов.

— Смотри, Метелкин! — погрозил Нохрин.

— Давай, Андреич, звони, — показал Долбунову на телефон Киндяков.

Долбунов еще раз пристально, как будто даже вопросительно посмотрел на Сергея. Поспешно, но все же стараясь придать голосу уверенность и спокойствие, Сергей сказал:

— Найду, найду, можете не сомневаться.

Долбунов отвел взгляд и взялся за трубку. Неторопливо, в задумчивости, той же самой рукой, в которой держал трубку, он набрал номер, причем палец его сорвался на последней цифре, и он набрал номер еще раз. И пока он при полном молчании присутствующих набирал номер, Сергея вдруг взял страх: а вдруг там уже все переигралось и квартира, новенькая, двухкомнатная, отдельная, так отчетливо засиявшая в его воображении, отдана другому! Как это бывает, всего за какие-то секунды из смутного, неопределенного полухотения в нем разгорелось жгучее желание иметь эту квартиру во что бы то ни стало. Он уже видел ее перед глазами: пустую, просторную, пахнущую свежеклееными обоями, краской, с потеками и недоделками, с кое-как смонтированными мойками и гудящими кранами, со щербатым паркетом, с косо навешенными дверьми и рамами — бог с ними, с этими мелочами. Сам мастер на все руки. Надюха тоже не белоручка, отделочница дай бог каждому. Сделают из квартиры игрушечку! Лишь бы не сорвалось, не переменилось решение в неведомом ему кооперативе, в высоких инстанциях.

Долго, уныло и томительно гудело и щелкало в трубке. Долбунов, отставив трубку от уха, глядел прямо на Сергея, но глаза его, темные, навыкате, с желтыми обвисшими мешками и красными припухшими веками, выражали одно лишь застывшее в них страдание. Глядел и не видел, смотрел сквозь него, думая о своих бог весть каких делах. Нохрин отчужденно смотрел в окно, глаза его тоже были где-то далеко-далеко.

Один тут был у Сергея союзник и доброжелатель — Киндяков. Видно, он и настоял, чтобы нарушили привычный ход распределения жилья и пригласили Сергея для разговора. Не друзья, не приятели, Киндяков ему в отцы годится, никаких между ними не было прежде отношений — только раз, на пуске дома по улице Петра Лаврова, пришлось как-то вместе тушить пожар, вытаскивать из подвала полуугорелых девчат-отделочниц. Чем-то, видно, запал ему Сергей в душу с того самого раза, потому что стал выделять его Киндяков при встречах, руку жать с особой крепостью, на собраниях отмечать…

Наконец откликнулась трубка, заговорил и Долбунов. Он коротко, усталым голосом сообщил какому-то Василию Петровичу, что на кооператив прошел Метелкин Сергей Иванович, каменщик, комсомолец, семья — три человека. Василий Петрович, видно, записал данные, сказал «добре», и Долбунов повесил трубку.

— Все, Метелкин, можешь идти заколачивать на кооператив, — усмехнувшись впервые за весь разговор, сказал Долбунов.

Киндяков и вслед за ним Нохрин пожали Сергею руку. Долбунов подал свою вялую горячую ладонь и сморщился, покачав плешивой головой, — зуб донимал его немилосердно.

3

Сергей вышел в коридор, оцепенело застыл возле старого, побуревшего от солнца и пыли плаката.

ПРОГУЛЯЕШЬ — ПОТЕРЯЕШЬ!

Дневную зарплату,

Премию,

Право на путевку в д/отдыха и санаторий,

Право на материальную помощь,

Право на отпуск в летнее время,

Очередность получения жилплощади,

А самое главное — потеряешь УВАЖЕНИЕ коллектива!

Он машинально читал, без конца перечитывал текст плаката, а сам думал, хотя думаньем это тоже нельзя было назвать — просто приходил в себя, свыкался с новым настроем, прислушивался к быстро нарастающему тиканью внутренних часов-ходиков, пущенных несколько минут назад в кабинете начальника. Он думал не о том, где займет или раздобудет деньги, а о том, что вот с этой минуты вся жизнь его, и Надюхи, и отчасти Оленьки должна в чем-то измениться, стать строже, подчиниться одной главной задаче. Он еще не знал точно, в чем именно будут заключаться эти перемены, бросит ли временно учебу в институте, пойдет ли на поклон к тестю, согласится ли на давние зазывы Мартынюка на вечернюю халтуру или попробует подыскать что-нибудь самостоятельно, — не об этом думал сейчас Сергей, стоя перед старым и пыльным плакатом «Прогуляешь — потеряешь!» Он думал о том, что хоть он и устал уже изрядно от совмещения работы с учебой, но что все это были семечки по сравнению с тем, что предстоит, и к этой новой тяжести надо было как-то примериться, хотя бы мысленно, прикинуть свои силы и возможности своей маленькой семейки. Очень не хотелось ему, чтобы и Надюха впрягалась в этот тяжелый воз, не хотелось по причинам, далеким от сентиментальности, скорее по соображениям мужского престижа: что же он, муж, отец своей дочери, глава семейства, не сможет заработать себе на квартиру?! Стоит только Надюхе пойти вместе с ним на вечерние заработки, так сразу же надо будет устраивать в чьи-то надежные руки Оленьку. А куда еще более надежно, как не к бабушке, — значит, тестю новый повод для разговоров. Он просто-напросто слегка подрастерялся в первый момент и теперь пытался перебороть растерянность, чтобы выйти к Надюхе с какой-то маломальской уверенностью на физиономии, ведь Надюха ждет, волнуется. К тому же она не знает про новый срок…

Кто-то мягко взял его за руку, он вздрогнул — Надюха.

— Ну что?

Он не умел врать, не умел утаивать, так же как и она. Все, что за душой, — на лице. И Надюха тотчас поняла по его лицу больше, чем он мог сказать ей.

— Согласился? — только и спросила она.

Он кивнул, и в кивке его не было ни радости, ни торжества, а была лишь напряженность. Напряженность и ожидание. Может быть, даже нечто жалобное мелькнуло на какой-то миг в его глазах, потому что Надюха, постояв молча с закушенной губой, вдруг посветлела лицом, встряхнула его руку, сказала с искренней легкой уверенностью:

— Ну и правильно! Достанем денег — займем, заработаем! Зато квартира будет, понимаешь, Серега, наша, своя, отдельная!

Он не мог так быстро принять ее легкую веру, и она, видя его сомнения, еще крепче тряхнула его руку, мягкой ладонью примяла торчавшие вихры. К Сергею вдруг разом вернулось прежнее спокойствие. Они посмотрели друг другу в глаза и неожиданно рассмеялись.

— Ничего, нас двое, выплывем! — сказала Надюха.

— Ты все-таки молоток у меня! — похвалил ее Сергей.

— А ты сомневался?

— Что ты! Но имей в виду, не к пятнадцатому июня, а к первому надо сдать денежки.

— А я уже знаю, секретарша сказала, пока ты у Долбунова сидел. Она, между прочим, обещала подыскать заказчиков, к ней часто обращаются.

— Ты что, тоже хочешь работать вечерами?

— Конечно, руки не отвалятся.

— Ой, не хотелось бы, — скривился Сергей.

— Почему? — удивилась Надюха.

— А куда Оленьку?

— Ну, неужели мама не посидит с ней какой-то месяц? Я об этом даже и не думаю.

— Ты не думаешь, а я думаю.

— Из-за отца?

Сергей хмуро кивнул. Надюха посмотрела жалостливо, с мягким укором.

— Какой ты, Сережка! Уже, кажется, не раз говорила: отец — не твоя забота. Вы разные, под одной крышей вам нельзя, ну и ладно, я же не спорю, ушла же с тобой от отца… Его не переделаешь, да и он по-своему неплохой человек. Тяжелый, да, а кто легкий? Ты легкий? Я легкая? Так что давай не будем. Денег мы у него просить не станем, нечего и надеяться. Позавчера ездил в Гореловское садоводство, дача вроде бы уже на мази. Если в этом году сорвется, мама как-нибудь уломает рублей на двести-триста.

Надюха потянула его из коридора на улицу и во дворе сказала с нескрываемым торжеством:

— Если хочешь знать, я уже прикинула, тысячу можно собрать прямо с ходу!

— Шустра! — рассмеялся Сергей.

— А ты не смейся. Вот, смотри, завтра получка: сто пятьдесят без квартирных — это раз. Магда Михайлина даст триста, — загнула Надюха второй палец, — два!

— Что, уже говорила с ней?! — поразился Сергей.

— Конечно! Это два, — продолжала торжествовать Надюха. — У мамы есть заначечка, точно знаю, к совершеннолетию Оленьки по пятерке откладывает — там немного, ну, рублей сто двадцать, наверное, собралось. Это три. Пятнадцатого мая аванс — тоже рублей сто пятьдесят. Это четыре. Считаешь? Я-то считаю: семьсот двадцать, так? У девочек из бригады по полсотни наверняка подстрелю. Это, считай, еще двести пятьдесят. Вот тебе и тысяча.

— Шустра! — повторил довольный Сергей. Пока она считала, он тоже шевелил мозгами, накручивал, как на арифмометре, и теперь, напялив каску, тоже принялся загибать пальцы:

— У Кузичева сотни две — раз, сотни три ссуда в КВП — два, халтурку какую-нибудь организуем рубликов на триста — это три, сотни три-четыре отец пришлет — четыре. Вот тебе и вторая тысяча! А уж пятьсот-то сами набегут.

Надюха прижалась было к его плечу, но тут же отстранилась и, засмеявшись, отряхнула рукав кофточки.

— Я теперь управленческая, можно сказать, начальство, с работягами не знаюсь. Ой, Серьга! Какая у тебя куртка грязная! Сейчас только заметила. Захвати-ка ее домой, прополощу хоть.

— Ну да, — отмахнулся Сергей, — на один час мыть. Ты лучше скатайся-ка нынче к родителям, попробуй батю расколоть.

— Да я уже маме позвонила, чтобы за Оленькой заехала, а я, — она помялась, — надо тут в одно место.

— Куда это? — насторожился Сергей.

— Ага! — Надюха рассмеялась. — Проверочка! Да нет, Магда просила заскочить к ней, что-то она там хочет мне показать.

Они вышли из затененного двора на улицу. Яркое солнце висело над крышей противоположного дома, слепило своей предвечерней яркостью. Где-то тарахтели отбойные молотки, с Литейного доносились грохот и лязг транспортного потока. Они стояли молча, ошеломленные этим внезапно ярким солнцем, шумом и выпавшей на их долю заботой, которая внесла в их жизнь не только тревогу, но и еще что-то, к их удивлению, светлое и пронзительное, что-то такое, что сблизило их еще больше за эти несколько минут.

Надюха, глядя на него растроганно, с любовью, провела рукой по его лицу.

— В институт поедешь сегодня?

— Вряд ли. С институтом вообще, наверное, нынче не получится.

— Ой, Серьга, не бросай учебу, год же пропадет! Уже столько отмаялся, как-нибудь выкрутимся. Я готова день и ночь работать, только не бросай, Серьга!

И столько горячего, искреннего желания прозвучало в ее голосе, с такой мольбой смотрела она на него, что Сергей согласился:

— Ладно, посмотрим. Зачеты, конечно, сдам. Осталось-то всего ничего. Третьего мая — диамат, «Роль труда» Энгельса. Говорят, у всех спрашивают.

— Ну вот видишь, — засияла довольная Надюха. — Да я ни капельки не сомневаюсь: все ты успеешь, все сдашь. Ты же у меня, — она понизила голос, и он прозвучал с ласковой хрипотцой, — вумненький, ми-иленький.

Тут, возле арки, они и расстались. Надюха пошла обратно в управление, где временно работала в группе снабжения. Сергей — на свою стенку, кончать раствор. Такой у него был закон: класть, пока из ящика не будет выбрано все подчистую. Можно бы, конечно, вывалить остатки на леса, с лесов спихнуть на землю, как это делают иной раз каменщики, но Сергею всегда было жалко выбрасывать материал. И не потому, что он такой уж совестливый или сознательный, нет, тут, скорее, сказывалась хозяйская жилка в его характере, проявлялся рационализм будущего инженера: раз уж приготовили для тебя раствор, подняли на пятый этаж, пусти его в дело, тебе же выгодно, на сдельном аккорде, не повременно работаешь. Но точно так же ему было жалко выбрасывать раствор, когда работал и повременно, — было тут какое-то смутное чувство связи, слиянности его, Сергея, рук, ног, глаз с этой наращиваемой стеной, с дырчатыми красными кирпичами, с мастерком и раствором. Как будто не просто ведро или полведра неживого цементного месива выбрасываешь на свалку, а часть самого себя, часть своей не пущенной в дело жизни.

4

Нынче раствора оставалось еще много, и Сергей взялся за него с веселым ожесточением. Кирпичи так и замелькали в его руках. Он перешел на ускоренную кладку: набрасывал раствору на пять-шесть, а то и восемь кирпичей и шлепал их друг за другом, врастяжку. Такую кладку нельзя было назвать халтурой, допускалась нормами, но сам каменщик не мог долго вынести сумасшедшего темпа, сбивался с дыхания, с руки, стену уводило, кособочило — невыгодно было гнать с такой скоростью, на кладке выгоднее было идти средним шагом. Сейчас Сергею надо было крепко подумать, а раз крепко подумать, то и работу надо пускать вразгон, потому что как работается, так и думается — прямая связь. Хотя… думай не думай — сто рублей не деньги, это уж точно!

После разговора с Надюхой так тепло сделалось у него на сердце, такая щемящая струнка заиграла в душе, что, пока шел до своего участка, пока лез по лесам на стенку, пока размешивал загустевший в ящике раствор, теплая волна так и бродила в нем, и сама собой складывалась в нем твердая вера в то, что будет у них квартира, а вместе с верой возникала как бы клятва перед самим собой: пластом ляжет, ни сил ни времени не пощадит, а сделает так, чтобы Надюха как можно меньше утруждала себя вечерними работами. У нее и так со здоровьем что-то неладно: сыпь высыпала на руках — то ли экзема, то ли аллергия какая-то от краски, — короче, сняли временно с отделочных работ, перевели в управление. А он здоров как конь, хоть круглые сутки паши — выдюжит.

Две возможности имел он перед собой: занять и заработать. Насчет займа все было более-менее ясно, а вот насчет заработка — сплошной туман. Иные запросто сбивались по двое, по трое, ходили вечерами — кто по квартирам, кто по гаражам, белили, красили, клеили обои, циклевали паркетные полы, рыли погреба и смотровые ямы в гаражах, перекрывали крыши. А ему все было некогда: после армии женился, кончил курсы каменщиков, родилась Оленька, поступил в строительный на заочное — с утра до ночи круговерть, не до халтуры. Дома, у тестя, все ремонты всегда сами делали, на пару с Надюхой, правда, и тесть помогал, тоже мастер на все руки, хотя сноровка, конечно, не та, да он вообще медлительный, тяжеловатый на подъем. Сергей с Надюхой побелку, поклейку обоев делали, а он уж всегда красил — с чувством, с толком, с расстановкой. В очках, в тапочках на босу ногу, в старом пижамном костюме, еще кепку козырьком назад напялит и возит кистью. Сопит, бормочет себе под нос и язык высунет от удовольствия. Теща, Ольга Трофимовна, бывало, терпит, терпит его художество, потом молча возьмет кисть и, пока он на работе, быстренько докрасит полы или окна. А Сергей с Надюхой отлично срабатывались, особенно обои клеить ладно у них выходило: почти без слов, с одного взгляда понимали друг друга, и так ходко да красиво ложились полосы — одно загляденье.

У Сергея вообще руки золотые: и по газу, и по сантехнике, и по электрике, и плитку облицовочную кладет — дома все сам делает, а вот на заработки еще ни разу не пробовал выходить. Теперь придется: один путь заработать, потому что сколько ни занимай, а отдавать придется быстро. Людям тоже денежки нужны не только завтра и послезавтра, но и сегодня, сейчас, так что как это ни будет огорчительно для Надюхи, а придется, видно, перенести на будущий год зачетную сессию и экзамены и все силы бросить на квартиру. Только так, иначе не выходит.

Кончив раствор, он тщательно очистил ящик, оббил молотком и, собрав инструмент, сунул в свой рабочий чемоданчик. Кузичев и Мартынюк тоже уже сворачивались — рабочий день кончился уже полчаса назад, они тоже, видно, добивали раствор. Кузичев нынче поднялся выше всех, Мартынюк шел за ним. Сергей приотстал из-за вызова в управление. Ну, два ряда — это, конечно, чепуха, завтра нагонит. Вообще, когда в бригаде не крохоборствуют, не подглядывают друг за другом косым взглядом и все вкалывают на совесть, то такая работа самое милое дело: и подмочь можно, когда человек отстает, и отпустить по срочному делу или за пивом, если тяжеловат с утра и требуется поправить здоровье. В кузичевском звене так и было заведено: ни сам Кузичев, ни Мартынюк, ни Сергей не крохоборничали, не заводили склок из-за двух-трех лишних кирпичей — делили заработок поровну, хотя почти каждый раз при дележе Кузичев делал Мартынюку втыки за разгильдяйство: тот не промах был заложить за воротник, и из-за этого нередко случались в работе сбои. Но Мартынюк был хорош тем, что всегда чистосердечно признавался в своих грехах и так горячо и искренне ругал себя и клялся, что «завязывает», что Кузичев, чье слово действительно было золото, молча, с отвращением плевался и лишь махал рукой.

Теперь, спрятав инструмент, они собрались все трое возле кузичевской стенки выкурить на прощанье по сигарете и еще раз прикинуть глазом общую дневную выработку. Сергею же особо нужна была эта последняя перед расставанием минута, чтобы поговорить насчет денег и халтуры. Он и начал без всяких околичностей: рассказал про кооператив, про то, кто как себя вел в разговоре с ним в долбуновском кабинете, и сразу — к делу: попросил у Кузичева сотни две-три до осени. Кузичев, задумчиво смотревший на раскинувшийся перед ним город, перевел на Сергея глаза — они у него были серые, льдистые, тяжелые.

— Сотню дам, — сказал он, не раздумывая. И не счел нужным объяснять, почему не может дать больше.

Сергей знал — такой уж он человек, Кузичев: если бы мог дать больше, глазом не моргнув дал бы. Значит, не может. К Мартынюку обращаться было бесполезно — деньги у него не держались: приходили легко и так же легко и уходили. Он постоянно подрабатывал, почти каждый вечер бегал по квартирам, сшибал пятерки, трояки, десятки. И у него имелась уйма всяких вариантов на примете. С первого дня их знакомства он то и дело подбивал Сергея на совместные выходы, но Сергей отказывался — был занят своими делами, к тому же в душе он брезговал связываться с Мартынюком, делишки его казались мелочными, копеечными. Теперь приходилось обращаться…

Мартынюк оживился, полез по карманам куртки, среди стертых бумажонок нашел одну, разобрал с трудом адрес, ткнул Сергея в грудь.

— Во! Давно в заначке, одному тут делать нечего — вдвоем надо. Печь вынести, голландку. Пошли, гроши пополам.

— А сколько дадут? — спросил Сергей.

— Посмотрим, приценимся, — уклончиво сказал Мартынюк, и карие глазки его, вдавленные, меленькие, заблестели, как перед выпивкой.

— Сходи, — обронил Кузичев, хмурясь то ли от ветра, то ли от своих каких-то невеселых мыслей.

Из люка вылез Ботвин. Левой рукой, локтем, он прижимал папку, правой держался за поручень. Нос у него был фиолетовый, под цвет берета, и на кончике висела простудная капля. Он то и дело смахивал ее рукой, но капля появлялась снова. Обойдя стенку, он записал выработку, помараковал с карандашом над блокнотом, стоя в сторонке и шмыгая носом. Кузичев показал Сергею на него глазами:

— Спроси. Может, даст адресок.

Сергей подумал: чем черт не шутит, за спрос не дают в нос, и подошел к прорабу.

— Юрий Глебыч, помогите в одном деле.

Ботвин посмотрел на него рассеянно, моргнул и словно сморгнул его речь — ни да, ни нет, точно так же сопит, как и сопел.

— Поможете?

— Ну, ну, говори, я слушаю, — монотонно откликнулся Ботвин. Голос у него был глухой, сипловатый, как у всех работающих на открытом воздухе.

— Кооператив выделяют, так денег надо. Подзаработать бы, вечерами. Может, у вас есть где?

— При одном условии, — проворчал Ботвин.

— Каком?

Ботвин указал карандашом на Мартынюка:

— Без него.

— А что?

— А то, чтоб без халтуры. Тебе могу доверить.

Сергей пожал плечами: дескать, это дело не его, хотя, возможно, прораб и прав. И тут же почувствовал укол совести: Мартынюк к нему со всей душой, как к своему товарищу, а он, Сергей, таится, как бы замышляет что-то против Мартынюка.

— А он что, подводил вас?

Ботвин неопределенно повел сырыми, нездоровыми глазами и, наклонив голову, отчего берет перевалился на ту же сторону, сказал, понизив голос:

— Есть одна семья. Старик — профессор истории, друг моего отца. Сын — инженер, невестка — пианистка. Интеллигенты. У них четырехкомнатная, огромная квартира, хотят сделать косметический ремонт, плитку в кухне и ванной. — Он вдруг умолк, задумался и, помолчав, спросил: — Может, на пару с женой? Или с Кузичевым? Смотри. Хочешь, зайди к ним, посмотри, тут рядом. Адрес дам и записку.

Сергей поглядывал на Мартынюка. Тот, казалось, так и приплясывал от любопытства, вострил уши, не спуская глаз с Ботвина. Но услышать что-либо было невозможно — Ботвин говорил тихо, к тому же дул сильный боковой ветер.

— Ну? — спросил Ботвин. — Писать?

Сергей кивнул. «Бог с ним, с Мартынюком, перебьется на своих печках, — подумал он. — Все равно пропьет, а тут квартира горит…»

Ботвин написал короткую записку, вырвал лист из блокнота, протянул Сергею.

— Смотри, только с моим условием. Проверю. Если подведешь, приду, сверну работу. Ты меня знаешь.

Да, Сергей знал: из интеллигентов Ботвин, вежливый, ругани не услышишь, но с принципами и твердый, вежливостью своей так проймет — хуже, чем руганью.

Осторожно, как-то по-стариковски ставя одну ногу к другой и чуть пережидая после каждого шажка, Ботвин полез вниз по лестнице. Про него говорили, что ребенком он пережил блокаду и потому такой хилый. Хилый-хилый, а целый день не присядет, лазит по этажам, раньше всех приходит, позже всех уходит, дотошный, въедливый, упрямый.

Сергей сунул сложенный листок в боковой карман и вернулся к стене, возле которой докуривали сигареты Кузичев и Мартынюк. Кузичев лишь прищелкнул губой, зато Мартынюк набросился без всяких церемоний:

— Ну что, адресок дал? Квартира? Покажи.

Кузичев равнодушно отвернулся. Сергей похлопал по карману, где лежал листок, и не без смущения отшутился:

— Военная тайна. У сумасшедших одних потолок обвалился.

— Ну, ну, — надулся Мартынюк, но тут же и отошел, такой у него был характер, вроде бы легкий. — Шут с тобой! Мне эти квартиры во уже где сидят: месяц на одном месте шарашиться. Я люблю мелкую работенку: час-два — и на бутылку наскреб. Верно, Кузьмич?

Кузичев вместо ответа сплюнул через стенку.

— Всё, кто куда, а я в сберкассу, — сказал он как бы нехотя.

Это была его любимая присказка, он не уставал повторять ее каждый день, и всякий раз «в сберкассу» означало разное: домой в конце дня, в столовую во время перерыва, бригадир зовет в прорабскую — тоже в сберкассу. Кто куда, а Кузичев, разумеется, в сберкассу. По годам он был самый старший, за пятьдесят, тихий вроде бы, смирный, но Сергей-то знал, какая пружинища сидит в нем. Как-то психанул из-за цемента, который Мартынюк хотел отдать за бутылку рыскавшему по стройке частнику, — так схватил Мартынюка за грудки, что чуть было не столкнул с лесов в пятиэтажный провал. Еле-еле Сергею удалось разжать его каменные пальцы. А вообще-то хороший мужик Кузьмич, справедливый. Раньше, говорил, агрономом работал в Калининской области, это еще когда по мясу и молоку перегоняли. Ходил чего-то там доказывал, права качал. Снимали его, выговоры лепили, на заседаниях драили за строптивость — держался, отбивался, не уходил из совхоза, а потом плюнул, уволился — и в Питер, к дочери. Сначала подручным каменщика, потом каменщиком поставили. И тут тоже сцепился в первое время с начальством из-за перебоев: то раствора нет, то кирпич не подвезли, то кран стоит, неисправен, то пятое, то десятое — ругался, говорят, только перья летели. А потом вдруг смолк, притих, все молчком, ни на кого не смотрит, вроде ни до чего нет дела. Отстоял свои восемь часов — и с приветом! Рыбку на Неве ловит, коту на радость… «Кто куда, а я в сберкассу».

Мартынюк ткнул Сергея в грудь, в то место, где лежала записка Ботвина.

— С этим ты сегодня все равно не начнешь, только сговоришься. Давай сбегаем на печку, тут рядом. За вечерок выкинем.

— В библиотеку надо, книжку взять, — как бы оправдываясь и не желая лишний раз обижать Мартынюка, сказал Сергей.

— Ты мне мозги не пудри! — вдруг окрысился Мартынюк.

— Честно! Третьего мая зачет, а у меня еще и книжки нет.

— Ну, смотри, — обиделся Мартынюк, — я же не клеюсь к тебе, ей-богу, нужна мне твоя квартира, как зайцу бубен.

— Ну, хорошо, давай так: я захожу, смотрю квартиру, — Сергей похлопал себя по карману, — а ты меня ждешь внизу. Потом идем выбрасывать печь. Заметано?

— Ну вот! — Мартынюк, беззаботно всхохотнув, побарабанил себя по животу. — Живем, Пашка Мартынюк!

Они ударили по рукам. Кузичев, насмешливо следивший за их разговором, наставил на Мартынюка палец.

— Смотри, Пашка Мартынюк, завтра чтоб с утра на стенку. Понял?

Мартынюк вытаращил вдруг порыжевшие глаза, истово и неверно перекрестился:

— Вот те крест, хоть в бога не верю.

— Пригляди, Сергей, — наказал Кузичев и пошел вниз.

За ним, кривляясь и передразнивая важную, неторопливую поступь Кузичева, направился Мартынюк. Сергей чуть выждал, бросил прощальный взгляд на город, праздничный, яркий в этот солнечный вечер, и заспешил вслед за ними. Надо было забежать в управление, предупредить Надюху, что задержится, наверное, допоздна.

5

Надюха думала, что они поедут трамваем или метро, но, когда они вышли из-под арки на улицу, Магда уверенно направилась к такси, стоявшему у бордюра. Надюхе вдруг вспомнились и разговоры женщин в коридоре про недоступную и непонятную им страсть Магды к такси, и ее упорные ежедневные переговоры по телефону с диспетчерами, и случаи, когда в последнюю секунду перед началом работы она подкатывала на такси к самому подъезду управления, и все глазели из окон (на первом этаже!), как, с треском распахнув дверцу, она круто, всем корпусом, поворачивалась на сиденье и сначала выбрасывала округлые, как кегли, ноги в лайковых сапогах-чулках, а уж потом тянула за собой вечно набитые чем-то сумки. Надюху все это вдруг так поразило, что она, поймав Магду за руку и придержав ее перед дверцей, спросила придушенным голосом:

— Ты что, каждый день на такси?

Магда взглянула на нее, как на полоумную, но тотчас снисходительно усмехнулась и, закатив глаза, сказала со вздохом:

— Иначе не получается.

Они выехали на Литейный, повернули на улицу Пестеля, а потом помчались по набережной Фонтанки на низкое слепящее солнце. Шофер опустил противосолнечный щиток, и тень надвое разделила его лицо. Протертое лобовое стекло ярко осветилось, сквозь него трудно было смотреть — все казалось затянутым сияющим желтоватым дымом. Магда, сидевшая впереди, нацепила темные очки в массивной, отделанной перламутром оправе. Вид у нее был озабоченный. Какая-то сложная и тайная работа совершалась в ее голове, велись какие-то расчеты, делались прикидки вариантов, плелись хитроумные планы. Она шевелила губами, и черные дужки ее выщипанных бровей вдруг резко приподнимались из-за оправы.

Надюха беззаботно поглядывала по сторонам — до самого Магдиного дома, до того момента, когда Магда выложит обещанные триста рублей, можно было расслабиться и ни о чем не думать. Просто ехать по улицам вечернего Ленинграда и глазеть, тем более что поглазеть было на что — город ей никогда не надоедал.

Там, на той стороне Фонтанки, в длинном ряду приземистых, словно сцепленных в один причудливый состав зданий с разными фасадами, были дома, на которых Надюхе довелось работать, и теперь, проезжая мимо, она легко находила их и смотрела на них с таким же теплым чувством, с каким смотрит добрый врач на бывших своих пациентов, возвращенных к жизни. В отделочницы она пошла сознательно, сама, по собственному желанию, решив, что возвращать молодость любимому городу — занятие ничуть не хуже, чем, скажем, лечить или обучать грамоте. Да и не очень-то ее, окончившую среднюю школу с четырьмя тройками в аттестате, тянуло в институты. Отец и мать прожили жизнь рабочими и не настаивали на том, чтобы дочь обязательно имела высшее образование. Отец, так тот даже прямо высказался — дескать, нечего время терять, пусть работает, скорее человеком станет. Мать, по своему обыкновению, отмолчалась, но молчание ее было красноречивее отцовских слов — устала тянуться, копейки считать, давай, доченька, впрягайся и ты, помогай. Надюха и не маялась, не переживала, как некоторые, куда пойти, — ей повезло: работать в РСУ ее надоумил старый друг отца Иван Григорьевич, инженер по технике безопасности ремонтно-механического завода.

Иной раз совсем мало надо человеку, чтобы принять очень важное жизненное решение. Когда человек сам нацелен на какое-то дело, которое кажется ему самым интересным, самым важным, то тут, конечно, другой разговор, но когда ты, как в сказке, стоишь на развилке множества дорог и не знаешь, какую из них выбрать, то тут-то и бывает, что, куда дунет ветер, туда и пойдешь, надеясь бог знает на что. Так получилось и у Надюхи: Иван Григорьевич, коренной ленинградец, влюбленный в свой город, как-то был у них вечером в гостях и за ужином принялся расхваливать ленинградских строителей-ремонтников. Дескать, вот люди заняты действительно нужным и благородным делом: омоложением старого Питера, — вот, дескать, куда надо стремиться нашей молодежи — и заработок приличный, и город можно узнать как следует, не по учебникам, и, так сказать, с историей лоб в лоб.

Запал этот разговор Надюхе, стала она поглядывать на здания с пустыми окнами, окруженные временными заборами, стала приглядываться к людям в заляпанных известью телогрейках и тяжеленных кирзовых сапогах. А потом как-то насмелилась и затеяла разговор с одной из молодых женщин-отделочниц: как, дескать, живется-работается на капиталке. Женщина та хоть и ворчала и ругала свою работу, но, когда Надюха спросила ее, почему она в таком случае не переходит на другое место, задумалась и ответила серьезно: «А где я еще столько заработаю? В магазине? Так там для этого, поди, воровать надо, ежели совести нет. Тут, девонька, работа только для глаз грязная, а для души — чистая, нужная. И людей не хватает. Уйти никак нельзя, жилье-то сдавать надо». Надюха сказала, что хотела бы тоже устроиться отделочницей, но не знает, примут ли без специальности, с одним аттестатом зрелости. Женщина осторожно, чтобы не испачкать, взяла ее за руку и молча повела за собой через копаный-перекопанный двор дома.

В темном, ободранном, пахнущем кошками подъезде они вошли в квартиру на первом этаже, и женщина подвела ее к двум спорившим мужчинам. Один из них — небритый, в замызганной рабочей робе и сапогах — кричал, размахивая руками, другой — в болоньевом плаще, видавшем виды, и сине-буро-малиновом берете лепешкой — монотонно возражал, упрямо склонив набок голову. Первый, как вскоре выяснилось, был бригадир Пчелкин, второй — прораб Ботвин. Женщина бесцеремонно вмешалась в их разговор и, показав на Надюху, сказала, что вот привела работницу. Разговаривал с ней прораб вежливо, по-интеллигентски обращаясь на «вы» и внимательно, терпеливо выслушивая сбивчивые ответы. Пчелкин смотрел на Надюху с каким-то жалостливо-презрительным выражением на своем костистом, изможденном лице. Ботвин неторопливо, основательно объяснил Надюхе, куда пойти, к кому обратиться, какое написать заявление и какие иметь при себе документы. Когда Надюха, довольная таким внимательным подходом, распрощалась с прорабом и бригадиром, женщина, приведшая ее, вывела Надюху во двор и на прощанье сказала: «Устраивайся, не пожалеешь. У нас народ хороший, не ханыги». Эти слова развеяли последние сомнения, и в тот же день Надюха сходила в РСУ, оттуда — в трест. Ее направили на курсы с отрывом от производства, после которых уже как маляр она была поставлена на отделку квартир в доме на Фонтанке, в комплексную бригаду Пчелкина. После того дома было еще два, тоже на Фонтанке, в том же районе, а потом бригаду перебросили на отделку фасада казармы — тут-то она и познакомилась со своим Серьгой. Тропка, на которую ее качнуло от слов Ивана Григорьевича, стала дорогой ее жизни, ее судьбы.

Первую остановку Магда сделала возле Фрунзенского универмага. Надюхе она кинула небрежно через плечо: «Извини, детка, я сейчас». Ушла с сумкой, вернулась с пакетом. Потом была остановка у парка Победы — парикмахерская. Там ее ждали, ее личный мастер освежила ей прическу. Пакет остался в парикмахерской, вместо него появилась коробка, завернутая в газету.

В большом гастрономе напротив станции метро Магда накупила полную сумку продуктов, и с этими продуктами они заехали к Магдиной бабушке, одинокой больной старушке, в которой Магда души не чаяла и заботилась о ней куда с большей любовью, чем родная дочь старухи, то есть мать Магды.

Тут у Магды была целая драма, об этом прекрасно знало все управление: когда-то бабушка жила в прекрасной однокомнатной квартире в Новой Деревне, но матери Магды зачем-то потребовались деньги, и она заставила старуху совершить обмен с компенсацией: старушка переехала в коммунальную, шестикомнатную квартиру, а денежки за обмен получила мать Магды. Магда в это время была еще замужем за своим летчиком и жила далеко на востоке. Когда после развода она вернулась в Ленинград и узнала о махинации, то устроила страшный скандал, пыталась опротестовать обмен, но где там — старушка осталась в темной комнате с окнами в колодец. С матерью Магда прекратила всякие отношения.

Далее они заезжали в какие-то дворы возле кинотеатра «Меридиан» и на Авиационной улице, причем Магда предварительно звонила из автоматов, а уж потом нагружалась сумками и тащилась по одной ей ведомым адресам. При этом она никак не комментировала свои отлучки.

Около восьми вечера, накрутив по счетчику червонец с мелочью, они выгрузились у Магдиного дома, напротив Варшавского вокзала.

— Ох, будет мне сейчас! — с беззаботной веселостью сказала она, кивнув на свои окна. — Коленька вчера с моря, а после праздников снова в рейс — из дому не отпускает…

Она засмеялась, подмигнув Надюхе, — во рту ее в самых углах изящно засияли золотые коронки.

По узкой и темной лестнице со стертыми ступенями они поднялись на пятый этаж. Им тотчас открыли — Коленька собственной персоной. Муж не муж, друг не друг — залетный, прибившийся на время приятель из разряда тех, кто появляется странно, без предупреждения и исчезает внезапно и надолго. Правда, Коленька был более-менее определен в служебном отношении: он плавал, «ходил в загранку», как он сам выражался. Отлучки его были объяснимы и закономерны, но возвращения его в эту квартиру, к ней, Магде, казались ей повторением одного и того же чуда. Он никогда ничего не обещал, не заводил никаких серьезных разговоров об их отношениях, но, возвращаясь из очередного рейса, первым делом шел по уже протоптанной дорожке, нимало не заботясь, что за эти полгода, или чуть больше, сталось с его Магдой. Как сама Магда не раз говаривала то ли в шутку, то ли всерьез, их объединяет только дело — никаких чувств нет и быть не может: он привозит «товар», она помогает реализовать. Не без некоторой собственной выгоды, разумеется. Этого она никогда не скрывала, хотя и не очень-то афишировала свои торговые успехи.

Магда занимала две смежные комнаты в пятикомнатной квартире. Обшарпанный, сумрачный коридор зигзагами, стены увешаны рухлядью, заставлены ободранными шкафами, с антресолей свешиваются какие-то тряпки, ленточки, веревки, но зато комнаты Магды сияли, как драгоценные камни в куче мусора. Хрусталь, бронза, старинный фарфор. В одной комнате — ковер на стене, ковер на полу, столовый гарнитур под орех, в спальне — комбинированные шкафы «стенкой». В раскрытом баре переливчато блестят толстостенные флаконы резного стекла, бутылки с заморскими винами и ликерами, сверкают хрустальные фужеры, стаканчики из тонкого серебра. На полках камни, переливающиеся радужными огнями, огромные раковины, фарфоровые рыбы, вазы, разлапистые ветки кораллов.

Сам Николай — тоже как герой заграничных боевиков: одет в фиолетовые джинсы с пуговицами вдоль бедер, затянут широким ремнем с позументными украшениями — невозмутим, даже меланхоличен. Белая трикотажная майка с женской головкой на груди — в обтяжечку, играет каждый мускул. Крепок, жилист, силен моряк. В прошлый раз, когда Магда затащила к себе в гости Надюху и Сергея, он показывал корабельный фокус: брал двадцатикопеечную монету и гнул углом между тремя пальцами. Сергей тоже не слабак, но пробовал — не получалось. А Николай снисходительно усмехался и доставал новую монету — дескать, смотри, как надо: легко, с улыбочкой. Правда, после второй монеты он сделался красно-медным — на мощной шее, на жилистых руках, покрытых ровным нездешним загаром, стал заметен нежный золотистый пушок. Пушок этот больше всего и поразил тогда Надюху — не сам фокус, не сила моряка, а этот какой-то детский и беззащитный пушок. Таким вдруг по-мальчишески наивным и хвастливым показался ей морячок, что Надюхе стало почему-то жалко его.

Едва вошли, Магда вспомнила, что надо кому-то позвонить, и, плюхнувшись в кресло, подтянула к себе телефон. Николай, чуть под хмельком, вальяжный, лениво-развинченный, выкатил из угла столик на колесиках, небрежным жестом сдернул большую белоснежную салфетку и указал Надюхе на тахту — дескать, садись. На столике — коньяк, минеральная, яблоки в вазе, конфеты, лимон кружочками. Надюха простодушно всплеснула руками: «Ого! Шик!» Николай разлил коньяк по рюмочкам, минеральную — по фужерам, подошел к стене и, не обращая внимания на то, что Магда уже начала с кем-то разговаривать по телефону, выдернул телефонную вилку из розетки. Магда с удивлением повертела умолкнувшую трубку, рассмеялась и бросила на аппарат.

— Не переносит, когда я кому-нибудь звоню, — сказала она, подсаживаясь к Надюхе. — Считает, что, когда он на берегу, все должно остановиться и стоять, как при полном штиле. Но, милый мой, колесо истории вертится непрерывно, и кто-то должен крутиться вместе с ним.

— Крутись, пока я в море, — насмешливо ответил он.

— Но колесо не может останавливаться!

Они неотрывно смотрели друг на друга блестящими глазами, и Надюхе сделалось неловко, она почувствовала себя лишней, мешающей им.

— Не сердись, но мне пора, — сказала она, притронувшись к руке Магды.

— Ах, да, да, — спохватилась Магда.

Николай протянул Надюхе полную рюмку и фужер с минеральной.

— За встречу положено выпить.

— Муж домой не пустит, — засмеялась Надюха, принимая рюмку и фужер.

— Ничего, у тебя нормальный мужик. Ну, почапали.

Магда, призадумавшаяся на миг, легко улыбнулась, подхватила со столика свою рюмку и, посмотрев сквозь коньяк на Николая, сказала загадочно:

— В бананово-лимонном Сингапуре…

Николай подмигнул ей, чокнулся с Надюхой и опрокинул рюмку в рот — залпом, одним духом. Надюха переглянулась с Магдой и тоже выпила до дна. Магда пригубила, поставила рюмку на столик и, сунув Надюхе яблоко, потянула ее за собой в другую комнату.

Там она открыла один из шкафов «стенки», вынула коробку с яркой заграничной фирменной этикеткой, раскрыла — в коробке оказались великолепные туфли на высокой пробковой платформе. Не туфли — мечта! Повелительным жестом она велела Надюхе снять ее поношенные босоножки и поставила перед ней заграничные туфли.

— Ну-ка, примерь.

Надюха примерила — в самый раз, как на нее, легкие, красивые, а уж о модности и говорить нечего.

— Пошли Коленьке покажем, — приказала Магда.

И Надюха пошла — неловко, неуверенно, словно ребенок, делающий первые шаги. Туфли без пяток волочились по полу, и она боялась поднять ноги, чтобы не свернуться с неустойчивой платформы.

— Детка, смелее! — прихлопнув в ладони, озорно закричала Магда. — Живее! Свободнее! Шаг левой — хоп! Шаг правой — хоп!

Надюха вошла в комнату, где был Николай. Он глянул мельком на нее и сказал ворчливо:

— Привожу ей, а она раздает. Но тебе в самый раз, бери, так и быть.

Надюха замерла в каком-то как бы смятении, испуганно посмотрела на Магду — та вошла в раж и кричала с искренним восторгом:

— Хоп! Хоп! Ну, что же ты, пройдись как следует, не бойся, они же твои!

С жалким лицом, готовая расплакаться, Надюха решительно замотала головой.

— Нет, нет, Магдочка, сейчас никак не могу. Понимаешь, у нас же кооператив…

Николай, успевший наполнить рюмки и собиравшийся выпить за обнову, кинул на нее насмешливый взгляд.

— В новую квартиру на новых колесах.

Магда, округлив глаза, все смотрела на стоящую рядом Надюху, как ворона склонив голову чуть набок.

— Дурочка, дурочка, — сказала она каким-то каркающим хриплым голосом, — тебе же так идет!

Николай глотнул коньяку, поперхнулся, закашлялся, побагровел лицом и могучей, набычившейся шеей.

— Не сердись, — жалобно сказала Надюха и погладила Магду по плечу, — ладно?

— Да что ты, бог с тобой! — отшатнулась от нее Магда. — С чего ты взяла, что я сержусь?

— Ну, так просто. Знаешь, я поговорю с мамой, может, у нее на работе кто-нибудь возьмет, — пробормотала Надюха.

— Милочка, не волнуйся, туфли уйдут. Оторвут с руками, только свистнуть.

Магда нетерпеливым жестом показала на туфли — дескать, снимай, — наклонилась, сама сняла с нее и, не оборачиваясь, унесла в спальню. Вынесла простые Надюхины, кинула ей под ноги. Она уже снова казалась веселой и беспечной, и на щеках ее горели два ярких красных пятна. Она лихо прищелкнула пальцами, с грубоватой ласковостью пожулькала Надюхину голову, поправила ей прическу, прижала к себе и тут же оттолкнула.

— Эх ты, человек — два уха. От таких вещей отказывается. Да я бы все с себя сняла, голенькой бы осталась — в одних этих туфлях.

Николай, откашлявшись, погрозил ей:

— Не мельтеши, сядь, выпьем по-человечески.

Магда села, чинно положив руки на колени, как пай-девочка. Надюха присела на самый краешек тахты.

— Деньги — это вода, — изрек Николай, наполняя свою рюмку, — а вот вода — это деньги! Верно, Магдо́?

— Да вы понимаете, нам за кооператив скоро вносить, я не то что купить, занять у вас хотела, — пролепетала Надюха, чувствуя, как ее вдруг прошиб пот, а лицо заливает жаркая краска.

Магда чуть театрально откинула голову и, выпучив глаза, ахнула.

— Ах, милочка, прости, прости, прости! — Она прижала руки к груди и от души рассмеялась. — Господи, в этом мире, который вертится, немудрено запутаться. Ведь ты же за деньгами, а я, дурочка, туфли. Тьфу! Закрутилась баба, совсем закрутилась.

Она вдруг нахмурилась и озабоченно закусила губы.

— Что же мне с тобой делать? Ты понимаешь, детка, наличных-то сейчас нет. Как же нам быть?

Николай, пожав плечами, выпил. Надюха окаменело смотрела на розовую ажурную коралловую ветвь, которую держал в лапах фарфоровый медвежонок, сидевший за стеклом на полке серванта.

— Наличных нет и пока не предвидится, но вот если бы ты захотела, — задумчиво проговорила Магда и, поднявшись, поманила ее за собой в спальню. — Пойдем-ка, кажется, я кое-что придумала…

Из этой же «стенки» она достала сверток, аккуратно запакованный в полиэтиленовый мешок. Развязав капроновую тесьму, она вынула из мешка темно-вишневый стаканчик с золоченым ободком посередине.

— Ультра глоу липстик, девять, ройял велвет, — прочла она надпись на этикетке. — Английская губная помада. Светлый коралл. Сорок тюбиков, по семь пятьдесят — это как раз три сотни. Ведь вам надо триста?

— Четыреста бы, — смущенно, не догадываясь еще, куда клонит Магда, сказала Надюха.

— Ага, значит, — Магда закатила глаза, крутанула ими туда-сюда и выдала результат: — Пятьдесят три, пятьдесят четыре штуки. Ну, дать?

— А что с ними делать? — растерянно спросила Надюха. Голос ее дрожал, дрожали и кончики пальцев, когда она прикоснулась ими к вискам.

— Чудачка! В «Пассаже», в любом туалете наконец, да где угодно. За один вечер с руками оторвут. Можешь и не по семь пятьдесят, это я по курсу тебе даю, а ты смотри, как пойдет, может, и по десятке. Все, что выше, — твое. Ну, как?

И не дожидаясь ответа, она стала вытаскивать из пакета тюбики помады и, считая про себя, складывать ровными штабельками по десять штук.

— Шестьдесят — для ровного счета, — сказала она, придвигая Надюхе по лакированной поверхности стола всю горку темно-вишневых стаканчиков. — Четыреста пятьдесят. Отдашь потом. Можешь по частям. Давай сумку.

Надюха медлила в растерянности, брать или не брать все это богатство, и Магда вдруг прикрикнула на нее:

— Не будь дурой! Тащи сумку!

Когда помада была завернута в газету и уложена на дно Надюхиной сумки, Магда строго сказала:

— Не вздумай выносить сразу все — лучше по пять-шесть штук. В случае чего скажешь: была в Москве, купила по случаю, но, дескать, тебе не подходит — цвет не тот. Поняла?

Надюха понуро вздохнула, как бы смиряясь перед Магдиным напором, но за вздохом этим скрывалось еще нечто такое, что вывело Магду из себя.

— И не вздыхай, не жмурься! — закричала она, побагровев от возмущения. — Подумаешь, чистюля! Хочешь жить, умей вертеться, милочка! Думаешь, мне так просто эти рублики даются. На одной святой воде каши не сваришь. Бери, и без гримас! А то отберу, — пригрозила она уже отходчивым тоном.

Николай хотел, чтобы Надюха выпила «посошок», но она отказалась наотрез и, озабоченная, расстроенная, заспешила домой. Действительно, было уже поздно, а ей надо было еще забежать к своим, взять Оленьку, поговорить с матерью, а может быть, и с самим отцом насчет денег. С виноватой улыбкой она прижалась к Магде, испытывая и благодарность за помощь, и смятение от ощущения чего-то нечистого, зазорного, неотвратимо нависшего над ней. Магда небрежно потрепала ее по плечу и подтолкнула к двери:

— Давай, детка, жми по холодку — хвост дудочкой!

В трамвае, по дороге к родителям, Надюха прикидывала так и сяк, думая об одном и том же, и ей вдруг пришел на ум простой выход, по крайней мере — отсрочка: она решила держать помаду до самого последнего момента и пуститься в торги лишь в самом крайнем случае. Такое решение сразу просветлило ей настроение, и она вздохнула с облегчением: авось как-нибудь выкрутятся и без помады.

6

В небольшом садике во дворе старого питерского дома, прежде чем пойти по адресу, который дал Ботвин, Сергей выслушал поучения бывалого Мартынюка: осмотрись, не спеши соглашаться, прикинь с прибросом, напомни про высоту и дефицитные материалы, а главное — не торопись с разговором об оплате, заранее ни-ни, прогоришь, как швед, лучше в конце шандарахнуть, никуда не денутся, рассчитаются как миленькие. Сергей согласно кивал, слушая Мартынюка одним ухом, хотя в душе и понимал, что тут говорит опыт работника, более двадцати лет ходившего по людям.

Как и договорились, Мартынюк остался ждать во дворе, на лавочке, а Сергей отправился с запиской Ботвина к профессору Кислицыну А. Л.

Квартира оказалась действительно огромной: из четырех больших комнат, старинная, с высокими потолками, с мраморным камином, с широким коридором, кладовочками, нишами. Не квартира — хоромы! Кухня просторная, метров пятнадцать, не меньше.

Да и хозяева не лыком шиты. Мать — старуха, открывшая дверь, хрупенькая, рыженькая, в брючном костюмчике и в переднике — была подобранная, ходкая, глаза живые, внимательные, зубы белые, сигарета в откинутой руке — и старухой-то не назовешь. «Христина Афанасьевна», — представилась, прочитав записку Ботвина, и руку пожала крепко. Парень, сын ее, назвавшийся просто Александром, был с важным надутым лицом, явно не простой инженер, наверняка начальник — из молодых да ранний.

Мальчуган лет шести-семи, большеголовый, кучерявый, в очках, выбежавший в прихожую, подал Сергею руку и сказал с уморительной серьезностью: «Павел Кислицын. Будем знакомы».

А в большом кабинете с потолком резного дерева вдруг вылез из-за баррикады книг, лежавших на столе, низенький седой старикан в сером свитере, тоже в очках и с трубкой во рту. «Андрей Леонидович», — назвался и, сердито пыхтя, выпятив живот, уполз за книги, как крот в свою нору. «Закончу мысль — выйду», — проворчал он.

Кабинет, как и сам хозяин, показался Сергею диковинным. Мало того, что потолок темный, деревянный и книг уйма, так еще посередине два старинных кожаных дивана спинками друг к другу, как два бегемота, только коричневые, возле каждого на полу по медвежьей шкуре. Вспомнилась и широкая латунная пластина на входной двери: «А. Л. КИСЛИЦЫН» — чернью.

Наметанным глазом окинул он изрядно выцветшие обои, тусклую, потрескавшуюся краску дверей, стертый, потемневший паркет, серые, облупившиеся стены кухни. «Работенки тут — ого-го», — с каким-то веселым изумлением, даже со страхом подумал Сергей. Одних книг натаскаешься — на всю жизнь хватит, и учиться не надо. Вот у кого можно будет попросить «Роль труда», наверняка есть, отметил он себе на память. Тогда и в библиотеку не надо — экономия времени.

Он ходил из комнаты в комнату и все никак не мог соединить себя с этой квартирой, с этой немыслимой на первый взгляд работой. Не мог представить, как это он, Сергей Метелкин, будет все это скрести, чистить, белить, красить, покрывать лаком или позолотой. Такой сумасшедшей работы не бывало во всей его жизни, это уж точно.

В самой маленькой, относительно других, комнате, расположенной в глубине квартиры, какой-то особенно запущенной и пустой, Христина Афанасьевна показала на плитки, мешки с цементом и песком.

— Саша говорит, что хватит, я, право, не знаю. Вы как считаете, хватит?

Сергей не удержался, подошел к мешкам, потрогал песок — крупноват, глянул на плитку — харьковская. Что сказать: хватит или нет? Он же не вычислительная машина — те и то ошибаются, а тут такая пропасть работы.

— Видно будет. Должно хватить, — сказал он и, поморщившись, спросил: — А чего комната такая?

— Пустая? Это вы имеете в виду?

— Да, и как бы нежилая вроде.

— Здесь, знаете, жила мать Андрея Леонидовича, очень больная. Последний год, можно сказать, и не вставала. Из-за ее тяжкого состояния мы и не могли ремонтировать квартиру. — Христина Афанасьевна стряхнула пепел себе в ладошку, обвела дымящейся сигаретой комнату. — Я понимаю, квартира запущена, не год и не два — с шестьдесят восьмого без ремонта, без такого, основательного. Так складывались обстоятельства… — Она тревожно, выжидающе посмотрела на Сергея и добавила: — Свекровь была категорически против плитки, вообще против излишеств. Сложный была человек. Месяц назад скончалась. Вещи, мебель, деньги кое-какие оставила нянечке, которая за ней ухаживала. Мы все и отдали.

Сергей понимающе покивал, дескать, да, жизнь есть жизнь, когда-то начинается, когда-то и кончается. Христина Афанасьевна помолчала в грустной задумчивости и, оживляясь, сказала:

— Теперь здесь будет Саша. Нам ведь нужно два кабинета. Андрею Леонидовичу и Саше — он кандидат, делает докторскую. Одну минуточку. — Она порылась в карманах передника, не нашла то, что искала, и, поманив за собой Сергея, пошла в кабинет.

Настороженно поглядывая на баррикаду, за которой скрывался профессор, она приложила палец к губам и показала Сергею на потолок:

— Это резной дуб, красить надо особым лаком. Ага, вот! — Она взяла с дивана клочок бумаги и подала Сергею. — Марка лака. Нигде не можем найти. Говорят, редкий лак. Может, вы найдете?

Из-за книг на столе раздалось глухое недовольное покашливание.

— Вы мне мешаете! — высоким раздраженным голосом сказал Андрей Леонидович. — Вы мне мешаете, повторяю!

Христина Афанасьевна, виновато пригнувшись, прикусив язык, озорно подмигнула Сергею и быстро-быстро убралась из кабинета. В коридоре Сергей развернул бумажку — да, действительно, лак особый, темно-вишневый, в магазине его, конечно, не достанешь.

— Будем искать, — сказал он.

Закончив осмотр, они вернулись на кухню. Сергея разбирало любопытство, хотелось спросить про то, про се, но, помня наказ Мартынюка, он сдерживал себя, не торопился, считая, что работа уже в кармане.

Да, заказ будь здоров! Четыре комнаты, прихожая, кухня, не говоря о мелочевке, — есть где развернуться. Но и подвигать тоже есть что. И вот что любопытно, вот о чем хотелось бы узнать в первую очередь: вроде бы не из простых, такие важные люди, а ремонтируются частным образом, как какие-нибудь Ивановы, Сидоровы, Петровы, — почему? И он не удержался, спросил:

— А в контору насчет ремонта не обращались?

— Ну как же, обращались. Через три месяца, не раньше. А мы ждать не можем. Комната будет пустовать, а дети — мучаться?

— Ясно. А где хозяин служит, там что, нельзя?

— Андрей Леонидович в основном дома работает. Он вообще был против ремонта, это для него нож острый. Я настояла. Шутка сказать, с шестьдесят восьмого без ремонта. Так что, как видите, мы как все: никаких у нас связей, никаких знакомств. Вот на вас одна надежда. Выручайте.

— Выручим, выручим, — пообещал Сергей.

Он все поглядывал по сторонам, трогал косяки, ковырял ногтем краску, оценивал про себя предстоящую работу. С разговором об оплате не торопился, а то, действительно, брякнешь с потолка, потом кусай локти, ни рубля не добавят, будут парить мозги, знаем мы их! Сколько Мартынюк порассказывал про такие случаи…

В кухню вышел Александр, одетый по-рабочему, в старый лыжный костюм. Костюм был явно тесноват, и Александр казался в нем раскормленным переростком, сбежавшим с урока физкультуры. Христина Афанасьевна критически оглядела его и насмешливо хмыкнула. Он подмигнул Сергею, сказал:

— Ну, я готов. Жду указаний.

Сергей только развел руками: дескать, ничего еще не решено, никаких указаний нет.

— Ну как, беретесь? — спросила Христина Афанасьевна.

Сергей помедлил, пожал плечами, чтобы не думали, будто ремонт этот нужен ему больше, чем самим хозяевам. Пусть-ка попросят хорошенько, а он еще подумает, браться или нет.

— Тяжелое дело, — вздохнув, сказал он. — Квартира сильно запущенная.

— Да мы и не скрываем, запущена, — согласилась Христина Афанасьевна.

— Одному тут делать нечего — этакие хоромы. Угробишься тут один, никакие лекарства не помогут. — Хозяева ждали решения, томить их дальше было опасно. — Напарник мой в отпуске, — присочинил он. — Попробую жену уговорить. Она у меня маляр, штукатур, отделочница — мастер высшего разряда.

— Значит, возьметесь? — обрадовалась Христина Афанасьевна.

— Поговорить надо, я за нее не решаю.

— Ах, вон как у вас. Правильно, молодец, с женой надо считаться.

— Не всегда, но в данном случае — конечно.

Александр коротко рассмеялся.

— Здоровый взгляд на эмансипацию, — сказал он и снова стал надутым и хмурым, словно разом придавил прорвавшееся было хорошее настроение.

— Женам глава мужи, а мужем князь, а князем бог, — процитировала Христина Афанасьевна и хлопнула в ладоши. — Не будем отвлекаться. Мы привыкли болтать, а Сергей — человек дела, недосуг. Значит, поговорите с женой?

— Да, сегодня же.

— А с кафелем, как вы думаете, Сережа? Можно мне вас так называть?

— Называйте, конечно. А с кафелем… класть надо, чего еще с ним делать?

— Но, наверное, прежде надо договориться… Сколько вы хотите за работу? Как вы считаете?

Лицо у нее было растерянное, жалкое. Сергей поморщился: работать нанимать — ласковые, про оплату говорить — кислые.

— Работа такая, сразу и не скажешь. Плитку ценят с квадрата. Значит, замерим, тогда и определимся, — сказал он без всякого интереса, лично ему все эти дела и разговоры до лампы, не хотите, так и не надо.

— Ну что ж, хорошо, — неуверенно согласилась Христина Афанасьевна.

Александр усмехнулся и сказал, обращаясь к матери:

— В принципе, можно составить программу для ЭВМ. Вся сложность в определении коэффициентов к базовой величине. Машина должна учесть вечерний характер работ, средний уровень зарплаты, качество, дефицит наемной рабочей силы. Что еще?

— А ну тебя! — отмахнулась Христина Афанасьевна. — И думала, он всерьез. Человеку надо заработать, а нам — сделать ремонт.

— Между прочим, мама, — сказал Александр, вдруг надувшись и выпучив серенькие свои глазки, — между прочим, я не шучу. Если уж делать такие вещи, так делать по науке. По крайней мере, максимально объективно.

— А кто определит качество? — спросил Сергей. — Машина, что ли?

— Оценивает тот, кто заказывает работу, — невозмутимо ответил Александр. — Я думаю, мы люди разумные, поймем друг друга. Ни вам неинтересно плохо работать, ни нам — привередничать. Делайте нормально, и все у нас пойдет по-нормальному. По науке!

В кухню стремительно вошел Андрей Леонидович и вслед за ним, держась за край свитера, хвостиком — Павлик.

— Вива республика! Шестая глава! — торжественно произнес Андрей Леонидович, вскидывая сжатый кулак. — Рот-фронт!

Павлик вскинул кулачок и пропищал:

— Вива республика! Долой тиранов!

— Ой, Андрюша, какой ты молодец! — Христина Афанасьевна так и всплеснула руками от радости. — Значит, освободился и поможешь в нашем трудном деле.

— А я думал, «молодец» за шестую главу, — сказал Андрей Леонидович весело и прошелся по кухне, припадая на правую ногу. Павлик проехался вслед за ним, как на прицепе.

— Речь зашла об оплате за плитку, — с нервной торопливостью начала Христина Афанасьевна, стараясь не глядеть на сына. — Вот Сергей говорит, что обычно берут с квадратного метра.

— Разумно, вполне разумно с квадратного метра, — перебил ее Андрей Леонидович. — Пусть сам мастер прикинет, во сколько это нам обойдется. Я ему верю. Честный парень.

— Да я лишнего не возьму! — горячась, искренне воскликнул Сергей.

— Думаешь, здесь лишнее дадут? — быстро спросил Андрей Леонидович, придвинувшись к нему и кивая на жену и сына. — Пустой номер. У них никогда ни копейки за душой. На табак не выпросишь. Ты со мной дело имей. Два раза в месяц, с получки, я богатый, вот эти моменты и лови.

— Ладно, усек, — согласился Сергей. Такой поворот разговора, пусть не всерьез, пусть в шутку, ему больше нравился.

— Усек, усек, — смакуя слово, повторил Андрей Леонидович. — Секущий парень. Сергей, Сергей, как по батюшке?

— Иванович.

— А по фамилии?

— Метелкин.

— Метелкин! — воскликнул Андрей Леонидович. — Интересная фамилия. Раньше говорили: «Пугачев попугал господ, а Метелкин их пометет». Не из этих ли ты Метелкиных?

— Не знаю. Отец смирный. Рыбачил, сети вязал — это когда в Турской жили, а теперь на кожевенном. В Осташкове, на Селигере.

— О! Знаменитые места. Волоки, монастыри, курганы. Древнейшая русская земля. Кривичи жили, славянские племена.

— Вы бывали в тех местах? — спросил Сергей.

— До войны. Копался в старинных рукописях у монахов. Монастырь там был, — Андрей Леонидович поморщился, пытаясь вспомнить название, с досадой взлохматил седой вал на затылке. — Вылетело.

— Нилова пустынь?

— Нет, как-то по-другому.

— Никола-Рожок?

— Точно! — Андрей Леонидович азартно, смакуя слова, произнес: — Никола-Рожок! Какое пронзительное название! В те годы там жили монахи, вымирающее племя когда-то весьма деятельных людей. Помнится, меня поразило тогда, какую гигантскую работу проделали монахи на острове: насадили сады, укрепили берега каменными плитами, а сам монастырь — крепость! Интересно, что там сейчас?

— Реставрация. Многие годы была детская исправительная колония…

— Представляю, что натворили там шалые отроки.

— Да, все ободрали, поломали.

— Как сильно в нас еще варварство! — воскликнул Андрей Леонидович, не обращая внимания на укоризненные взгляды Христины Афанасьевны. — Древнейший монастырь — под колонию, этакое заведение. Сами собственное богатство разрушили. И во многих местах так, весь наш Север испакостили.

— Осташковцы тут ни при чем, — возразил задетый за живое Сергей. — Наши, наоборот, всю дорогу воевали за этот монастырь. Я еще в школе учился, горком комсомола и музей за это дело брались, в газеты писали. В конце концов добились, очистили. Вообще, у нас интересно, места интересные, Волга берет начало, путь здесь проходил из Новгорода в Торжок, раскопки здесь в Березовском городище. Вот вы историк, наверное, знаете, читали: в одном из курганов, возле озера Щебериха, древнего купца откопали — при нем железные гирьки, ножик, бронзовые чашки от весов. Не слышали?

— Нет, не слышал. А ты что, участвовал в раскопках?

— Ездил смотреть. В отпуск приезжали, мы каждое лето дочку возим к моим старикам. У отца катер, я обычно рыбачу на Близне, речушка такая есть, а через Березовский плес — Залучье, село большое, там еще на холме могила генерала Шевчука. Так вот, мужички из Залучья подряжались на земляные работы, рассказывали, я и сгонял поглазеть.

Андрей Леонидович, внимательно слушавший Сергея, одобрительно кивнул.

— Любознательный. Учишься?

— В строительном, на заочном.

— Значит, инженером будешь? Сергей пренебрежительно махнул рукой:

— А, не очень-то и хочется. Честно говоря, мне и без диплома не скучно. Каменщик — всегда на стенке, воздух свежий, ветерком обдувает, сам себе хозяин, и вид отличный. И при всем том гегемон!

Андрей Леонидович раскатисто расхохотался, и смех его был таким молодым, заразительным, что вслед за ним засмеялись и Христина Афанасьевна, и Сергей, и Павлик, и даже Александр снисходительно хмыкнул.

— Не хочешь и учишься? — спросил Андрей Леонидович, продолжая смеяться. — Как же так?

— Жена заставляет, — в шутку ответил Сергей. — Не может, чтоб муж был простым рабочим, хочет быть инженершей.

— Ну, ну, так я и поверил. — Андрей Леонидович рубанул рукой, как бы завершая разговор и явно намереваясь исчезнуть из кухни, но Сергей вспомнил про книжку и, решив, что настал самый подходящий момент, сказал:

— После праздников зачет по диамату. «Роль труда» Энгельса. У вас не будет книжки на несколько дней?

— Почему же не будет? Будет. Пошли.

В кабинете из левого крайнего шкафа, одного из пятнадцати, а может и двадцати, стоявших вдоль стен, Андрей Леонидович сразу извлек тоненькую брошюрку.

— Вот тебе «Роль труда». — Он повертел брошюрку, полистал, размышляя о чем-то, и протянул книжку Сергею. — Держи. Будут вопросы, не стесняйся, хотя ты парень, видно, не из робкого десятка.

Павлик, крутившийся тут же, возле деда, не преминул вставить слово:

— Дедушка все знает, он вам все объяснит.

— Слышал, какая серьезная рекомендация? Павлик у нас большой авторитет, — сдерживая улыбку, сказал Андрей Леонидович и протянул руку Сергею: — Значит, в принципе согласен взяться за наши авгиевы конюшни?

— Да, да, — поспешно ответил Сергей, смутившись то ли от крепкого рукопожатия, то ли потому, что вдруг показался сам себе серым и неуклюжим рядом с таким интересным стариком.

В прихожей ожидавшим его Христине Афанасьевне и Александру Сергей дал твердое согласие взяться за ремонт, наказал, чтобы приготовились, убрали бы все на кухне, в ванной, и, пообещав явиться завтра вечером с женой, распрощался.

7

Печь, которую давно присмотрел Мартынюк, действительно была ни к селу ни к городу: не в углу и не у стены, а выпершись чуть ли не на середину и без того тесноватой комнатки, она стояла громоздкой тушей, кособоко-безобразная, обтянутая листовым железом. Ею давно уже не пользовались, наверное, с блокады, и занимала она, пожалуй, добрых полтора метра площади. Конечно, права была хозяйка, еще молодая женщина с блеклым усталым лицом, в сильно поношенной, какой-то бурой кофте: если бы печь убрали, то вся их скромная обстановка разместилась бы куда как удобнее. И высвободилось бы место у окна для письменного столика девочке, сидевшей с уроками в дальнем темном углу.

Екатерина Викентьевна, как назвалась женщина, оказалась проворной на работу: в каких-то десять-пятнадцать минут она собрала, свернула с кроватей белье, укрыла тряпками, вынесла к соседям лишние, мешавшие вещицы со столика и буфета, убрала половички, настелила газеты. Ей помогали девочка, должно быть, пятиклассница или шестиклассница, и старушка, еле ковылявшая на больных ногах. И уж собравшись уходить вместе со старухой матерью и дочерью, чтобы не мешать работе, спохватилась:

— А как же насчет оплаты? Сколько это будет стоить?

Мартынюк с многозначительным молчанием еще раз оглядел печь, похлопал по ее железному боку.

— Здорова дура, погорбатишься с ней. Вы ж наверняка не хотите, чтоб мы тут вам войну в Крыму, все в дыму устроили? — спросил он, косясь на старушку.

— Ой, да, конечно, если можно, пожалуйста, поаккуратнее, — откликнулась та.

— Ну вот, значит, придется смачивать и носить в мешках. Мешки-то найдутся?

Екатерина Викентьевна в каком-то испуге метнулась на кухню и вскоре принесла несколько старых мешков.

— Вы все же скажите, сколько, хоть примерно, чтобы знать, — робко попросила она.

Мартынюк, брезгливо разглядывавший мешки, небрежно махнул рукой:

— Не боись, хозяйка, мы не шкуродеры. Сами не знаем, вот вынесем, тогда и скажем. Больше, чем обычно, не возьмем, — чтоб в самый раз пот смыть.

— Ну тогда ладно, — охотно согласилась Екатерина Викентьевна.

В квартире нашлись кое-какие инструменты, топор, молоток, но за кувалдой и зубилом Сергею пришлось сбегать на стройку. Когда он вернулся, комната была полна пыли. Мартынюк был еле виден, лампочка тускло светилась, как в густом пару парилки. Он рушил печь наотмашь топором — железная обшивка уже валялась у окна. Сергей остановил его, показал на пылищу вокруг:

— Слушай, мы же обещали чисто.

— Вот еще, — Мартынюк сплюнул, — чикаться тут. Ничего, пыль не сало, вытряхнут. Давай ее, заразу!

Он схватил кувалду и, как на приступ, ринулся на печь — спекшиеся кирпичи целыми глыбищами валились под его ударами в закопченное нутро печи, оттуда клубами взметалась к потолку бурая пыль.

Сергей сходил на кухню, принес ведро воды и вылил на печь. Мартынюк как ни в чем не бывало продолжал долбать кувалдой.

Печь была разрушена за час. Три с половиной часа у них ушло на переноску разбитой кладки. Когда подмели веничком последний мусор, радио на кухне объявило ровно одиннадцать вечера.

Старушка и девочка устраивались ночевать у соседей. Екатерина Викентьевна перенесла туда постели и кое-что из платяного шкафа. Сергей хотел предупредить ее, чтобы вытрясла вещи, прежде чем стелить, но язык не повернулся от усталости. Старушка зашла перед сном взглянуть на работу и, когда увидела пустоту вместо печи, ахнула и расплакалась. Потом стала рассказывать, как жила тут, в этой комнате, во время блокады, как много печь эта жрала дров, из-за чего пришлось заводить маленькую печурку с железной трубой в общий дымоход. Она показала на створку, закрывавшую отверстие в стене, и строгим голосом наказала дочери ни в коем случае не снимать створку и не замазывать дыру. Екатерина Викентьевна кое-как увела растроганную старушку и наконец вернулась с кошельком. Она все время была какой-то рассеянной, как бы в постоянной задумчивости, и вот теперь, отойдя к окну, вдруг застыла там молча, повернувшись спиной к Мартынюку и Сергею.

— Да, вот еще что, — сказала она, словно долго и много говорила перед этим, — я вас сразу не предупредила, вернее, не попросила. Может быть, вы уж заодно и пол тут заделали бы. А то как нам ходить — яма ведь.

— Нет, хозяйка, это другая работа, — отрезал Мартынюк.

— Ну ладно, ладно, — быстро согласилась она. — Значит, сколько я вам должна?

— Такие печи вынести — сто пятьдесят рублей, — не моргнув глазом сказал Мартынюк.

— Сколько?! — изумилась Екатерина Викентьевна. — Сколько, вы сказали?

Сергея передернуло: сто пятьдесят за вечер! Да еще с кого! Мартынюк перехватил его порывистое движение, желание вмешаться в разговор, сказал:

— Серега, дуй-ка во двор, оттащи железо в кучу, где металлолом, а то дворничихи завтра поднимут хай, хозяйке неприятность. А мы тут сейчас договоримся.

Сергей спустился во двор. Действительно, железная обшивка валялась возле кирпичной кучи, ее надо было оттащить в угол, под навес, где лежал металлический лом. От усталости он плохо соображал и все никак не мог вытянуть железо из-под груды кирпича. Когда он наконец отволок лист и бросил его под навес, из подъезда вышел Мартынюк. Тут же, под лампочкой, он отсчитал долю и вручил Сергею. Сергей, не проверяя, сунул деньги в карман.

Он спустился в метро на станции «Чернышевская». Почти пустая платформа, два-три человека. Яркий белый свет, блеск кафельной стены, красный прыгающий огонек на часах. Дуют теплые сквозняки, гудят эскалаторы.

Сергей сел на скамью, откинул голову к холодному мрамору. Глаза закрылись сами собой, поплыл, раскручиваясь в памяти, этот долгий трудный день. Кирпичи, швы, раствор, печь — работа до потемнения в глазах. Квартира профессора… и вдруг — вспомнил, достал из кармана куртки книжку: «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека».

А в кого превращается человек?

«Труд — источник всякого богатства, утверждают политикоэкономы… Много сотен тысячелетий тому назад, в еще не поддающийся точному определению промежуток времени того периода в развитии Земли, который геологи называют третичным, предположительно к концу этого периода, жила где-то в жарком поясе, — по всей вероятности, на обширном материке, ныне погруженном на дно Индийского океана, — необычайно высокоразвитая порода человекообразных обезьян… Они были сплошь покрыты волосами, имели бороды и остроконечные уши и жили стадами на деревьях…» Сергей перелистнул страницу: «Совершенно белые кошки с голубыми глазами всегда или почти всегда оказываются глухими. Постепенное усовершенствование человеческой руки…»

На дне Индийского океана, на развесистых ветвях коралловых деревьев сидят совершенно белые кошки с голубыми глазами, и все они глухие… Он крадется по тонкой ажурной ветке, взбирается на стенку, на свежую еще кладку, и мяукает — широко разевает рот, но звука собственного голоса не слышит — глухой. Налево от него Кузичев, направо — Мартынюк, оба покрыты волосами, у обоих остроконечные уши и бороды клинышком… Он пытается класть кирпичи, но руки-лапы не могут удержать их, они выскальзывают и тонут в жуткой фиолетовой глубине… Кирпич за кирпичом, переворачиваясь, плавно уходят в глубину, за ними ныряют с веток белые кошки с голубыми глазами… Он прыгает на ветке, взмахивает руками, бьет себя по бедрам, все дерево трясется, ветка с хрустом ломается, нарастает грохот, и он раздирает глаза: перед ним останавливается пустой вагон…

В вагоне он достал пачечку мятых бумажек, пересчитал — семьдесят пять. Он выругался, обозвав себя и Мартынюка скотами.

8

В прихожей горел неяркий свет, матовый шарик под потолком. Сергей уже по привычке с порога бросил взгляд на дверь хозяйки — замочек. Значит, Максимовна не появлялась, сидит в деревне у дочери, ну и слава богу, хоть недельку-другую пожить без ее занудных нотаций и подозрительных поглядываний.

Двери в их комнату и в кухню были распахнуты, проемы темнели не глухо и немо, как бывает в пустой квартире, а лучились теплом и уютом.

Он снял плащ, разулся, пошел в носках. Заглянул в комнату — сонное царство: на диване лежат, посапывают в четыре ноздри Надюха и Оленька. Самые дорогие существа на свете.

Он стоял, смотрел на них, спящих, теплых, родных, и сердце его как бы очищалось от житейской дневной накипи и готово было на самые щедрые движения: будет, теперь уже точно будет у них своя квартира, и не надо с трепетом ждать, что скажет, как решит сумасбродная, выживающая из ума старуха — то ли еще месяц позволит пожить у себя, то ли с дурной ноги заставит выметаться. Будет квартира, а уж отделать ее они сумеют, мебель заведут, книжные шкафы, книги, а там, может, и правда, получится у тестя с дачей. Климат в Ленинграде неважный, сырой, Оленька болеет часто. У его стариков в Осташкове хорошо, слов нет, но попробуй-ка помотайся с ребенком на поезде за четыре сотни километров — не больно-то разбежишься каждую неделю, а на все лето отправлять дочку к старикам тоже не хочется — тоскливо. Да и тревожно: простудится, заболеет там — хоть и есть в Осташкове и больницы, и врачи, но все-таки не дома, не под родительским крылышком. Не усмотрит бабка, не развернется — вот и готово, воспаление легких. Было уже, и не раз. Так что права Надюха, надо, чтобы тут, при них была Оленька, а значит, прав и тесть: нужна дача и садовый участок нужен. Пусть дочка пасется, клюет свежую ягоду, морковку, горошек, а глядишь, и яблони привьются, тоже очень и очень полезно, когда прямо с дерева.

Сергей по-быстрому вымылся под душем, растер крепкое свое тело махровым полотенцем — усталость как рукой сняло, хоть снова на стенку, в ночную смену. Тихо, стараясь идти по одной половице, чтобы не скрипело, прошел на кухню и замер, удивленный. За столом сидела улыбающаяся полусонная Надюха. На плите посапывал закипающий чайник, заманчивой горкой лоснились на сковородке оладьи.

— А ты чего? Спала бы, — сказал он вроде бы недовольно.

— Оленьку переложила. Тебя покормлю. Голодный?

Она сладко зевнула, потянулась — вверх, к нему, встала, обняла его за шею, прижалась, горячая, ласковая. Была она розовая со сна, пахнущая кремом, которым на ночь смазывала руки и плечи. Голубые глаза смотрели мягко, влюбленно.

Тоненько свистнул чайник. Сергей выключил газ. Надюха взяла его руки в свои. «Ой, какие шершавые!» Помазала своим кремом. Втирает крем, поглаживает руки, а сама вдруг притихла, поглядывает робко, туманно. И Сергею через руки передалось от нее… Потом снова пришлось греть оладьи, тещины гостинцы.

Надюхе не терпелось узнать новости, как там у профессора, что за квартира, какую халтуру нашел Мартынюк, сколько заплатили и чего это ему смешно, — Сергею вдруг вспомнился кошмар, приснившийся в метро, и он фыркнул: надо же так, белые кошки с голубыми глазами…

Уплетая оладьи со сметаной, Сергей рассказал ей про профессорскую квартиру, какая там уйма работы, но зато какой славный старикан профессор, короче, надо браться не раздумывая, завтра же сразу после работы и пойдут. Показал книжку, которую дал профессор, — теперь, можно считать, зачет по диамату в кармане. А смешно было из-за белых кошек с голубыми глазами, и он на третьей странице-нашел это место: «…Совершенно белые кошки с голубыми глазами всегда или почти всегда оказываются глухими…»

Надюха засмеялась:

— Ой, забавно-то как! А почему, Серега? Неужели правда?

— Энгельс пишет — железно!

Из комнаты донеслось кряхтенье, возня — захныкала Оленька.

— Чего это она? — насторожился Сергей.

— Мама нацацкала, вот и куксится.

Надюха запахнула полы халата, пошла к дочери. Певуче, нежным голосом поговорила, успокоила, вернулась на кухню.

— Все, уснула. Мама рассказывала, отец встретил на улице фронтового дружка, сто лет не виделись, того ранило перед самым концом войны. Таксистом работает. Блатяга, все может достать: мебель, вещи какие хочешь, любой дефицит. Про дачу разговорились: мне, говорит, что зонтик японский, что дачу — раз плюнуть. С приплатой, конечно. В общем, пообещал отцу — держи, говорит, наличные, в течение месяца будет дача.

— Дача! Нам бы кооператив осилить.

— Я сказала маме, она: не бойся, доченька, отец знает, что делает. Ваших денег не тронет, собирайте на кооператив, дачу без вас купим. Втихаря от отца дала сто двадцать рублей.

— Мать у тебя человек. А с Магдой как?

— Пообещала, — уклончиво ответила Надюха. Про помаду она решила пока помалкивать, сверток с тюбиками засунула под диван, подальше от греха. Чувствовала, знала, что Сергею не понравится эта затея.

— Про печь-то ты не рассказал, — нашлась она, чтобы сбить, замять разговор про Магдино обещание.

Сергей помрачнел, ему вспомнилось бледное, несчастное лицо Екатерины Викентьевны, ее испуганные, наливающиеся слезами темные глаза, и он с горечью, ожесточаясь против себя и Мартынюка, рассказал всю эту неприятную для него историю с печью.

— Ханыга Пашка, а я так не могу, — закончил он, пристукнув кулаком по столу.

Надюха молчала. Конечно, она не думала, что первый же блин окажется комом, ей тоже противно было рвачество, но и деньги нужны были до крайности. Поэтому-то и молчала в растерянности, не зная, как отнестись к словам мужа.

— Семьдесят пять от силы за такую работу, — проворчал Сергей. — А мы содрали целый месячный заработок. Может, там вообще…

Он не докончил, но Надюхе было ясно, что значило это «вообще».

— Что же делать, Сережа? — растерянно спросила она.

Сергей задумчиво побарабанил пальцами по столу и устало сказал:

— Спать — вот что.

Надюха погладила его по руке, пошла стелить постель. Сергей еще успел написать отцу письмо, попросил выслать все деньги, какие есть в доме. Лишь во втором часу ночи они улеглись спать.

Засыпая, еле ворочая заплетающимся языком, Сергей спросил:

— Третичный период — когда это?

Надюха вздохнула.

— Не знаю. Третий по счету.

— По какому счету?

— А леший его знает. Спи давай. По счету от начала.

Последних слов ее он уже не слышал, спал.

9

Ночью нагоняло тучи, принимался лить дождь, но к утру разъяснило, потеплело, и по ясности неба и теплу день ожидался погожим. С Невы дул несильный ветер, в нем чувствовалась влага, ощущался запах смоленых канатов, сладковатый вкус соснового теса. Торжественно блестели золоченые купола соборов, шпили, кресты. Небо сияло такой прозрачной голубизной, было таким чистым, без единого пятнышка, что, казалось, и его продраили, оттерли, как и все вокруг, к первомайским праздникам.

На домах вывешивали красные флаги. Они появлялись как бы внезапно: полотнище раскрывалось ветром, разворачивалось и ярко вспыхивало, освещенное солнцем. В воздухе стоял мерный глухой гул, шумел огромный город, и в этом гуле выделялся сухой настойчивый треск — ремонтировали облицовку берега на Фонтанке, камнерезчики пробивали гранитные плиты отбойными молотками.

День этот, после вчерашней печки, давался Сергею нелегко. Голова была тяжелая, словно с крутого похмелья, спина немела, руки слушались плохо, кирпичи выскальзывали, падали, раствор не держался, и никакой кладки не выходило — одна лишь морока. Еще утром объявили, что перед обедом будет летучка, и теперь Сергей все поглядывал на часы, ждал, когда наконец засвистят внизу. Он и курил-то сегодня вдвое чаще обыкновенного, и пить спускался к холодному крану, и с Кузичевым советовался, как ловчее вывести последний ряд под крышу, хотя и сам, не хуже звеньевого, знал, как и что, — так и сяк подгонял время, а оно, как назло, тянулось еле-еле.

Наконец получилась задержка с раствором, не подали вовремя, и Сергей, воспользовавшись заминкой, пошел к Надюхе выяснять насчет лака для профессорского кабинета.

Надюха, оказывается, уже побывала на трестовском складе и теперь, тщетно обзвонив хозяйственные магазины, поджидала, что вызвонит ей Магда Михайлина. Та усердно накручивала телефонный диск, но пока знакомства ее не помогали — темно-вишневого лака не было. Она удивлялась, таращила в недоумении свои карие навыкате глаза, однако в конце концов развела руками — и она не всесильна.

Сергей ушел озабоченный. Этот чертов лак! Может потребоваться буквально через два дня. Маленькую комнату Надюха сделает мигом, второго мая уже можно будет перетаскивать книги из кабинета, а кабинет начинать надо, конечно же, с потолка: покрасить потолок, а уж потом клеить обои, это же младенцу ясно.

Еще со двора он заметил в столярке Ирину, она тоже увидела его и выставилась в окно, подперев щеки ладонями и улыбаясь. Поднимаясь мимо нее по лесам, он хотел щелкнуть ее по носу, но она поймала его руку.

— Сережа, разговор есть.

— Секретный?

— Ох, сразу уж и секретный, — сказала она, не отпуская его. — До секретов ли нам с тобой?

— А кто его знает? Ты девка с подкладкой.

— Ох-хо-хо, — засмеялась она, чуть кривя потрескавшиеся губы. И только теперь она выпустила его руку и отошла от окна. — Входи.

В столярке стояли два верстака, лежали доски, рейки, брусья. На скамейках, на полу, под верстаками, полно было свежей сосновой стружки, прислоненные к стене, стояли свежесбитые лотки для раствора. Склад находился в другой комнате, попасть в которую можно было только из столярки.

Ирина запрыгнула на верстак, сунула руки в рукава телогрейки. Глаза ее искрились, лучились смехом.

— Говорят, тебе темно-вишневый лак нужен? — спросила она.

— Верно говорят.

— Много?

— Да пару банок надо. А что, есть?

— Есть, — сказала она таким тоном, что можно было понять: «есть, да не про вашу честь».

— Две банки? — придвинулся к ней Сергей.

— А хоть бы и две.

— Для меня бережешь?

— Не знаю, посмотрим на твое поведение.

— Что я должен сделать?

Сергей добрался до ее рук, теплых и маленьких, и крепко сжал. Глаза ее, остановившиеся на нем, разрешали, подбадривали, тянули к себе. Кровь зашумела, заиграла в нем, но кругом было полно людей, ходили и перекрикивались совсем рядом, и Сергей, торопясь, неловко обнял ее, скользом поцеловал в щеку. Ирина оттолкнула его и, спрыгнув с верстака, пошла к себе. Он направился было за ней, но она велела подождать и вскоре вынесла две банки, завернутые в бумагу.

— Ого! — воскликнул Сергей, принимая банки. — С меня причитается…

— Оформишь через бухгалтерию. Квитанцию — мне, для отчета.

— Ну, спасибо, Иринка, выручила, просто слов нет.

— Слов не надо, — сказала она со вздохом, — улыбайся почаще.

— Ладно, договорились, похохочем как-нибудь, — подмигнув ей, пообещал он.

Лак он решил немедля отнести к профессору, благо дом его был недалеко от нынешнего места работы, а то сопрут под шумок — ищи потом, свищи.

На звонок открыла Христина Афанасьевна. Она была в спортивном костюме, в брюках и курточке с красными стрелками на рукавах, в бежевом вязаном берете, лихо сидящем на макушке, — ну прямо девица-студентка, собравшаяся на воскресник.

— Ждем вас, Сережа. Мы уже готовы. — Она легко, вприпрыжку понеслась из прихожей в кухню, и Сергей, пошедший следом за ней, увидел, что, действительно, кухня была уже подготовлена к работе: освобождена стена, отодвинута газовая плита, пол застелен полиэтиленовой пленкой.

— Вы как, сейчас начнете? Может, перекусите? Борщ, картофель жареный с мясом, компот, — выпалила она единым духом.

— Нет-нет, спасибо, — предупредил Сергей, — я на минутку. Вот лак достал.

Христина Афанасьевна радостно заахала, схватила банку, понюхала ее, словно и в самом деле что-то понимала. Сергей поставил лак в угол прихожей и собрался было уходить, но тут выбежал Павлик, вцепился в него, повел на кухню, усадил за стол перед раскрытым журналом. Христина Афанасьевна застрожилась на него, но он словно не слышал, ткнул карандашом в кроссворд.

— Персонаж произведения Гоголя «Мертвые души». Бабушка называла тут всяких, но они не подходят. Давайте говорите, я буду считать буквы.

Сергей смущенно почесал затылок: хм, Гоголь, когда это было? В девятом? В восьмом? Уже четыре года после армии, два в армии да там два… Чичиков, что ли?

— Чичиков, — неуверенно сказал он.

— Фи, — разочарованно протянул Павлик, — этим Чичиковым бабушка уже все уши мне прочичиковала. Не подходит, длинный, семь букв, а надо пять.

— Я ему всех называла, — откликнулась из прихожей Христина Афанасьевна. Она гремела там пустой посудой. — Чичиков, Коробочка, Манилов, Собакевич, Ноздрев. Кто там еще?

Сергей поднял руки.

— Сдаюсь.

— Эх вы, лапша! — скривился мальчуган. У него были еще вопросы, и он тотчас сменил гнев на милость. — Ладно, а вот это: быстрое повторение музыкальных звуков. Семь букв. Последняя «о».

— Я ему говорю «стаккато», а он не хочет, — сказала Христина Афанасьевна, входя в кухню и как бы обращаясь к Сергею за поддержкой.

Павлик с плаксивым воплем замахал на нее.

— Какое «стаккато!» Стаккато — два «к», восемь букв. И потом стаккато совсем другое: короткий, сердитый звук. Когда мама рассердится, начинает колотить по клавишам, тогда стаккато.

— Колотить?! Павлуша! Как ты можешь так говорить про маму?

Христина Афанасьевна изобразила прямо-таки огорчение, но на Павлика это нисколько не подействовало.

— Колотит! Рассердится на меня или на папу и колотит, — упрямо повторил он и еще прибавил: — Она еще говорит: «Вас словами не проймешь, попробую музыкой».

Христина Афанасьевна принужденно рассмеялась, развела руками, — дескать, что взять с этого маленького дуралея? Павлик подергал Сергея за рукав, приглашая заняться кроссвордом.

Сергей сделал вид, будто пытается вспомнить это каверзное слово на семь букв, обозначающее быстрое повторение музыкальных звуков, но куда там — хоть всю жизнь думай…

— Нет, слушай, спроси что-нибудь попроще, про плавную музыку, — признался он. — А еще лучше, что-нибудь про технику.

Павлик посмотрел сочувственно, подумал, согласился.

— Хорошо, сейчас попроще. Вот! Величина, определяемая в математическом действии. Тоже семь букв, третья с конца — «м».

Сергей прищурился, с надеждой, как ученик, ожидающий подсказки, скосился на Христину Афанасьевну, стоявшую за спиной Павлика. Та испуганно замотала головой, закатила глаза, — дескать, сама ни в зуб ногой. Павлик напряженно следил за Сергеем. Его чуть раскосые, темные глаза настороженно дрожали за очками, становились все печальнее, тоскливее. Сдаться и просто сказать «не знаю» не хватало духу, отшучиваться же было нельзя, не тот случай. Сергей застонал, схватившись за щеку, но это было не смешно. Павлик опустил глаза.

— А это, — упавшим голосом сказал он, — денежная единица в Древней Руси?

Теперь уже не только Павлик, но и Христина Афанасьевна глядела на Сергея с мольбой: ну, выручи, назови денежную единицу Древней Руси, всего шесть букв, третья с конца «в». Это же так просто.

Сергей облизнул губы. Павлик, следивший за ним со страхом, вдруг всхлипнул, склонил голову, слезы закапали на журнал. Христина Афанасьевна, с закушенной губой и устремленными в потолок глазами, — так она усердно пыталась вспомнить! — кашлянула с досады, обняла Павлика.

— Ну, ну, Павлуша, потерпи. Не вспоминается. На языке вертится, а на зуб не попадает. Скоро дедушка придет, он тебе поможет.

— Да, скоро, — захныкал Павлик, — не скоро. У него лекция, а когда лекция, всегда долго.

— Мама скоро придет. Она тебе про быстрое повторение звуков скажет. А папа — про эту самую величину. Дедушка — про денежку. — Она вдруг замерла, даже зажмурилась от внезапно озарившего ее слова и, еще не веря себе, сдерживая радость, шевелила губами, считая буквы. — Гривна! Павлик, гривна!

Павлик тотчас деловито засопел, лег грудью на стол и с нетерпением, азартно заполнил клеточки словом «гривна». Бабушка ликовала, внук жадно шарил карандашом по вертикалям и горизонталям.

Сергей воспользовался моментом и, показав жестами Христине Афанасьевне, что ужасно торопится, но чтобы она, дескать, ни в коем случае не тревожила занятого Павлика, улизнул из кухни. «Вот пристал, очкарик!» — ругнул он мальчугана про себя и выскочил на площадку.

По дороге от профессора Сергей забежал в управление, заплатил в бухгалтерии за лак, предупредил Надюху, что достал и уже отнес лак и чтобы она не беспокоилась. Потом они вместе получили зарплату за апрель. Надюха была рада-радешенька: всего второй день, как начали собирать деньги, а уже вместе с обещанной Кузичевым сотней почти полтыщи! Если так пойдет и дальше, будет просто великолепно! Сергея разбирало искушение зайти к начальнику и парторгу: авось по две-три сотняшки и отвалится в долг, но он удержал себя, что-то подсказывало ему — не лезь!

Квитанцию за лак он сунул в записную книжку и какое-то время помнил про нее, что должен отдать Ирине, но, закрутившись в сутолоке дня, забыл и про квитанцию, и про Ирину.

Взбодренный, весь в думах и планах, он шел по тихой Моховой и вдруг увидел перед собой Екатерину Викентьевну с сетками, полными бутылок из-под молока. Она шла, понуро ссутулившись, в той же самой поношенной кофте, в которой была вчера вечером. Невольно, сам не зная отчего, он свернул в первую попавшуюся подворотню и пошел дворами в обход. Сердце его почему-то сильно билось, а на душе стало тускло и гадко. Он чувствовал нелепость этого крюка, но все шел и шел и не мог остановиться. На Литейном он закурил на ходу и, озираясь, словно за ним следили, торопливо двинулся к Неве. И тут как бы одним махом слетела с него какая-то оболочка, ему стало ясно, что он должен вернуться в тот вчерашний двор и что-то сказать Екатерине Викентьевне, сказать или сделать — там будет видно. Он швырнул сигарету в шарик-урну, точно попал в ее безобразный зев, и это, как ни странно, укрепило его решение. Он круто повернул назад, дошел до ближайшего молочного магазина и во дворе его, возле приемочного окошечка, увидел Екатерину Викентьевну. Она сдавала пустые бутылки, аккуратно вытаскивая одну за другой и ставя перед собой на небольшой выступающий подоконник.

Сергей подошел к ней, поздоровался. Узнав его, она испуганно отпрянула, выронила бутылку. Бутылка разбилась. Сергей кинулся было подбирать осколки, но тут же сообразил, что это нелепо.

— Извините, — пробормотал он, поднимаясь. — Ищу вас…

— Что вам надо? — проговорила она, хватаясь свободной рукой за горло будто в приступе удушья.

— Пол хочу вам сделать, пол у вас остался… Бесплатно, то есть вы уже заплатили, конечно…

— Нет, нет, — быстро сказала она, и лицо ее перекосилось. — Вы уже достаточно поработали вчера.

И это ее «поработали» больно задело Сергея. Екатерина Викентьевна отвернулась к окошку и снова принялась выставлять бутылки — руки ее тряслись, и бутылки цокали по обитому жестью подоконнику, когда она их устанавливала рядками друг за другом.

— Напрасно вы, — начал он, но стушевался, понимая, что вовсе не напрасно, и вдруг решительно сказал: — Хотите или нет, а пол я вам сделаю.

Она вынимала бутылку за бутылкой и даже не взглянула на него.

Когда он вернулся на стенку, раствор был уже подан, и Кузичев с Мартынюком приплясывали в своих углах. Он взялся за кладку со злой охоткой, надеясь работой, привычными размеренными движениями заглушить горькое гнетущее чувство, оставшееся от встречи с Екатериной Викентьевной.

В полдень бабахнула пушка Петропавловской крепости, и вскоре внизу засвистели, закричали: «На собрание! На собрание!» Сергей отложил мастерок, стянул фартук и, взглянув по привычке, много ли осталось раствору, пошел неспешно по настилу лесов. Кузичев и Мартынюк ушли чуть раньше.

Совсем недалеко от стенки дома, рукой подать, в застекленной кабине башенного крана сидел, закинув ноги на пульт, крановщик Витька Коханов, читал какую-то толстую книгу. Странный парень этот Коханов: работает крановщиком, мастер дай бог каждому, а учится на истфаке в университете. Как свободная минутка, заминка в работе — сразу за книгу. Вот и теперь: другой бы на его месте уже давно забивал «козла» в вагончике или дул пиво у пивного киоска, а этот сидит себе на верхотуре, как в отдельном кабинете, с книжкой. И так все знает, о чем ни спроси, а не устает напаковываться знаниями.

С этажа на этаж по крутым железным лестницам, через лазы, все ниже и ниже Сергей спустился на землю. Во дворе, как на дне колодца, было сыро и промозгло, как будто не весна гуляет по небу, а киснут самые последние дни осени. С лесов, из подъездов шли на выход под арку строители: женщины штукатуры-отделочницы, маляры-девчонки, фасадники в касках и черных форменных куртках, электрики, сантехники. Когда дом идет по срочному графику, как этот, на прорыв бросают сразу все специальности — не дом, а муравейник.

Люди собрались в большой разгороженной квартире на первом этаже с парадного входа. Плотники сколотили из досок скамейки, восемь длинных рядов. Женщины вымели мусор, притащили стулья, графин с водой. Вот и вся недолга для летучки.

Рабочие расселись подальше, первые места оставили для управленческих. Парни, недавние солдаты, втиснулись по одному между малярами, девчатами из Псковской, Новгородской, Калининской областей, и там пошла веселая молодая возня. Женщины постарше сидели своей компанией, тихо переговаривались о семейных делах. Сантехники, как и на работе, держались по двое. Каменщики сели одним рядком, все звено: Кузичев — звеньевой, сухощавый, жилистый мужик в годах, серьезный и молчаливый; рядом с ним — Мартынюк, большой любитель пива и разговоров; дальше — Сергей Метелкин, передовик и образец: не пьет, не прогуливает, справок из вытрезвителя не имеет. Были тут еще другие каменщики, но все случайный народ, перекати-поле: месяц-два поработают на стенке — и ходу, а они трое, Кузичев, Мартынюк и Метелкин, уже четвертый год неразлучны.

Поглядывая через плечо на вход, откуда должна была появиться Надюха, Сергей то и дело натыкался взглядом на Ирину Перекатову. И она тоже поглядывала на него, улыбалась.

Наконец пришли управленческие: бухгалтерия, расчетчики, сметчики, снабженцы, складчики. Сергей помахал Надюхе, показал на место возле себя. Она всплеснула руками, обрадовалась, словно место он занял не на минутном собрании, в ободранной старой квартире, а перед началом представления в цирке. И во всем она такая, непосредственная: что чувствует, то и выкладывает тут же, без сомнений.

Надюха прошла между рядами, развернула газету, расстелила, плюхнулась рядом. Мартынюк повел лысой ушастой головой:

— Обрушишь нас, девка.

А она словно и не слышала.

— Ой, Серега, тебе премию начислили, в конвертике унесли.

Он не понял, не разобрал.

— Премию? В каком конвертике? Куда унесли?

— Ой, да сюда, тут вручать будут. — Она схватила его за руку, сжала. Глаза ее сияли. — Семьдесят пять рублей.

— Ну?!

— Точно! — Она подергала его, прижалась с тихим хохотцем: — Триста в кассе взаимопомощи дали!

— Тш-ш! — понеслось со всех сторон.

Они и не заметили, как появилось начальство; на стульях, поставленных впереди, уже сидели председатель постройкома Киндяков, партийный секретарь Нохрин и сам начальник РСУ Долбунов.

Первым выступил Нохрин, вслед за ним — Долбунов.

Люди слушали молча, лишь изредка сзади прыскала какая-нибудь девица, и там на миг-другой поднималась возня. На них шикали добродушно, лениво, больше из приличия.

Сергей глянул сбоку на Кузичева — тот сидел выпрямившись, уставясь взглядом в одну точку. Лицо его оставалось невозмутимым, словно зацементировалось от долгих лет работы с раствором.

Когда Долбунов закончил, рабочие дружно захлопали, загомонили.

Глядя на Кузичева, Сергей хлопал тоже степенно и как бы лениво, сцепляя ладони в замок и чуть придерживая их при каждом хлопке. Мартынюк же хлопал открытыми ладонями, как ребенок. Посмотреть на него — толстый лысый мужик впал в детство, забавляется при всем честном народе. Сергей подтолкнул локтем жену, кивнул на Мартынюка — дескать, вот чудак. Надюхе много не надо: палец покажи, будет хохотать. От нее и Сергею стало веселее.

Поднялся Киндяков.

— А теперь, товарищи, я зачитаю решение постройкома, партийного бюро и администрации в связи с подведением итогов предмайского соцсоревнования.

По всем показателям победителями соревнования были признаны каменщики звена товарища Кузичева из бригады товарища Пчелкина. Они награждаются почетными грамотами и денежной премией: Кузичеву, звеньевому, — сто рублей, Мартынюку и Метелкину, каменщикам, — по семьдесят пять.

Тут же, не откладывая в долгий ящик, Киндяков вручил первые награды. Кузичев вышел, как всегда, степенный, неторопливый, принял сначала грамоту, потом — конверт с премией, пожал руку Киндякову, Нохрину, Долбунову, сдержанно поклонился рабочим, вернулся на место все такой же спокойный, невозмутимый. Ему и хлопали-то тоже как-то по-особенному, серьезно, без озорства. Мартынюк выкатился, как шарик, оглядываясь и потирая руки. Рабочие загоготали.

— А Пашке-то за что? — крикнул кто-то у окна.

— За компанию! — раздался насмешливый голос в другом конце.

И понеслись шуточки: «Теперь все пиво наше», «Пашка, с тебя причитается», «Нас не забудь». Мартынюк принял грамоту и премию, многозначительно кашлянул и вдруг вскинул кулак с зажатым в нем конвертом — дескать, общий привет, но тут же спохватился и стал с излишней горячностью жать руки начальству. Все дружно захохотали, зааплодировали.

Сергей впервые получал премию на людях. Когда он, смущенный общим вниманием и аплодисментами, вернулся на место, Надя прижалась плечом, погладила его по щеке. Он сунул ей конверт и грамоту, смахнул с бровей пот.

Киндяков, дождавшись тишины, снова уткнулся в свою бумагу и пошел читать дальше: второе место — звену маляров Зинаиды Алексеевой, семьдесят пять — звеньевой, по двадцать пять вкруговую — девчатам; третье место — отделочникам; грамоты, благодарности, отметить хорошую работу… Конверты розданы, грамоты вручены — собрание кончилось. Долбунов объявил, что по случаю предпраздничного дня все работы сворачиваются, можно расходиться по домам.

Народ повалил во двор. Сбиваясь кучками, сбрасывались по рублю, снаряжали посланцев в магазин за колбасой, сыром, круглым ржаным хлебом. Подыскивали тару под квас и пиво. Настроение было предпраздничное — крик стоял, как на базаре.

Сергей с Надюхой отошли в сторонку, чтобы не мешали поговорить, сговориться, где и во сколько встретиться перед работой у профессора. У Сергея было кисло на душе, он все никак не мог развеяться после встречи с Екатериной Викентьевной, и Надюха, сразу заметившая неладное, встревожилась. Он рассказал ей, не утаивая ни своего внезапного малодушия, когда бросился наутек, ни своего горького ощущения возле приемного окошка, когда Екатерина Викентьевна не пожелала с ним разговаривать. Надюха, огорченная, задумалась.

— Что же делать, Серега? — Она пытливо посмотрела на него, прямо в глаза. — Думаешь, надо вернуть деньги?

— Да, надо бы, — неуверенно, как бы примериваясь к правомочности такого поворота, сказал он. И тотчас почувствовал, что то, что, может быть, случайно, исподволь вырвалось у Надюхи, входит в него, крепнет как твердое решение и дает облегчение. Он уже знал, как надо поступить, и, взяв у Надюхи конверт, вынул из него сорок рублей. — Сорок сдеру с Мартынюка. Восемьдесят верну, семьдесят — и то с лишком.

— Ну смотри, Сережа, раз так считаешь, пусть, верни, — согласилась Надюха. Остатки премии она со вздохом положила в сумочку.

Они договорились, что, как только Сергей кончит раствор, позвонит ей из автомата в управление — она будет сидеть, ждать, как раз оформит накладные: накопились за несколько дней.

10

Пока шла летучка, прикатила шальная машина с раствором — то ли водитель где-то замешкался с утра, то ли турнули его с другого участка. Коханов, заметивший каменщиков во дворе, сердито забренчал своим звонком. Кузичев и Мартынюк, ругнув неведомого шоферика, кинулись стропалить бадью. Когда Сергей, уговорившись с Надюхой, подошел к ним, бадья уже поехала вверх. Кузичев снял верхонки, хлопнул ими, сказал:

— Никуда не денешься, придется класть.

— Перекусить бы, а? — растопырив пальцы, Мартынюк обвел ими Кузичева, Сергея и себя. — Как, мужики? Ради праздничка. Чтоб ветром не качало.

Кузичев открыл было конверт с премией, но передумал, вытащил из кармана брюк трешку и сунул Мартынюку. Сергей дал тоже три рубля. Мартынюк присвистнул:

— На все?!

Кузичев показал на крановщика:

— Витьку угостим, а то нам премия, а ему — шиш.

Мартынюк понимающе кивнул, натянул на голову свою захватанную шапочку с пластмассовым зеленым козырьком и покатился вперевалочку, пиная камни кирзовыми сапогами.

— Воды минеральной возьми, — сказал вдогонку Кузичев.

И они полезли по лесам — впереди Кузичев, за ним — Сергей. Кузичев неторопливо шагал со ступеньки на ступеньку, прямой, высокий, придерживаясь одной рукой за перила, а другую закинув за спину, будто не на кладку шел, а на отдых в номер люкс в приморском санатории. Они поднялись на последний настил — дальше было небо, ясное, голубое, просторное. Кузичев постоял, глубоко дыша всей грудью, полюбовался на все стороны света, пошел к бадье отцеплять чалки. Сергей тоже постоял на ветру, посмотрел на город — какой он нынче нарядный, праздничный, — облачился в фартук и начал потихоньку-полегоньку, кирпичик за кирпичиком, кося глазом на Кузичева, класть стенку. Руки, спина тотчас отозвались тупой болью.

Не успел Сергей разойтись, как появился с пакетами Мартынюк. Оба его кармана оттопыривались. Он был весел, возбужден, суетливо принялся городить стол: восемь кирпичей, две доски. По четыре кирпича под зад — стулья. Газеты на доски — скатерть, обломками по краям придавили от ветра — порядок. Позвали Коханова — он понял с первого намека, в чем дело, и вылез из кабины, не забыв прихватить и книжку. Пока Мартынюк хозяйственно раскладывал закуску на газете, пока резал хлеб и чистил лук, Сергей спустился за водой, принес трехлитровую банку.

Когда все собрались за «столом», Мартынюк, подергиваясь от нетерпения, разлил по кружкам. У Кузичева вообще была такая манера: «Зараз хоть таз, за вторую — в глаз», — не повторял. Коханов пил редко, не хотел, как он говорил, заниматься уничтожением собственных нейронов, но время от времени на него накатывало, и он уничтожал свои нейроны так, что бывалый и видавший всякие виды Мартынюк поражался. Мартынюк же очень любил пиво, не пропускал случая отметиться у пивного ларька. Сергей был равнодушен и к вину, и к пиву, а когда выпивал, никаких дурных изменений за собой не наблюдал, лишь веселел и становился разговорчивым. Он и пьяным-то еще ни разу в жизни не напивался — был так здоров.

Ели быстро, молча, азартно. Мартынюк засмеялся с набитым ртом, пробормотал весело:

— Ничего, да? Видок ничего?

Глаза у него щурились, слезились — с Невы упруго тянуло в их сторону, и за день глаза здорово уставали.

Вид со стенки и правда как картинка нарисованная: предпраздничный Ленинград под ясным голубым небом! Корабли на Неве — серо-зеленые, в разноцветных флажках, как новогодние елки. Купола, шпили, мосты, парки, дворцы, каналы. Флаги, вымпелы, лозунги — алые капли в гранитно-мраморном монолите старого Питера. А в парках — нежно-зеленый дым первой тонкой листвы. Красив, красив город — и с земли, и с неба. Четкий, стройный, каменный. Направо, на Петроградской стороне, двумя свечками торчат минареты, между ними поблескивает голубоватый изразцовый купол мечети. Левее горит на солнце штыковой шпиль колокольни Петропавловского собора с золоченым ангелом и крестом — отблеск мерцает, пляшет, будто крест дрожит в руках ангела. Марсово поле скрыто Летним садом. Шпиль Адмиралтейства посверкивает сквозь ветви дубов и лип, но Исаакий виден хорошо: ангелы на балюстраде, крутой золоченый купол, теремок с крестом на вершине его. А еще левее — лобастый купол Казанского собора и чуть ближе — ярко высвеченный солнцем Спас-на-крови: витые шишковатые луковицы, ажурные кресты, тонкие подкупольные башенки, некое подобие Василия Блаженного.

Коханов со снисходительной усмешкой взглянул на Мартынюка, торопливо дожевывая, чтобы высказаться по поводу его восторженной реплики. Был он сухощав, по-спортивному подборист, с крутым просторным лбом — с таких, видно, и пошло прозвище «лоб», потому что был он еще высок ростом, широк в плечах, и шея у него была короткая и толстая, как у быка. Очки на широком носу тоже были какие-то крупные, словно сделанные по специальному заказу для его широко расставленных глаз.

— При строительстве Исаакия погибло несколько тысяч, — начал он, показывая в сторону собора. — На одном только золочении купола шестьдесят мужиков отравилось. А золотили огневым способом: на медные листы наносили кистями раствор золота в ртути, потом нагревали в жаровнях, ртуть улетучивалась, золото прикипало к меди. Мужики дышали парами, чахли в муках, кончались в страшных припадках и удушье. — Обводя далее растопыренной пятерней, он продолжил: — Петропавловка — тюрьма и кладбище. На Сенатской площади палили в декабристов, на Дворцовой — расстрел.

Он вынул из-под себя книгу, на которой сидел, полистал, нашел нужное место, прочел:

— «У Новодевичьего монастыря поставлено тридцать виселиц четырехугольником, на коих двести тридцать стрельцов повешены… Его царское величество присутствовал при казни попов, участников мятежа. Двум из них палач перебил руки и ноги железным ломом, а затем они живыми были посажены на колеса, третий обезглавлен… Царь велел всунуть бревна между бойницами московских стен. На каждом бревне повешено по два мятежника. Всю зиму были пытки и казни. В ответ вспыхивали мятежи в Архангельске, в Астрахани, на Дону и в Азове…» С этого начинал Петр Великий, а этим, — Коханов снова обвел город широким жестом, — кончил. Вот тебе и видок! Сам пытал, сам казнил. Прогресс посредством кнута и топора… — Он захлопнул книгу и снова сунул ее под себя. — В гробу я видел такой прогресс. Может, там такие головы пали, что дороже всех его нововведений!

Никто с ним спорить не стал. Сергей был согласен с Кохановым: действительно, какой, к черту, прогресс, когда реки крови, но что-то протестовало против такой категорической оценки — «в гробу я видел».

Не так, наверное, тут все просто в этой самой истории, как кажется всезнающему крановщику. Все-таки вот раскинулся перед ними великий город — сработан темным деревенским мужичьем. Стоит красавец, и это уже факт, никуда не денешься, — значит, какой надо было обладать могучей силищей, чтобы раскачать, поднять с лавок-лежанок, заставить копошиться, вкалывать от зари до зари, свозить со всей округи камни, строить крепости и дворцы.

— Мой прадед строил Исаакий, — сказал Кузичев, — бумага сохранилась. Из-под Твери крепостных гнали, во как!

— Исаакий начали в тысяча восемьсот восемнадцатом, — не замедлил сообщить Коханов. — Строили сорок лет. А бумага у тебя за какой год?

— А бог ее знает, давно не глядел. То ли за двадцатый, то ли за тридцатый, — ответил Кузичев.

— Смотри-ка ты! — воскликнул Мартынюк, хлопнув себя по ляжкам. — Царские бумаги имеет. А мы с ним на «ты». «Ваше высочество» надо.

— Лапоть! Величество! — поправил его Коханов. — «Высочество» присваивалось потомству императоров и королей и владетельным особам, имеющим титул герцогов, а «величество» — самим императорам, королям и их супругам. Что же ты Кузьмича принижаешь?

Мартынюк, всегда готовый к шутке и розыгрышу, вскочил, согнулся перед Кузичевым в низком поклоне.

— Простите, ваше величество! Больше не буду, век свободы не видать! Чтоб мне сто лет без премиальных! Простите, ваше величество!

Кузичев усмехнулся кончиками губ и сухо сказал:

— Пошел вон.

Мартынюк, с красным от натуги и выпивки лицом, со слезящимися глазками, ставшими от хохота совсем как щелки, разогнулся и сел на место.

Коханов предостерегающе поднял палец — кто-то поднимался по лесам, слышно было, как лязгали железные лестницы, скрипели дощатые настилы. Все выше и выше — к ним! Мартынюк ловко засунул пустые бутылки под настил, прикрыл кирпичами — пригодятся. И тут же из проема показалась голова прораба: сине-буро-малиновый берет, рыжие вьющиеся патлы, одутловатое насупленное лицо. Он вылез до пояса, покрутил туда-сюда головой, поправил папку под мышкой. Мартынюк пригласил его к столу:

— Юрий Глебыч, просим! Перекуси с нами.

— Да нет, спасибо, смотрю, как и что, — словно оправдываясь, сказал Ботвин и переступил на две ступени вверх.

— Садись, прораб! — пригласил и Кузичев.

Сергей поднялся, уступая свое место, но Ботвин решительно запротестовал:

— Нет, нет, товарищи, вы ешьте, не обращайте на меня внимания.

Сергей все же собрал из кирпичей еще один «стул», Кузичев тщательно вытер обрывком газеты единственную вилку, которой они по очереди поддевали шпротины, протянул ее Ботвину:

— Угощайся.

Но Ботвин поднялся на настил, прошелся вдоль новой, наращиваемой стены, заглянул вниз в проем, где раньше были междуэтажные перекрытия, вернулся к рабочим, сел, подложив под себя папку, с которой не расставался, кажется, всю свою жизнь.

— На Пестеля решили разбирать, — грустно сказал он, словно сообщил о постигшем его личном горе.

— Решили все-таки! — наоборот, как бы одобряя решение, сказал Кузичев.

— Досадно. Фасад больно хорош. Но, — Ботвин отрывисто вздохнул, — фасад хорош, а фундамента, можно сказать, и нет. Подрыли, а там бутовый камень.

— Подрядчик схалтурил! — с ходу определил Коханов.

Ботвин повел бровью и вдруг ссутулился, сгорбился — его серый, в пятнах и порезах плащ надулся коробом на груди, и сразу, на глазах, прораб как бы постарел на целый десяток лет.

— Вот так, — задумчиво сказал он, будто подводя итог каким-то своим невеселым размышлениям, — пройдет двести лет, и кто-то нашу работу будет рушить, крыть прораба. Гоним, торопимся, думаем: лишь бы на первое время, лишь бы как-нибудь, а не думаем про тех, будущих людей…

— Ну а как же не спешить? Люди, что ж, во временном фонде должны ютиться? — возразил Кузичев и твердо закончил: — Спешить надо.

Ботвин посмотрел на него долгим невеселым взглядом, вздохнул и отвернулся.

— Вопрос можно? — спросил Коханов и, не дожидаясь ответа, заговорил с обычной своей горячностью: — Юрий Глебыч, когда кончится этот бардак: я на кране обслуживаю ремонт дома, почему меня не включают в комплексную бригаду? Почему не связать меня с бригадой общей прогрессивкой? «Меня» в данном случае — не только меня лично, а всех крановщиков на капремонте. Это же и выгоднее, и правильнее: общее дело и общие интересы.

— Понял тебя, — кивнул Ботвин. — Ты прав, но… — Он вскинул плечи, развел руками, посидел в таком неловком положении, причмокнул фиолетовыми губами и, тяжело поднявшись, молча пошел к спуску. У спуска задержался, ответил Коханову: — Не можем преодолеть межконторские перегородки.

Он постоял, задумавшись, приложив палец к губам, и вдруг встрепенулся, как петух после дождя, поманил к себе Сергея.

— Ну, был у Кислицыных? — тихо спросил он. — Договорились?

— Да, все в порядке. Старик уж больно хорош.

— Старик хорош, — согласился Ботвин. Он внимательно, с прищуром посмотрел Сергею прямо в глаза, хотел еще что-то сказать, но лишь похлопал Сергея по плечу и полез вниз по ступеням.

Сергей вернулся на свое место. Мартынюк прищелкнул пальцами.

— Эх, про клад забыл спросить: верно ли, нет ли, говорят, на Моховой клад в стене нашли. На сто тысяч, говорят.

— Болтовня, — презрительно скривился Коханов.

— За что купил. Стропаль тамошний говорил. Студенты подрабатывали, обдирали обои, в одном месте штукатурка отстала, кладка какая-то не такая, выделяется. Зацепили кирпичи, а они шатаются, на песочке. Вытащили, глядь — тайник: твердое что-то, в белый шелк замотанное и перевязанное туго-туго. Сорвали шпагат, развернули шелк, а там серебряная резная шкатулка. Открывать — не открывается, ломать — жалко. Народу, говорят, набежало — все, кто был. Понесли шкатулку к начальнику, позвонили в музей — мигом примчались. Ключиками, щипчиками открыли — так, говорят, все и онемели. Кольца, брошки, камни драгоценные. Оценщики оценили: сто тысяч как одна копеечка!

— Брехня! — убежденно сказал Коханов.

Мартынюк даже поперхнулся от обиды.

— А кирпич золотой в Гостином дворе — тоже брехня?

Он даже кулаки сжал, до того разгорячило его недоверие Коханова. Кузичев выпил полбутылки минеральной, примирительно поднял руку.

— Было, было дело, только не на Моховой, а на Некрасова — восемь лет назад. И не шкатулку, а просто в тряпках. Нашедшим дали двести рублей премии.

— Во! — торжествующе погрозил Мартынюк Коханову. — Нашли же! Если бы втихаря, не разбазлались бы на всю стройку, так…

— Так что? — насмешливо вставил Коханов. — Утаили бы?

— А что? Нашел — мое.

— Ха-ха-ха не хо-хо? Закон есть специальный: все клады земные и прочие принадлежат государству. За присвоение — к ответу.

Мартынюк важно, надувшись, сказал:

— Государство — это мы.

Кузичев улыбнулся, вокруг рта и возле носа заморщились складки, ледяные глаза повлажнели, засветились теплом, и он перестал походить на самого себя, до того изменила его улыбка.

— Кто куда, а я в сберкассу, — сказал он, поднялся, размял цепкими, сильными руками поясницу и пошел было к своему корыту, но Сергей, сам не зная, почему именно сейчас решил затеять разговор, окликнул его:

— Кузьмич! Подожди, дело есть.

Кузичев вернулся, встал — руки на пояснице, в глазах нетерпение — видно, уже настроился на работу, а тут задержка.

— Рассуди. — Сергей заторопился, заговорил короткими рублеными фразами: — Вчера с Пашкой вынесли печь. Круглая голландка. У одних — старуха там и еще одна с девочкой. С восьми до одиннадцати — три часа. Содрали сто пятьдесят. Красная цена — семьдесят. Восемьдесят надо вернуть. Я так считаю. — Он поспешно, путаясь в кармане, вытащил деньги, сорок рублей, и положил перед собой, придавив обломком кирпича. Волнение улеглось, он уже спокойнее потребовал с Мартынюка: — Давай, Пашка, гони сорок, пока не пропил. Занесем, отдадим. Я вчерашнюю хозяйку встретил, понимаешь? Это же грабеж. Совесть-то у нас еще не вся кончилась.

Мартынюк, отводя глаза, отчаянно замотал головой, дескать, пустые разговоры, напрасный труд. Сергея окатила внезапная волна злости, и Кузичев, понявший по его побелевшему лицу, что надо срочно вмешаться, строго спросил:

— Сто пятьдесят? Пашка, тебя спрашиваю.

— Ну, — ворчливо откликнулся тот, и сузившиеся глазки его растерянно зашныряли из стороны в сторону.

Кузичев вытянул свой костистый, словно каменный, палец, указал им на деньги, которые лежали под кирпичом, и тоном, не терпящим возражений, произнес:

— Клади!

Коханов торжествующе усмехался, поглядывая на загнанного в угол Мартынюка. При этом он успевал наворачивать за обе щеки — поесть он был большой мастер.

— Ну! — прикрикнул Кузичев. — Хуже будет.

Мартынюк крепко почесал затылок и неожиданно легко рассмеялся:

— Вот гады, вот гады — кровные из пасти! Да на! — Он рванул из кармана конверт, комкая его, швырнул на стол. — Хоть все! Только больше я с тобой не ходок. Сам ищи себе халтуру.

Сергей отсчитал из конверта сорок рублей, остальные вместе с конвертом положил перед Мартынюком. Тот небрежно сунул конверт в карман. Коханов, пока шел спор, подмел все остатки и теперь, сыто поглаживая себя по животу, расфилософствовался:

— Знаешь, Пашка, почему у тебя никогда денег не будет? Потому что ты мелкий, по мелочи хватаешь там и сям, а когда выпадает случай, теряешь меру и зарываешься. Сам себя наказываешь. Знай меру — и обретешь счастье. Формула не моя, но тоже гениальная.

Он фыркнул, довольный собой. Лоб его, лопатой, лоснился на солнце, очки сверкали, широкий губастый рот расплывался в снисходительной улыбке. Кузичев закинул руки за спину, отошел к краю стены, глядя в задумчивости на город. Мартынюк приложился к бутылке с минеральной и выдул до дна — слова Коханова он пропустил мимо ушей. Кузичев вернулся от края стены, подал Сергею свой конверт с премией:

— Вот, обещанные. Вернешь, когда сможешь.

Сергей благодарно пожал его руку.

— Спасибо, Кузьмич! Верну к зиме.

— Когда сможешь, — твердо повторил Кузичев и пошел работать.

За ним поднялся Мартынюк, серьезный, вроде чем-то озабоченный. Укатился в свой угол, к своему ящику. Коханов и Сергей, как самые молодые, разобрали стол, разнесли кирпичи. Пустые банки, шкурки, огрызки сбросили в проем — все равно мусора полно, будут вывозить с нулевой отметки.

— Тоже зубришь? — спросил Сергей, вытягивая у Коханова из-под мышки книгу. — «Петр Первый», — прочел он название.

— Перечитываю, — пояснил Коханов. — Любопытные есть моментики. Соотносительно… Хочешь? Бери, я на праздники уезжаю, валяться будет.

— Нет, не могу. Третьего мая диамат сдаю, — сказал Сергей, перелистывая книгу и выхватывая глазами отдельные строчки.

— Диамат сдаешь… — Коханов усмехнулся, рот его разъехался кривым полумесяцем. — Ты сдашь, а мне это не суждено.

— Как так? — не понял Сергей.

— Диалектичность во мне, в крови, в костях — при всем желании не смогу избавиться.

— Ясно, — рассмеялся Сергей, возвращая книгу.

Они крепко пожали друг другу руки. Коханов прокричал: «Общий привет!» — и ушел.

Раствору было еще порядочно, и, хотя время шло уже не казенное, а свое, личное, Сергей все же решил не гнать, не вытягивать последние жилы, оставить немного и для вечерней работы у профессора. Наверняка до полуночи придется гнуть спину, так что расслабиться на четверть часика никак не мешало. После водки и закуски ударило в руки-ноги томливое тепло, к тому же погодка — благодать: ветер стих, изрядно пригревало, хоть ложись на кирпичи и мыркай, что твой кот.

Он вел кладку неторопливо, с передышками. Сунет кирпич, посмотрит по сторонам, сунет другой, пристукнет — передохнет, глянет, как слева кланяется Кузичев, справа — Мартынюк. Похоже, что они вот-вот кончат — скребут со дна, а у него еще порядочно. И незаметно для самого себя, поддаваясь безотчетному порыву догнать товарищей, Сергей разгорячился. Кладка пошла живее, и постепенно возник внутренний счет: раз — два — три — четыре. Мысли отлетели куда-то, остались и не мысли вовсе, а так, обрывки какие-то. И вскоре заметил, что его взяли на буксир: слева в его ящике замелькал мастерок Кузичева, справа — Мартынюка. Не прошло и десяти минут, как они выскребли со дна последний раствор. Сергей перевернул ящик вверх дном, легкой быстрой дробью обстукал, сбил налипь. Обчистил мастерок и кельму, сунул в полиэтиленовый мешок, спрятал в чемоданчик.

Молча спустились со стены, пересекли двор. Расставаясь на углу Литейного, Сергей спросил у Мартынюка, не хочет ли он зайти по вчерашнему адресу во двор, чтобы вместе отдать деньги, или доверяет ему, Сергею. Мартынюк возмущенно, как бы жалуясь, обратился к Кузичеву:

— В третий раз дураком хочет сделать. Нет, ты смотри, Кузьмич, что творит: я его на халтуру взял — раз дурак, заработанные, кровные вернул — два. Да еще относить? Нет уж, Метла, давай без меня. Потешь себя, тут своих забот — ажио задницу дерет.

Кузичев отмахнулся — дескать, разбирайтесь сами — и, уже повернувшись уходить, сердито сказал Сергею:

— Сам отдашь.

На том и разошлись. Сергей направился к телефону-автомату звонить Надюхе. Пока она дойдет от управления до Литейного, он успеет забежать вернуть деньги.

Как и хотелось Сергею, Екатерины Викентьевны дома не оказалось, была одна старушка мать. Узнала Сергея, насторожилась, поджала губы, но дверь распахнула — раз пришел человек, входи, не прогонишь. Сергей безо всяких предисловий протянул ей деньги, сказал, наклонившись к самому уху:

— Деньги это, восемьдесят рублей. Вчера ошибку дали, ошиблись. Возвращаем. Поняли?

Старуха с недоумением посмотрела на деньги, на него, удивилась, не веря ему, протянула обратно сложенные бумажки, но он не взял.

— Это ваши деньги. Ваши! — погромче повторил он, думая, что она недослышала.

Старуха ахнула от радости, прижала кулачок с деньгами к груди.

— Милый ты мой, значит, есть бог на небе, а совесть на земле. Это Катенька свои отпускные за печь отдала. Господи! Какие вы славные люди! А мы уж думаем, зубы на полку целый месяц. Господи, да что же я держу тебя у порога! Входи, Катюша вот-вот придет, порадуется.

Она суетливо задвигалась в темной прихожей, сама не зная, куда вести Сергея: то ли в кухню, то ли в комнату, где, видно, был еще непорядок. Сергей придержал ее под локоток, притянул поближе к себе, сказал в ухо:

— Спешу я, бабушка, бежать надо. А дочке скажите, после праздников заскочу, пол сделаю. Платить не надо, за те же деньги сделаю.

Старуха растроганно замотала головой:

— Господи, господи, дай тебе счастья, сыночек. Говорила Катеньке, хорошие люди, не могло так закончиться. Вот и вышло по-моему. Спасибо тебе, спасибо за доброту. А пол, — она махнула кулачком, — бог с ним, с полом. Мы там фанерку положили. Мышей у нас вроде нет, тумбочку поставим, и не видно будет.

— Сделаю, — сказал Сергей, чувствуя, как от жалости к старухе, вообще к этой семье, делается ему не по себе: стыдно, горько, досадно. И он повторил вдруг осевшим голосом: — Сделаю.

11

На этот раз открыла кислицынская молодуха Наталья — высокая, гибкая, красивая. Откинула длинную тонкую руку, как в цирке — алле, на манеж пожалте! И головой тряхнула — гордо так, по-актерски.

— Прошу вас, ждем. — Голос глуховатый, глубокий, приятный. Глаза большие, иссиня-серые, спокойные. Брови черные, крутыми дугами, никаких красок — сама вся светится. Халат в обтяжечку, из-под халата — брюки, на другой бы нелепо смотрелись, а ей все к лицу.

Познакомились, пожали руки, пошли по квартире. Наталья, как гид-экскурсовод, то туда покажет, то сюда: «Это кухня, там кладовочка, ниша, коридорчик, спальня родителей, кабинет, наша комната…» После каждой остановки и беглого осмотра неизменно спрашивала: «Понятно, да?» — обращаясь при этом к одной лишь Надюхе. И Надюха кивала с готовностью, бормоча: «Конечно, конечно».

Вслед за ними в маленькую комнату осторожно вошел Павлик, неся перед собой шахматную доску с расставленными фигурами.

— Ну вот, явление народу, — насмешливо сказала Наталья.

Павлик остановился перед Сергеем.

— Давайте блиц. Они боятся со мной. Я их всех обыгрываю.

— Ой хвастун! Какой же ты хвастун, — совсем не сердито сказала Наталья. — Дедушка тебя обыгрывает и папа, когда захочет.

— Это когда я захочу, тогда они выигрывают. Жалею их. — Павлик поставил шахматы на стул, потеребил Сергея. — У вас разряд? Какой?

— У меня высший разряд — строительный! — сказал тот, подмигнув Наталье. — Мы с тобой сыграем потом. А сейчас извини, брат, не могу. Работы, сам видишь, навалом.

— Блиц же, — заканючил Павлик. — Две минуты.

— Павел! — строго сказала Наталья. — Выметайся! Лучше сам… — многозначительно предупредила она.

Павлик засопел, как-то по-взрослому поправил очки, взял шахматы и удалился, ни на кого не глядя.

Чуть не сбив его, в комнату влетела Христина Афанасьевна.

— О, пришли! Рада, рада. Вас Надеждой зовут? Значит, Надюша? Можно так? Ну, отлично. Видели наши хоромы?

— Прекрасная квартира, — сказала Надюха.

— Прекрасная, пока не берешься за уборку да за ремонт, — пожаловалась Христина Афанасьевна. — А для нас с Наташенькой она ужасная! Сколько мы тут потрудились. Правда, Наташа?

Наталья закатила глаза и развела легкими руками — получилось это больше в шутку, чем всерьез.

Христина Афанасьевна без всяких переходов заговорила о деле. В первую очередь, по ее мнению, надо браться за маленькую комнату, привести в порядок, побелить, поклеить обои и всем дружно наброситься на книги: протереть, пропылесосить, перенести в чистую маленькую комнату. Затем ремонт кабинета — полностью, до последнего гвоздя, чтобы потом уже не беспокоить Андрея Леонидовича. Ну, а дальше — как угодно: то ли комнату молодых, то ли спальню — все равно.

— Все ясно. Надежда займется комнатой, я — плиткой, — решил Сергей. — Вы поможете разметить стену под плитку?

— Ну разумеется! Итак, вы приступайте, а мы с Наташенькой пойдем складывать книги из спальни. Все равно же надо будет освобождать!

Они ушли, и вскоре в спальне загудел пылесос.

Надюха переоделась в старенький сарафан, линялый и тесноватый, в котором бегала еще школьницей. Застелила в маленькой комнате пол газетами, установила лестницу, полезла со скребком обдирать с потолка отставшую известку.

Для разметки стены приглашен был из глубины квартиры Александр. В кургузом своем спортивном костюме, серьезный, надутый, он принес чертеж в полватманского листа. У него все уже было размерено и начерчено, оставалось лишь нанести мелом контур будущей кладки и примерно наметить, где пройдут водопроводные трубы. Проект был хорош, особенно понравилось Сергею то, что Александр «привязал» кухонный гарнитур к имеющейся разводке горячей и холодной воды, так что никаких особых слесарных и сварочных работ не предстояло. Александр тотчас, как только закончили разметку, ушел.

Сергей сбегал на стройку. За рамами лесов нашел старую детскую ванночку, захватил и ведро для воды. Вернулся полный нетерпения скорей-скорей взяться за работу. Быстро, вприпрыжку перетаскал из маленькой комнаты на кухню мешки с песком и цементом, пачек десять плитки. Привычной рукой, на глазок сыпанул в ванночку песку, потрусил цемента, еще прибавил, еще. Коротким мастерком перемешал, взрыхлил смесь, пальцами размял комки, вылил ведро воды, плеснул еще, сколько рука отмерила. Тщательно, бережно, неторопливо начал первый замес.

Возле него то и дело кто-нибудь проходил: то Александр, то Павлик, то Христина Афанасьевна — таскали в прихожую увязанные пачки старых газет, журналов, черновиков. Павлик каждый раз останавливался за спиной Сергея или сбоку и молча сопел, глядя, что делает Сергей.

Закончив замес, Сергей напористо, одним натиском отбил молотком штукатурку по намеченному контуру стены, вколотил дюбель с отвесом и сел покурить перед началом работы.

Перекур этот перед первым рядом тоже пришел не сразу. Чего, казалось бы, еще: разметил, сел, сигарету в зубы и — пошла, родимая! Нет, есть тут маленькая, но тоже очень многозначительная хитрость. Вот сидишь ты в сторонке, покуриваешь и вроде бы ничего не делаешь, даже не шевелишься, а глаз тем временем вверх-вниз, туда-сюда, как бы рисует, планирует будущую кладку: во-о-он та щель между кирпичами — останется слева, сантиметра на два от края будущей кладки, а вот это место, где выбоина, тут как раз и пройдет нижняя кромка, замазать выбоину придется, потолще раствору положить… Вот так посидишь, выкуришь сигарету, а глаз уже разметил, запомнил, как и что, свыкся с местом. Со стороны поглядеть — сидит мужик и курит, шабашничает, а на самом деле тут, может, и свершается самая главная работа: настройка глаза!

Тут — как и со стенкой: первый ряд уложишь точно, по бечевке и по отвесу, так и пойдет, ровно, гладко, красиво, а если поспешишь, спортачишь, ее и начнет вести, кособочить, так до неба и не выведешь ровизну. Поначалу, когда не знал этого, частенько выходили у него «дунайские волны». Ботвин морщился, ворчал: дескать, где же твой глаз, рабочий класс? Кладку, конечно, принимал, куда денется, но Сергею не то чтобы стыдно бывало, а как-то заедало его: что ж, неужели не сможет «стрелкой», как другие каменщики, тот же Кузичев, например? Потом, через много дней сообразил, в чем секрет, и про себя сочинил такое правило: первый ряд — как на парад. Старик тоже знал, что почем, но только словами не мог выразить. А он словами выразил, значит, кое-что да смыслит, не пустой котелок. Когда сказал ему про первый ряд, он: ага, ага, а как же! «Ага, ага», а что же молчал? Так вроде, говорит, само собой ясно. Само собой!

Первый ряд — как на парад! Сразу не задашь глазу точную вертикаль и толщину подмазки — запляшут плитки вкривь и вкось, покатится шов, как по ухабам. Глаз, рука, выдержка. Тут, для работы с плиткой, не всякий характер гож: если каменщик заполошный, торопыга, у него и кладка такая же выйдет: ребристая, неровная, лихоплясная, как у Мартынюка, а если выдержанный, основательный, вроде Кузичева, то и кладочка идет как зеркало, шовчики струнами, как в Зимнем! Есть там камины, выложены изразцовой плиткой…

Он потушил окурок, аккуратно положил в угол. Ну что ж, начнем? Натянул резиновые перчатки, вынул из пачки первую плитку, покрутил так-сяк — наплывов нет, и кромки чистые, хороший признак. Окунул плитку в ведро с водой, зацепил из ванночки густого тяжелого раствора, размазал пальцами, подержал плитку на весу и — хоп! — к стене ее, у самого пола. Взял вторую, окунул в воду — раз! Зацепил раствору, размазал — два! Приляпал над первой — три! Придавил, пристукнул костяшками пальцев — четыре! И пошла, пошла плитка за плиткой, полез вверх первый вертикальный ряд. На третьей вертикали возник опять, как и днем на стене, этот внутренний размеренный счет: раз — два — три — четыре. Пошла глухая кладка…

Главное в жизни — уметь как следует делать какое-нибудь дело, быть мастером. Вот он, Сергей Метелкин, как ему кажется, может показать класс в кладке кирпича и плитки. Неважно, кем он станет в будущем — прорабом, начальником повыше или пойдет в науку, а каменщиком он останется на веки вечные, потому что это как раз такое дело, где воедино сливаются его знания, умение и чутье. Тут он тоже в своем роде если не доктор, то кандидат, уж точно. Кладет, можно сказать, по науке: первый ряд, как на парад, счет «раз — два — три — четыре» из экономии дыхания и силы рук, настройка глаза перед началом работы. Наверняка еще что-нибудь найдется, если специально покопаться, пошевелить мозгами. Только зачем? Что, статью он будет писать? Или инструкцию для начинающих? Тут если нет желания, предрасположения к совершенствованию, если нет страсти сделать то, что делаешь, как можно лучше, — для себя как можно лучше! — если нет всего этого, то никакие инструкции, никакие наставники и учителя не помогут. Сколько еще таких, которым лишь бы максимум выгнать, — работа для них не удовольствие, а только касса, где дважды в месяц можно заправиться наличными. А некоторым и максимума не надо — средним довольствуются во всем: и в заработке, и в интересах, и в правах.

У него же, у Сергея Метелкина, работа в крови, потому что всю жизнь в работе. Работать для него, как пить-есть. Дня, наверное, не сыщется, чтобы не было в его жизни какой-нибудь работы. В деревне, бывало, зимами ставные сети плел с отцом, кожи выделывали, поплавки точили из сосновой коры. Летом — рыбалка, не любительская, с удочками, в свое удовольствие, а в артели, до кровавых мозолей, особенно когда захватывал низовик на Кравотынском плесе и приходилось выгребать по волне в спасительные бухточки до Кошелева острова. С пчелами возни тоже хватало: то отсадка, то подкормка, откачка меда. Сенокос — тоже не без него. Осенью ягоды пошли, грибы — мать не управляется, гонит в лес, заготавливать на зиму. Если бы не один он был у нее, тогда другое дело, а то никого больше, ни братьев, ни сестер, вот мать и понужала его и в хвост и в гриву. Даже в праздники не удавалось поспать в свое удовольствие — чуть забрезжит, мать уже на ногах, уже кричит на всю избу: «Сережка, вставай-ко, сынок, а то пристанет лежебок». Отец мягкий, спокойный, а мать шебутная. Бывало, ночью подхватится и айда блины печь. Отец ворчит за занавеской, Карьер в сенях скребется, повизгивает, дух блинный чует, думает, хозяин в лес собирается. А она выгонит горку блинов, поест, успокоится и снова спать. Он и в армию-то с охотой пошел от такой домашней жизни. Хоть и сам, когда заведется, такой же моторный, как и мать, а не любил, когда она прыть свою проявляла, — корежило его от ее характера.

А в армии — тоже: два года как с заведенным движком с утра до ночи, четко, строго, «регламентировано», как любил повторять помкомвзвода лейтенант Зубарев. «Это вам не тьму какая-нибудь таракань, — говаривал он. — Это — Ленинград! Тут все должно быть регламентировано». Регламентировано, расписано, рассчитано до последней минуты, заполнено службой, занятиями и работой, а все же просочилась сквозь все строгости и распорядки нормальная человеческая жизнь — Надюха. Может, потому и получилось с ней так быстро и всерьез, что была она простая, веселая, открытая, своя в доску, как будто из родной деревни Турской.

А как познакомились? Он дневалил по казарме, а она как раз против их окон на лесах работала, фасад затирала. Денек был жаркий, июль — окна настежь. Девчата перекрикиваются, смеются, поют. Солдат, известное дело, на девичий голосок — как пчела на цветок. Сергей как засек ее, так уже и не отходил далеко от окна: покрутится возле входа, у тумбочки с телефоном, все тихо-мирно, и — опять туда, поближе к ней. Но и правда, хороша была Надюха в новой, подогнанной по фигуре спецовке и брюках из синего полотна. На голове косынка, хвостики под подбородком, лицо смуглое, загорелое, как бы в овале, как у деревенской матрешки. Губы сочные, пухлые; когда улыбается, рот — полумесяцем, концами кверху. Нос чуть вздернут, в щедрых веснушках, словно посыпанный слюдяной крошкой. Глаза голубые, мягкие, веки подведены синью, но не очень, чуть-чуть, отчего голубизна еще яснее, еще глубже. Работает, сама себе напевает: «Во поле березонька стояла». И улыбается сама себе. Его заметила, насторожилась, но разглядела — заблестели, залучились глаза, фыркнула, повернулась алой, нагретой солнцем щекой. Он стоит подбоченясь, на нее смотрит в сто глаз, и она на него поглядывает все с бо́льшим и бо́льшим интересом.

А посмотреть ей тоже было на что. Он вообще аккуратный, а тут, по случаю дежурства, был как с иголочки: куртка, брюки отглажены, значки, пуговицы, бляха надраены зубным порошком до солнечного сияния, погончики на латунных планках как штампованные, ремень затянут — ребра выпирают. На поясе штык в чехле. Пилотка лихо сдвинута на правую бровь, слева вихор.

Увидел, как она постреливает глазками, прыскает в ладошку, походил туда-сюда по казарме между койками, показал себя и вдруг махом выпрыгнул через окно на леса. Она так и ахнула: дескать, разве ж можно так пугать? Он глянул на стенку, будто проверяющий, и: «Ну что у вас? Какие трудности?» Она смеется, головой покачивает, удивлена его прыткостью. «Как зовут? Василиса Прекрасная?» Опять смех. «Будем знакомы. Сергей». Думал, сробеет, не даст руку — нет, дала, смутилась, покраснела, но пожала крепко и назвалась: «Надя». И что поразило: какая-то ясность в ней, чистота, добрая, доверчивая душа. «Очень быстро работаешь, Надюша». — «Как так?» — не поняла, но смеется. «Стенка фасадная, отделывать надо особенно, не спеша». — «Я так и стараюсь». — «Быстро стараешься». — «Ну, правильно, нас так и учили». — «Чем быстрее будешь стараться, тем быстрее кончишь и уйдешь». — «Конечно, на другой этаж перейду». — «Ну вот, видишь, какая грустная история, ты перейдешь, а я останусь…» Опять смеется. Что бы ни сказал, ей все смешно. «А слушай, Надюша, давай так: ты замазываешь, а я буду отковыривать. Дотянем до конца службы. Меньше года осталось». — «Ишь ты, хитренький какой! Вытурят за такую работу». — «Чудачка, кто тебя тронет — я же на посту!» — «Ах да, этого я не учла». Он взял ее руку, склонился над ладонью. «Ну, девочка, чудеса! Руки у нас одинаковые!» — «Ой, правда?» — Бросила полутерку голова к голове, принялись разглядывать ладони. Да, были у них кое-какие общие линии. «Все, Надежда, шутки в сторону, тут нарисована наша судьба. Нам надо дружить, вместе ходить». — «Ты думаешь?» — «Железно!» — «Ой, как интересно!» — «Ты давай-ка не ойкай, а запомни: в это воскресенье, в одиннадцать ноль-ноль у Исаакиевского собора».

Она пришла, и не в одиннадцать ноль-ноль, а даже раньше. Где они бродили в тот день, о чем говорили, что делали, затерялось в памяти; запомнилось одно: как он налетел на патруль и подтянутый лейтенант, витринный красавчик, проверив по удостоверению право на значки, заставил из шести снять четыре чужих, надетых для красы, и сунул их себе в карман. «Раздел» в присутствии Надюхи. Думал, воспитывает солдата. Едва отошли от патруля, Надюха, огорченная, расстроенная, взяла под руку, сказала: «Дурак этот лейтенант, такие красивые значки отобрал. А ты пожалуйся генералу. Есть у вас добрый генерал?»

Вот это и запомнилось от первого свидания. А сколько их потом было!

Дальше — больше, началось какое-то сумасшествие: самоволки, побеги через забор, по чердакам в спортивном костюме, цирковые трюки с попаданием обратно в казарму, хитрость, храбрость, отчаянность, лишь бы увидеться хоть мельком.

Надюхе тоже круто приходилось. Отец строгий, на слово суровый, не позволял гулять допоздна. Чего уж только она не придумывала: и дежурства в дружине, и сверхурочные работы, и какие-то собрания в комсомольском штабе. Но как ни прятались, пришлось раскрыться. Надя устала, да и ему тоже нелегко было: перебрал всю норму нарядов вне очереди, в конце концов вызвал его замполит, побеседовал по-отечески и пригрозил, что напишет родителям. А кому интересно, чтобы на него прикатила такая «телега». Пришлось стиснуть сердце в кулак, видеться только по воскресеньям, и то, если давали увольнительную, но, правда, после беседы с замполитом никаких задержек с увольнительными не стало: поняли, что дело серьезное, не рядовой флирт — любовь!

Ну и родители поняли, тоже перестали зажимать, куда денешься, коли родная дочь по парню слезами исходит — вызнали у нее тайну, к себе его пригласили. Так и попал он к ним впервые в дом. И ничего, нашли и общий язык, и взаимопонимание, и даже понравились друг другу.

Отец ее Кондратий Васильевич выставил ради знакомства бутылку «экстры». Мать Ольга Трофимовна закатила обед, как на праздник: вареньями разными, пирожными, конфетами угощала. После обеда Кондратий Васильевич отослал женщин «погулять», а сам прямо, без околичностей, с твердостью, понравившейся Сергею, завел разговоры про жизненные планы молодежи. И когда услышал такой же прямой и ясный ответ, сказал, что даст на первое время, после выхода Сергея с армейской службы, одну из двух имеющихся комнат — временно, потому что у Нади есть младшая сестренка Люба, которая растет и которой нужна будет площадь. Сергей сказал, что не намерен сидеть на шее у родителей, а будет работать и через работу добиваться собственной квартиры. Кондратий Васильевич, одобряя его, похлопал по плечу и сказал «молодец». Сергей тогда воспарил от такой сдержанной похвалы, как будто его похвалил сам министр обороны.

Поженились сразу, как только Сергея демобилизовали. Три года прожили в маленькой, десятиметровой комнатке у родителей Надюхи. Люба спала на раскладушке в большой комнате у телевизора.

Ольга Трофимовна, женщина крупная, спокойная, добрая, ни разу за все время, сколько знал ее Сергей, не повышала голоса, не пыталась командовать, не таилась от зятя. Что бы ни случалось между молодыми — а бывало, что Сергей задерживался после работы, выпивал с приятелями, — никогда не упрекала его, не настраивала дочь против него: наоборот, старалась смягчить, сгладить шероховатости спокойным, ласковым словом, доброй усмешкой.

Сергей устроился в тот же ремонтный трест, где работала Надюха, и вскоре, как самый сметливый и добросовестный из учеников, был поставлен подручным каменщика.

Работа понравилась, легко сошелся и с людьми. Звеньевой Кузичев особой заботой не баловал, но и строгостью не досаждал. Подойдет, бывало, постоит молча, крякнет и уйдет. Так ли, не так ли — бог его знает, молчит, не поправляет, — значит, не совсем уж худо. Иной раз позовет, скажет: «Смотри», — а сам работает как ни в чем не бывало, ничего не объясняет. Вот так, вприглядку, и научился стенку класть. Мартынюк поначалу порывался было входить в роль поучителя, но Кузичев сразу осадил его, и тот больше не навязывался со своими советами.

Все было хорошо у них с Надюхой, но вот жилье… Сколько нервов ушло только на одни поиски, а сколько еще предстоит мытарств, пока въедут наконец в свою собственную квартиру! Но теперь уж близко, близко это время, и как бы ни было трудно, а квартиру они сделают во что бы то ни стало! Любой ценой!

Сергей уже давно вел кладку, забывшись в работе и думах, посасывая потухшую сигарету. Ряд за рядом, плитка за плиткой лез от пола до верхней отметки кафель, скрывалась за ним безобразная, оббитая кирпичная стена. И новый, более размеренный, чем обычно, счет сам собой плелся в голове: раз — два — три — четыре, тук — тук — тук…

Кладка шла размеренно, ходко. Плитки подобрались ровные, без наплывов, раствор не тек, ложился густой, круглой лепехой. Все было под рукой, и стульчик, на котором он сидел, был нужной высоты.

Сергей дал рукам передышку и тут только заметил, что позади него, опершись на палку, стоит Андрей Леонидович, наблюдает за работой.

— Хорошо работаешь, споро, — сказал Андрей Леонидович, доставая трубку и кожаный кисет. — Внутренний ритм чувствуется. Сам-то чувствуешь?

— Это я счет веду, — ответил довольный Сергей. — Счет внутри как бы сам собой бьется, а я к нему приноравливаюсь. Иногда песня звучит, чаще просто счет.

— Очень интересно! Это у всех? Не спрашивал у товарищей?

— Не знаю. Разговора не было. Кузичев, звеньевой, тот, видно, тоже под счет кланяется, а другие — кто их знает?

— Ты поговори, спроси. Потом скажешь. Трудовой ритм — чрезвычайно интересно, чрезвычайно! В этом есть нечто извечное, пульс творящей сознательной материи!

Андрей Леонидович торопливо раскурил трубку, и, пока он раскуривал, Сергей спросил с насмешкой:

— Это я, значит, «творящая, сознательная»?

— И я! — воскликнул Андрей Леонидович. — Когда я крепко вхожу в работу, мысли идут не сплошным потоком, а в определенном ритме: мысль, запись мысли, пауза, мысль, запись, пауза и так далее. Думаю, что есть ритм и в труде поэтов, художников.

— У них-то да, — согласился Сергей, — которые мастера.

— Мастера! — горячо поддержал Андрей Леонидович. — Именно мастеров имею в виду. Мастер от немастера отличается степенью интеллектуальной и физической напряженности в процессе творения, кроме, разумеется, самого главного — дара божьего. Но и при равной одаренности истинный мастер всегда заставляет себя подниматься на самые вершины своих потенциальных возможностей, и вот тогда-то и появляется ритм. Значит, мы с тобой истинные мастера. — Он рассмеялся и спросил вдруг, без всякого перехода: — Ну, а книжечку Энгельса прочитал?

— Читаю, в метро, — ответил Сергей и, словно бес какой-то дернул его за язык: — Дочитываю, немного осталось.

— Ну и как? Нравится?

— Ага, интересная, прямо как детектив.

Андрей Леонидович расхохотался.

— Де-тек-тив! Ну, ты даешь, гегемон! Энгельс бы от души посмеялся, он юмор понимал. Ну, а если всерьез, что поразило тебя, что задело сильнее всего?

— Ну вообще, — Сергей помялся, не зная, что сказать. — Вообще сильная книга.

— «Сильная книга» — явное принижение выдающегося труда Энгельса. Ведь это он первый сказал: труд создал человека. Не бог, а труд!

— Ага, точно, вот это больше всего поразило, — слукавил Сергей.

— Ну, а еще что? Какие еще мысли запали в голову? — Андрей Леонидович придвинул стул, сел напротив Сергея.

Сергей понял, что профессор не думает отчаливать, наоборот, наступает, окружает, метит своим крутым лбищем прямо в переносицу. Почувствовав, что на серьезе ему не вытянуть, Сергей ринулся в балагурство:

— Белые кошки с голубыми глазами запали в голову. На ветках сидят, глухие, как пеньки, на дне Индийского океана.

Андрей Леонидович улыбнулся, но как-то не очень охотно, чуть брезгливо.

— Кошки? Кошки ему запали в голову. И собаки с попугаями — тоже?

— Ага, забавное место.

— Энгельс был весьма остроумным человеком, но пойми, мой милый, не ради же белых кошек и говорящих птиц написал он эту работу.

Андрей Леонидович с раздражением пристукнул палкой и ткнул Сергея мундштуком трубки. Сергей смущенно рассмеялся, хотя ему было совсем не смешно.

— Ладно, — задумчиво глядя на него, сказал Андрей Леонидович, — вижу, не успел прочесть, полистал. Прочти. Очень любопытно, что́ скажешь.

Андрей Леонидович ушел. Сергей бросил окурок, повернулся к стене. Не работалось, сбилось настроение. Он устало опустил руки. В маленькой комнате Надюха пела свою любимую: «Во поле березонька стояла…» И песня эта, родной Надюхин голос вывели его из оцепенения. Он натянул перчатки, и вскоре снова застучало внутри него: раз — два — три — четыре…

Раз — два — три — четыре…

— Серьга!

Раз — два — три — четыре…

— Сережа!

— Раз — два — три — четыре…

— Серьга, кончай!

Надюха трясла его за плечо, показывала на часы — половина одиннадцатого. Когда вернутся домой, будет первый час ночи…

…На кухне горел яркий свет. Христина Афанасьевна сидела за столом, над раскрытой книгой. Она грела на электрической плитке ужин им, но Сергей и Надюха отказались. В глубине квартиры раздавался чей-то голос, кто-то читал вслух. Сергей поднялся со стульчика, разогнулся и только тут почувствовал, что зверски устал. Спина занемела, а руки сделались словно каменные, — смешно даже, не поднимаются. Ну что ж, зато восемь вертикальных рядов! Считай, полдела сделано. И раствору хватило точно, в самый раз. Сергей прищурился, критически глянул на свою работу: ничего, ничего, круто легло. Он плотно затер цементом швы, смочил тряпку, мягкими круговыми движениями вытер плитки — заблестела стенка, заискрилась голубенькими цветочками. Сам бы ел, да денег жалко! Устало обмыл в ведре перчатки, стянул, кинул на батарею. Руки были красные, распаренные, как после стирки. Он прошел в ванную, тщательно, не спеша вымыл их с мылом прохладной водой. Придет домой, Надюха смажет кремом, разотрет, помассирует, ласково приговаривая: «Ох вы, рученьки мои, миленькие, устали, бедные, наработались…»

Когда он проходил по коридору мимо кабинета, ему бросилось в глаза, что на диване сидела, закинув ногу на ногу, Наталья в синем спортивном трико, приятный профиль, гладкие черные волосы, курит — дым колечком к потолку. «Хороша!» — подумал Сергей. На другом диване листал книгу Павлик. Самого старика не было видно, лишь доносился из-за книжной баррикады его звенящий, громкий голос. Сергей отчетливо слышал слова, каждое в отдельности, но во фразу они почему-то не сложились, так и пролетели мимо, каждое само по себе.

Христина Афанасьевна поднялась от книги, глаза у нее были красные, усталые.

За вечер Надюха отмыла потолки в маленькой комнате и кухне, на первый раз побелила, содрала старые обои, вынесла мусор в уличные баки. Христина Афанасьевна и Наталья остались довольны результатами первого дня. Договорились работать полный день второго мая.

Несмотря на поздний час, в городе стояла обычная предпраздничная сутолока. Люди торопились попасть в гастроном, запастись на день грядущий выпивкой и закуской. Торжественно сияли промытые витрины, огни иллюминаций красными, желтыми пунктирами высвечивали насквозь весь Литейный проспект. Небо над Невой прорезывалось перекрещивающимися голубыми лучами корабельных прожекторов. То тут, то там лопались одиночные ракеты.

Они купили бутылку «Агдама» и маленький торт с розами из крема. Толкаться в очереди за колбасой не было сил, решили ехать домой — кое-что на ужин в холодильнике имелось.

От Литейного до проспекта Чернышевского шли по улице Петра Лаврова. По-весеннему пряно пахло пробивающейся на газонах травой, дымком тлеющих листьев. На скамейках судачили припозднившиеся старухи, державшие на коленях престарелых своих собачек. Бродили обнявшись влюбленные.

Сергей угрюмо молчал.

Надюха тоже была задумчива, грустна, чувствовалось, устала. Все сиденья в вагоне метро были заняты, и они встали возле закрытых дверей. Надюха, зевая, уткнулась Сергею в грудь. Рядом с ними две девицы, размалеванные, расфуфыренные, шептались нос к носу, прыскали от смеха, пригибая колени.

Сергея вдруг словно толкнуло изнутри: что за люди вокруг, кто они, чем дышат, чем интересуются? Девицы не в счет, сразу видно, что за птахи. А вот пара, слева: он — лохматый очкарик, она — ничего, смазливенькая, все есть, все в меру. Одеты по-студенчески: широченные штаны, туфли на платформе, замызганные куртки.

— Я все думал, как бы укоротить циклы мутаций, — говорил парень, придерживая подругу за плечо, — и знаешь, сегодня, уже под конец, во время уборки лаборатории, пришла колоссальная мысля. Помнишь, были описаны случаи однополого размножения? Где-то в Армении, возле Севана, есть ящерицы-самки, откладывают неоплодотворенные яйца, и из них выводятся опять-таки только самки. Представляешь? И там же говорится про опыты с крольчихами: берут крольчиху, вынимают из нее яйцеклетку, трясут на вибростенде, брызгают кислотой и засовывают обратно в крольчиху. Через тридцать дней рождается крольчишка, способная давать новое потомство. Усекла?

— Волик, ты гений! — насмешливо сказала девушка и добавила: — Скоро без мужиков будем обходиться…

Парень взглянул на нее, понял и грубовато притиснул к себе. Она заметила, что Сергей смотрит на них, ткнула парня в бок, и они заговорили шепотом.

Сергей с досады даже вспотел, так захотелось узнать дальше про крольчиху — зачем они такие, без самцов? Но пара отодвинулась, оттесненная новым валом пассажиров, и вскоре вышла.

Сергей обвел глазами вагон: две трети людей с книгами, газетами, журналами. Вот, например, на противоположной стороне: совсем слепошарый, книжку водит перед самым лицом, как будто стругает носом строчки. «Политика и литература» — от одного названия тоска во всем теле, а он читает взахлеб. Встал на остановке и так с книгой у носа, не отрываясь, и вышел. Чудно!

Или вон пара: по виду работяги, он и она в потертых плащах, сапоги в извести или в краске, лица, как у базарных ханыг, а смотри ты, туда же, сидят с книжечками, как студенты какие или научные работники…

— Слушай, такая хохма вчера со мной, — заговорил какой-то парень поблизости от Сергея, рассказывая приятелю. — Пошел погулять с Вовкой, зашел в магазин за хлебом. Оставил коляску у входа, взял хлеб и чапаю себе домой. Пришел, сварил кофе, нарезал хлеб, намазал маслом, жую, кофеем запиваю, а сам думаю про отрицательную обратную связь, ну про цепочку поджигающего импульса, помнишь, говорил? И вдруг балдею. Вовка-то где? Представляешь? Вовка-то у магазина! В колясочке!

Парни вышли. Надюха, державшаяся за отвороты плаща, зашептала в лицо Сергею:

— Ужас какой-то, ребенка оставил!

Сергей кивнул: дескать, чего только не бывает.

— А про крольчиху слышал? — шептала Надюха. — Жуть, да? А для чего это они так?

— Наука… — Сергей подумал немного и добавил: — Все любопытно попробовать.

Надюха зевнула.

— Я в школе за живой уголок отвечала, два года вела. Люблю животных. Смотри, сколько с книгами, — внезапно сказала она.

Сергей вспомнил про зачет по диамату, вынул из кармана «Роль труда». Надюха висла на нем, валилась от усталости. «…Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них явилась потребность что-то сказать друг другу…» — прочел Сергей и подумал, что сейчас, в этом полном людьми вагоне, после двухсменной работы, у него совсем нет никакой потребности разговаривать с кем бы то ни было…

12

Первомайское утро выдалось ясное, пригожее. Воздух был чист и прозрачен, ни дымки, ни тумана. С восьмого этажа из окна комнаты, которую снимали Сергей и Надюха, открылись далекие дали: пустыри и луга, дороги, расходящиеся лучами; перелески, отороченные красноватым тальником; оранжереи, тянущиеся почти до самого аэропорта; серебристые точки самолетов; аэровокзал с пятью стеклянными башнями-стаканами; крохотные, похожие на пупырьки, здания обсерватории на Пулковских высотах.

Радио пело и играло без передышки. Празднично пахло свежей выпечкой. У соседей на балконе похлопывал по ветру флаг, требовательно и капризно тявкал фокстерьер Артурка.

На демонстрацию Сергей поехал один. Надюха собиралась к матери, помочь с приготовлениями (были созваны гости), да и по Оленьке соскучилась — сутки не видела, а будто целый год. Договорились, что Сергей сразу после демонстрации приедет к Надиным родителям, там и отметят Первомай.

Сбор был назначен на девять утра во дворе РСУ. Отсюда, получив флаги и транспаранты, должны были двигаться по Литейному до Невского и дальше прямо на Дворцовую площадь в колонне Дзержинского района.

Во дворе Сергея встретили радостными криками. Больше всех кричал Мартынюк, он был уже изрядно навеселе, суетился, бегал, выпятив живот. Деятельный Нохрин вручил Сергею портрет Косыгина в алой витой рамке.

Сергей, купивший по дороге леденцов, теперь раздавал конфеты горстями женщинам. Ирина Перекатова выглядывала из-за подружек и — Сергей это сразу заметил — как навела на него свои пугалы, так и не отводила. Когда он подошел к ней с пригоршней, она спряталась за шарики — красный, голубой, розовый. Подружки, державшие ее под руки, принялись кричать наперебой:

— Ирка, бери, пока дают!

— Серега, нас, нас не забудь!

— Поцеловал бы вместо конфет!

— Ирка, дура, чего прячешься?

— Давай, давай конфеты, а то горько во рту.

— Ирка, горько!

Сергей отсыпал каждой, сунул и за шарики, Перекатовой. Она выдвинулась, кроха, с алыми пятнами на лице, блестя черными глазами, сказала густым, с хрипотцой, голосом: «Спасибо». Девушки отобрали у нее шарики, завернули руки за спину подвели к Сергею.

— Ну, ради праздничка!

— Весна же!

Если бы он сам ее прижал, началась бы веселая возня, как это бывает, с хохотом, щипками, с колотушками по спине, и все было бы нормально. Но теперь она стояла перед ним, ждущая, вся в его власти, и Сергея вдруг взяло за сердце, перехватило дух. Он склонился к ней, коснулся губами щеки, увидел, как затрепетали густые черные ресницы, и две дерзкие искры блеснули перед ним. Девушки почему-то ахнули. Ей вернули шарики, она спряталась за них, но тотчас протянула Сергею, сказала:

— Возьми, дочке будут.

— Пошли! Пошли! — закричали под аркой, и колонна тронулась.

Сергея подхватили девушки, потащили с собой.

— Сережа, после демонстрации — к нам!

— У нас в общежитии складчина.

— Без тебя — никак!

Сергей смеялся, мотал головой.

— На грех подбиваете?

С Дворцовой площади вместе с порывом ветра звонко ударило маршем. Перекрывая гром оркестра, со всех углов площади грянуло в движущиеся массы: «Героическому рабочему классу — ура-ра-а!» — «Урр-ра-а!» — вторили колонны. «Славным труженикам Дзержинского района — урр-ра-а!» — «Урр-ра-а!»

Сергей не заметил, как Ирина отстала и снова очутилась рядом с ним. Вцепилась:

— Держи, а то снесет.

Ряды побежали, праздничный поток развалился на два рукава. После площади они пошли по улице Халтурина.

Общежитие помещалось на первом этаже — огромная квартира, шесть комнат, кухня, ванная. Комната, куда завели Сергея, была просторная, высокая — хоть играй в мяч. Койки сдвинуты к стене, составлены друг на друга, в центре — длинный стол из столиков, как ряд, выложенный из костяшек домино. Четыре полукруглых окна задернуты желтыми казенными занавесками, тонкими и прозрачными. На тумбочках цветы: бледно-розовые гвоздики и красные тюльпаны. Яркая лампа на длинном, мохнатом от пыли шнуре. В углу, на тумбочке гремит маленький телевизор, исторгает из себя всю свою мощь: «Славным труженикам проектных институтов — урр-ра-а!»

В комнате уже было полно народу. Парни с гривами до плеч, в белых рубашках и галстуках, девушки в брюках с широченными штанинами стояли вдоль стен, сидели возле стола, уставясь в телевизор. Пришедшие стали толпой напротив телевизора, как в красном уголке, когда нет свободных мест.

Сергей положил шарики на кровать. Ирина пообещала напомнить, когда он будет уходить.

Наконец из кухни начали носить закуски и горячее, весело забегали девушки, засуетились вокруг стола. Появилась раскрасневшаяся тетя Зина, звеньевая маляров, сорокалетняя бобылка, и принялась командовать:

— Эй, молодежь! Чего как засватанные? А ну, айда за стол! Па́рам па́рам — кто с кем, потом разберемся.

Она хватала парней и девчат за руки, тянула от стен, толкала к столу, приговаривая: «Выдыхается, испаряется, горячее стынет».

Уселись плотно, плечо к плечу, не повернуться. Сергей сел рядом с Ириной на доску, кинутую между двумя табуретками. Тетя Зина налила себе водки, хлопнула в ладони, призывая всех затихнуть, хотя никаких особых разговоров за столом не было: так, невнятный говорок. Подняв стакан, она сказала:

— Ну, молодежь, давай-ка выпьем за наш светлый весенний праздничек. За то, чтобы всем нам хорошо работалось, чтоб любовь у вас была крепкая. — При этих ее словах раздался веселый одобрительный гул. Тетя Зина постучала вилкой по столу и, откашлявшись, закончила: — Чтоб каждая вышла отсюда в свою отдельную квартиру с хорошим человеком!

Засмеялись, задвигались, кто-то выкрикнул:

— Тете Зине — ура!

Все подхватили, не очень дружно, вразнобой, но весело, с хохотом. Потянулись друг к другу фужерами, стаканами, кружками.

Сергей чокнулся с Ириной и с ближайшими соседями: дотягиваться до всех не было никакой возможности. Ирина чуть пригубила красного вина, взялась накладывать Сергею закуски: белые молочные маслята, разлапистые грузди, капуста с брусникой, плавящаяся жиром селедка с фиолетовыми кружками лука, ветчина, сыр, ломтиков пять колбасы, — навалила от всей души полную тарелку. Сергей ахнул:

— Спятила?

Раскрыла глазищи якобы в недоумении:

— А что?

— Да я же не троглодит. Дома еще придется есть.

— Ну, это нескоро.

— Думаешь, я тут до ночи засяду?

— Сразу убегать нехорошо.

— После второй подниму якоря.

— Девушек обидишь.

— Ничего, перетопчутся.

— И меня…

— Но ты же не дурочка, должна понимать.

— Понимаю. Ешь давай.

Не успели как следует закусить, тетя Зина опять подняла стакан, но, подумав, опустила.

— Мы тут маляры да штукатуры, мелкая рабочая кость, а вот в гостях у нас, — она указала на Сергея, — очень хороший человек, каменщик! Наше слово — что? — побрызгать, помазать, его слово — камень положить. Пусть скажет чего-нибудь, крепко мужицкое, нашенское. Только без оборотов-проворотов, это мы и сами могем.

Она сипло засмеялась щербатым ртом, и стало видно, что предки ее были восточные люди: круглое лицо, узкие глаза, маленький приплюснутый нос.

— Правильно! Сережа, скажи!

— Пусть скажет.

— Каменщик, врежь! Кирпичом!

Сергей крутил перед собой стакан, ухмылялся, думая, что бы такое сказануть. Просят крепко мужицкое, нашенское, и в то же время «очень хороший человек, каменщик!» — как тут быть? И вдруг зажглось в нем прежнее, деревенское, лихое, от чего замурашилась кожа на спине, стало озорно на душе, и он пошел молотить, что подвертывалось на язык:

— Ваше слово — брызгать, мое — камень класть? Может, так, а может, иначе. В такую малину попадешь, чего помнил, позабудешь, чего знаешь, не соврешь. На работе-то не видно, какие вы, ягодка к ягодке, симпатичные. Сам бы ел, да зубы съел. Как говорят, кабы не было жалко лаптей, убежал бы от жены и от детей.

— Лапти найдем! — выкрикнула тетя Зина.

— Иринка сплетет, — подбавил кто-то.

Все засмеялись, принялись выкрикивать — каждый по слову. Речь сбилась. Сергей стоял, пережидая шум и смех.

— У нас в деревне еще так говорили: лакома овца до соли, коза до воли, а Маша до любови, — сказал он, глянув сверху вниз на Ирину.

— Тошно тому, кто любит кого, а тошнее тому, кто не любит никого, — окая, пропела Ирина, вызвав смех и одобрение.

— Любит с оглядкой таракан за кадкой, — как бы подсказала Ирине тетя Зина. Она торжественно поднялась, дотянулась поверх Ирины до Сергея и, крепко обняв за шею, звучно поцеловала в губы. Кто-то прикрякнул под общий хохот.

— Вот это по-нашенски! Люблю, — сказала она, развозя кулаком слезу по щекам. — Вот это парень так парень! За твое счастье-здоровье!

Она выпила и, моргая глазами, задернутыми слезой, стала искать, чем закусить. К ней потянулись с грибами, огурчиками, мочеными яблоками. Она отмахнулась от закусок, вытерла рот ладонью, передернулась вся и вдруг запела сиплым, простуженным голосом: «Я у мамы одна, я у папы одна…»

От выпитого, от общего внимания горячее, веселее, озорное токами пошло по телу Сергея. Он тут свой, нужен, все смотрят с интересом, заботливо предлагают закусить, улыбаются, подмигивают. Иринино теплое плечо вжато в его плечо, ее рука нет-нет да и скользнет по его руке. Он как бы не слышит ее прикосновений, будто не замечает, но нутром вздрагивает от них.

Уже не было скованности за столом, уже пел и визжал магнитофон, и все гудели и качались, каждый сам по себе или в кучке. Уже кричали, не пора ли спеть песню, а какой-то парень, белобрысый, в роговых очках и с усиками, все спрашивал у Сергея через стол, как там у Сергея насчет работы, примут ли в звено каменщиков, если окончил финансово-экономический техникум. Сергей кричал ему, что не всякий годен на каменщика, что тут нужна крепкая рука и точный глаз, и еще характер — тоже. Парень прикладывал ладонь к уху, падал грудью в тарелку, но все равно ничего не слышал, и в конце концов разозленный Сергей послал его подальше.

Начались танцы, Ирина потянула Сергея из-за стола, от прилипчивого очкарика, который все хотел устроиться каменщиком и теперь, пересев поближе к Сергею, расспрашивал о заработках. Танцевали твист или нечто подобное: без обнимок, на расстоянии, с приседаниями и покачиваниями колен. В самый разгар танца, когда партнеры топтались напротив своих партнерш, Ирина вдруг подошла к Сергею с опущенными руками и приникла грудью к его груди. Он обнял ее, она скользнула ладошками по спине.

— Вон посмотри, — сказала она, показав глазами на девушку в бежевом брючном костюме, танцевавшую рядом с ними. — Мне к лицу будет?

Сергей не понял, вопросительно вскинул бровь. Ирина смущенно фыркнула, уткнулась ему в грудь.

— Про костюм я. С кем мне посоветоваться? Вот тебя и спрашиваю: мне подойдет? — И, глянув мельком ему в лицо, она сказала, натянуто улыбаясь: — Не думай, я за тряпками не гонюсь, но о таком костюмчике мечтаю. Уже сто пятьдесят накопила.

— Такой дорогой? — удивился Сергей, с любопытством приглядываясь к девушке в бежевом костюме.

— Импортный! Джерси!

— Я ничего не смыслю в этом, но вроде неплохой костюм, сидит ничего, да?

— На ней — да, а мне подойдет такой фасон?

Сергей шутливо, словно проверяя ее фигуру, крепко огладил ее талию ладонями. Ирина глубоко вздохнула, прижалась к нему.

Сменилась музыка, зазвучало старомодное танго. Выключили лампу. Заполыхал голубым мерцающим сиянием немо работающий телевизор. Бледно-серебристые сполохи заметались по потолку, по стенам, по отрешенным лицам танцующих.

— В третьей комнате Колька Хрымов, чернявый такой, электрик, — знаешь? Пристает, сволочь, — вдруг пожаловалась Ирина.

— Здесь он? — спросил Сергей.

— Ой, что я, дура, — спохватилась она, — не надо!

— Пошли!

— Сережа, не надо.

Он насильно вывел ее сквозь качающуюся толпу в коридор, и они пошли, крепко держась за руки. Сергей — впереди, за ним — Ирина. За дверьми соседних комнат гудели праздничные застолья: пели, плясали, хлопали в ладоши, колотили каблуками. Сергей посмотрел на часы, но время не запечатлелось в памяти. «А, все одно, — решил Сергей, — семь бед, один ответ, самое главное сейчас вразумить, — именно это слово главенствовало в голове, — вразумить вшивого электрика Хрымова».

Сергей рванул дверь с номером «3» — в сизом дыму за столом сидела чинная компания, парни и девушки пили-ели, говорили о чем-то, звучала музыка.

— Хрымов! — крикнул Сергей, и все обернулись, замерев на полуслове. — Хрымов! На выход! Телеграмма.

Из-за стола поднялся рослый чернявый парень, с завитыми пышными волосами и красными мокрыми губами. Сергей отступил в коридор.

— Ну, — сказал Хрымов, протягивая ладонь, — где телеграмма?

Ловким перехватом, армейским самбистским приемом Сергей завернул ему руку за спину и, поднажав так, что Хрымов охнул, строго сказал:

— Телеграмма такая: если будешь вязаться к ней, липнуть, схлопочешь. Знаешь, иногда корзины с кулаками падают, так вот, имей в виду, одна — твоя. Принял? Текст принял?

— М-м-м, — промычал Хрымов невнятно, но все же более-менее утвердительно.

Сергей развернул его лицом к двери, втолкнул в комнату и плотно прикрыл дверь. Ирина цепко схватила Сергея за руку, потянула за собой по коридору. Через огромную кухню, закопченную, уставленную столами и газовыми плитами, обвешанную полками для посуды, они пошли в ванную: кафельные стены, плиточный пол желто-коричневой шахматкой, рыжая от ржавчины ванна, широкая, выскобленная дожелта скамья. «Ага, значит, здесь», — пронеслось у Сергея бессвязно. Ирина набросила крючок, подперла гладильной доской. Сергей снова посмотрел на часы: стрелки встали по одной прямой, и вроде бы всего без пяти пять.

— Обними, — сказала Ирина, качаясь перед ним, как ветка в тумане.

Он нащупал ее лицо, повел рукой за ухом, к теплому пушистому затылку. Она потянулась к нему, расстегнула его пиджак, спрятала ладони под мышками. Он вздрогнул — руки у нее были ледяные.

— Еще, крепче, — шептала она, приникая к его груди.

— Не сходи с ума, — пробормотал он, оторвав ее от себя.

— Уже, уже сошла, — торопливо, сбивчиво говорила она. — Хорошо, не противно со мной? Ой, Сереженька, все-все понимаю, не бойся, пусть! Ты же не купленный…

Она попятилась, увлекая его за собой — куда-то вглубь, к серому закрашенному окну, к выскобленной дожелта скамейке…

В коридоре раздались голоса, топот. В дверь ткнулись плечом, заколотили кулаками. Сергей рванулся, Ирина захлестнула его цепкими руками, но не удержала — он кинулся к двери, распахнул. Двое парней ввели третьего, с расквашенным носом. Кровь сочилась из вспухшего носа, текла по подбородку. Его наклонили над умывальником, открыли на полный напор воду, сунули головой под струю.

Вид крови отрезвил Сергея. Ирина взяла его за руку, повела через всю квартиру на лестничную площадку.

— Тебе пора, — тускло, без всякого выражения сказала она.

— Да, — кивнул Сергей, — дома потеряли.

— Мог бы и не говорить. — Она поморщилась, отбросила его руку. — Иди. И вправду ждут.

Сергей побежал вниз по ступенькам короткой лестницы к выходной двери. Обернувшись, он махнул ей на прощанье. Она стояла наверху, маленькая, съежившаяся, как заблудившаяся собачонка под дождем.

— Постой! — вдруг крикнула она. — Подожди.

Она кинулась в квартиру. Сергей медленно поднялся на несколько ступенек. Открылась дверь, и — красный, голубой, розовый — вылетели на площадку шары. Огромные — за ними и не видно было Ирины. Он взял из ее рук нитку, отвел шары, заглянул за них — Ирины уже не было.

На улице Сергей вдруг как-то разом встряхнулся и заспешил — скорей, скорей к тестю. Он не стал дожидаться трамвая, остановил какую-то служебную машинешку, рубанул ладонью: «За Финляндский!» Ехал в тягучей мутной дреме, как жук в осеннем, предзимнем засыпании — еще не спит, но и не бодрствует. Долго трясло и мотало по булыжникам. По тряске сообразил он, что едут по Кондратьевскому проспекту. И чем ближе подкатывал он к дому тестя, тем муторнее, виноватее чувствовал себя.

В подъезде он сделал передышку, постоял у окна, собирая, настраивая лицо, взбадривая себя, как бы готовясь к новой роли, которую предстояло сыграть на другой сцене. «Ох и гад же я!» — подумал он у двери, приплясывая от веселого нетерпения.

— Приветствую и поздравляю! — прокричал он, прячась за шары.

Надюха и выбежавшая на звонок Оленька бросились к шарам, Оленька с восторженными криками, Надюха — чтобы сейчас же, не медля, взглянуть на мужа: какой он, шибко «под газом» или в норме. Сергей присел, вложил в жадный дочуркин кулачок нитку с шариками, подхватил ее на руки и, поднявшись, наткнулся, как на стену, на встревоженный, какой-то трепетный взгляд Надюхи. С этого взгляда, так хорошо ему знакомого, могла она и надуться, и удариться в слезы, и милостиво простить, улыбнуться. Он был с дочерью на руках, нашедшийся, виноватый, и она всплеснула руками:

— Сережка! Где же ты запропастился?

— А, — скривился он, как от прокисших щей, — затащили в общежитие, кое-как отбрыкался.

— Я так перепсиховала! Куда, думаю, занесло?

— А я? Бился как рыба об лед. Вцепились — каменщика не видели.

Он крепко поцеловал дочку в щеку, опустил на пол — она убежала в комнату, в шум и гам застольной болтовни. Сергей обнял Надюху, погладил упирающуюся, все еще не совсем простившую его, достал конфетку, чудом уцелевшую в кармане, развернул обертку и насильно, как бы заигрывая, всунул конфету ей в рот. И Надюха сразу отошла, засмеялась, зачмокала леденцом. У Сергея отлегло от сердца, в комнату к гостям он прошел уже светлый и радостный, как артист на эстраду.

— С праздничком! — гаркнул он с порога и прибавил: — Вольно!

Тесть, теща, гости прекратили разговоры, уставившись на Сергея. Тесть поднялся из-за стола, в шутку стал расстегивать поясной ремень. Сергей виновато нагнул голову, подставил как бы для наказания. Тесть ребром ладони треснул его по загривку, и на том представление закончилось. Сергей пошел по кругу пожимать руки, обниматься с давними, знакомыми ему друзьями Кондратия Васильевича.

Тут были, как всегда, Бондаренки: он — токарь, она — уборщица в цехе, оба тучные, громоздкие — любители поесть и «поспивать»; Поликарповы: он — заточник, активист-дружинник, хлебом не корми — дай про политику потолковать, она — продавщица в цветочном магазине; и самый закадычный дружок — еще с финской войны — Киселев Иван Григорьевич, инженер по технике безопасности. Была и новая пара. Он — крепкий, как груздь, челка на лбу, лицо тугое, красное, нос, рот, складки на подбородке — все крупное, грубое, рука короткая, ладонь лопатой, пожал вяло, как бы нехотя. Жена его, белая, сдобная, как барыня-боярыня, в ярком цветастом платье, вся в кольцах, серьгах, цепь золотая на жирной шее. Когда Сергей поравнялся с ними и стал здороваться, тесть пояснил:

— А это мой фронтовой дружок, Василий Севастьянович, Васька Бабурин. От Питера до Кенигсберга, считай, на брюхе рядом ползли. Его на речке Преголя щелкнуло, прямо на плоту, осколком. В санбат отправили — ни кровинки, ни живинки. Думал, на тот свет свезли, а тут вот встретились на стоянке. Я — пассажир, он — таксист. Ну, Васька, погоди!

Кондратий Васильевич неожиданно тоненько захохотал и погрозил Бабурину кулаком. Тот по привычке пригладил челочку, скользнул по Сергею уклончивым взглядом.

— Я ж его не признал. Куда, говорю, тебе, батя? А он смотрит, молчит, глазами — морг-морг. Я опять: едешь, отец, или я еду? Он: «Василий? Ты?» Тут я обмер, моя как бы очередь. Знаю, кто, что за человек, а имени не вспомню. Обалдел. А может, контузия сказалась. Ведь я из госпиталя снова на передок попал, в Праге меня об танк звездануло. Память, это самое, отшибло малость. Смотрю на него, знаю, что друг сердечный, и молчу, как пень. Вот так мы с ним и побеседовали.

Бабурин кашлянул в кулак и показал на Сергея:

— Парень-то пусть сядет. Чего мы его держим на ногах?

Сергея усадили, принесли чистую тарелку.

Старики продолжили прерванный застольный разговор. «Ты помнишь?» — «А ты помнишь?» — «Помнишь, как вышли к Неману?» — «А полковника Довжикова помнишь?» — «А ночь перед штурмом? Красиво-то как!» — «Люто». — «Ага, страшная красота…» — «Спать надо, а все, как зачумелые, смотрят на небо, на красоту»…

И подняли тост за встречу, за то, чтобы не было войны, за детей и внуков, за счастье и здоровье.

Бондаренки, переглянувшись, затянули: «Виють витры, виють буйни…» Бабурин, а за ним и остальные подхватили песню, вторя нечисто, не в лад. Сергей повыждал немного, когда песня пошла влет, и запустил свой голос в общий хор. И сразу песня окрепла, зазвенела, взлетела ввысь. Бондаренки повернулись к нему с радостными удивленными глазами и уже не отпускали, тянули за собой взмахами руки и улыбками, пока не кончили песню. Дружно, весело сами себе же и похлопали. Затянули новую — «Рябинушку». Потом спели «Катюшу», «Как родная меня мать провожала».

Завели радиолу, но пластиночная музыка не взяла за живое, попросили Ивана Григорьевича достать баян. Он не стал упрямиться, вынул из футляра старый свой хрипящий баянишко, еще с военных лет, и, склонив голову, повел сперва неторопливо, тихими, задумчивыми переборами невесть какую мелодию, а затем все быстрее, закрутистее и вышел на «Барыню».

«И-эх! И-эх!» — вскрикивали голоса и звали, манили, бередили душу. Сергей не выдержал, выпрыгнул на пятачок между столом и телевизором в углу. Встал недвижимо, рослый, ладный, в белой рубашке, раскинув сильные руки, поводя вихрастой головой со строгим, даже чуть надменным лицом. Пристукнул каблуками, ударил дробью, замер в призыве: ну, кто? И-эх, и-эх! «Надюха!» — закричал Кондратий Васильевич и ударил ладонью по столу. Надюха засмеялась, кокетливо изогнув шею, поднялась, пошла плавно, покачиваясь, вскинув правую руку, а левую уперев в бок. И-эх, и-эх! Надюха — мелко-мелко, лодочкой-красавицей, Сергей — вьюном да вприсядку колуном. И-эх, и-эх! Скорей-быстрей, сапогов не жалей! На воротах кисель — закружилась карусель. И-эх, и-эх! Пляши, пехота, до седьмого пота! И-эх, и-эх, и нам не грех! Вылез из-за стола Васька Бабурин, коренастый, крепкий, как пенек, пошел отплясывать с огромной Ольгой Трофимовной. Забренчали стекла в серванте, запели лакированные половицы. И-эх! И-эх! Пляши за всех! Она глыбой вокруг него, он нырком, вприсядку, неуклюже выбрасывая перед собой короткие ноги.

Наконец заморились и танцоры, и баянист, и зрители, азартно хлопавшие в ладоши. Перекусили. Начали петь под баян — уже без спешки, с чувством, с толком, с расстановкой, обговаривая каждый раз, какую песню начинать, как петь, какими голосами, кто за кем. Пели долго, основательно.

После песен, пока мужчины курили, женщины убрали грязную посуду, накрыли к чаю. Большой магазинный торт, пирожки сладкие, домашней выпечки, обсахаренные кренделечки, звездочки, тарталетки. Варенье клубничное, брусника с яблоками, конфеты. Чай крепкий, настаивался под льняным полотенцем. Сервизов особых нет, но чашечек с блюдцами расписными на всех хватило.

— А все говорят, плохо живем, — сказал довольный, разомлевший от вина и чая Кондратий Васильевич. Он погладил себя по животу, захохотал: — Слава богу, есть на черный день. Верно, Васька?

— Что ты! — охотно откликнулся тот. — В войну об таком и не мечталось. Корочка сухая слаще всех тортов была.

— И еще бы лучше могли жить, — подал голос Иван Григорьевич. Он так и сидел с баяном на коленях, не снимал.

— Верно, — важно кивнул Кондратий Васильевич, — лучше жили б, кабы не воровали. Воруют у нас много, тащат налево и направо.

Это был его конек, тут он мог часами рассуждать, кто и как у нас ворует.

— В столовых тащат, в магазинах тащат… На иных заводах — и то. Что плохо лежит, стибрят. Какой болт, гвоздь, трубу — все, что надо, берут, как со своего склада. А потом руками разводим: откуда такие потери на производстве?

— Я бы руки рубил ворам, как в старину, — сказал Иван Григорьевич. — Попался, айда сюда! Или на лбу метку ставить несмываемой краской: вор.

Поликарпов, лысый, кряжистый, с перекрученными шрамом губами, сказал насмешливо:

— Руки рубить, метки на лоб. Вы ж как отсталые варвары. У нас что написано? Общенародное государство, общенародная собственность. Земля, фабрики, заводы — чьи? Наши, общие. Вот и вся сказка. Наше — мое, мое — мое, твое — тоже мое.

Он рассмеялся старой избитой шутке. Бондаренко поймал его за воротник.

— А твое — мое?

— Пожалуйста, — нашелся Поликарпов, обернувшись к жене и показывая на нее обеими руками. — Пожалуйста.

Она покраснела до багрянца, ткнула его в затылок.

— Воспитываем мало, — веско сказал Кондратий Васильевич и указал пальцем на Сергея: — Вон их. Мы-то еще помним кое-что, а им вообще трын-трава. Что они знают, зачем живут? Жизнь-то не просто так должна мелькать. В борьбе! А за что они борются? Рубликов побольше не упустить. Вот и вся борьба. Нам-то выпала война, да и до войны — не дай бог кому такое пожелать. А они — как сыр в шоколаде. Не жизнь, а малина. Все есть, а еще недовольны, ворчат.

— Напрасно ты на них, Кондратий, — заступился Поликарпов. — У нас свои плюсы и минусы, у них — свои. Ребята хорошие нынче, грамотные, не то что мы. Потребности растут — разве это плохо?

Видно, устали и хозяева и гости. Разговор сник, плелся еле-еле. Иван Григорьевич спрятал свой баян. Бондаренки чинно поблагодарили, встали из-за стола. За ними потянулись и остальные гости.

В передней, пожимая руки, обнимаясь и целуясь, договорились собраться так же дружно девятого мая и махнуть на машине Васьки Бабурина куда-нибудь на Красавицу — есть такое озеро на Карельском перешейке — или в лес на солнечную полянку: отметить День Победы.

— А насчет дачи так, — уже от двери сказал Бабурин, — держи наготове, позвоню, съездим посмотрим, потолкуем. Ну, там, может, бутылочку-другую коньячка поставишь для подмазки. Сам понимаешь, шубу шить — не шапку шить. Короче, будет дача!

Когда гости ушли и Надюха с матерью стали мыть на кухне посуду, затеялся разговор о квартире. Надюха осторожно повела к тому, чтобы выговорить у отца денег в долг хотя бы до осени, но Кондратий Васильевич, разом протрезвев, ответил твердым отказом — сам будет занимать, вот-вот дача приспеет, слышали, что Бабурин говорил, а он фронтовой дружок все же, не подведет. Мать, поджав губы, помалкивала.

Тихо, молча, женщины домыли посуду, прибрали в комнате, в которой веселились. На Сергея вдруг навалилась тоска, он нехотя поиграл с дочерью, покачал на ноге, покатал на загривке — еще больше расстроился, оттого что дочка, такая забавная и ласковая, должна оставаться тут, у бабки с дедом.

Домой приехали усталые, грустные, включили телевизор — праздничный концерт из Колонного зала Дома союзов. Надюха посидела-посидела, пошла мыться. Сергей смотрел без интереса, зевал. Нет-нет да и вспоминались пестрящая шахматка пола, выскобленная до желтизны скамья, белое личико Ирины… Теперь он втайне был рад, что ничего между ними не произошло, что вовремя явились те трое, но как ни старался убедить себя в том, что все это мура, случайный, пустяковый «эпизод», а остренькое, колкое чувство тревоги не проходило. Как бы первая искра проскочила между ними, и он уже не сможет, как прежде, проходить, не замечая Ирины, а будет вроде чем-то обязан ей… Он выключил телевизор и, не дожидаясь, пока Надюха выйдет из ванной, завалился спать.

13

Второго мая снова резко похолодало, пошел дождь. С запада, со стороны Финского залива, дул порывистый ветер, дождь разбивало в пыль, крутило белесыми смерчами по пустынным улицам, швыряло в разверстые пасти подземных переходов. На зданиях бились, трепыхались мокрые флаги. Лампочки иллюминации болтало над улицами на поперечных растяжках, горели не выключенные с ночи фонари.

В метро было пусто, гулко, ветрено. С нарастающим лязгом примчался поезд из центра города, вышло несколько человек.

В вагоне Сергей раскрыл брошюру Энгельса и начал с первых строк: «Труд — источник всякого богатства…» Ему снова представились коралловые деревья на дне океана и по ветвям — белые кошки с голубыми глазами. Хотя и забавно про этих белых кошек, но, конечно же, во всем этом есть большой смысл… Или вот: собака и лошадь, живущие рядом с человеком, иной раз испытывают как бы досаду, оттого что не могут говорить, — это очень верно подмечено Энгельсом. Сергей и сам частенько видел, как их пес Карьер переживает, повизгивает, злится, так бы, кажется, и закричал: «Чего плетешься? Там такие запахи!»

На станции «Технологический институт» Сергей и Надюха перешли с платформы на платформу, пересели на Кировско-Выборгскую линию, и Сергей снова углубился в чтение.

Каждую фразу приходилось читать и перечитывать, прежде чем смысл ее доходил до него. Все, казалось бы, просто, все слова понятные, а вместе никак не укладывались в голове. Вот, например, о чем это: «Животные, как уже было вскользь упомянуто, тоже изменяют своей деятельностью внешнюю природу, хотя и не в такой степени, как человек, и эти совершаемые ими изменения окружающей их среды оказывают, как мы видели, обратное воздействие на их виновников, вызывая в них в свою очередь определенные изменения»? Животные изменяют природу, и эти изменения природы влияют на них самих? Так, что ли?

Приходилось продираться от фразы к фразе, от страницы к странице. То, что было непонятно сразу при чтении, становилось ясным позднее. Тот же самый планомерный образ действий, который никак не схватывался с ходу, вдруг стал ясным и понятным, когда он дошел до английской псовой охоты на лисиц. Особенно удивило место, где сказано про человеческий зародыш. Поразило и то, как еще в прошлом веке Энгельс писал про власть над природой. Дескать, мы ее покоряем, вроде бы над ней властвуем, но не надо обольщаться, природа нам мстит за наше тупоумное хозяйничанье и головотяпство. И надо ой как далеко смотреть, чтобы не напахать на голову потомков, как было в Месопотамии, Греции, Малой Азии и на Кубе, где испанские плантаторы выжигали ценнейшие леса и в золе снимали один-два урожая с кофейных деревьев. Последнюю страницу он дочитал уже на улице, по дороге от метро до профессорского дома. Надюха вела его под руку, терпеливо молчала.

У Кислицыных дома оказались только Христина Афанасьевна и Александр. Андрей Леонидович с Павликом и Натальей уехали в Зеленогорск, на дачу, которую снимали ежегодно у одних и тех же хозяев.

Сергей сразу же прошел на кухню: хотелось проверить плитку — схватилась ли, держится, не отвалилась ли где. Все было в порядке, стенка получалась как игрушечка. Если и остальная плитка ляжет так же ровно, стенку можно хоть на выставку, Он быстро переоделся и принялся замешивать раствор. Надюха взялась за кисть — белить маленькую комнату.

К обеду стенка на кухне была закончена. Сергей затер швы цементом, вытер плитку влажной тряпкой и объявил Христине Афанасьевне, что можно вешать шкафчики, придвигать столы. Был вызван Александр, и они вдвоем с Сергеем быстро развесили и расставили все по местам. У предусмотрительного Сергея нашлись в чемоданчике и газовые ключи, и пакля, и водостойкая краска, в полчаса подсоединил он горячую и холодную воду к мойке и газ к плите. Надюха бережно, аккуратно побелила потолок. Кухня преобразилась буквально на глазах. Белым сплошным рядом, встык выстроились пластиковые столы, мойка, тумбы. Поверху нависли белые шкафы и воздухоочиститель. Газовая плита замкнула ряд столов с одной стороны, с другой — белой округлой глыбой встал холодильник «ЗИЛ». Поле с голубыми цветочками раскинулось во всю стену в глубине между столами и шкафами. Христина Афанасьевна цокала языком и ахала от восторга. Сергей и Надюха переглядывались и улыбались друг другу.

Христина Афанасьевна пригласила их обедать. Отказываться и на этот раз было бы нелепо — не бежать же, в самом деле, в столовую, терять время, когда хозяйка специально для них приготовила обед. В щедром угощении этом, впервые принимаемом им не как гостем, а как работником, Сергей ощущал нечто унизительное и потому ел не так, как обычно съедал свои обеды в столовой или дома: быстро, не заботясь, как это выглядит со стороны, — а неторопливо, чинно, пользуясь вилкой и ножиком. Надюха тоже держалась скованно за столом, жеманно откусывала маленькие кусочки, делая вид, будто совсем не голодна, хотя Сергей-то знал, как она уминает после работы — любой замухрышка, лишенный аппетита, и тот захочет есть, глядя на то, как ест она. Христина Афанасьевна, чтобы не смущать их своим присутствием, ушла из кухни, где они обедали, и дело сразу пошло веселее. Сергей и Надюха перемигнулись и быстренько прикончили все, что было выставлено доброхотной хозяйкой: наваристый борщ, жаркое с картошкой, компот, по огромному куску праздничного торта.

После обеда Сергей перешел в ванную, перетаскал мешки с цементом и песком, перенес плитку и ванночку. Надюха убрала на кухне мусор, оставшийся после кладки, взялась белить коридор.

Работа шла спокойно, ровно под счет раз — два — три — четыре, и Сергей успел вывести весь низ под умывальником, когда из прихожей донесся звонок. Вернулись дачники: затрещал Павлик, торопясь выложить свои впечатления от неудавшейся из-за плохой погоды поездки, заходили туда-сюда по коридору, загудел в кабинете Андрей Леонидович, разговаривая с каким-то стариком, пришедшим вместе с ним. В ванную заглянула Наталья — в джинсах в обтяжечку и фланелевой рубашке с открытым воротом, — гибкая, тонкая, длинноногая.

— Сережа, вы молодец! Кухня замечательная, просто произведение искусства!

Сергей поднялся со скамейки. Ему приятны были ее слова и сама она, смугло-румяная с улицы, веселая, красивая, такая вежливая и обходительная. «И как она терпит своего бегемота?» — подумал он, может быть впервые в жизни так остро ощутив несоответствие между людьми, соединившимися для семейной жизни.

— Так чисто, так точно — загляденье! — хвалила она.

— Не боитесь сглазить?

— Не боюсь! Вы настоящий мастер, опасаться нечего.

— Ну уж, мастер, — проворчал польщенный Сергей.

— Честно! В наш век акселерации, то есть ускорения, мастерство под угрозой, но вы один из тех, на ком держится мир. — Она взмахнула рукой, как бы обведя весь шар земной. Глаза ее смеялись.

— Ого! — воскликнул Сергей. — Не надо, своих забот навалом.

— Неужели не под силу? — Она с явным одобрением окинула взглядом его рослую, крепкую фигуру. — По-моему, ничего, на вас можно.

— Я тоже в ускорении, бегу со всеми. А вот куда?

— Разве не знаете?

— Где уж мне? Вы должны знать.

— Ну, я, вообще мы — никто из нас ничего толком не знает А вот вы — мне кажется, у вас яснее.

— Проще?

— Не проще — яснее, — повторила она.

— А мне казалось, что именно вы знаете.

— Именно?! Почему вы так решили?

— Так показалось… Куда все торопятся, конечно, никто не знает, но вы…

— Вы заблуждаетесь, — с тонкой усмешкой подхватила она, и в глазах ее, темно-синих при свете лампочки, промелькнула грусть. — Увы.

Сергею вдруг захотелось погладить ее по голове, по гладким черным волосам, или притронуться к руке, к ее длинным хрупким пальцам, чтобы утешить, подбодрить, выразить в этом прикосновении свое расположение к ней. Но она, словно почувствовав его порыв, чуть отступила, и сразу токи, возникшие между ними, прервались, глаза ее снова обрели свое обычное выражение «доброжелательности ко всем».

— Ну, не буду вам мешать, умоюсь в кухне. Мойкой ведь можно пользоваться?

— Конечно, подключена.

Она помахала ему пальцами, как будто разминала их перед очередным фортепьянным пассажем, и ушла. Тотчас, словно только и ждал этого момента, появился Павлик с шахматами.

— Сразимся? Обещали в прошлый раз.

Сергей стянул перчатки: и правда, обещал, — надо выполнять. Поставили доску на пачки с плитками. Павлик спрятал по фигурке за спину — погадать, кому какой цвет. Сергею выпал черный.

— Вам некогда, поэтому мы блиц, — предупредил Павлик, беспокойно поглядывая в коридор, опасаясь, как бы не появился кто и не помешал им. — Над каждым ходом думать до трех: раз, два, три и — ходи. Ладно?

Сергей был согласен, и они начали. На восьмом ходу Сергей лишился слона, на пятнадцатом — ладьи, еще через два хода, после ошеломительного разгрома, Сергей получил мат, который был столь же неизбежен, как, скажем, наступление зимы вслед за осенью. Павлик деловито, даже не взглянув на посрамленного противника, развернул доску и принялся расставлять фигуры. Вторая партия прошла еще более стремительно, чем первая: уже на десятом ходу Сергей понял всю тщету своих усилий и предложил ничью. Павлик сердито заворчал, не принял ничьей и через шесть ходов устроил Сергею «мельницу», разгромив его наголову.

— Еще? — спросил он, не скрывая торжества.

Сергей посмеивался над собой, пытаясь скрыть за усмешкой смущение и не показать мальчишке, как он обескуражен. Было ясно, что ему не отыграться, но и признать себя побежденным этаким шкетом тоже было стыдно.

— Слушай-ка, Павел, в шахматы что-то надоело, давай разок в поддавки, — нашелся он.

— Как это? — Павлик весь так и загорелся от любопытства. — Не умею в поддавки.

Сергей переставил фигуры для игры в шашки, и сообразительный Павлик мигом схватил суть. Однако мозги его, привыкшие к выигрышу фигур, никак не могли перестроиться на противоположные условия игры. Он продул подряд пять партий. Горе его было велико: он выглядел таким несчастным, с таким трудом сдерживал навертывавшиеся слезы, что Сергею было и смешно, глядя на него, и жалко.

— Еще разок, ну последний, — канючил мальчуган после каждого проигрыша, и Сергей великодушно соглашался, пока не понял, что, так же как ему не дано победить Павлика в шахматы, Павлику не дано победить его в поддавки.

— Все! — решительно заявил Сергей после пятой партии. — Потренируйся с папой, потом еще сыграем, а теперь пора за работу. Видишь, сколько раствору? Твердеет, надо спешить, а то схватится камнем, тогда хоть выбрасывай.

Павлик кивнул. В глазах его за стеклами очков дрожали слезы, но он пересилил себя, не расплакался и, сложив фигуры внутрь доски, протянул Сергею руку.

— Два — пять, можно так? — спросил он, жалобно заглядывая Сергею в глаза. — Можно?

— Что ты! — Сергею жалко было отпускать Павлика в расстроенных чувствах, надо быть снисходительным. — Шахматы — это тебе не поддавки, это игра посерьезней. Так что у нас, можно считать, боевая ничья. Скажем, пять — пять.

— Ничья? — задумчиво сказал Павлик. — Но в поддавки тоже трудно. — Он поморщился, размышляя, и согласился: — Ладно! — И они ударили по рукам.

Сергей натянул перчатки. Павлик потрогал раствор, понюхал, лизнул, вытер пальцы о штанишки. Вскинув стиснутый кулак, точь-в-точь как это делал Андрей Леонидович, вприпрыжку побежал по коридору — шахматы гремели у него под мышкой.

Из кухни доносился звон посуды, стуки-бряки, тянуло жареным луком. Позванивали телефонные аппараты, установленные параллельно: один в кабинете, другой на кухне. Христина Афанасьевна размещала утварь и кухонную мелочь в новых столах и шкафчиках.

В коридор вышли Андрей Леонидович и сухощавый седой старик. Оба были в спортивных трикотажных костюмах и выглядели довольно комично: один — маленький толстячок с выпяченным животом и тонкими ножками, другой — высокий, костистый, как засохший ствол осины с отпавшими ветками. Продолжая спор, начатый, видимо, в кабинете, они стояли у двери, с вежливым упрямством парируя доводы друг друга.

— Я вполне согласен с первой частью новой главы, — говорил старик свистяще, с одышкой, — но прости, Андрюша, с выводами никак не могу согласиться. В них чувствуется пристрастие, местами субъективизм, а это для историка — прости меня, грешного, — не лучшее качество. Еще Тацит, как ты помнишь, писал: «Синэ ира эт студио».

Андрей Леонидович, подбоченясь, повторил с нескрываемой насмешкой:

— Синэ ира эт студио! Ты-то можешь без гнева и пристрастия, а я — нет! И учиться этому не намерен. Всепрощение, попытки предать забвению преступления глобального масштаба, где бы они ни происходили, создают в общественном сознании ощущение зыбкости позиций добра, его слабости, допустимости повторения злодеяния в будущем.

— «Простить, не забывая» — помнишь эту надпись в мемориале на острове Ситэ? — спросил сухощавый старик и многозначительно поднял палец: — Смею тебя заверить, это придумано совсем не глупым человеком.

— Согласен, для кого-то во Франции, это, возможно, и приемлемо. Но для нас…

— Нельзя же вечно поддерживать дух злобы и мести.

— Ты, как всегда, ломишься в открытые двери, Глебушка, — с мягкой издевкой сказал Андрей Леонидович. — Я вообще против огульных оценок. Что значит: «Простить, не забывая»? Тех, кто заслужил добрую память, — не забывать! А тех, кто был зверем, — не прощать! Ни забыть, ни простить! Но я хочу тебе сказать о другом.

И предупреждая возражение своего приятеля, Андрей Леонидович заговорил торопливо, с жаром, тыча концом трубки в грудь собеседнику:

— «Без гнева и пристрастия», «Простить, не забывая», «Цель человечества — познание», — во всех этих формулах есть некая вялость философии. Все это имеет отношение к нашему разговору. Последняя формула принадлежит Веркору — весьма глубокому писателю, гуманисту. Сие он произнес в мае тысяча девятьсот шестьдесят первого года в Руайомоне, под Парижем, на международной дискуссии марксистов. Рискую показаться несколько ригористичным, но думаю, что в формуле «цель — познание» автор упускает другую, не менее важную составляющую человеческого бытия: созидание! Познание плюс созидание, — с этим я могу согласиться… Прощение уже есть забвение. Ты обвиняешь меня в субъективизме, в пристрастии. А как же иначе! Думаешь, Геродот беспристрастен в своей «Истории», если уж обращаться к классическим образцам? Помнишь, как он пытается завуалировать персофильскую позицию царей Македонии в греко-персидских войнах? А почему? Потому что симпатизировал Македонской династии! А почему симпатизировал? Возможно, потому, что не был чистокровным греком: отец его происходил из карийцев, аборигенов, смешавшихся с греками, основателями города Галикарнасс, а Галикарнасс, как тебе хорошо известно, входил в состав Персидской империи. — Андрей Леонидович энергично помахал потухшей трубкой перед носом отшатнувшегося старика и решительно заключил: — Нет, Глебушка, историк, ежели он хочет оставить не просто набор фактов, а осмысленное и прочувствованное описание, которое волновало бы потомков, будило бы не только мысль, но и совесть, должен быть пристрастен! Особенно — когда речь идет о глобальных преступлениях против человечества.

— Я за традиционный подход. Традиции — спасительный раздвижной мост через бездну времени, да простится мне столь примитивное сравнение, чуть жеманно сказал старик, отвесив полупоклон.

— Традиции отмирают и становятся гирями на ногах общества, — отпарировал Андрей Леонидович, тоже отвешивая полупоклон.

Старик лишь молча развел руками, как бы показывая приятелю, что коли так, то тут ничего не поделаешь. Развел руками и Андрей Леонидович, подтверждая непреклонность своей позиции.

— Но в целом, — старик приложил руки к груди и повторил с искренним чувством, — в целом глава получилась весьма любопытная.

— Очень признателен тебе за твои тонкие и точные замечания на полях. Кое-что я обязательно учту. Спасибо, Глебушка, ты, как всегда, необыкновенно проницателен.

И только тут Андрей Леонидович заметил Сергея, сидевшего в ванной на стульчике и слушавшего весь этот разговор.

— Гегемон, привет! — вскинув сжатый кулак, приветствовал его Андрей Леонидович.

Сергей поднялся, думая, что Андрей Леонидович подойдет поздороваться за руку, но тот сразу отвернулся и вместе со стариком пошел по коридору к выходу. Сергей почувствовал себя чуть уязвленным: задело не то, что профессор не подошел пожать руку, а то, что вдруг, благодаря случайно подслушанному разговору, увидел такие, как показалось ему, вершины интеллекта, о каких раньше знал лишь понаслышке и на которые он, Сергей Метелкин, вряд ли когда-нибудь в жизни сможет подняться.

Однако огорчение его было недолгим. По природе своей, по характеру, доставшемуся от матери, он был оптимистом и тотчас с присущей молодости и крепкому здоровью самоуверенностью решил, что и он не лыком шит, что и ему дано подняться сколь угодно высоко, стоит лишь этого захотеть. Не боги же горшки обжигают. Он решил во что бы то ни стало, как бы ни было трудно сейчас, когда приходится заколачивать деньги на квартиру, ни в коем случае не бросать учебу в институте, а — кровь из носу! — сдать зачетную сессию.

И он с веселой злостью принялся месить-перемешивать загустевший раствор. Месил так, как, бывало, мать к праздникам замешивала квашню: упругими хваткими тычками — на себя, на себя и в сторону. Месил до тех пор, пока его не пробил первый благодатный пот.

14

В мужском вагончике было людно, народец после праздников казался тяжеловатым, кое от кого разило винным перегаром. Опухший, сипло дышащий Мартынюк неловко прыгал на одной ноге, не мог попасть в штанину и оттого тихо матерился. На Сергея бросил косой, недобрый взгляд и тут же отвел глаза. Мрачный, серый лицом Кузичев одевался сидя, вялыми дрожащими руками. На угловой лавке спал ночной сторож — с храпом и присвистом.

Какой-то парень, видно новый мастер из смежных субподрядчиков, напористо, горлом требовал консоли у розового, посвежевшего за праздники Ботвина. Ботвин слушал-слушал, молча, отрешенно, и, когда тот умолк перед новым напором, вежливо, но твердо попросил его выйти вон из вагончика и явиться не ранее чем через полчаса. Парень от необычного такого сочетания вежливости и твердости растерялся и послушно удалился. Бригадир Пчелкин уже мотался по объектам на Моховой и Чайковского, поэтому Ботвин, не дожидаясь его, принялся объяснять дневное задание, в первую очередь — каменщикам. Кузичев, слушая, натягивал сапоги, покрякивал, небрежно кивал — дескать, ладно, не учи ученого, знаем и так: последний ряд под крышу, фризы, карнизы, выступы, гнезда.

— После обеда — на перекрытие третьего этажа, плиты подвезут, — закончил Ботвин свои распоряжения Кузичеву и повернулся к Сергею.

— Ну, решил с учебным отпуском?

— Не буду брать, выкручусь, — ответил Сергей, переодеваясь у шкафчика. И снова приметил он недобрый взгляд Мартынюка.

— Так, хорошо. Сегодня с Кузичевым, а завтра переведу на Моховую, — решил прораб. — Слышишь, Кузичев?

Кузичеву и плиты, и перекрытие, и перевод Сергея на другой дом — все, кажется, безразлично. Тянет сапоги, тужится, а не краснеет — бледен, как цемент.

Поднялись на стенку — ветер, морось, противно. Сели на мокрые холодные доски, каждый в своем углу. Сергей, воспользовавшись моментом, раскрыл учебник. Вечером — зачет, а книжка в два пальца толщиной, успеть бы пролистать, пройтись глазами по названиям глав. Уже в который раз начинал он с первой страницы, но мысль отвлекалась, и он ловил себя на том, что читает машинально, не улавливая смысла того, о чем пишут авторы. Думалось про всякие разности: про Ирину, как она вдруг из мягкой кошки-мурки превратилась в саднящую занозу; про несчастную старуху, ее несчастную дочь и бледненькую, болезненную девочку в той самой квартире, где они с Мартынюком вытаскивали печь, — не забыть бы заделать им пол! И про загадочную притягательность этой шикарной, но слишком тонкой, на вкус Сергея, Натальи; про добродушного профессора, в котором так странно уживались глубокие познания и простота; и про такого важного, как бы снисходящего со своих недосягаемых для простых смертных высот Александра — как далеко укатилось яблочко от яблони! И конечно же, думал он и про деньги: до первого июня оставалось двадцать семь дней, а денег у них имелось в наличии семьсот пятьдесят рублей, не считая пятнадцати или двадцати, оставленных Надюхой на питание до получки…

Затарахтел крановый звонок, поехала стрела, покатилась тележка с крюком, и вскоре бадья с раствором зависла над Сергеем. Кончай ночевать, начинай вкалывать! Разлили раствор в три ящика, спустили бадью вниз, крикнули Коханову, чтобы подбросил кирпичей. Приплыли и кирпичи, три связки. Разнесли их на три угла, встали три богатыря, и понеслась, родная, в рай! Хочешь не хочешь, а запляшешь шустрячком, когда с Балтики поддает тебе в самое рыло — ни укрыться, ни спрятаться. Хорошо Коханову: обеспечил каменщиков, опустил крюк и, пока никому не нужен, ноги кверху, носом в книжку — сидит, почитывает, светло, тепло и мухи не кусают. А тут, на ветру, уже не «раз — два — три — четыре», а «раздватричетыре»! Вот, кстати, не забыть бы спросить мужиков про трудовой ритм, но сразу же и забыл обо всем на свете — кладка пошла все круче, напористее, со скоростью штормового ветра. Лишь бы поскорее закончить эти последние три-четыре рядка да вниз, отогреться в вагончике.

Выстрелила пушка, и они, словно сговорившись, все трое уложили по последнему кирпичу. Стенка пятого этажа была кончена, аккорд выполнен, можно было переходить на третий этаж, класть плиты перекрытия. Но Кузичев, всегда дотошно доводящий сам до конца все мелочи, решил еще кое-где подправить гнезда, затереть выступы, казавшиеся ему неровными, и потому отпустил Сергея и Мартынюка обедать.

В столовой конторские сказали Сергею, что Надюха уехала на базу, наверняка до вечера. Обычно они встречались здесь в перерыв и вместе обедали. Сегодня вообще какой-то раздерганный день, после работы придется ехать в институт — значит, увидятся лишь у профессора. Он надеялся, что зачет не отнимет много времени. Раньше всегда можно было договориться с парнями и педагогами, чтобы пропустили побыстрее. К заочникам отношение снисходительное, понимают, что люди заняты выше головы. Но если говорить уж по всей строгости, то из вечерников да заочников выпускать надо бы ровно половину, потому что как раз половина, бесцеремонно пользуясь добротой и снисходительностью, проскакивает нашармачка, а половина таки действительно пыхтит и учится добросовестно, переползая с курса на курс на одном лишь собственном энтузиазме. Сергей до последнего времени не очень-то задумывался, к какой группе относится он сам: халтурщиков, которые правдами и неправдами стремятся получить диплом, или добросовестных, стремящихся не только к «корочкам», но и к знаниям. Теперь же, особенно после подслушанного разговора профессора со стариком, возникло в нем смутное еще, горьковатое ощущение зависти к таким людям, а точнее, к той заманчивой легкости, с которой они говорили о вещах, никогда им не слышанных. Он стал догадываться, что, видимо, знание само по себе представляет какую-то еще невнятную для него, но могучую силу…

Направляясь к раздаче, он чуть не столкнулся с Ириной Перекатовой: идет, кнопка, прямо на него, под ноги не смотрит, в глазищах печаль сырого бора. Остановилась перед ним, поднос клонится, вот-вот покатится все, что набрано, а набрано всего ничего: блюдце манной каши да стакан компоту. Резанула его почему-то эта каша. Надюха, бывало, как наберет — на подносе не умещается: первое, два вторых, два третьих да пирожков еще каких-нибудь, пирожных парочку. А эта — пигалица. Он подхватил поднос за край, поставил на свободный столик. Она стоит, бедолага, глаз с него не сводит, того и гляди слезы брызнут.

— Ты чего? Садись ешь, — сказал он, мягко, бережно прикоснувшись к ее плечу.

Она покорно села, подперла лоб дрожащей рукой, уставилась в кашу, словно задремала. С небрежностью, которая самому ему показалась отвратительной, он взлохматил ей прическу, вздыбил от затылка ее густые волнистые волосы, спросил смущенно:

— Ну, чего нос повесила? Тяжелый день?

Она кивнула с улыбочкой, не поднимая глаз. И вдруг губы ее дрогнули, приоткрылись — то ли сказать что собралась, то ли расплакаться, но от раздачи подошли с подносами, гомоня и перекрикиваясь, отделочницы во главе с тетей Зиной. Сергей поздоровался с ними, вяло огрызнувшись на подкусывание звеньевой, не преминувшей поддеть его за то, что, дескать, сбежал от застолья и обидел девочку. «Нет уж, бабоньки, лучше с вами не связываться», — решил Сергей и, ткнув Ирину в плечо со словами: «Ешь давай», поспешил отойти от греха подальше.

Настроение было неважное, все в нем, казалось, напряглось, туго натянулось от этой встречи, но аппетит, как всегда, был волчий, и Сергей, хоть и был задумчив и угрюм, рубанул не меньше, чем обычно.

После обеда, как и велел Ботвин, Сергей поднялся на третий этаж класть плиты перекрытия. На дощатом настиле на корточках, привалившись к стене, сидели Кузичев, Коханов и Мартынюк. Плит не было, а посему перекур.

— Слушай-ка, тебя дожидаюсь, — сказал Коханов Сергею. — Я тут мужикам уж рассказывал. Вчера один кирюха отдал мне за бутылку старые книжки — так, пустяковины. Но среди страниц попались три листка. Второй день голову ломаю, не могу отгадать, откуда текст. Ты сейчас вроде у профессора истории вкалываешь?

Сергей кивнул, впрочем, без особой охоты. Он уже догадался, куда клонит Коханов, и связываться с ним ему не очень-то хотелось.

— Давай-ка сбегаем вечерком, — сказал Коханов тоном скорее указания, чем просьбы. — Проверим, что за профессор.

— Не могу вечером — занят.

Вечно насмешливые нотки в голосе, нотки превосходства и пренебрежения, чуть презрительный взгляд — все это и раньше не нравилось ему, он испытывал странное, злое удовлетворение.

Коханов, ни слова не говоря, нарочито медлительными движениями вынул из бокового кармана листки, развернул, расправил и начал читать:

— «Понеже не то царственное богатство, еже в царской казне лежащий казны много, нежели то царственное богатство, еже сигклит царского величества в златотканых одеждах ходит, но то, самое царственное богатство, еже бы весь народ по мерностям своим богат был самыми домовыми внутренными своими богатствы, а не внешними одеждами или позументным украшением, ибо украшением одежд не мы богатимся, но те государства богатятся, из коих те украшения привозят к нам, а нас во имении теми украшениями истосчевают. Паче же вещественнаго богатства надлежит всем нам обще пещися о невещественном богатстве, то есть о истинной правде. Правде отец бог, и правда велми богатство и славу умножает и от смерти избавляет, а неправде отец диавол и неправда не токмо вновь богатит, но и древнее богатство отончевает и в нищету приводит и смерть наводит… — Местами было неразборчиво, и Коханов пропускал эти места. — …То бо есть самое царству украшение и прославление и честное богатство, аще правда яко в великих лицах, тако и в мизирных, она насадится и твердо вкоренится и вси яко богатии, тако и убозии, между собою любовно имут жить, то всяких чинов люди по своему бытию в богатстве доволни будут, понеже правда никого обидить не попускает, а любовь принудит друг друга в нуждах помогати. И тако вси обогатятся, а царския сокровища со излишеством наполнятся и, аще и побор какой прибавочной случится, то, не морщася, платить будут…»

Бумаги были старые, чернила выцветшие, бледно-коричневые, чуть скрасна, ровный каллиграфический почерк с завитушками. Пока Коханов расправлял второй лист, Мартынюк сказал, сплюнув на сторону:

— В музей сдать. Авось пятерку дадут.

— Дура! Пятерки на уме! — закричал вдруг вспыливший Кузичев. — Ты понял, о чем толкуется? Понял?

— Да понял, чего не понять. По-русски написано.

— А понял, так не галди. Читай! — повелел Кузичев Коханову.

— «Да, я желал, чтоб и другие разделяли мою уверенность, — если хотите, детскую, утопистскую, никогда не злую, всегда добрую, — что придет пора, когда для счастливого человечества… — Коханов помычал, силясь разобрать слова, и, пропустив, пошел читать дальше: — Все в обществе и природе перейдет в стройную гармонию: труда тяжкого, удручительного не будет, всякий акт жизни человеческой будет актом наслаждения, и что эпоха всеобщего блаженства настанет!.. Вот мое признание, которого вы не спрашивали… Если пламенное желание добра, не знавшее пределов, кроме общего блага всех и каждого, если страстное влечение все знать, все взвесить своим умом есть преступление, то… Но знайте, — развеется ли прах мой на четыре конца света, вылетит ли из груди моей слабый вздох среди тишины подземного заточения, его услышит тот, кому услышать следует, — упадет капля крови моей на землю… вырастет зорюшка… мальчик сделает дудочку… дудочка заиграет, придет девушка… и повторится та же история, только в другом виде. Закон судьбы или необходимости вечен… Но тогда, вероятно, ни вас, ни меня не будет…»

На третьем, самом потертом листке было написано:

— «Я есмь Истина. Всевышний, подвигнутый на жалость стенанием тебе подвластного народа, ниспослал меня с небесных кругов, да отжену темноту, проницанию взора твоего препятствующую. Я сие исполнила. Все вещи представятся днесь в естественном их виде взорам твоим. Ты проникнешь во внутренность сердец. Не утаится более от тебя змия, крыющаяся в излучинах душевных. Ты познаешь верных своих подданных, которые вдали от тебя не тебя любят, но любят отечество; которые готовы всегда на твое поражение, если оно отмстит порабощение человека…»

— Вот так, мужики, — значительно, как бы подводя итог своим собственным мыслям, произнес Коханов.

— М-да, — произнес Кузичев. — Сказано — не вырубишь топором. — Он перевел взгляд на Сергея. — Своди Коханова, интересно узнать, кто писал. Профессор-то наверняка должен знать.

Мартынюк махнул рукой — дескать, нашли, чем баловаться, — и, поднявшись, похлопал себя по ляжкам.

— Говорю, в музей снести, купят.

— Обормот, — беззлобно ругнулся Кузичев.

— А может, сейчас? Давай! — загорелся Коханов. — Ну!

Сергей вопросительно взглянул на Кузичева.

— Только по-быстрому, — соблаговолил тот.

Сергей и Коханов вскочили и загрохотали вниз по лесам.

15

Андрей Леонидович готовился к поездке в Москву и был, по словам Христины Афанасьевны, «занят до чрезвычайности». Однако, когда Сергей рассказал про их дело и показал листки, она немедленно направилась в кабинет. Сергей и Коханов были тотчас же приглашены для разговора.

Андрей Леонидович вышел из-за стола, с одной стороны разгруженного, но зато заваленного книгами с другой, поздоровался за руку, пригласил садиться на диван. Из-за спинки второго дивана поднялась лохматая голова Павлика, выставились его любопытные глаза. Андрей Леонидович взял листки, почти точь-в-точь как недавно это делал Коханов, тщательно осмотрел, близоруко вглядываясь в каждый, и потребовал, ни к кому не обращаясь:

— Очки!

Христина Афанасьевна неслышно порхнула к столу. В следующий миг Андрей Леонидович, уже в очках, сосредоточенно сопящий, кидающий из одного угла рта в другой потухшую трубку, погрузился в чтение.

— Спички, — едва внятно пробормотал он.

Сергей с готовностью поднес огонь. Он не спускал глаз с профессора. Не здесь — там, в далеких древних временах, Андрей Леонидович. Шевелятся волосы, волнами перекатывается седой пушистый вал вокруг мощной головы. Ходят, вздуваются желваки, двигаются насупленные густые брови, и трубка покачивается — вверх-вниз, вверх-вниз. Бормочет профессор, хмыкает, усмехается сам себе. Опять погасла трубка! Отшвыривает ее в угол дивана, ругается невнятно и вдруг: «Ха!» Прищурясь, не выпуская листков, проковылял к шкафу. Быстро отыскал нужную книгу, вернулся с ней, читая на ходу. Потрепанная, рыжеватая от времени, старая книжка. «Сколько же ей лет?» — подумал Сергей.

— Андрюша, — не выдержала Христина Афанасьевна, стоявшая возле дивана в ожидании.

Он рассеянно кивнул.

— Да, да, сейчас. — И вдруг издал хищный радостный возглас: — Сарынь на кичку!

В этот момент распахнулась дверь кабинета и вошел Александр — в плаще с поднятым воротником, с мокрыми от дождя волосами, казавшимися смазанными маслом и тщательно прилизанными. Небрежно кивнув сидящим на диване Сергею и Коханову, он вынул из портфеля свиток тонкой сероватой бумаги.

— Успели, — коротко сказал он, протягивая отцу свиток.

Андрей Леонидович отбросил листки, книгу и с той же жадностью, с какой только что разглядывал листки, схватился за принесенные Александром бумаги.

— Извините, — пробурчал он, качнув головой.

Это были два куска, явно отрезанные от рулона, довольно широкие и длинные, так что Андрею Леонидовичу приходилось вытягивать руку, чтобы развернуть их во всю длину.

— Любопытно, любопытно, — бормотал Андрей Леонидович, сравнивая, сопоставляя между собой таблицы. — Значит, здесь, — он приподнял первый лист, — Полтавская битва? А здесь, — он потряс другим, — Прутский поход?

Прежде чем ответить, Александр склонился над бумагами, внимательно рассмотрел их и только после этого ответил:

— Совершенно верно.

В этой его неторопливости, с которой он разглядывал листки, в твердости тона, с которой произнесено было «совершенно верно», в прилизанности волос и надутости щек — во всем его облике было нечто основательное, но и отталкивающее. От Сергея не ускользнуло, как Андрей Леонидович слегка поморщился, когда Александр произнес эти два слова.

— Итак, в день блистательной победы под Полтавой, двадцать седьмого июня… По старому стилю — это учли? — вдруг с беспокойством спросил Андрей Леонидович.

— Разумеется. И стиль, и високосные годы — все это заложено в программу.

Александр сложил руки на груди, вскинул, чуть повернув, голову и стал похож на императора Наполеона, только без треуголки.

— Итак, в день блистательной победы под Полтавой, двадцать седьмого июня одна тысяча семьсот девятого года у его царского величества Петра Алексеевича ритмы физические и эмоциональные были в состоянии упадка, ритмы же интеллектуальные — на подъеме. А в черные дни Прутского похода… — Андрей Леонидович развернул второй лист, и Сергей, пока тот держал лист в развернутом виде, успел заметить даты: «1.1711… 12.1711», — у Петра Великого ритмы физические и эмоциональные были на подъеме, но зато интеллектуальные — в глубоком упадке. М-да…

Подумав над развернутыми листами, Андрей Леонидович решительно скрутил их и, похлопав по колену, сказал:

— Возможно, поэтому Петр ринулся в этот авантюрный марш-бросок к деревушке Станилешти? Пожалуй, это единственный случай, когда военный гений вдруг изменил Петру. Хотя, разумеется, были и объективные причины: неповоротливость тогдашних войск, антироссийские настроения придунайских воевод, измены, внезапное выступление крымского хана, наконец саранча, которая сожрала все посевы и травы Молдавии и Северной Валахии. Но все же интеллектуальные ритмы — в упадке…

— А Нарва в тысяча семисотом году? — с ядовитой усмешкой спросил Коханов, выдвинувшись из-за Сергея. — Там же наголову.

— Хе! — воскликнул Андрей Леонидович. — Нарва тысяча семисотого была без Петра: царь в это время был в Новгороде, тряс новгородских купцов, собирал деньги с монастырей.

Коханов побагровел от смущения, но, упрямо не желая сдаваться, пробормотал, что, дескать, верно, Петра не было, он забыл про это, но, дескать, все равно, коли Петр претендовал быть царем и полководцем, то не только победы, но и поражения — его.

— При Петре не было связи ни телефонной, ни телеграфной, а он не мог непосредственно управлять боем. Поэтому вы не правы, — сухим, каким-то казенным голосом заключил Александр.

Андрей Леонидович снова чуть поморщился, но решил не вмешиваться, желая, видимо, поскорее закруглить весь этот разговор, но тут снова заговорил Коханов:

— Я читал об этих биоритмах, несколько лет назад мелькало сообщение. Но разве можно все это принимать всерьез?

Александр фыркнул, подавил усмешку и сказал с обычной своей серьезностью:

— Когда японская автобусная фирма «Оми рэйлвей компани» ввела систему биоритмов и стала предупреждать об особой осторожности водителей, у которых в этот день критические или отрицательные точки по всем трем циклам, число дорожно-транспортных происшествий снизилось сразу вдвое. Сейчас англичане поставляют в комплекте с вычислительными машинами специально разработанную программу «Ритм», именно для этих целей. Мы тоже внедряем нечто подобное.

— Я не знал об этом. Короче… — Коханов запнулся, помолчал, вытирая своей лапищей красное и потное лицо, выставился снова на профессора. — Вот вы заказали биоритмы Петра в день Полтавской битвы, а почему бы не проверить ритмы Меншикова и Карла Двенадцатого?

Андрей Леонидович метнул на Коханова быстрый взгляд и живо отозвался:

— А действительно, это идея. Как, Александр, сможешь?

— Сейчас машина занята круглые сутки, обсчитывает биоритмы водителей таксопарка и нашего оперативного персонала, — многозначительно сделав упор на слове «нашего», ответил Александр.

— Ну хорошо, значит, позднее? Когда вернусь из Москвы, можно будет?

— Думаю, что да.

— Спасибо, Александр, — сухо сказал Андрей Леонидович.

Александр чуть склонил голову, что должно было означать «я весь к вашим услугам». Портфель его был раскрыт, и теперь, собравшись сомкнуть его створки, он помедлил немного и вынул еще один свиток.

— А это, — он помахал таблицами, — биоритмы Маяковского, Есенина, Фадеева — в тридцатом, двадцать пятом и пятьдесят шестом соответственно.

— Любопытно! Кому это нужно?

— Литературоведы копают. Надеются этим кое-что объяснить…

— Ну и?

Александр ловко зажал портфель между колен и с неожиданной проворностью принялся одну за другой разворачивать таблицы.

— У Маяковского четырнадцатого апреля физические и эмоциональные ритмы положительные, интеллектуальный — минус. У Есенина двадцать восьмого декабря — та же картина. У Фадеева тринадцатого мая наблюдался упадок физических и интеллектуальных ритмов, но зато эмоциональные ритмы были на подъеме.

— Да уж, подъем, — с сарказмом сказал Андрей Леонидович. — Значит, никакого прояснения не получается?

— Как сказать… Ведь интеллектуальные-то ритмы во всех трех случаях отрицательные.

— Хорошо, Александр, весьма признателен тебе за Петра. Извини, мы позднее продолжим разговор. Товарищи ждут.

Александр снова чуть склонил голову в поклоне, словно того требовал этикет, и, сунув таблицы в портфель, удалился из кабинета. Сергея больше всего удивили не таблицы с биоритмами Петра Первого, Маяковского, Есенина, Фадеева, не эта полумистическая возможность машин в любой момент прошлого представить состояние людей, давным-давно превратившихся в прах, а то, с какой почти официальной сухостью и неестественностью разговаривали между собой отец и сын.

— Ну так вот, молодые люди, — продолжил Андрей Леонидович снова тем же доброжелательным, располагающим тоном, каким он говорил до прихода Александра. — Первый листок — список из книги Ивана Тихоновича Посошкова. Чрезвычайно интересный был человек! Крестьянин-самоучка. Его называют первым русским публицистом. Писал о расколе, о воспитании детей, «о ратном поведении», но главная работа — так называемая «Книга о скудости и богатстве». Пробился к самому Петру, думал: царь, вернее к тому времени уже император, приветит, воспользуется дельными советами бывалого человека. И что же? Мы точно не знаем, успел прочесть Петр книгу или нет, но надо полагать, успел, потому как вскоре же после представления книги автор был схвачен и отвезен в Петропавловскую крепость, в канцелярию тайных розыскных дел. Не учи ученого — по такому принципу. Полгода протомился старик в каземате и так и не дождался решения — умер. А за что упрятали человека? За то, что предлагал, как сделать государство Российское «зело богатым». Первый на Руси сказал, что тогда государство богато, когда богат народ, и что правда — не только нравственная категория, но и экономическая. — Он торопливо нашел листок, поправил очки. — «…Правде отец бог, и правда велми богатство и славу умножает…» Предлагал императору ввести «народосоветие», народное правительство и всеобщее обязательное обучение. И это в тысяча семьсот двадцать четвертом году! Доказывал, что бесправное состояние крестьян невыгодно для царской казны. Великий, великий был самородок. Всю жизнь колотился о благе России и царя и вот — получил благодарность: не учи ученого!

Коханов чуть отодвинул плечом Сергея и хрипловатым от волнения голосом спросил:

— Можно ли считать прогрессом, когда ради великих целей губят тьму народа? Вот Петр, например, или…

— Понял вас, — живо откликнулся Андрей Леонидович. — В истории есть, как некоторые считают, закон, который еще толком не сформулирован, но примерно он звучит так: то, что должно произойти, произойдет обязательно, рано или поздно, и если искусственно оттягивать, тормозить процесс, то это лишь усугубит болезненность разрешения от бремени, но роды все равно состоятся. Я не совсем разделяю это мнение. Что же касается эпохи Петра, то тут, говоря языком ортодоксальной науки, произошла революция сверху, и поэтому, как всякая революция, она не могла быть бескровной, тем более если учесть ту глубину отсталости, из которой Петр начал вытягивать Россию. В свое время Александр Сергеевич Пушкин заметил… Дословно не помню, но смысл таков: дела Петра государственного масштаба исполнены мудрости и свершались как бы на века, а некоторые его указы как будто бы вырвались у нетерпеливого самовластного помещика, который привык понуждать своих нерадивых холопов кнутом и каторгою. Тут весь Петр. А потери — потери неизбежны. Люди нередко бывают консервативны, стремятся сохранить статус-кво, существующее положение вещей, подчас забывая, что мир изменяется непрерывно и что гармония возможна не в статике, а лишь в динамике, в непрерывном изменении всего во всем и всегда. Самая страшная сила — сила косных традиций. Вот с этой силой и схватился Петр.

— А вы не преувеличиваете роль личности в истории? — снова прохрипел Коханов, еще теснее надвигаясь на Сергея. От него так разило винным перегаром, что Сергей осторожно отпихнул его локтем.

— Роль личности? История учит нас, что никогда не вредно преувеличивать роль личности — так-то будет надежнее. Но если говорить всерьез, то могу сообщить к вашему сведению, что человечество страдало и страдает до сих пор от поклонения вещам, богам, личностям и идеям. Так вот, Петр — несомненно, гениальная личность, но из того сорта гениев, которые подавляли своей гениальностью. Есть, как известно, и другой сорт: которых подавляли, к примеру — Джордано Бруно, Галилей, Пушкин, Достоевский, Шевченко… Не надо преувеличивать, но куда опаснее преуменьшать. Опаснее потому, что в наши дни от одного нажима кнопки зависит судьба всего земного шара.

— Я вижу, вы изучаете биоритмы Петра во время Полтавской битвы и Прутского похода, — сказал Коханов, вовсе не думая отодвигаться и дыша прямо на профессора. — Неужели это могло повлиять на ход сражений?

— Петр лично руководил Полтавской битвой. Не думаю, что биоритмы сыграли решающую роль. В науке любой новый измерительный прибор всегда желателен, а эти таблицы — тоже своего рода инструменты.

— Андрюша, — страдальчески улыбаясь, напомнила о чем-то своем Христина Афанасьевна.

Андрей Леонидович, явно спохватившись, горячо, обещающе кивнул ей, но тут же снова увлекся незаконченной мыслью:

— Петр был настолько сильной личностью, что, не исключено, обладал интенсивным, так сказать, полем воздействия на окружающих. И если то, что я говорю, — не бред собачий, следовательно, биоритмы Петра и в день Полтавской битвы, и на Пруте имели-таки какое-то значение.

— А лично мне Петр противен. Злодей и хам, — безапелляционно заключил Коханов.

— Не буду спорить. Но вот лишь некоторые указы, которые почему-то мало известны широкому кругу, а вы уже сами помозгуйте. Тысяча семисотый год — повеление завести в Москве восемь аптек без права продажи в них вин, а зелейные ряды с непотребными травами и ядами закрыть; запретить продавать и носить с собой остроконечные ножи, чтобы меньше резались по пьяной лавочке. Тысяча семьсот первый год — запретить подписываться уничижительными именами, вроде — Ивашка, Петрушка, Николашка, а также падать перед царем на колени и зимой снимать шапку перед дворцом. Тысяча семьсот второй год — указ о введении в России первой газеты; указ против затворничества женщин, разрешение отказываться от вступления в брак при несогласии невесты. Тысяча семьсот четвертый год — указ, запрещающий убивать младенцев, родившихся с физическими недостатками, тут же запрещено хоронить мертвых ранее трех дней. И так далее. Были бы мы сейчас такими, какие мы есть, если бы не преобразовательная деятельность Петра? Подумайте сами. Лично я, — Андрей Леонидович сделал ударение на слове «лично», повторяя интонацию, с какой произнес это слово Коханов, — лично я против категорических утверждений. Излишняя категоричность, поверьте, — не лучший признак.

Он внимательно, как бы проверяя впечатление, которое произвели на Коханова его слова, посмотрел на него и, убедившись, что тот не в обиде, расхохотался и одобрительно похлопал его по колену.

— Ничего, ничего, у вас все еще впереди. Счастье не в том, чего мы достигли, а в том, чтобы не утрачивать тяги к движению, не останавливаться ни на миг. Но мы отвлеклись. — Андрей Леонидович отложил таблицы, взял листки, с которыми пришли к нему Сергей и Коханов. — «Я есмь Истина, Всевышний, подвигнутый на жалость стенанием тебе подвластного народа…» — начал он вслух, но умолк, быстро пробежав содержание листка глазами. — Ну, друзья, это положено знать: Радищев, «Путешествие из Петербурга в Москву», глава «Спасская Полисть», знаменитый сон путешественника. — Он взял третий листок, прочел про себя, живо поднялся, прошелся вдоль книжных полок, хищным броском извлек еще одну книгу, с жадной торопливостью принялся листать, роняя закладки.

— Точно! Петрашевский! — с радостью воскликнул он. — Показания на следствии. Тоже личность — многое можно рассказать о нем. Приговорен был к расстрелу, кстати вместе с ним и Достоевский. В последний момент, как финал изощренной пытки, было объявлено о замене смертной казни бессрочными каторжными работами. В Сибирь! Вот так, друзья мои…

И вдруг из соседней комнаты донеслись звуки рояля — отрывистые, тревожные, настойчиво бьющие по одной больной точке.

Андрей Леонидович грузно ссутулился, замер в задумчивости. За спиной Сергея, со второго дивана насморочно дышал Павлик. Андрей Леонидович стоял с опущенной головой, тучный, тяжелый, словно глыба из гранита. Лицо его в сумеречном свете ненастного дня было серо, рот плотно сжат, резко очерчен двумя глубокими складками.

Разбеги музыки, остановки, рывки и взлеты — все это сочетание быстроты и меланхолии томило, надсаживало душу. Сергею стало зябко, ознобная волна прошла по спине.

— Скрябин, — чуть слышно, для себя, сказал Андрей Леонидович.

По коридору мимо кабинета прошел с пылесосом в руках Александр, и тотчас где-то рядом, видимо, у книг, лежавших стопками в коридоре, натужно загудел мотор. Музыка оборвалась. Андрей Леонидович досадливо крякнул.

Христина Афанасьевна с осторожностью, словно бумага могла рассыпаться от прикосновения, взяла листки. Ее тонкие пальцы с припухшими суставами — Сергей поразился — были в шрамах, задубевших мозолях, в черных трещинках, какие бывают от частой чистки картофеля.

— В Публичке не стоит показать? — спросила она.

— Не надо, пусть оставят на память, — сказал Андрей Леонидович раздумчиво. — Вечером в Москву, а дел еще — тьма, так что, молодые люди, прошу извинения… — Он развел руками: дескать, ничего не поделаешь, придется прощаться.

Сергей и Коханов дружно вытянулись, как солдаты по команде командира. Сергею стало неловко за то, что отняли у занятого человека столько времени, но Коханов, видно, настроен был иначе.

— И все же, профессор, кое в чем я с вами не согласен, — начал было он. Сергей, стараясь сделать это незаметно, двинул его под ребро.

— Ну что ж, — улыбнулся Андрей Леонидович, — это ваше право. И очень хорошо, что у вас есть собственное мнение. Очень!

— Конечно, с вами трудно тягаться, у вас вон сколько книг. — Коханов с завистью прищелкнул языком. — Никогда столько не видывал в одной квартире. У меня, к примеру, чуть больше сотни.

— Книги нужны мне для работы. Я книжный червь, без книг, как без почвы, погибну.

Андрей Леонидович решительно протянул руку, и они простились. В коридоре Александр методично обрабатывал щеткой пылесоса корешки книг.

Едва вышли за дверь, Сергей сказал Коханову:

— Дай до завтра листки, хочу жене показать.

— На. Только, смотри, не зажиль.

16

Во дворе за аркой на них накинулся бригадир Пчелкин. Загородил дорогу и давай орать на весь двор — дескать, неужели, для того чтобы опохмелиться, нужно два часа времени, когда плиты уже привезены, доски ждут разгрузки, раствор подвезли, Ботвин бегает, ругается: сколько можно околачивать груши?! Он пятился, размахивая руками, как будто выгребал на спине с опасной быстрины. Отчасти он был, конечно, прав, но насчет опохмелки и околачивания груш — это уж слишком! Явное передергивание: Ботвин никак не мог сказать «околачивают груши» — это уже сам Пчелкин, весь он тут, в этом «околачивании».

Коханов прошел мимо и ухом не повел. Во-первых, Пчелкин, так же как и Ботвин, ему не начальство, другая фирма. А во-вторых, кто, где и когда сказал, чтобы крановщику все восемь часов безвылазно сидеть в башне?! Он что, не человек? Часть механизма? Поэтому-то он и прошел мимо Пчелкина гордо и независимо, даже не удостоив того небрежным взглядом. А Сергея вдруг взбесили нападки Пчелкина: если бы действительно бегали к пивному ларьку или за «сухарем» в кафе-мороженое, а то по сугубо, можно сказать, научному делу отлучались.

— Слушай, бригадир, ты не больно-то ори, — проговорил он, чеканя каждое слово, — а то возьму учебный отпуск, тогда сам будешь эти плиты класть. Понял? И вообще, я на аккорде, можешь не гавкать.

— Ну, ну, — отмахнулся от него, как от налетевшего шмеля, бригадир. — Слова нельзя сказать. Мне-то что, гуляй, хоть вообще не ходи. — Он выругался, но уже не на Сергея, а как бы куда-то туда, в сторону и вверх. — Надоели вы мне все с вашими отпусками. Или учиться, или работать. — Он махнул сразу двумя руками и, ворча про себя, побежал под арку.

Сергей глядел ему вслед, и злость постепенно утихала — внезапная волна жалости, теплой щемящей грусти окатила его сердце. Вот бежит по тропке между горок мусора мужичок, больной, в общем-то, человек: у него и язва желудка с войны, и подергивание левой половины лица от контузии, и радикулит, и одно ухо не слышит, и по временам бывают такие страшные головные боли, что скрипит зубами и становится белым, как чистая известка, — бежит этот человек, когда-то, лет двадцать назад, если не больше, поставленный на эту собачью должность, и тянет за двоих и других подгоняет, как будто больше всех надо. А что внутри у него, какой мотор заставляет крутиться и раскручивать других? Корысть какая-нибудь? Желание выслужиться? Или, может быть, больше напишут ему в расчетной ведомости за месяц? Совесть, одна лишь бескорыстная привязанность к делу, честная душа мастерового! И Сергею стало досадно — он, по сути, мальчишка рядом с Пчелкиным, так по-хамски разговаривал с бригадиром: «не гавкать» — разве можно так говорить Пчелкину, в общем-то беззлобному и невредному человеку? И сразу припомнилось, сколько раз бригадир выручал их, выбивая аккорды там, где хотели пустить работу по повременке, сколько раз, опять же защищая их интересы, брал на себя вину за мелкие недоделки и сам, задерживаясь по вечерам, дотирал, достругивал, домазывал в уже сданных домах, доводил до конца мелочи, которые всегда у строителей как бельмо на глазу. А сколько раз просто по-человечески шел навстречу, выгораживая провинившихся или случайно подгулявших своих хороших работников. Нет, грех обижаться на такого бригадира! Тем более обижать. И Сергей пообещал себе, что при первом же случае поговорит с Пчелкиным, скажет ему доброе слово…

Кузичев и Мартынюк, спрятавшись от ветра, дувшего с Невы, сидели на корточках в оконном проеме. Сергей молча подсел к ним, закурил. Внизу затеялась какая-то возня с плитами: то ли не было тех, которые нужны, то ли исчез куда-то стропальщик — Коханов звонил, звонил, поднял стекло кабины, высунулся, покрыл матом с верхотуры. Снизу донеслись хриплые крики Пчелкина.

Сергей сидел, упершись спиной в стенку, подтянув колени к подбородку. День был пасмурный, холодный. Низкие тучи неслись со стороны Финского залива, ветер что ни час менял направление. Теперь дуло вроде бы точно с севера, но тучи почему-то гнало на восток.

— Ну, что профессор? Прочел листки? — спросил Кузичев.

Сергей кивнул. Говорить не хотелось, на душе было тревожно и уныло. То ли сказывалась усталость последних дней, то ли действовала погода.

— Разгадали, кто писал? — не унимался Кузичев.

— Да, известные тексты: Посошков, Радищев, Петрашевский.

— Ну, а для науки-то полезно?

— Для нас полезно: для меня и для тебя, — сердито ответил Сергей.

Кузичев чуть наклонился, заглянул в лицо Сергею. Что-то невысказанное осталось в его пытливом взгляде. Он уже не казался больным, как утром в вагончике. Лицо опало, светлые глаза блестели, как всегда, холодно и упорно.

— Дурью маются, а тут сиди, как пень, — проворчал Мартынюк.

— А ты не сиди — бегай, — обозлился Сергей.

— Ага, кое-кто из себя больно вумных корчит, денег ему не надо, а мы, дураки, без денег еще не научились. Ты, считай, час гулял, а я за час бы, глядишь, рублик заработал. — Мартынюк принужденно засмеялся, делая вид, будто все это говорится больше в шутку, чем всерьез, но потемневшие глазки его поблескивали зло, надсадно.

Взбешенный Сергей повернулся к нему со стиснутыми кулаками, и тот подобрался весь, готовый не дать спуску, но вовремя вмешался Кузичев.

— Ша! — сказал он вроде бы спокойно, но в слове этом, коротком, как шлепок пощечины, было что-то властное и сильное: за словом этим, за тоном, за ледяными глазами его явственно обозначалась вся пружинная взрывная натура Кузичева.

И Сергей, и Мартынюк знали, что не дай бог, если эта пружина сорвется, и потому оба прижали языки. Зазвонил Коханов. В проем выплыла из-за стены плита перекрытия. Она раскачивалась, и в ритме с ее раскачкой, забавляясь, позвякивал Коханов.

До четырех они положили еще две плиты. Работали молча, понимая друг друга без слов, обходясь одними жестами и беглыми взглядами. Когда откуда-то из соседнего жилого дома донеслись сигналы точного времени, Кузичев посмотрел на часы и хмуро сказал Сергею:

— Ну, чего ж ты? Иди, мы тут с Павлом управимся.

В этом снисходительном разрешении звеньевого, в этом на редкость уважительном «с Павлом» было для Сергея нечто бьющее по самолюбию, нечто такое, в чем он не мог сразу разобраться. Впрочем, копаться в себе у него не было ни привычки, ни времени — в шесть вечера начинался зачет по диамату, и надо было внутренне подобраться, окинуть хотя бы беглым взглядом те скудные запасы знаний, которыми он располагал. И это была даже не половина, а всего лишь треть, если не меньше, его теперешних забот: на две трети он был там, в профессорской квартире, где ждали его пачки с плитками, мешки с песком и цементом, известка, лак и обои.

Зачет, как и предполагал Сергей, свелся к недолгой и в принципе формальной процедуре: преподаватель, сам в прошлом строитель, понимавший заботы и возможности заочников, больше говорил сам, нежели заставлял говорить сдающих. Но содержание работы Энгельса «Роль труда» спрашивал всех, и тут Сергей оказался на высоте: рассказал про роль руки, про человеческий зародыш, в развитии которого повторяется развитие наших животных предков, про кажущуюся власть человека над природой и про то, как испанские колонизаторы варварски истребляли леса на Кубе, ныне острове Свободы. В половине седьмого, один из первых, он выскочил из аудитории, где проводился зачет, и с легким сердцем помчался на трамвайную остановку. Повезло и с трамваем: через какую-то четверть часа Сергей был уже на Литейном проспекте, в двух кварталах от профессорской квартиры.

Он быстро шагал по людному в этот час проспекту, легко маневрируя между встречными прохожими, обгоняя старушек, плетущихся со своими сумками, огибая хвосты очередей возле овощных лотков. Не шел — летел, так вольно, радостно было на душе. Хотя и не очень-то больших трудов стоил ему этот зачет, но все же Сергей был доволен, что не отступился, не дал слабину. Впереди экзамены, курсовой проект по сопромату, тьма-тьмущая работы, однако теперь он был уверен, что диплом получит…

И вдруг что-то неприятно задело его на этой улице: он снова очутился перед аркой двора, в котором жила Екатерина Викентьевна. Вспомнилось обещание заделать пол, и чувство безмятежности пропало, а вместе с ним пропала и охота спешить к профессору. «Чертово колесо!» — с досадой подумал он, внезапно ощутив огромную усталость, словно это не он только что летел с чувством окрыленности, а кто-то другой.

Конечно, можно было бы сделать вид, будто забыл и про печь, которую они с Мартынюком лихо выкинули за один вечер, и про деньги, сначала столь бессовестно содранные с несчастной хозяйки, а затем со стыдливой поспешностью частично возвращенные, и про обещание заделать пол — все это нигде не записано, кроме как в себе самом, и никто никогда, кроме себя самого, не предъявит никаких претензий, не напишет никаких жалоб. Можно было бы отмахнуться, сославшись на свои дела и заботы, которые для него, наверное, не менее важны, чем заботы, в общем-то, если уж прямо говорить, совсем чужих людей. Но в том-то и заключался фокус, что Сергей Метелкин не мог забыть про обещание, что-то не позволяло отмахнуться и пройти мимо. Это «что-то» сидело в нем крепко и было сильно: оно заставило его приостановиться перед аркой, свернуть во двор и пойти в дальний подъезд, где жили старушка, Екатерина Викентьевна и ее девочка. «Размеры сниму, а там видно будет», — решил он, испытывая неловкость перед самим собой за свой порыв.

Старушка лежала: резко поднялось давление. Екатерины Викентьевны снова не было дома, и возле бабушки, слабой и по-нездоровому румяной, неотступно находилась девочка. Сергей прошел на цыпочках в середину комнаты, где раньше стояла печь, отодвинул тумбочку, отставил фанеру, вынул из кармана складной метр. Девочка дала ему листок бумаги, и он по-быстрому снял размеры проема. Прикинул, как лучше сколотить доски, чтобы легли они надежно и гладко, заподлицо с полом. Закончив замеры, он хотел было тотчас и удалиться, но старушка поманила его к себе и велела сесть подле нее. Девочка придвинула ему табуретку.

— Мы с Катенькой подумали, и, — вас ведь Сережа звать? — Сережа, мы не можем согласиться, чтобы вы бесплатно делали нам эту работу. Печь — одно, а это — другое. Вы скажите сколько, и мы заплатим.

Старушка повела взглядом за девочкой, деликатно отошедшей к окну, чтобы не мешать разговору взрослых, и сказала, понизив голос:

— Мы теперь богачи: вон, Ниночкин отец, — она указала глазами на девочку, — соизволил перевести сто рублей. Это за два то года, — добавила она спокойно, без, казалось бы, необходимого при этих словах негодования.

— А что, он?.. — начал было Сергей, но осекся под предупреждающим взглядом старухи.

— Больной вопрос у нас, — прошептала старуха, косясь на девочку. — Одиннадцать лет жили вчетвером в этой комнате. Человек он неплохой, но слабый. Способный, а не пробивной. В городской очереди уже седьмой год. Я же блокадная, мне положено, а он не хотел пользоваться моим правом, через свою службу пытался. А там знаете как: кто понахрапистее, понахальнее, кто надоедает каждый день, жалобы пишет во все инстанции, тот и получает. А кто стеснительный, робкий или, знаете, есть такие, не хотят унижаться, гордые, те и мыкаются. Я его не могла понять. Катенька тоже измучилась с ним. Вы понимаете, горе-то в чем: он пить начал, да как-то сразу его подкосило. Немного выпьет — вина там или пива, и уже пьяный. Иные, глядишь, грубо говоря, жрут эту водку, целыми стаканами хлещут, а Женя и тут слаб оказался. Уж как только мы с ним не говорили, и по-хорошему, и по-плохому, и лечить пытались устроить в лечебницу при «Светлане» — нет и нет. Первое время друзья подбирали, но и они отступились. Такой был инженер! Конструктором работал, ценили его, премии, бывало, большие приносил, а потом — по магазинам разнорабочим, как голь перекатная. После совсем сгинул: неделю нет, вторую. Мы все больницы обзвонили, морги, в милицию сообщили. В прошлом месяце от него вдруг письмо: в Норильске, «зарабатываю деньги». Катенька до того уже вымоталась с ним, что разорвала письмо в мелкие клочья, слышать о нем не хочет, а Ниночка, видите, за него. Скучает, плачет, тоскует. Деньги пришли, сто рублей — много ли по нынешним временам, а счастья-то сколько! — Старушка вытерла набежавшие слезы, махнула рукой в сторону девочки: — Из-за нее Катенька согласилась получить. Ей ведь давно уже советуют на работе подать в суд, чтобы по суду иметь с него, а она не хочет — гордая. Вот так и живем. — Она засмеялась: — Боремся друг с другом. Ну, извините, Сереженька, я вас задержала. Бегите, славный вы человек.

Не зная, что сказать на это откровение, чем утешить старушку, Сергей посидел молча, с опущенной головой, подождал самую малость для приличия и поднялся.

— Вы даже не сомневайтесь, пол вам сделаю. И денег никаких не надо, — сказал он с такой убежденностью, как будто произносил выношенную и принятую сердцем клятву.

В тот вечер Сергей, изрядно провозившись, закончил кладку плитки в ванной. Надюха побелила в спальне потолок, и они оба, размерив и нарезав обои, взялись за поклейку в маленькой комнате. К одиннадцати, уже без сил, они закончили с обоями и, собрав с полу обрезки и мусор, пошли во двор выбрасывать в мусорные баки. Когда они вернулись, в прихожей толпилась вся семья Кислицыных: Андрей Леонидович, готовый в дорогу, в плаще и синем берете, с портфелем и тростью, прощался с домочадцами.

Сергей и Надюха хотели было проскользнуть бочком, чтобы не мешать при проводах, но Андрей Леонидович поймал их обоих за руки и, пожав, сказал с добродушным смешком:

— Ну, трудящиеся, выжили вы меня.

Надюха зарделась, ответила напевно, чуть жеманничая:

— Ой, что это вы говорите, Андрей Леонидович! Знали бы, не взялись бы.

Он захохотал, пристукнул тростью.

— Шучу, шучу. Ну, сядем, что ли, на дорожку? И вы — тоже садитесь, — пригласил он Сергея и Надюху. — Чтобы дорожка была скатертью, а развилок поменьше.

Все уселись — кто на стул, кто на подоконник, Андрей Леонидович — на подзеркальник. Павлик, липнувший к деду, цепляющийся то за руку, то за трость, взобрался к нему на колени.

— Дедуля Андруля, милый, возвращайся скорее. У нас в Ленинграде своих библиотек сколько твоей душеньке угодно, — сказал мальчик со слезами на глазах. — И мне ничего-ничего не надо, честное слово!

— А зайцы шоколадные? Неужто зайцы тебе не нужны? — якобы всерьез удивился Андрей Леонидович.

— Ну, раз уж ты едешь… — заколебался малыш.

— Итак, всем по два зайца, — решил Андрей Леонидович.

Легонько похлопывая, он снял Павлика с колен, поднялся.

— Ну, Павел, расти большой, не будь лапшой.

Павлик с плачем обхватил деда за ноги, вцепился в плащ. Андрей Леонидович, растерянно, жалостливо глядя на внука, потрепал его по курчавой голове.

— Ну, ну, Павлушка, будь мужчиной.

Александр бесцеремонно отцепил Павлика, подхватил на руки, понес, всхлипывающего, через кухню в спальню. За ним, помахав тестю, ушла озабоченная, вся как бы напружинившаяся Наталья. Андрей Леонидович, растроганный, с повлажневшими глазами, торопливо чмокнул жену, взял портфель и вышел в темный подъезд.

«Завтра можно начинать кабинет», — подумал Сергей. Надюха выглядела печальной и усталой. Они кое-как умылись, переоделись в тупом молчании полной обессиленности и, наскоро простившись с Христиной Афанасьевной, тоже измученной и вялой, двинулись восвояси.

После душа и чая, уже в первом часу ночи, Сергей вспомнил про кохановские листки, вынес их из передней, где висела куртка, и прочел Надюхе.

Она стояла перед зеркалом в ночной сорочке, смазывала кремом руки и лицо. Когда он прочитал показание Петрашевского: «упадет капля крови моей на землю… вырастет зорюшка… мальчик сделает дудочку… дудочка заиграет… придет девушка… и повторится та же история…», — Надюха замерла в неподвижности, как бы пораженная какой-то догадкой, какой-то внезапной грустной мыслью.

— Красиво и жалко, — едва слышно сказала она и вдруг, закрыв лицо руками, отвернулась.

Сергей и сам почувствовал, как засвербило в глазах и перехватило горло. Он расправлял, поглаживал листки, ощущая глубокую печаль и усталость — усталость не только тела, но и души, некий опасный край, возле которого остановился вдруг, с полного разбега…

— Почему так? — спросила Надюха, не оборачиваясь. — А, Серега, почему? Чем лучше человек, тем труднее ему живется. Почему?

Что мог он сказать ей на это? Если бы он знал сам…

— Я вот думаю, думаю, — продолжала Надюха, — и никак не могу понять, многое не могу понять… — Она со всхлипом, как-то по-бабьи вздохнула и с горькой усмешкой закончила: — Неужели мы такие хорошие, что нам все дается с трудом?

— Не ломай голову на ночь, — хмуро отозвался Сергей.

Надюха посмотрела на него долгим пытливым взглядом, но смолчала. Действительно, пора было спать.

17

Целая неделя ушла у Надюхи на оформление документов: справки из ЖЭКа, копии и характеристики, официальные письма и рекомендации с места работы — пришлось завести особую папку, чтобы, не дай бог, не потерять или не запачкать драгоценные бумаги. Все это наконец было сдано в горжилотдел, и им сообщили адрес строящегося дома. При этом было сказано, что смотровой ордер будет выдан лишь только после того, как они внесут первый взнос, то есть две с половиной тысячи рублей, на расчетный счет кооператива в сберегательную кассу. Если бы они пришли уже с квитанцией об уплате, то, разумеется, смотровой ордер был бы выдан незамедлительно.

В тот же день вечером они не удержались и, отложив работу у профессора, поехали смотреть свой будущий дом.

Это оказалось не так уж и далеко. Район этот, довольно неплохо уже обжитый и благоустроенный, был связан с центром трамваями, троллейбусами, вот-вот ожидалось и окончание строительства новой станции метрополитена. А по ширине улиц и озеленению вообще никакого сравнения со старой, питерской частью города: просторно, чисто, красиво! И воздух свежий, как на даче.

Их будущий дом, четырнадцатиэтажный, сложенный из нежно-розовых плит, был в основном закончен — велись внутренние работы, и по числу бульдозеров, что разравнивали прилегающую к дому территорию и сгребали груды мусора, было ясно, что сдача дома не за горами.

Дом был вызывающе красив: широкие светлые окна, перемежающиеся тонкими, изящными перегородками, тянулись не сплошными унылыми рядами, а располагались лесенкой; плиты, отделанные под мозаику, блестели в лучах заходящего солнца и казались состоящими из мириад маленьких розовых звездочек; длинные квартирные балконы были отделены один от другого ажурными бетонными решетками и придавали еще большую легкость и изящество внешнему виду. Другая точно такая же коробка высилась за обширным пустырем, на котором, по всем признакам, разбивали большой парк: тут и там на всем пространстве между домами темнели кучки завезенного чернозема. Пока Сергей и Надюха зачарованно глазели на сверкающий новенький как с иголочки дом, подъехали друг за другом несколько самосвалов и сгрузили чернозем вразброс в дальних концах пустыря.

Сергею и Надюхе хотелось посмотреть внутренность дома, хотя бы краем глаза взглянуть на какую-нибудь квартиру, но весь первый этаж предназначался под магазины, а подъезды с тыловой, жилой части здания были закрыты, что могло означать только одно: действительно, отделочные работы близятся к концу.

Дом этот и надежда на то, что и они, может быть, станут жильцами такого почти сказочного дворца, ошеломили их. Всю обратную дорогу до трамвайной остановки они молчали, лишь изредка многозначительно поглядывали друг на друга и понимающе вздыхали. Надюха закусывала губы, туманно, грустно улыбалась своим мечтаниям и покачивала головой. Ветер, налетавший порывами, уже не холодный и сырой, как было утром на стенке, а теплый и мягкий, сглаженный массивом огромного города, трепал, лохматил Надюхе прическу, обтягивал платьем ее крепкое стройное тело, и Надюха едва успевала придерживать волосы и подол. Когда она вскидывала руки, становились видны под короткими рукавами ее легкого платья красные точечки аллергической сыпи, и Сергей, замечая их, ощущал щемящую нежность к жене. Стыдясь этого чувства и отгоняя его, он поглядывал через плечо на розовую махину, ослепительно блестевшую, как ларец, сложенный людям на диво руками искусного мастера из полос хрусталя и драгоценного камня.

В трамвае, в грохоте уличного движения, под лязг колес и шипение открывающихся дверей, он вдруг сказал Надюхе, что разобьется в лепешку, ляжет пластом, а заработает на квартиру в этом доме. И пусть это будет для нее его свадебным подарком — ведь в свое время он ничего не мог ей подарить, кроме самого себя. Она взглянула на него сначала удивленно, чуть-чуть как бы даже испуганно, но тотчас глаза ее засветились теплом, и она с тронувшей его доверчивостью прижалась к нему.

За десять дней Сергею и Надюхе удалось собрать тысячу пятьсот рублей. Семьсот пятьдесят набралось в первые дни, сто восемьдесят пять прислал отец Сергея, приписав в извещении к переводу, что больше нет, так как недавно потратились на ремонт дома и завели еще пять ульев. Пятьсот семьдесят заняла Надюха у сотрудниц управления и бывших своих товарок по бригаде. Сергей поспрашивал ребят, с которыми когда-то поначалу вместе работал, обратился и к Пчелкину, но ни у кого свободных денег не нашлось. Идти к начальству Сергей не решался, побаивался, как бы не отобрали кооператив или не подключили кого-нибудь на подстраховку.

Особенно тревожиться пока было вроде бы рано: тысяча пятьсот уже на руках, впереди двадцать дней, аванс за май, профессорские деньги — рублей четыреста наверняка. А там, если дача сорвется, глядишь, и тесть подкинет. Магда обещала дать взаймы, Надюха почему-то помалкивает про эти деньги, но Магда — человек слова, в крайнем случае, если Надюхе почему-то неловко напоминать ей про обещание, он, Сергей, спокойно может это сделать — они с Магдой давно «кореши»: Магда всегда искренне радуется, когда встречает его, и ему приятна эта бойкая смазливая баба.

Хорошо бы, конечно, сразу, заранее внести денежки, чтобы уже спокойно ждать, не думать, как и что, а то ведь всякое бывает с этими кооперативами: подвернется кто-нибудь пошустрее да поденежнее, вот и пиши потом жалобы. А что же, скажут, вы тянули? Чем вы лучше? У нас все трудящиеся равны. Попробуй докажи, что тебе квартира нужнее, чем тому, кто пошустрее да поденежнее.

Десять дней Сергей и Надюха трудились с утра до позднего вечера. Субботы и выходные, праздничный день девятого мая — все время, свободное от работы в РСУ, отдавалось ремонту профессорской квартиры. У Сергея приближалась экзаменационная сессия, надо было готовиться. Курсовой проект по сопромату был едва-едва начат, а без отметки о его сдаче не допустят к экзаменам. Пришлось пойти на старую студенческую хитрость: раздобыть прошлогодний проект и перерисовать его при помощи так называемого «дралоскопа» — толстого стекла с подсветкой снизу. Выручила Надюха: упросила знакомую чертежницу из треста, и та за вечер перекопировала три листа. Расчеты, полагавшиеся к ним, Сергей делал на ходу, в метро, во время обеденных перерывов и в короткие минуты вынужденных задержек на стройке. Хорошо еще, что установилась солнечная теплая погода и можно было, не тратя времени на беганье в вагончик, заниматься прямо на стенке.

Однако на двенадцатый день мая погода испортилась, заморосил дождь, небо глухо и беспросветно затянулось тучами. Казалось, они сползлись сюда, к Финскому заливу, со всех сторон земли, чтобы тут наконец вылиться на город, разбухший, почерневший от влаги. Почти неделю, и днем и ночью, неторопливо, основательно журчали по трубам водяные потоки, и днем и ночью шел мелкий, занудливый, непрерывный дождь.

Сергея перевели на кладку простенков в доме на Моховой. Через день туда же перешли и Кузичев, и Мартынюк. Теперь они работали в разных частях дома, по разным нарядам, но по привычке собирались вместе — покурить и переброситься словом перед началом работы. Мартынюк уже не смотрел волком, как неделю назад, — теперь каждый раз, когда видел Сергея, он развязно, веселым тоном зазывал его на вечерние халтурки. «Эй, кандидат! — с явной издевкой кричал он, похлопывая себя по животу. — Фартовый заказ есть, айда, по трояку заколотим. Или брезгуешь?» Сергей лишь усмехался на эти наивные попытки подкусывания — он был так занят все последние дни, что было не до Мартынюка.

К профессору Сергей приходил уже изрядно вымотанный, но каждый раз встряхивался и принимался за ремонт напористо, подгоняемый какой-то нарастающей день ото дня тревогой. Надюха тоже сильно уставала и тоже, как и Сергей, была в постоянном тревожном напряжении. Как назло, много дел свалилось на нее в управлении, да и у профессора ворочала не хуже мужика: таскала книги из кабинета, двигала с Сергеем старинную тяжелую мебель, махала кистью, клеила газеты и обои. И уже не пела, как в первые дни, «Во поле березонька стояла». Вечером, когда прощались у дверей с Христиной Афанасьевной, «березоньку» качало от усталости.

Профессор звонил из Москвы каждый вечер, справлялся о здоровье, о Павлике — персонально. Спрашивал про ремонтные дела и обязательно передавал привет «трудящимся». Обещал приехать тотчас же, как будет сдан в «эксплуатацию» кабинет. А пока отсиживался в Центральном партархиве, собирал материал для седьмой главы.

На пятнадцатый день мая, после аванса, у них набралось тысяча шестьсот пятьдесят рублей. Днем в столовой Надюха сказала, что Майя Чекмарева, давшая взаймы сто рублей, попросила вернуть деньги — самой надо, срочно подворачивается спальный гарнитур. Ну, что ж, святое дело возвращать долги — раз надо, решили в тот же день и вернуть.

Очередь на раздаче была большая, пришлось постоять. Впереди, среди отделочниц, Сергей увидел Ирину. Она тоже заметила его, Надюху и, опустив очи долу, спряталась за тетю Зину. И опять, как в прошлый раз, Сергей почувствовал, что виноват перед ней: забыл, наглухо забыл про нее, что такая и есть на белом свете, даже случайно не вспомнил. А она, кроха, ждет, переживает… Но что делать? Как быть? В уме его начали было выстраиваться какие-то варианты, какие-то немыслимые загородные поездки, торопливые встречи в общежитии, но бред этот прервала Надюха: подергала за рукав и, показав на идущую с подносом (опять каша и компот) Ирину, сказала на ухо:

— Говорят, в праздники она тебя окручивала, а?

Сергей чуть не поперхнулся, но быстро сообразил, что ответить.

— Ага, точно. Разведка не врет. У нас такая любовь, как увидим друг друга — в разные стороны.

— Смотри у меня, — полушутливо пригрозила Надюха. — Голову откушу и выплюну.

— Ой, как страшно!

— Не обманывай меня, — тихо сказала она, глядя на него в упор и жалобно улыбаясь. Глаза ее вдруг наполнились слезами. — Слышишь?

Она отвернулась, пошла боком вдоль выставленных блюд. Сергей погладил ее по плечу, и она снова улыбнулась — грустно, чуть виновато.

После обеда Сергей вернулся на Моховую. Опять получилась задержка с кирпичами, и он, довольный перерывом, сел на настил, привалившись к стене. День был ветреный, пасмурный, а тут, в укромном уголке, укрытом от всех ветров коробкой полуразрушенного дома, было тихо, тепло, уютно. Никто не мельтешил перед глазами, компрессоры стояли отключенные, и было на удивление тихо и спокойно. Сергей развернул было свои тетрадки с расчетом по курсовому проекту, как где-то во дворе, внизу раздалось:

— Метелкин! Метелкин! К начальству!

Сергей, чертыхнувшись, поднялся, высунулся из-за края стенки. Курьерша Марина, заметив его, прокричала:

— Метелкин, Андрей Андреич вызывает. Весь треугольник ждет. Давай бегом!

И сама побежала мелкими шажками, с кирпичика на кирпичик, боясь испачкать лаковые сапоги. «Не было печали», — невесело подумал Сергей, и тотчас прежняя тревога, отпустившая его в этом заветренном уголке, вдруг снова навалилась на него. Он свернул тетради, сунул в боковой карман куртки и пошел сигать прыжками с яруса на ярус, как гимнаст с одной трапеции на другую.

Он вошел в кабинет, снял каску, поздоровался. Ладный, подтянутый, в аккуратной чистой спецовке (Надюха выстирала-таки куртку), приятный лицом и фигурой. Долбунов, Нохрин и Киндяков переглянулись с явным одобрением. Нохрин потряс бумажкой, сказал:

— Пришла разнарядка. Слет молодых рабочих в Череповце. Десять дней. Соревнование по профессиям, лекции, кинофильмы, обмен опытом. По результатам — призы и грамоты. От нас требуют каменщика — до тридцати пяти лет. Чтобы по всем статьям не ударил в грязь лицом. Мы тут посоветовались и решили послать тебя. Ты у нас самый передовой.

Долбунов солидно кивнул в знак полного единодушия с парторгом.

— Складывай инструмент, жми в трест за командировкой. Отъезд завтра, в девять ноль-ноль, — сказал он таким тоном, как будто вопрос уже решен и больше говорить не о чем.

Сергей сидел в полной растерянности: ему было и лестно, что его одного выделили из всего треста, но и тошно, оттого что не мог он сейчас поехать ни в Череповец, ни в любое другое место, хоть бы это была сама Москва, в которой он еще ни разу не был. Тошно было и оттого, что не мог он им сказать, почему не может ехать, что занят до крайности и отрыв на десять дней — полный для него зарез. Тут и прикидывать нечего, ясно без всяких расчетов — зарез.

— Спасибо, конечно, — вяло, совсем не так, как подобало бы ответить, сказал он и, помолчав, добавил с искренним сожалением: — Но, честное слово, никак не могу.

Долбунов с Нохриным враз, словно не веря собственным ушам, посмотрели на Киндякова — тот только развел руками.

— Ты что, серьезно?! — удивился Долбунов. — Никаких «не могу», — повысил он голос.

— Спокойно, — остановил его Нохрин. — Ты пойми, Сергей, это не просьба, а общественное поручение.

— Работа! — с неожиданной для него горячностью вставил Долбунов. — Работа, если хочешь знать. Тебя не просят, не уговаривают, а направляют в служебную командировку. Все! Иди.

— Подожди, Андреич, не горячись, — сказал Нохрин и снова обратился к Сергею: — Ты можешь сказать, почему не хочешь ехать?

— Да не могу я, честное слово! — взмолился Сергей. — Что, свет клином на мне сошелся? Времени сейчас нет, хоть задавись.

— Ему такое интересное дело предлагают, за честь треста выступить, а он… Что, жена болеет? Дочку не с кем оставить? Сам болен?

— Да нет, все здоровы.

— Так в чем же дело?

— Зачетная сессия. Курсовой проект надо сдавать, экзаменов куча.

Нохрин даже рассмеялся, до того ему показался несерьезным и наивным довод Сергея.

— Мы тебе справку дадим, сессию перенесут, — сказал он, торжествующе поглядывая на Долбунова. — Верно, Андрей Андреич?

Долбунов кивнул:

— Это пустяки. Я сам через управление договорюсь.

— Да такого передовика без экзаменов переведут! — распаляясь от этой, как ему казалось, счастливой идеи, воскликнул Нохрин. — Мы такое письмо сочиним, сразу диплом дадут!

Долбунов, усмехаясь, хлопнул ладонью по столу.

— Давай, Метелкин, кончай ломаться, как песочная барышня. Другой бы уже давно дома чемоданы складывал, а ты…

Сергей решительно поднялся, надел каску. Долбунов протянул ему руку, думая, что тот согласился, но Сергей упрямо замотал головой:

— Нет, Андрей Андреич, никак не могу. Не сердитесь, не обижайтесь, не могу — и все.

Рука Долбунова повисла в воздухе, пальцы вдруг сжались в кулак, и кулак, словно гиря на пружинах, ринулся к столу, остановился, не дотронувшись до столешницы, и снова взлетел кверху. Растопыренные пальцы метнулись в сторону Киндякова.

— Никанорыч, готовь протокол, отберем у него квартиру. Раз он так, то и мы. Ему, понимаешь, и премии, и первое место, и квартиру, и ясельки, и жену в управление, а когда его, понимаешь, попросили, он, понимаешь, не может. — Разгневанный, он закричал, не глядя на Сергея: — Ты что же думаешь, все тебе, только тебе, а как коснется для организации — в сторону? Я же знаю, почему он не хочет ехать. Халтура у него, понимаешь, очень выгодная, вот и выкобенивается. Так вот, знай, Метелкин, организация любит взаимность. Она тебе, а ты — ей. Вот так. Или кончаешь валять дурака и едешь, или отбираем кооператив. Пока не поздно. Ну?

Сергей оторопел от такого оборота разговора. В растерянности постоял он некоторое время, переминаясь с ноги на ногу и глядя лишь на Киндякова, ища в нем защиту и поддержку. Но тот, тяжело вздохнув, сказал, сурово кривя рот:

— По-моему, дурочку порешь, Метелкин. Сам себя даешь в обиду. Тебе предоставляют возможность во всесоюзном, можно сказать, масштабе, а ты отвиливаешь. И нас подводишь. Ну сам посуди, кого мы пошлем? Мартынюка? Кузичева? Так что, ей-богу, квартиры тебе лишиться — пара пустяков.

Машинально сняв каску, Сергей помахивал ею, борясь с желанием запустить в графин с пожелтевшей водой, стоявший на краю стола. Но как ни досадно было, как ни нелепо было срываться сейчас в какой-то неведомый Череповец, а ничего другого не оставалось, и Сергей, напялив каску, проворчал:

— За горло взяли.

— Ну, коли просто так не понимаешь, приходится брать за горло. Иначе с вашим братом не договоришься, — полушутя-полусерьезно сказал Долбунов и, подмигнув Нохрину, с облегчением рассмеялся: — Зарылся в свою квартиру, а там, может, мировая слава ждет.

— Все, Метелкин, бегом в трест! — тоже смеясь, скомандовал Нохрин.

— Ладно, — буркнул Сергей и, уже выходя из кабинета, поймал на себе укоризненный взгляд Киндякова — тот покрутил своим кургузым пальцем возле виска: дескать, это надо же быть таким ненормальным…

Новость, которую принес Сергей, сильно огорчила Надюху, у нее даже разболелась голова, но потом, у профессора, постепенно войдя в работу, она приободрилась и даже снова замурлыкала какую-то песню.

— А может, это и ничего, — сказала она, когда они передвигали в кабинете диваны. — Командировочные получишь, среднесдельный тариф будет идти, а там, в Череповце, глядишь, и премию отхватишь, поездка и оправдается…

Еще сильнее, чем Надюху, новость эта огорчила Христину Афанасьевну. Больше всего ее беспокоил кабинет: «Как же быть, когда вернется Андрей Леонидович? Не может же он сидеть в Москве целый месяц, это же абсурд!» Тогда решено было всем, работникам и хозяевам, немедленно взяться за кабинет.

Намахавшись кистью чуть ли не до полного онемения рук, Сергей отлакировал по второму разу потолок. Затем вместе с Надюхой они поклеили обои в тех местах, где должны были встать книжные шкафы, передвинутые теперь на середину кабинета и накрытые полиэтиленовой пленкой. Простенки и полосы над окнами и дверью Надюха сможет доклеить и одна. Александр помог расставить шкафы по местам, и хозяева, включая Христину Афанасьевну и Павлика, принялись таскать из маленькой комнаты и коридора книги, заполнять ими шкафы. У Александра был составлен четкий план, и он строго следил, чтобы порядок расположения книг, установленный много лет назад, не нарушался.

Надюха заклеивала обоями простенки, Сергей взялся красить панели в коридоре. Возле него то и дело кто-нибудь проходил: то шлепающий тапочками Александр, то легкой походкой, почти неслышно Наталья, то посапывающий Павлик.

Совершив очередной рейс, Павлик подошел к Сергею, стал внимательно следить за тем, как Сергей красит.

— А можно, я попробую? — показал он на каток.

— Попробуй.

Сергей дал ему каток, и Павлик, счастливый, принялся катать сверху вниз по стене. Христина Афанасьевна, возвращавшаяся из ванной в кухню, застрожилась:

— Павлик, не мешай дяде Сереже работать.

— Ничего, ничего, — сказал Сергей.

Христина Афанасьевна ушла, погрозив мальчишке пальцем, Павлик сопел, красил, от усердия высунув язык.

— Павел! — окликнул его проходивший Александр. — Кончай!

— Павлик, отдай дяде Сереже каток, — мягко попросила Наталья.

Павлик продолжал красить, оторваться от катка не было сил, да и вряд ли он слышал то, о чем говорили вокруг него. Сергей терпеливо ждал, глядя, как аккуратно, бережно макает он каток в краску, как ловко подносит к стене и тщательно раскатывает слой за слоем.

Александр, выйдя из кабинета, подошел к Павлику, намереваясь дать шлепка, но сдержался и лишь, взяв за плечи, сильно встряхнул. Очки с бедного маляра свалились и угодили прямо в банку с краской.

— Я тебе говорил? — строго сказал Александр, не обращая внимания на тонущие очки. — Говорил?

Сергей схватил очки за дужку, вытянул из краски.

— Павел, ты заслужил наказание. Сегодня я тебя накажу, — предупредил Александр и пошел в комнату за новой порцией книг.

— Накажи сразу! — с каким-то жалобным вызовом крикнул вслед ему Павлик.

— Не волнуйся, не забуду, свое получишь, — пообещал Александр.

В коридор выбежала Наталья, встревоженная, с парящими на весу тонкими руками, присела возле Павлика.

— Ой, маляр ты мой, малярик! — Она засмеялась, тряпочкой взяла очки у Сергея. — Пошли, мой мальчик, не будем мешать дяде Сереже. Папа сердится, и он прав. Все устали, всем некогда. Пошли.

И она повела его на кухню, под попечительство Христины Афанасьевны.

Сергей снова взялся за каток. Из кабинета вышла Надюха, положила в коридоре свернутые комом обрезки обоев. Улыбнулась Сергею — устало, со вздохом, — дескать, пропади пропадом такая жизнь. Сергей погладил ее локтем, подмигнул, — дескать, держись, казак, атаманом будешь. Она собрала остальной мусор и пошла выбрасывать в уличные баки.

Едва за ней захлопнулась дверь, как раздался звонок. Сергей решил, что это Надюха забыла что-то, и вышел в прихожую. Оказалось другое: бандероль из Москвы. На бандероль сбежались, кто был дома. Сергей тоже задержался из любопытства. Александр, принявший пакет, неторопливо распечатал бандероль, вынул из оберточной бумаги атлас карт по военной истории и великолепно изданную детскую книжку по астрономии.

— От дедушки! От дедушки! — ликовал Павлик.

С жадностью, с нетерпением раскрыл он новую книжку и тут же, в прихожей, прислонясь к зеркалу, стал листать страницу за страницей. Александр бесцеремонно отобрал у него книгу, сказал с невозмутимой твердостью:

— Павел, я обещал тебя наказать, и вот наказание: до завтрашнего утра книгу не получишь. Все, ступай в комнату.

Павлик посмотрел на него так, как будто не верил своим ушам. Одно стекло его очков было мутновато от краски.

— Папочка, я правда-правда больше не буду, — прошептал он, прижимая руки к груди.

— Ты наказан, — ледяным тоном сказал Александр. — Не за то, что красил, а за то, что не слушался. Все.

Глубокая, безысходная печаль отразилась в глазах Павлика, он зашмыгал носом и пошел, шатаясь и роняя слезы.

Христина Афанасьевна, прикусив кулачок, проводила его мученическим взглядом, повернулась к Александру.

— Саша…

— Ничего, — хмуро проворчал Александр, разглядывая книги.

— Да ну тебя! — не вытерпела Наталья, сама готовая разреветься. Она передернула плечами и полетела вслед за Павликом.

Надюха, незаметно вошедшая вскоре после того, как ушел почтальон, и слышавшая всю эту перепалку, лишь покачала головой. Александр же, не чувствуя общую к себе неприязнь, произнес назидательным тоном:

— Ребенка нельзя обманывать — ни в поощрительном плане, ни в плане обещанного наказания.

Часов около одиннадцати Сергей закончил красить панели. Надюха доклеила обои в кабинете и в полном изнеможении вышла к нему в коридор. Вдвоем, из последних сил, собрали они кисти и катки, сложили в ведро, залили водой. У Сергея от усталости плавали перед глазами цветные круги. Надюха осунулась, глаза у нее были темные, печальные, запавшие.

Едва они вышли на кухню, Христина Афанасьевна метнулась к плите.

— Кушать, Сережа, Надюша, кушать! Не выпущу, пока не поужинаете. Прошлый раз ускользнули, а теперь — нет.

— Спасибо, Христина Афанасьевна, никак не можем, — предупредил ее порыв Сергей. — Не хлопочите. Мы дома поедим. Теща блины печет, специально носит. Когда не едим, обижается, думает, брезгуем.

— Ах, вон как, — Христина Афанасьевна засмеялась, изящным движением прижав два пальца к уголку рта.

На прощание Христина Афанасьевна объяснила, что какая-то ее приятельница со дня на день обещает достать моющиеся финские обои. Сергей сказал, что это было бы неплохо, потому что с ними меньше возни: размерил, нарезал и пошел клеить слой за слоем, только пленочку тяни аккуратно — сами клеются.

— Если бы не эта чертова командировка, на той неделе можно было бы подбивать бабки, представлять хозяевам счет, — сказал он Надюхе, когда они вышли на улицу.

— Ничего, ничего. Ты, главное, не волнуйся, как-нибудь выкрутимся, — ответила она, прижимаясь к его плечу.

На Литейном было пустынно и необычайно тихо. Мокрый асфальт блестел мутными полосами, отражая свет витрин и уличных фонарей. Трамваев со стороны Литейного моста не было видно, и, когда вдали показался зеленый огонек такси, Надюха дернула Сергея за рукав:

— Может, на такси?

Сергей заколебался было, но, посмотрев на Надюху, съежившуюся под порывами холодного ветра, махнул рукой:

— Эх, где наше не пропадало! Шиканем на командировочные!

Надюха счастливо засмеялась и уже в машине, такой теплой и уютной с улицы, склонившись к Сергею на плечо, прошептала:

— Ты же завтра уезжаешь…

18

На второй же день после отъезда Сергея в командировку Надюха решилась попытать счастья с помадой, которую вместо денег ей всучила Магда. Захватив с утра пять тюбиков, рассовав их по кармашкам сумочки, она отправилась после работы на угол Садовой и Невского, туда, где гомеопатическая аптека и «Пассаж».

В проходе между колоннами возле аптеки, как всегда, было густо: народ валом валил с Невского и обратно, из перехода в переход, тут же продавали пирожки, мороженое, толклись у телефонов-автоматов. Пижоны, жаждавшие модно подстричься, стояли у дверей парикмахерской, одной из самых фешенебельных в городе. Группами и парами бродили обвешанные фотоаппаратами иностранные туристы. Невский был запружен в обе стороны насколько хватал глаз. Густо было и на проезжей части: машины неслись встречными многорядными потоками, и им тоже не было конца. По средней полосе между несущимися автомобилями прохаживался, как по аллейке парка, милиционер, помахивая полосатым жезлом.

Надюха отошла в угол, к самому входу в гомеопатическую аптеку. Заходить в туалет она побоялась почему-то, решила сначала осмотреться из этого тихого закутка. И то ли вид у нее был такой — человека растерянного и ждущего чего-то неопределенного, то ли какое-то напряжение было заметно на лице, но не успела она присмотреться к толкущимся вокруг нее людям, как возле нее очутились две девицы, одна под стать другой. Высокая тощая была вся какая-то фиолетовая: фиолетовая шапочка набекрень, фиолетовая куртка и чулки фиолетового цвета, губы и даже глаза в густо наведенных ресницах тоже были фиолетовыми. Та, что пониже, была вся зеленая: зеленое пальто по последней моде, с широкими рукавами, зеленые сапоги на высоченном каблуке, трупная зелень под нахально-зелеными глазами и такие же мертвецки зеленые губы.

— Ну что, милочка, потолкуем? — вроде бы в шутку спросила фиолетовая, рассеянно поглядывая по сторонам.

Зеленая придвинулась с другого бока, произнесла отрывисто, еле внятно, не выпуская сигарету изо рта:

— У Зиночки резиночки?

— Помада, — выдавила Надюха, готовая провалиться сквозь землю от стыда.

— Покажи! — сиплым голосом приказала фиолетовая.

Зеленая тотчас, с видом человека, до чрезвычайности озабоченного надобностью позвонить, отошла к автомату.

Надюха вынула тюбик. Фиолетовая презрительно фыркнула:

— Липстик.

— Светлый коралл, — как бы оправдываясь, пролепетала Надюха.

— Поплавок? — не обратив внимания на слова Надюхи, спросила фиолетовая.

— Не понимаю вас.

— Фу, господи, моряк привез, что ли?

— Нет, нет, не моряк, — с такой горячностью возразила Надюха, что фиолетовая понимающе скривилась.

— Забудем, милочка, забудем. Сколько?

— Что «сколько»? — опять не поняла Надюха.

— Сколько толкаешь?

— Пять штук.

— Всего?! — удивилась фиолетовая и, отойдя на пару шагов, словно высматривая кого-то в толпе, вернулась к Надюхе. — Почем?

Надюха смущенно пожала плечами, не решаясь произнести ту цену, которую назначила ей Магда. Фиолетовая поманила ее за собой и пошла в «Пассаж». Не оглядываясь, будто и не давала Надюхе никаких знаков, она прошествовала сквозь весь длинный магазин и в дальнем его конце свернула в туалет. Надюха проследовала за ней. За первой дверью фиолетовая тотчас, едва Надюха вошла, подхватила ее под руку, отвела к рукомойнику, свистяще зашептала в самое ухо:

— Дура ты набитая. Если сотня, две, есть смысл с тобой возиться, если пять — десять — пошла ты вон.

— Шестьдесят у меня, — призналась обескураженная внезапной грубостью Надюха. — По семь пятьдесят.

— Чего! — отшатнулась фиолетовая. — Рехнулась, милочка?

— Мне так сказали, — пробормотала Надюха, заливаясь краской. — Иначе не могу.

— Вот что. — Фиолетовая торопливо достала из сумки пачку «Кента», закурила, щелкнув фиолетовой же изящной зажигалкой. — Липстик по пятерке — и ни копья больше. Махровую тушь возьму по шесть.

Она вдруг отпрянула от Надюхи и двинулась в глубь уборной.

— Погодите! — кинулась было за ней Надюха, но та оскалила свои редкие зубы, испачканные фиолетовой помадой.

— Пошла вон! — прошипела она, скрываясь в кабине.

Только тут Надюха заметила двух сотрудниц в милицейской форме, стоявших у входа и, как показалось Надюхе, глядевших только на нее, Надюху. В первый момент она оцепенела от страха и готова была сама подойти к ним и признаться в своих темных замыслах, но сотрудниц заинтересовала другая женщина, их внимание привлекла, как ни странно, скромно одетая худенькая гражданка с небольшим чемоданом, которая вдруг как-то засуетилась, заметалась, как мышь перед закрытой норкой. Сотрудницы оттеснили гражданку в угол и попросили открыть чемодан. Воспользовавшись их занятостью, едва переводя дух от напавшей икоты, Надюха выскользнула из уборной, успев, правда, заметить в раскрытом чемодане груду пепельных париков.

Вылетев на Невский, она почему-то пошла не в сторону Литейного, по которому могла бы на троллейбусе доехать до профессорской квартиры, как и намеревалась вначале, а совсем в противоположную сторону, к Адмиралтейству, и опомнилась, лишь когда дошла до ресторана «Садко». Ей все казалось, что стоит обернуться, как ее тут же возьмут под локотки молоденькие сотрудницы, пронзительно разглядывавшие ее в уборной «Пассажа», и вежливо предложат пройти «тут рядышком».

Убедившись, что никто за ней не идет, никто ее не выслеживает, переведя с облегчением дух и дав зарок до конца дней своих не связываться больше с такими делишками, она перешла на противоположную сторону Невского и на первом же автобусе поехала к Литейному проспекту.

Работы у профессора было еще очень много. То, что казалось главным и трудоемким — плитка, лакировка потолка в кабинете, побелка потолков в других комнатах, — все это было уже сделано, но сколько еще оставалось мелочей, вроде шпаклевки, затирки и покраски дверей, окон, косяков, плинтусов, батарей. Нетронутой стояла в ожидании рук и кладовка, снизу доверху забитая чемоданами и старыми вещами. Надюха, попробовавшая было клеить обои в спальне, бросила эту затею — одной клеить было несподручно: полосы болтались, ложились косо, с пузырями. И как она ни билась с ними, как ни разглаживала тряпками, ничего путного не получалось. Тогда она решила плюнуть на свою аллергию и взялась за двери и окна — кропотливая, нудная и вредная для нее работа, но никуда от нее не деться. Несколько вечеров ушло на очистку от старой краски, шпаклевку, затирку и прошкуривание. Ночевать она ездила к матери, чтобы хоть на сонную поглядеть на дочурку, по которой скучала.

Как-то днем в управлении ее вызвала в коридор Магда и без всяких околичностей, напрямую спросила, как дела с помадой: удалось ли продать и сколько. Особенно Надюху задело не то, что Магда интересуется своей помадой, а покоробил тон, которым та обратилась. Было в этом тоне нечто властное, хозяйское, холодновато-высокомерное: дескать, я тебе поручила сбыть товар, теперь подошло время отчитаться — изволь! Надюха вспыхнула и от этого тона, и от воспоминания об унизительной своей попытке «торгануть», и от внезапной смутной обиды. Она сказала, что ничего пока не получилось, что вообще не намерена заниматься такими темными делишками и что, если Магда не сможет дать взаймы просто так, то от помады она, Надюха, вынуждена отказаться, потому что ей противно и стыдно толкаться среди разных стерв и фарцовщиц. Магда удивленно смерила ее взглядом, усмехнулась не без презрения и потребовала, чтобы завтра же вся помада была возвращена. Надюха сказала: «Ради бога!» Ее так и затрясло от негодования.

Помада была возвращена на другой же день, при этом они не обмолвились ни единым словом. Магда сохраняла надменный, холодный вид, Надюха сунула ей сверток и ушла с острым ощущением надвигающейся беды. Предчувствие беды возникло раньше, еще когда узнала она от Сергея, что посылают его в Череповец. Именно тогда что-то натянулось в ней и тревожно звякнуло — тихо, вкрадчиво, едва слышно. Теперь же в ней набатом било тревогу: до первого июня оставалось всего восемь дней, а денег ждать больше было неоткуда, кроме как от профессора за ремонт квартиры. Но ремонт затягивался, следовательно, и расчет тоже отодвигался. Клянчить деньги до полного окончания работы было неудобно, от этого попахивало слишком явным вымогательством, какой-то дешевкой. Надюхе всегда было противно, когда другие в таких случаях требовали с хозяев аванс. Оставалась, правда, слабая, очень слабая надежда на отца: может быть, он все же откажется от дачи в последний момент, даст им рублей пятьсот на полгода. Хотя шансов на то, что отец переменит свое решение, почти не было: о даче он мечтал с давних лет, потихоньку откладывал каждый месяц и теперь, в начале лета, когда дача наконец наклевывалась, вряд ли станет отказываться от нее.

Кондратий Васильевич, вот уже год как бросивший курить из соображений экономии, заметно погрузнел за эту зиму, поседел, лицо его сделалось одутловатым, какого-то сероватого оттенка. Все чаще потирал он, морщась, левую сторону груди. Руки его, черные, заскорузлые от вечной возни с резиной, подрагивали, когда он подносил кружку с чаем ко рту.

Поздно вечером, вернувшись от профессора и переговорив предварительно с матерью, Надюха улучила минутку и подсела к отцу на диван. Оленька уже давно спала в соседней комнате, Люба там же корпела над учебниками, готовясь к экзаменам на аттестат зрелости. Ольга Трофимовна расстилала постель. Отец настроен был вроде бы благодушно: он очень переживал за исход борьбы португальских коммунистов и был буквально влюблен в Алваро Куньяла, а нынче в вечернем выпуске последних известий по телевизору передали обнадеживающие сообщения. Ольга Трофимовна, видя нерешительность дочери, сочувствуя ей и стараясь облегчить начало разговора, сказала как бы невзначай:

— Отец, слышь-ка, столько лет с тобой живу, а все не пойму, добрый ты или злой… К тебе дочь твоя ластится, а ты даже не замечаешь.

Надюха, и вправду, в каком-то внезапном порыве прижалась к отцу, склонила ему на плечо голову, неловко погладила его по шершавой руке.

— Папка, у нас квартира горит, — призналась она, не мудрствуя лукаво. — С ремонтом у профессора не успеваем, а больше занять негде. Отложи дачу на год, дай нам пятьсот рублей. За зиму вернем.

Ольга Трофимовна бросила взбитые подушки в изголовье кровати, подбоченясь, подошла поближе. Отодвинувшись от Надюхи, он, испуганно вытаращив глаза, глядел то на дочь, то на жену. И по тому, как твердела складка над переносицей, как грозно сходились седые брови и как сжимались в прямую резкую дугу губы, стало Надюхе ясно, что не сдвинется отец со своей точки, не простит Сергею когда-то брошенные сгоряча слова: «И без вас обойдемся».

— Да вы что, спятили?! — с возмущением воскликнул Кондратий Васильевич. — Заявление подано, резолюции все есть, завтра-послезавтра деньги вносить, а они — отложи! Нет уж, субчики, как умели жениться, так и жилье умейте добывать. Скажите спасибо, что прописку позволил твоему… — Кондратий Васильевич глянул через плечо на сразу приунывшую Надюху и, видно, сдержался, не произнес обидного слова, которое вертелось у него на языке. — Знаешь поговорку: любишь кататься, люби и саночки возить? Говорено было вам в свое время: не транжирьте, не графы, не министры, думайте о завтрашнем дне, а вы все трень-брень. Вот вам трень-брень! Я от дачи никак не могу отказаться. Я ее заработал! Под конец жизни!

Он вскочил и зашагал по комнате, показавшейся Надюхе вдруг какой-то узкой и неуютной, загроможденной старыми, отжившими свой век вещами.

— Я об этой даче, может, еще в войну думал, — хриплым, глухим голосом говорил отец. — В тех вонючих окопах у Колпина заживо гнили три зимы кряду. Когда било и дырявило осколками и захлебывался грязью в Польше и Германии. Я эту дачу на брюхе себе и вам выползал, а вы еще палец о палец не ударили, чтоб вам персональные квартиры предоставлять. Вот вам, шиш на постном масле! Пусть-ка зятек, зятек поползает с мое, сколько нам пришлось, а потом попрекает.

Надюха сидела с низко опущенной головой, слезы текли по ее щекам, и она никак не могла справиться с ними — текли и текли, как у психопатки. Она уже не слышала, о чем еще говорил отец, что возражала ему мать, — она думала лишь об одном: как не показать слез, как сдержать рвущийся из души крик, как пересилить желание кинуться на диван и разрыдаться. Такого с ней еще никогда не случалось…

Стиснув зубы, отвернув голову, она поднялась, окаменело постояла, словно в раздумье, и, механически передвигая ноги, ушла в другую комнату. Вслед за ней выскочила мать, прижала голову к груди, забормотала что-то утешающее. И тогда Надюха дала себе волю: вся горечь, копившаяся неделями и месяцами, вся усталость от долгих трудных поисков жилья, мытарств у старухи, ежедневного мотания на городском транспорте на работу и с работы, вся накопившаяся тоска по дочери, с которой была практически разлучена целыми днями и виделась лишь урывками по вечерам, когда забирала из яслей, а потом — садика, и рано утром, когда собирала и уводила в чужие руки, — вся эта тяжесть вдруг подломила в ней какие-то опоры, казавшиеся прочными и нерушимыми, и у нее началась самая настоящая истерика. Она рыдала в голос и, как ни старалась перестать реветь, не могла остановиться. Ольга Трофимовна сбегала на кухню за валерьянкой, закрыла дверь на крючок, чтобы еще больше не разгневать отца. Люба, испуганная, замученная уроками, дрожала мелкой дрожью и тоже готова была расплакаться, глядя на сестру.

Ночь прошла тревожно. У отца вскоре после разговора вдруг схватило сердце. Валидол, которым он давненько спасался, на этот раз не снял боли, и тогда пришлось бежать к соседям, звонить по телефону, вызывать «неотложку». Пожилой сухощавый врач измерил кровяное давление, посчитал пульс и, сделав какой-то укол, велел недельку полежать спокойно, без всяких волнений. Еще он велел вызвать утром врача из поликлиники.

Назавтра, несмотря на уговоры Ольги Трофимовны послушаться врача и остаться дома, Кондратий Васильевич ушел на работу. Выпил чаю покрепче и двинул, надев потертый плащ и напялив выцветшую кепчонку. Вставать ему приходилось раньше всех в доме — завод, где он работал вулканизаторщиком, лет пять назад перевели на окраину, и Кондратий Васильевич, привыкший к своему коллективу, терпеливо мотался, тратя по три часа в день на дорогу. Вслед за ним уехала Ольга Трофимовна; ее завод был почти в самом центре города, но в другой части, не в той, где находилось Надюхино РСУ.

Надюха встала разбитая, будто всю ночь не смыкала глаз. Оленька тоже спала плохо и теперь, когда Надюха собирала ее в садик, капризничала, принималась реветь, брыкалась, отказываясь от еды. Надюха нервничала, прикрикивала на девочку, зато Люба ходила возле нее, как наседка, сулила ей и кошечку, и птичку, и конфетку, и пряничек мятный, и обещала, что в садике покажут по телеку маленьких веселых зайчиков, серого волка и еще одного зверька «во-от с такими ушами и во-от с такими усами». Оленька стала гадать, кто бы это мог быть: тигр? кот? козел? Так, гадаючи, она и позавтракала, и дала себя одеть, и ушла с Надюхой в утренний озабоченный, спешащий город.

На работе Надюху ждал сюрприз: письмо от Сергея. Видно, догадался, что она ночует теперь у отца и по адресу старухи посылать бесполезно. А по адресу отца не захотел. Письмо вручила ей секретарша. Надюха, не распечатывая конверт, вышла во двор, на дальнюю скамейку и только там, в одиночестве, прочла письмо.

«Милые мои, хорошие, — писал Сергей. — Привет вам от вашего Сереги-носороги из города Череповца. Сижу я тут в лучшей гостинице, ем-пью по талонам, за госсчет. Каждый день лекции, кинофильмы. Только не художественные, а все про строительство — то про КамАЗ, то про Саяно-Шушенскую ГЭС, то про БАМ. Вот куда бы податься годика на три! На пять таких квартир заколотили бы! Одного работягу на БАМе спрашивает корреспондент (это в кино): сколько вы получаете, довольны ли заработками? Он палец вскинул: во! Сотни четыре, как минимум, говорит. Морда так и лоснится. Там, конечно, хорошо, но зато у нас Питер! Лично я страшно тоскую по городу. Даже во сне видел места, которые видны со стены. А может, потому, что вы там? Бог с ними, с этими тысячами, как-нибудь вырулим с кооперативом. Так мне кажется.

Главных соревнований пока не было — только пробы. Завтра начнут хронометрировать. За первое место, говорят, дадут премию с дипломом. Хорошо бы сотни три отхватить, а? Ребят много, из разных мест. Есть и девчата, но, сама знаешь, я ведь у тебя, как Иисус Христос, за такой женой, как ты, они мне безо всякого интереса. Так что хоть поэтому не психуй. Живу я в комнате на двоих. Сосед Чумак. Это не прозвище, а фамилия. Зовут Василь. Хороший парень, из Минска. Серьезный и молчаливый. Белорус.

Есть ребята — очень даже неплохо кладут, но в основном — салаги. На первой пробе меня обошел один только Димка Шакарян из Еревана. Димкой его назвал отец в честь друга, погибшего на войне. Димка — так и в паспорте, полное имя. Странно, пока не привыкнешь. Так вот, на второй пробе я вышел на пять кирпичей вперед. За это, представляешь, Димка подарил мне кофемолку. Теперь я у него первый джан, то есть друг по-армянски. Кофемолка, говорит, из Еревана, нигде в мире таких не найдешь, только в Ереване. Пей, говорит, дорогой, на здоровье. Приезжай в Ереван, лучшим гостем будешь, по всей Армении прокачу. У него машина, и у тестя машина, и у брата — «Запорожец». Целый чемодан коньяку привез, одну бутылку отдал мне. Широкая душа. Черный, лохматый, как леший на пружинках. По-русски говорит плохо, но понимаем друг друга без слов, когда кидаем кирпичи на соседних стенках. Работает как заводной, кричит, поет, с девчатами успевает перемигиваться, а швы — струночками. Золотые руки. С ним у меня и будет битва, а остальным могу дать фору десять — двадцать кирпичей.

Короче, соскучился, свербит, рвусь домой. Если удастся, завтра-послезавтра смотаюсь, хотя тут все так хитро, что могут не оплатить командировку.

Как ты там? Как Оленька? Смотри, не крась без меня, а то приеду — врежу. Смотри, Надька, капитально прошу, не притрагивайся к краске, а то опять будешь чесаться до крови, как в прошлый раз. Я эту покраску — раз-два и в дамках. Привет родным, профессору — персональный. Целую, обнимаю, чего и себе желаю. Сергей».

Письмо взбодрило Надюху, настроение поднялось, и все было уже не так беспросветно и ужасно, как казалось вчера. Спокойный тон письма, забота Сергея о ней, Надюхе, скрытая за всем этим теплота и, конечно же, любовь — все это придало ей уверенность и новые силы. Она решила, что сможет поговорить с Христиной Афанасьевной, и точно, вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, ей стали приходить в голову слова, которыми вполне достойно, не роняя себя, можно было бы начать разговор об оплате вперед, под честное слово.

Обедать она пошла в столовую, где, как обычно, обедало большинство строителей с капремонта. В раздаточном зале ей встретился Мартынюк — краснорожий, ухмыляющийся, похмельный. Он нес полный поднос еды, из кармана, судя по крышечке, торчала бутылка пива.

— Ну как там Метелкин, соревнуется? — просипел он, тормозя на ходу и делая странные зигзаги подносом. — Ох, девка, напрасно отпустила.

— Почему напрасно? — изображая удивление и, как всегда, не принимая Мартынюка всерьез, спросила Надюха.

Он качнулся к ней, заговорщически подмигнул — дескать, разговор между нами — и прошептал:

— Смотри, отобьют залетные каменщицы.

— Ой, напугал! — расхохоталась Надюха, думая, что Мартынюк выступает в своем обычном репертуаре.

— А тебе шляпку надо носить, — расхохотался и Мартынюк. Глазки его, хотя он и смеялся, блестели недобро, зло.

— Почему шляпку, зачем? — не поняла Надюха.

Мартынюк еще ближе придвинулся к ней — она почувствовала его отрывистое дыхание, запах винного перегара.

— Ро́жки видать, а под шляпкой не так заметно будет…

Снова подмигнув, с высунутым кончиком языка он крутанулся на месте и поколесил к свободному столику.

Ошарашенная в первый момент, Надюха стояла, презрительно фыркая и не зная, что предпринять. Она выросла и всю жизнь провела среди простых людей, которые не очень-то деликатничали и выбирали слова. Она и сама могла при случае, как у них говорилось, «перепустить через левое колено», но все это бывало больше в шутку, без подлого, ехидного подъедания, скорее — от привычки перекрикиваться и переругиваться на лесах при мелких задирах в работе. Теперь же в словах Мартынюка было другое: какой-то коварный расчетец, может быть злоба, желание отомстить за что-то Сергею. Почувствовав это, Надюха вдруг вскипела вся, кинулась за Мартынюком. И не успел он поставить поднос на стол, как она хлестанула его наотмашь сначала по одной щеке, потом, развернувшись, — по другой.

— Это от меня лично, а это — от Сергея.

Мартынюк, руки которого были заняты, замычал, мотанув головой, и присел от неожиданности. Надюха снова занесла руку, но сдержалась и гневно предупредила:

— Ты, блин горелый, еще будешь нести пакости, не так получишь.

Она смерила его негодующим взглядом и, круто повернувшись, пошла к раздаче. Ее всю трясло, она не замечала, что ставит на поднос. Только у кассы, когда подошла очередь рассчитываться, она ахнула: пять закусок, два вторых и ни хлеба, ни чаю. Она извинилась перед кассиршей, побежала менять блюда.

Ела она быстро, сосредоточенно, не поднимая глаз от тарелки. Мысли ее бродили вокруг тревожного, больного, расцарапанного грязным намеком. Собственно, до самого последнего времени, а точнее — до Первомая, все у них с Сергеем было чисто и ясно: ни она ни на кого не поглядывала и ни о чем тайном от мужа не помышляла, ни Сергей, насколько ей было известно. После праздника донесли ей бывшие ее товарки по бригаде про вечер в общежитии и посоветовали, чтобы приглядела за своим муженьком, попридержала его на коротком поводке, а то как бы не заиграл на стороне с какой-нибудь чернявенькой. Говорили и про то, что, дескать, когда жена блондинка (а Надюха была блондинкой), так мужей обязательно тянет к брюнеткам, так что, дескать, гляди в оба: хотя та брюнетка и хороший человек, но тут, как говорится, чем лучше, тем хуже. На кого намекали доброхотные товарки, Надюха поняла сразу, потому что и сама подмечала не раз, как Ирина Перекатова постреливает глазками в Сергея, не раз перехватывала ее тягучий, такой понятный ей, бабе, взгляд. Да и вся эта история с лаком: ведь Надюха спрашивала у нее про лак, та ей отказала, а Сергею сама предложила — как это понимать? Заигрыши, конечно, заигрыши…

Надюха не была ревнивой, но боязнь, что Серега, ее первый и единственный, спутается с какой-то другой женщиной, была для нее оскорбительна. Острая, жгучая обида вспыхивала в ней при одной только мысли об этом. Она была гордая, с особенно развитым чувством достоинства, и никому никогда до Сергея не позволяла притрагиваться к себе — даже в шутку. В школе ее прозвали «недотрогой». Она и сама не смогла бы себе объяснить, как это вдруг, так легко, на лесах, во время работы, с первого взгляда влюбилась в того крепкого статного солдата, которого даже не знала, как и звать. Никакие другие парни или мужчины, самые-самые наикрасивые и самые-самые наиразвеселые, ее просто не интересовали — она была однолюбка.

Тревожное чувство не покидало Надюху, ей казалось, будто вот-вот случится что-то ужасное, непоправимое, если она не будет действовать. В тот же вечер она решилась и во время ужина завела с Христиной Афанасьевной осторожный разговор. Начала издалека, рассказала про свое детство, про суровый нрав отца, про вечные нехватки в доме, про нынешний узел, который никак не распутать самим, собственными силами. Христина Афанасьевна слушала внимательно, сочувственно поддакивала, сокрушенно вздыхала. Видно, она уже догадывалась, куда клонится разговор, потому что, когда Надюха приумолкла, печально поджав губы и не решаясь обратиться с такой, казалось бы, естественной теперь просьбой дать аванс, предложила сама:

— Надюша, я, право, не знаю, как вам сказать, чтобы не обидеть невзначай, но, может быть, именно сейчас вам нужны деньги?

Надюха так и встрепенулась от ее слов, в благодарном порыве схватила ее руку, стиснула.

— Христина Афанасьевна! — воскликнула она. — Вы такая, такая… Спасибо вам!

— Подождите, я позову Сашу, — сказала Христина Афанасьевна. — Я почти не выхожу, неважно себя чувствую. На нем сейчас все закупки.

Она поднялась из-за стола, вышла из кухни. Вскоре вернулась, вслед за ней вошел в кухню Александр. Он весь вечер сидел в кабинете, Надюха впервые увидела его теперь.

— Вы хотите получить аванс? — напрямую, без обиняков спросил он, глядя на Надюху.

— Да, если можно, — спокойно ответила она, ощущая внезапный прилив решимости, уверенная в своем праве.

— Строго говоря, положено так: вы нам работу, мы вам расчет, — сказал он не моргнув глазом.

— Саша, — с мягким укором напомнила Христина Афанасьевна.

— Нам срочно нужны деньги, — отчеканила Надюха, не отводя взгляда.

— Ну хорошо, — согласился он. — Сколько, вы считаете, должен я вам дать?

— Двести рублей, — отрубила Надюха.

Ни единая жилка не дрогнула на лице Александра, он молча вынул из заднего кармана брюк туго набитый бумажник, молча отсчитал десятками два раза по десять, причем, отсчитывая, клал деньги перед Надюхой двумя стопками, как опытный кассир в кассе, чтобы было видно и наглядно: две стопки по десять десяток.

— Все? — спросил он, повернувшись к Христине Афанасьевне.

Та кивнула, и он тотчас ушел в кабинет. Когда скрипнула резко прикрытая дверь кабинета, Надюха, словно очнувшись от дурного сна, замотала головой от внезапной боли в висках.

Христина Афанасьевна тяжело вздохнула. С болезненной улыбкой на осунувшемся лице она села напротив Надюхи. Помассировав кожу на лбу и под глазами, она отвела руки, вскинула голову, сказала:

— Все хорошо, Надюша! Не обращайте внимания. У каждого свои странности. Он у нас в бабушку…

Надюха собирала деньги, и руки ее мелко дрожали. Она никак не могла сообразить, сколько же теперь, с этими двумя сотнями, набиралось у них денег: то ли тысяча семьсот пятьдесят, то ли на сотню больше. И только дома, собрав все деньги и пересчитав их, она вспомнила, что сто рублей они вернули Майе Чекмаревой, поэтому всего набиралось пока что тысяча семьсот пятьдесят рублей.

19

Из Череповца Сергей вернулся двадцать пятого мая, поздно вечером.

Выглядел он отдохнувшим, посвежевшим. Он даже чуть загорел, и от него, когда он обнял Надюху, пахнуло вином. Надюха была так рада, так истосковалась по нему, что не отходила от него ни на шаг. Сергей тоже был рад, но и обеспокоен состоянием жены: опять у нее руки от предплечья и выше покрыты густой сыпью, а в глазах усталость.

Перед ужином Сергей вытащил из чемодана кофемолку и бутылку коньяка — подарки Димки Шакаряна. Вынул и приз, транзисторный приемник «Сокол», полученный за третье место. Первые два, как сказал он, «уплыли из-под самого носа». Надюха смеялась, счастливая, разглядывала подарки, крутила приемничек, и он пищал, заливался музыкой — работал отлично на всех диапазонах. Надюхе все было интересно: и где он там жил, и что за ребята были на слете, и как проводились соревнования, и кто обошел его и взял первое и второе места.

— Наверняка Димка Шакарян, — предположила она, но Сергей, к ее удивлению, покачал головой:

— В том-то и фокус, что и меня, и Димку обошел Егор Алендеев. Чуваш, из Чебоксар. Молчаливый такой, тихий, не пьет, не курит. Все ходил, посматривал, на пробах не вырывался — хитрый, как бес. Мы с Димкой орем, гудим на весь поселок, выкладываемся на пробах, а он все в сторонке. Засек все наши приемы, на ус намотал и в последний день выдал: на двадцать пять кирпичей обошел Димку, а Димка — меня на шесть кирпичей. При одном и том же отличном качестве. Так что премия, две сотни, — Алендееву, а нам с Димкой — по транзистору.

— Вы, наверное, на контролерш заглядывались с Димкой, — подъела его Надюха, стараясь говорить легко, шутливо, и это ей удалось: Сергей не заметил скрытой тревоги.

— Ага, — охотно подхватил он, — там такие комсомолочки были — дети разных народов… Как посмотришь, так кирпичи из рук вываливаются.

— Такие некрасивые?

— Наоборот!

— Ага, значит, я права!

— Как всегда…

Надюха, собиравшаяся было рассказать про эпизод с Мартынюком, как она начистила тому физиономию, решила смолчать. Таким милым был ее Серега, таким довольным, а она чувствовала такую усталость и в то же время — такую раскованность и такое расслабление, что не хотелось ни омрачать его радости, ни взвинчивать себя на ночь.

Так бы и закончился благополучно этот натянутый для нее и игривый для него разговор, если бы не дернуло Сергея поддразнить ее, подшутить:

— Одна особенно клеилась ко мне, Галочка-уралочка из Свердловска. «Ах, Сережа, какой вы серьезный, даже не улыбнетесь. Ах, Сережа, вы так хорошо танцуете, но почему-то держитесь на расстоянии. Ах, Сережа, мы с вами одного роста, глаза прямо в глаза, с вами так хорошо танцевать…»

Подражая якобы жеманному тону Галочки-уралочки, Сергей жестами, взмахами рук, движениями тела показывал, как она льнет к нему и как это ему противно. Однако ожидаемого смеха — звонкого Надюхиного смеха — не последовало. Надюха вдруг, к полному недоумению Сергея, прикрыла глаза ладошкой, рот ее судорожно искривился, и по щекам потекли слезы. Сергей опешил от такого поворота, он не знал, что сказать, как отнестись к столь внезапному и, как ему показалось, беспричинному огорчению Надюхи. Никогда не проявляла она ревности, никогда не следила за ним, не проверяла, как некоторые, каждый шаг, всегда верила на слово, с кем бы, где бы и как бы долго он ни задерживался. Нет, это была не ревность…

Сергей осторожно, с какой-то даже боязнью отвел ее руку и поразился еще больше, увидев гримасу обиды, боли и горя, исказившую ее лицо. «Во дает!» — ошеломленно подумал он, мысленно проклиная себя за этот дурацкий розыгрыш.

— Надюха, ты что? Сдурела? Чего ты, спрашивается, ревешь?

Он выпустил ее руку, и рука безвольно упала ей на колени.

— Так что-то… — пробормотала Надюха, виновато взглядывая на Сергея сквозь слезы. — Ничего, ладно?

Он неуклюже, в порыве жалости к ней, прижал ее голову к себе, стал гладить мокрую щеку, растрепанные волосы.

— Ну, ну, дурочка, я же все придумал, тебя потешить, а ты…

— Нет, нет, Сереженька, не думай, верю тебе. Но прошу, очень прошу, не обманывай… Я не смогу… Понимаешь? Не смогу…

Кое-как он успокоил ее, клянясь, что ничего у него не было в командировке, никаких Галочек, что с утра до вечера шли занятия и пробы, а потом сидел как проклятый в гостинице, готовился к экзаменам. Надюха кивала, соглашалась, веря ему, но то и дело всхлипывая помимо воли и снова заливаясь слезами. Наконец он прикрикнул на нее, — дескать, хорошо же она встречает его после такой трудной командировки, и Надюха взяла себя в руки.

Она рассказала ему последние новости: отец купил-таки дачу (помог фронтовой дружок), сейчас оформляет документы; Оленька у мамы, чувствует себя хорошо; все только и мечтают о том дне, когда смогут выехать на эту дачу; профессор все еще в Москве, работы осталось на день-два, но до сих пор нет финских обоев, поэтому прихожая задерживает. Сказала она и про аванс, полученный у Христины Афанасьевны, намеренно не передавая всех подробностей того неприятного разговора. Сергей, вспомнив про деньги, принес из передней свой кошелек и торжественно вручил Надюхе тридцать рублей, сэкономленные им в командировке. На его вопрос, почему Надюха ничего не говорит про Магдино обещание дать взаймы, Надюха только пожала плечами — дескать, кто ее знает.

— Но ты ей напоминала? — сердито спросил Сергей. — Она же такая, ей прямо надо, без всяких церемоний.

— Да, говорила, обещает, — уклончиво ответила Надюха. — Ладно, не волнуйся, завтра опять напомню.

Сергей пытливо посмотрел на нее, чувствуя какую-то недосказанность в ее словах, какое-то даже легкое раздражение, проскользнувшее в голосе и взгляде, но учинять дотошный допрос на ночь глядя не решился.

Полдня у Сергея ушло на отчет за командировку, беганье по кабинетам и разговоры — сначала у Долбунова, затем в тресте. Поездка была одобрена, Сергея всюду хвалили, подсмеивались над его и Димки Шакаряна простодушностью, в шутку советовали учесть опыт и в следующий раз быть похитрее. Заодно со всеми документами Сергей оформил и справку в институт о переносе экзаменов на осень по причинам производственной необходимости, справку подписал ему начальник треста и обещал при этом позвонить своему приятелю, декану факультета гражданского строительства, чтобы поддержал в случае чего.

В столовой, в обеденный перерыв, когда он стоял в очереди к раздаче, к нему подошла Мария Кошелева, отделочница из звена тети Зины, и передала записку от Ирины.

«Сережа, — писала она, — я надумала брать расчет, перехожу в другое РСУ. Занеси квитанцию за лак. Помнишь? Нужно срочно. Ирина».

Сергей, ругнув себя за забывчивость, начал рыться по всем карманам и вскоре нашел квитанцию в записной книжке.

После обеда он прямо направился к дому, где еще совсем недавно клали стенку с Кузичевым и Мартынюком. Теперь здесь заканчивались отделочные работы и часть лесов была уже убрана. Кремово-чистый фасад под новой крышей приятно радовал глаз, и Сергей даже приостановился, любуясь отточенной правильностью круглоарочного фриза в антаблементе.

Когда он подошел к столярке, ему показалось, будто внутри, за мутными пыльными стеклами, кто-то вдруг отпрянул от окна как бы в испуге. Он приостановился — да, какая-то еле видимая фигурка плавно отходила вглубь, расплываясь в сумраке помещения. Он толкнул дверь и вошел в столярку.

Из-за плит, прислоненных к стене, сквозь переплеты рам на него глядела Ирина. Он присвистнул, невольно рассмеявшись.

— Чего прячешься?

Она вышла из угла, стряхнула с телогрейки древесные опилки. Пожимая обвислыми плечиками и зябко ежась, подошла к верстаку, пнула резиновым сапожком подвернувшуюся щепку.

— Ухожу я, Сережа, — тихо сказала она, не спуская с него блестящих черных глаз. — Ухожу, ухожу, ухожу…

— Что так?

— А так… Ухожу, и все. — Она взяла его за пуговицу плаща, потянула к себе, но тут же выставила ладошку, чтобы не приближался слишком. — Так надо, Сереженька…

Сергей смотрел в ее лицо, смугло-бледное, с нежной, чистой кожей, в ее грустные то открытые, то прячущиеся за густыми ресницами глаза и чувствовал какую-то вину перед ней: не из-за него ли она уходит? Однако, помимо его воли, приходило к нему и какое-то облегчение.

Он достал квитанцию. Она взяла, сунула за подвернутый рукав телогрейки.

— Ну, как у тебя с жильем? — спросила уже другим, каким-то отчужденным тоном. — Собрали деньги?

Сергей махнул рукой.

— Еще семьсот — как до Арарата.

Она отвернулась к окну, помолчала и, не глядя на Сергея, сказала:

— Возьми двести рублей. У меня лежат ни к чему. Потом отдашь.

Протянула кулачок, разжала, и Сергей увидел перетянутую резинкой пачку денег, казавшуюся на ее маленькой ладошке огромной и внушительной.

Только на короткий миг обдало его соблазном взять у нее деньги, но он тотчас вспомнил Первое мая, застолье, танец и ее застенчивый разговор про брючный костюм, который ей так нравился на другой. К тому же гордость не позволила ему брать деньги. Он сжал ее кулачок вместе с деньгами и отвел ее руку.

— Нет, Иринка, спасибо, нам обещали.

— Да? — спросила она недоверчиво. — Не врешь?

— Честное пионерское! Наберем.

— Ну смотри…

В порыве благодарности к ней, чувствуя вину и горечь от невозможности как-то помочь ей, он обнял ее, мягкую, податливую, прижал к себе и крепко поцеловал в губы. Лицо ее стало совсем белым, она слабо оттолкнула его от себя, сказала чуть слышно:

— Иди, иди, Сережа, прошу тебя…

От порога он улыбнулся ей, стараясь подбодрить, весело подмигнул — она глядела на него пустыми, без всякого выражения глазами, машинально прижимая к груди кулачок с деньгами.

По пути на новый свой участок он оказался снова возле арки с решетчатым верхом, перед входом во двор, где жила Екатерина Викентьевна со старухой матерью и девочкой, которым он обещал заделать дыру в полу. Он приостановился, подумав, что, может быть, взять да прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, вернуться в столярку, напилить пять досочек, сбить их поперечинами, захватить гвоздей, молоток и в час все закончить, освободиться от долга, но, вспомнив, что опять надо будет разговаривать с Ириной, мучить ее, отказался от этой затеи, решив сколотить крышку на том, новом участке.

Вечером Сергей и Надюха взялись клеить обои в профессорской спальне. Работали четко, слаженно: Сергей на стремянке выравнивал верх, Надюха снизу следила за ровностью линий, совпадением рисунка. Обои были нарезаны, обтирочных тряпок было вдоволь, и за два часа спальня была готова.

Сергей в уме, пока клеили, прикидывал кубы, метры, множил, складывал и как ни проверял, а получалось не меньше четырех сотен. Страшной была эта сумма, но и заманчивой — пусть сам профессор возьмет счеты и проверит все до копеечки. Премию обещал, но это бог с ним, на его усмотрение, а он, Сергей, напоминать не будет, свое законное получить бы… Итак, за вычетом аванса ожидался расчет у профессора в две сотни рублей, следовательно, на двадцать седьмое мая общий итог будет — одна тысяча девятьсот пятьдесят. Недостающие пятьсот пятьдесят Сергей предполагал раздобыть через начальство: попросить отпускные — сотни три на двоих, а уж двести-то рублей он вырвет у Магды, как бы она ни крутила хвостом…

Вечер двадцать шестого мая у Сергея ушел на докраску дверей и окон, Надюха, чтобы не дышать краской, не приходила совсем — сразу после работы уехала в садик за Оленькой, впервые за много дней взяла ее домой.

Наконец наступил день расчета, двадцать седьмое мая. Работы оставалось на час, на два — покрасить полки в кладовках, кое-где подправить панели да оклеить прихожую финскими обоями, если они появились.

— Вы один? — спросила Христина Афанасьевна вместо приветствия и, пригласив его жестом внутрь квартиры, торопливо ушла.

Он прошелся по коридору, потрогал ногтем сохнущую краску, погладил обои в маленькой комнате, куда уже были перенесены стол и кресло Александра. Заглянул в кабинет. Кругом никого: ни Павлика, ни Натальи, ни Александра. И сама Христина Афанасьевна куда-то исчезла — необычайно тихо, пусто в квартире. Сергей вернулся в кухню, присел на стул возле холодильника. Из неплотно закрытого крана капала вода, на плите кипел чайник. Странно, очень странно нынче у профессора. Ему бросился в глаза беспорядок на кухонных тумбах: груда грязной посуды, миски с водой, мясорубка с крупинками засохшего мяса, недопитый чай, соковыжималка, открытые банки с вареньем, какие-то коробочки, лекарства; тут же, среди горчичников и скомканных газет, резиновая грелка. Как будто кто-то впопыхах делал разом двадцать дел: готовил пищу, искал лекарства, давил ягоды, крутил мясо и, между всем этим, ставил кому-то горчичники. Сергей вышел в прихожую, проверил, достаточно ли натянулись газеты. Да, газеты натянулись хорошо, можно было накатывать обои.

— Сережа!

Ага, вот наконец и хозяйка. Сергей вернулся в кухню. Христина Афанасьевна разбирала завалы на столах, раскладывала по коробочкам лекарства и то и дело тяжко вздыхала, притрагиваясь пальцами к краешку рта и к вискам. Вид у нее был утомленный.

— Вот видите, Сережа, как бывает. Вчера поздно вечером возвратился Андрей Леонидович. Так все радовались, а ночью плохо, сердечный приступ, «скорую» вызывали. Утром — опять. Врач строго-настрого велел лежать, не двигаться, никаких волнений. Видите, как…

Она стояла перед ним, маленькая, щупленькая, с тревожными, как бы потухшими глазами, со сморщенным, опавшим лицом.

— Сердце? — нелепо от внезапной растерянности спросил Сергей.

Она кивнула и, задумавшись, долго смотрела перед собой горестным, застывшим взглядом. И вдруг встрепенулась, взмахнула, как Наталья, руками.

— Сережа, вы уж нас не браните, но обоев в прихожую все еще нет. Да, честно говоря, сегодня как-то и не до них. Может быть, нам рассчитаться, а обои как-нибудь позднее?

Вошел Александр, быстрым твердым взглядом окинул Сергея, протянул руку, пожал, как всегда, энергично и крепко.

— Саша, — повернулась к нему Христина Афанасьевна, — я вот говорю Сереже, может быть, рассчитаться сегодня, а прихожую — попозднее, когда принесут обои?

Александр приподнял брови.

— Хорошо, — наконец согласился он и, крутнувшись на каблуках, вышел из кухни.

Христина Афанасьевна, поджав губы, с недоумением и горечью посмотрела ему вслед.

— Ничего, Сережа, сейчас, — сказала она.

Александр пришел с большим бумажником из тисненой кожи, листками серой бумаги и ручкой. Небрежно сдвинув с края стола посуду, разложил листки и бумажник.

Сергей думал, что они сядут сейчас рядом, возьмут карандаши, тихо-мирно, по-любовному распишут работу и на глазок, с прикидкой определят деньги. Но только глянув на серый рулон в руках Александра, Сергей понял, что все будет не так. На нескольких листках печатным, машинным шрифтом, аккуратно были высчитаны все помещения, каждое помещение — на отдельном листке. Метраж стен, потолков, вид работы, госрасценки, нормы времени, качество, сумма.

Сергей тупо глядел в ровные красивые ряды чисел и ничего не понимал. «Видишь? Видишь?» — повторял Александр, тыча то в одну строчку, то в другую. Подспудно, неосознанно Сергей принял внезапное решение: не проверять, не торговаться, не пересчитывать — взять, сколько даст, и сразу, не мешкая, уйти. Уйти и забыть. Обои в прихожей пусть клеит сам расчетчик…

— Ну, ну, сумму давай, — морщась, с нетерпением сказал Сергей.

Александр развернул последний листок — двести девяносто семь рублей шестьдесят три копейки. И под суммой отпечатано крупными буквами: «Кислицын», «Метелкин». «Вот тебе и по науке!» — ошарашенно подумал Сергей. Ну уж никак не меньше четырехсот ждал он, а тут… Его даже замутило от едкого, небывалого чувства жалости к себе. Что же это? Неужели не понятно им, какую бешеную работу провернули они с Надюхой? Как пластались тут, таскали старинную гробовую мебель, вытаскивали мешками мусор, лампочки протирали! Работали не за страх — за совесть! И вот тебе расчет: за вычетом аванса — девяносто семь рублей шестьдесят три копейки…

Александр спокойно, невозмутимо отсчитывал деньги: стопочку пятерок, стопочку троек, несколько рублевок и шестьдесят три копейки. Вот тебе! На машине! По науке!

— Пересчитай, — сказал Александр, — и распишись.

Сергей сгреб деньги, не глядя сунул в карман, пошел в ванную за инструментом. Хотел было не переодеваться, идти как есть, в робе, лишь бы скорее с глаз долой, но подумал — а с какой стати! Мало для них сделал, чтобы лишать себя права по-человечески переодеться в ванной, отделанной собственными руками? Нет уж, пусть-ка потерпят, пока не приведет себя в порядок. По весеннему светлому Ленинграду идти, а не по тьму какой-нибудь таракани.

Он закрылся в ванной, не торопясь, основательно помылся до пояса под душем, вытерся первым попавшимся полотенцем — ничего, не заразятся! — и так же неторопливо переоделся. Робу свернул аккуратным свертком, привязал к чемоданчику с инструментом. Вышел причесанный, приглаженный, со стиснутыми зубами и невидящим взглядом.

Уже в прихожей его настиг тихий оклик Христины Афанасьевны. Она торопливо ковыляла за ним, морщась от боли.

— Сережа, Сереженька, постойте, не угнаться за вами. С ногой что-то, видно, нервное. Сережа, голубчик, зайдите через денек-другой, Андрей Леонидович сейчас не может принять вас, тяжко ему. Заходите, ладно?

Сильным злым тычком Сергей открыл дверь, хотел было хлопнуть с маху, но придержал в последний момент — старик все-таки там лежит, тяжелый…

Лифт почему-то не работал, и на восьмой этаж Сергею пришлось подниматься по лестнице. Шестнадцать маршей по одиннадцать ступенек — у Сергея невольно, как при кладке, застучало в висках: раз — два — три — четыре… В задумчивости он чуть было не дошагал до самого чердака.

Надюха сразу, по его лицу, поняла, что стряслась беда. Он швырнул деньги на стол в кухне, прошел в комнату, свалился на тахту. У соседей справа орал телевизор, стоял такой галдеж, как будто там скандалили. Слева, на соседнем балконе, тявкал терьер Артурка, скребся в дверь, просился к людям. В комнате было сумеречно-прозрачно, мягкий полусвет лился сквозь широкое окно от белесоватых туч, висевших над домом и подсвеченных прожекторами стройки.

Надюха подошла к нему, присела рядом на тахту.

— Неужели ты не мог ничего сказать? — в голосе ее дрожали слезы. — Взял и ушел?

— Да, да, да. Взял и ушел! — прокричал он, рывком передвинувшись от нее к стене.

— Не кричи на меня. И вообще не повышай голос, ребенок спит.

Она резко поднялась, ушла из комнаты. Сергей повернулся вниз лицом. Злость и тоска сдавили сердце. Он зажмурился, зажал уши ладонями, но звуки проникали, и ему было ясно, где ходит и что делает Надюха. Она протопала по коридору в кухню, в ванную, заглянула в комнату, включила зачем-то и тут же выключила свет, снова ушла в кухню. Ревущим потоком зашумела вода в соседском туалете, потом загудели трубы в ванной, донеслось из кухни, не поймешь из чьей, звяканье посуды. Загорелся ночник.

— Уже спишь? — округляя глаза, спросила Надюха, и в голосе ее не было обычной теплоты. Он промолчал, и она, постояв перед зеркальным шкафом, сказала с горечью: — Опять высыпало. От краски.

— От дурости! — не сдержался он.

— Да, с тобой сдуреешь. Даже заработать как следует не можешь. Я должна вкалывать.

— А ты бы хотела, чтобы я день и ночь ишачил, да? Я не ишак!

Он вскочил, убежал в ванную. Разделся, открыл душ, влез под ледяные струи. Приплясывая от жгущей воды, он яростно терся мочалкой и ругался сквозь стиснутые зубы. Он катал себя и так и этак, поминал и тестя с тещей, бог знает за что, и Александра — «эту помесь кретина с ЭВМ». Душ успокоил его, сбил ярость, притушил злость. Он вышел из ванной, ощущая лишь горечь да смутную вину перед Надюхой — она то меньше всего виновата в том, что у них срывается квартира.

Надюхи в комнате не было, и он заглянул в кухню. Она сидела за столом, уронив голову на руки. Он поворошил ей волосы на затылке. Она вяло отвела его руку.

— Иди, я посижу, — сказала она.

— С Магдой говорила?

— Не буду я с ней говорить, мразь она.

Сергей помолчал, сдерживая вновь колыхнувшееся раздражение.

— Тогда я с ней поговорю, — сказал он.

— Говори, — равнодушно откликнулась Надюха.

Он потрепал ее за плечо.

— Надюха, кончай! — бодрячески воскликнул он, но сам же сморщился от фальши, которая прозвучала в его голосе. — Знаешь что, — сказал он, устало, — пошли спать.

За ночь погода переломилась, небо очистилось от туч, стих ветер, и к полудню солнце вошло в полный майский накал. Над Летним садом, над Марсовым полем струился, качался нагретый воздух — словно дымок поднимался от свежей тонкой листвы и сочных молодых лужаек. Шумными стаями носились взад-вперед драчливые воробьи; перекаркиваясь через весь сад, торчали в ветвях лип тяжелые вороны; на самом краю кирпичной кладки ворковали, урчали голуби. Нева блестела меж каменных берегов льдисто и полноводно. Серо-зеленые катера деловито таскали по реке баржи. С люлек, подвешенных на Кировском мосту, красили ажурные чугунные перила. На желтой прибрежной полосе под стенами Петропавловской крепости было густо от загорающих, как в выходной день.

С утра Сергей отпросился у Пчелкина закончить свои квартирные дела. Целый час он караулил, когда появится Магда, чтобы потолковать с ней насчет денег, но, как выяснилось, она мотается по базам, по заводам, добывает какой-то дефицитный профиль проката — раньше обеда не появится. Время поджимало. Сергей отыскал председателя постройкома Киндякова и, объяснив ему положение с деньгами, попросил помощи. Киндяков растерянно развел руками: а чем он может помочь? Личных денег у него нет, постройкомовские им уже дали, сколько могли, так что «худо, брат, совсем худо». Встретившийся в коридоре управления Нохрин, узнав, о чем разговор, так и закрутился на месте от досады — что ж ты, дескать, раньше-то не сказал! «А вы что, дали бы взаймы?» — резко, в упор спросил его Сергей. «Взаймы? — удивился тот. — Сколько ты получаешь и сколько я? Кто кому может давать взаймы? Квартиру бы не потеряли!» Сергея повели к Долбунову. Начальник выслушал, глянул исподлобья, пробурчал что-то сквозь зубы. Хмуро помолчав, спросил, сколько не хватает, и, когда Сергей сказал «шестьсот», присвистнул. Нохрин куда-то торопился, сидел как на иголках, и Долбунов кивнул ему: дескать, валяй. Тот сказал на прощанье, что надо бы что-то придумать, спасти квартиру, но времени у него уже не оставалось — в управлении было назначено какое-то совещание.

Сергей сказал про вариант с отпускными. Киндяков с воодушевлением воскликнул:

— Во, почти половина есть! И я дам сотню.

Долбунов посмотрел на него из-под ладони — он сидел в раздумье, подперев голову руками. Глаза у него были больные, красные.

Тяжелым медлительным движением он снял телефонную трубку, набрал номер и, когда ответили, сказал:

— Бухгалтерия? Долбунов. Оформите-ка Метелкину и его жене отпускные. Вне графика. Да, да, я прошу. Он сейчас придет.

— Значит так, Метелкин, — заговорил он, положив трубку и с неприязнью поглядывая на Сергея. — Оформишь вместе с женой очередной отпуск. Это примерно две с половиной сотни. Сотню даст Киндяков, сотню дам я, а две — или сколько там останется — ищи, проси, шапку по кругу, добывай где хочешь. Понял? Мою сотню получишь завтра утром, сейчас с собой нет, — как бы оправдываясь, добавил он.

— И я завтра принесу, — сказал Киндяков.

— Все, Метелкин, жми. — Долбунов резко провел ладонью по столу, словно смахнул невидимый мусор.

— Спасибо, Андрей Андреич, — как-то уныло, без должного подъема поблагодарил Сергей, прижал руку к груди, чуть поклонился Киндякову и торопливо вышел из кабинета.

На скамейке, в дворовом скверике, они с Надюхой подвели итог: тысяча восемьсот пятьдесят на руках плюс триста отпускных (Долбунов почему-то ошибся, приуменьшил), плюс сотня Долбунова и плюс сотня Киндякова — всего две тысячи триста пятьдесят. Остается сто пятьдесят… Шапка по кругу? Или две печки с Мартынюком? Шапка, конечно, найдется, а вот где найти еще один круг? Мартынюку кланяться в ножки? В который раз намекать Магде? Надюха передернулась вся при упоминании имени Магды, но так ничего и не сказала Сергею про губную помаду — стыдно было, и вообще настроение у нее было унылое после вчерашней размолвки и почти бессонной ночи.

Пообедав, они сходили в бухгалтерию, оформили и тут же получили в кассе отпускные — триста двадцать рублей. Сергей подумал было про Иринины две сотни, но тотчас отогнал эту мысль — брать взаймы у девушки, которая сохла по нему, он не мог.

Надюха сложила все деньги в специально заведенный кошелек, сунула его в сумку, в самый потайной карманчик, и пошла к себе в управление. Сергей остался на лавочке караулить Магду. Он решил торчать тут, в скверике, хоть до самого вечера, пока не дождется ее. Должна же она хоть на час забежать, показаться на службе.

Ждать ему пришлось порядочно: часов около четырех пополудни во двор влетело забрызганное грязью такси, и Магда собственной персоной выгрузилась из кабины, как всегда, с полными сумками в обеих руках.

Сергей окликнул ее, подбежал к машине, помог, подхватил у нее сумки. Магда удивленно вздернула бровь, но это был только момент, она приняла его помощь как должное, и, пока рассчитывалась с таксистом, Сергей держал ее сумки. На них из окон пялился служилый люд управления.

— Слушай, Магда, — сказал Сергей, когда таксист рванул с места и укатил по внутреннему кольцу двора, — я тебя жду. Догадываешься, зачем?

— Конечно, — беспечно ответила она, играя глазами и наслаждаясь тем, что такой статный парень держит ее вещи. — Ты соскучился.

— Это как всегда, — стараясь попасть ей в тон, сказал Сергей, но, видно, не получилось у него в тон, потому что Магда пристально посмотрела на него и качнула головой.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Видишь ли… — Сергей помялся, преодолевая нерешительность, и сказал: — Ты как-то обещала нам в долг триста рублей…

— Ах, это! — воскликнула она.

Сергей перебил ее:

— Нам уже не триста нужно — двести. Можешь выручить? А то полный зарез.

Покусывая свои сочные, полные губы, она пытливо посматривала на Сергея, и в глазах ее, светло-карих при дневном свете, проскакивали шальные искры.

— Так так, так, — задумчиво произнесла она, — значит, не триста, а двести… Понятно…

Сергей ждал — каждый миг казался ему вечностью, но Магда не торопилась с ответом, она как будто что-то прикидывала про себя, думала о чем-то своем…

— Ладно, — сказала она, — деньги будут. Только дома. Приходи вечером — получишь на блюдечке с голубой каемочкой. Договорились?

Сергей засмеялся, хотя на душе у него скребли кошки. Деваться было некуда, надо было соглашаться, и он сказал:

— Конечно, приду.

Она взяла у него сумки и пошла к подъезду, покачиваясь на высоченных каблуках, — здоровая, молодая, красивая баба…

Он тоже зашел в управление, сказал Надюхе про обещание Магды нынче же дать деньги. Надюха равнодушно восприняла новость, как будто речь шла не об их будущей квартире, а о каких-то осточертевших ей накладных.

До конца рабочего дня оставалось чуть больше часа, и Сергей не торопясь пошел на участок, в вагончик, переодеться в домашнюю свою одежду.

Мимо него на всех парах промчался Пчелкин — в грязной робе, стоптанных сапогах, которые и сапогами-то трудно было назвать, до того они стоптались, протерлись и покрылись пятнами краски, известки, цемента и грязи. Каска, от долгого употребления потерявшая свой цвет, держалась на самых бровях, и казалось, будто Пчелкин специально для форсу носит ее так. Прошел совсем рядом и не заметил Сергея. «На Чайковского помчался, бедолага», — подумал Сергей и ощутил прежнее, когда-то испытанное чувство жалости к бригадиру.

В вагончике Сергей застал Ботвина — тот разглядывал чертеж, делая пометки в записной книжке. Папка его лежала на скамье, а сверху на папке покоился сине-буро-малиновый берет. Сергей поздоровался. Ботвин молча кивнул, едва взглянув на него.

Переодеваясь у шкафчика, Сергей заметил, как Ботвин вдруг выпрямился, сморщившись, торопливо достал пробирочку, вынул из нее и кинул в рот крохотную белую таблетку. Гримаса боли постепенно сошла с его лица, и он снова уткнулся в чертеж.

За тонкой стеной вагончика проносились по улице машины, гудели, щелкали троллейбусы. На стройке внутри двора монотонно пыхтел компрессор, и в его металлическое пыхтенье врывались упорные злые очереди отбойного молотка. И странно, среди этих, казалось бы, громких звуков отчетливо раздавались мерные шлепки капающей из умывальника воды: «кап-кап-кап…» Сергею вспомнилась профессорская кухня, завалы грязной посуды на столах, напряженная тишина в квартире, настороженность и тоже — «кап-кап-кап…». И то и это капанье, как показалось ему, имело одну какую-то общую тревожную основу, намекало на что-то таинственное и важное, прячущееся за шумом и грохотом суетливой жизни. Но суть связи, которую он вдруг почувствовал, ускользнула от него, оставив лишь смутное, как недомогание, томление.

Переодевшись, Сергей причесался перед зеркалом, поправил куртку и заметил на себе внимательный, задумчивый взгляд Ботвина. Какой-то миг они смотрели друг другу прямо в глаза, и Сергей смутился, удивленно вскинул бровь: дескать, в чем дело, прораб, — но тотчас понял, что прораб смотрит сквозь него — смотрит и не видит, ушедший в свои мысли. Так Сергею показалось, однако Ботвин снова перевел взгляд, и теперь для Сергея было несомненно, что тот разглядывает его уже вполне осмысленно, намереваясь о чем-то спросить. И он действительно спросил:

— Как дела у профессора? Закончил?

Сергей, сначала нехотя, но постепенно разгорячась, рассказал про то, как профессорский сынок рассчитался с ним по науке: учел все, кроме человеческого к себе отношения.

— То есть, — пояснил Сергей, — когда ханыги и хапуги приходят и делают тяп-ляп, а потом берут хозяев за глотку и вытряхивают из них деньги, то это по нормальной схеме, а когда по-человечески, без каждодневных выклянчиваний на бутылку и без халтуры, тогда — по науке, по трудозатратам. Скажите, Юрий Глебыч, за их квартиру, за четыре комнаты, кухню, коридор и прочие бытовки двести девяносто — это цена? Вот вы, прораб, должны примерно знать. Как это, кто кого ободрал как липку?

Ботвин опустил глаза и долго молчал, машинально разглаживая чертеж. Лысая его костистая голова с рыжими лохмами над ушами и на затылке покачивалась из стороны в сторону, как у куклы в немой сцене образцовского спектакля. Он недовольно сопел и, видно, сдерживал себя, наконец поднял глаза, и в них Сергею почудилась такая глубокая тоска, такая грусть и печаль, что Сергей даже крякнул, смешавшись от внезапности такого настроения прораба.

— Да, я понимаю, — сказал Ботвин, — тебе нужны деньги. — Он подумал и добавил: — Больше, чем Александру… В данной ситуации что я могу сделать? — Он снова помолчал и молча же вскинул плечи. — Андрей Леонидович болен, а с Александром у меня контакта нет…

Он неторопливо порылся в карманах, выложил на стол несколько мятых пятерок, трояки, рублевки. Цокнув языком, он вскинул палец, достал паспорт, вынул из него десятку, сунул паспорт обратно в карман, пересчитал деньги, отложил самый мятый рубль — остальные ровной пачечкой протянул Сергею.

— Пятьдесят. Бери! — прикрикнул он вдруг неожиданно капризным тоном. — Ну, кому говорят!

Неуклюже переминаясь с ноги на ногу, Сергей взял деньги. Надо было бы поблагодарить прораба, но Сергею было до того неловко, что он не мог вымолвить ни слова. Получалось так, будто он выпросил, вынудил эти деньги как бы за то, что прораб подсунул ему таких плохих клиентов. Краска заливала лицо Сергея, он разом вспотел и стоял перед столом, нелепо вытянув руку с зажатыми деньгами.

— Бери, бери, — добродушно усмехаясь, сказал Ботвин. — И не переживай. Деньги — не самое главное в жизни.

— Да я верну! — воскликнул Сергей и повторил: — Честное слово, верну!

— Конечно, вернешь, не сомневаюсь.

— Понимаете, эти пятьдесят, — Сергей прижал деньги к груди, — дороже всех остальных. Верите?

— Верю, верю, — поморщившись, быстро согласился Ботвин и, как бы показывая Сергею, что ему некогда, придвинул к себе стопку чертежей, которые предстояло разобрать.

Сергей понял, что мешает человеку, что все это излияние не столь уж и нужно Ботвину — достаточно и того, что тот дал деньги, но Сергею как-то неловко было прерывать разговор просто так, заканчивать вроде бы ничем, и он сказал:

— Юрий Глебыч, давно хочу вас спросить, не по каким-то там причинам, а просто так: почему вы понужаете Пчелкина и в хвост и в гриву? Он же вроде вам ничего такого не сделал…

Ботвин поковырял шариковой ручкой и внезапно рассмеялся:

— И в хвост и в гриву, говоришь?

— Ага, точно.

Ботвин как-то по-детски надул щеки, ткнул в одну щеку пальцем, фыркнул от удовольствия и сказал, отведя повлажневшие глаза:

— Горяч Пчелкин, неосмотрителен. Случится что — пропадет ни за грош. Вот и берегу, а ты говоришь — «понужаю». Ну, понял?

— Дошло. Спасибо вам, Юрий Глебыч! — Сунув деньги в карман, Сергей торжественно протянул прорабу руку. Ботвин пожал ее со снисходительной усмешкой.

— Ну все, Метелкин, чеши по холодку, а то мне тут до ночи не размотаться, — сказал он, махнув Сергею на дверь.

— Все, все, чешу. До свиданья!

— Пока, — рассеянно ответил Ботвин, склонившись над чертежом.

Сергей решил не заходить к Надюхе — и часу не прошло, как расстались, все ясно, все обговорено, к тому же была она нынче какая-то вялая, вроде бы не в духе: дуется из-за чего-то или просто устала. Так или иначе, Сергею захотелось побыть одному, расслабиться впервые за многие дни, побродить по улицам, по набережной Невы.

Завтра последний день, срок уплаты. Если Киндяков и Долбунов не забудут и принесут обещанные взаймы деньги, то у Магды можно взять сто пятьдесят рублей. Даже сто хватило бы. Всего сто! Последние метры до вершины, но как они тяжелы! А если забудут начальники или вдруг по какой-то причине не смогут, хотя бы один из них… Нет, не сто пятьдесят возьмет он у Магды, а триста. Триста — это с гарантией, триста — это спасительная веревка с надежным крючком, который он забросит на вершину горы сегодня, чтобы не сорваться и покорить вершину завтра…

До девяти вечера Сергей проболтался в городе. Пешком прошел по Невскому, мимо Адмиралтейства, до набережной, потом возле Медного всадника и Исаакиевского собора, через Мойку и канал Грибоедова, по Измайловскому проспекту, почти до самого Варшавского вокзала — к дому, где ждала его Магда.

Давно он не ходил так вольно и так долго по городу, и его поразили пестрота и разноязыкость бродящих по улицам людей. То по-немецки вдруг заговаривали рядом с ним, то по-английски, то вообще на непонятном языке. Массы людей текли по улицам вечернего города, в неистовом блеске низко висящего солнца, в терпком чаду автомобилей, под только-только включенными и еще тускло горящими светильниками.

Ровно в девять он нажал кнопку звонка на площадке Магдиной квартиры. И как только Магда открыла, принятое было им решение не проходить дальше порога рассыпалось, исчезло.

— Ты точен, — сказала она, подбадривая его улыбкой. — Только что началась программа «Время».

— Значит, опоздал, раз уже началась.

Она взяла его за руку и повела через темный коридор, не зажигая света.

— Нет, Сереженька, сначала раздался звонок, а потом заиграла музыка, — говорила она, все еще улыбаясь.

Она внезапно остановилась, и Сергей по инерции надвинулся на нее, даже чуть навалился. Она помедлила, тихо фыркнула, распахнула дверь.

— Прошу, пан!

— О! — невольно вырвалось у него от яркости, блеска, чистоты и комфорта комнаты. — Ты неплохо окопалась.

Он был у нее довольно давно, вместе с Надюхой, вскоре после появления Магды в группе металлов РСУ. Тогда все здесь было гораздо скромнее, если не сказать — беднее. Перемены в облике комнаты настолько поразили Сергея, что на некоторое время он как бы даже и забыл про хозяйку, про Магду, которая, воспользовавшись его замешательством, успела выкатить из другой комнаты столик на колесиках и переставить с него на журнальный стол возле тахты поднос, заставленный тарелочками с закусками. Коньяк и шампанское, оказывается, были выставлены заранее — он их заметил только теперь. Коньяк светился темным янтарем, бутылка шампанского отпотела в тепле и матово серебрилась.

Уходить было невозможно — этим столом, этими закусками Магда словно задвинула в двери мощный засов. Сергей поднял руки, изображая сдающегося на милость победителю, и, сбросив куртку, уселся на тахту.

— Открывай! — весело приказала Магда, острым взглядом подмечая перемену в нем и радуясь ей.

Сергей взялся открывать шампанское, нацелившись пробкой в фарфорового слона с поднятым хоботом, стоявшего на серванте. Магда в последний момент отвела горлышко, и пробка улетела в угол, ударила рикошетом в телевизор.

— Сумасшедший! — с хохотом закричала Магда. — Ты мне все тут перебьешь!

— А что, гулять так гулять! По-нашенски, по-русски! У нас в деревне, это еще когда мы в Турской жили, был такой мужичонка по прозвищу Жучок. Хилый такой, как сушеный пескарь. Кругом все сети вяжут, так уж издревле пошло — сети, а он дымари и роёвни мастачил, ну и, конечно, греб деньгу лопатой, потому как у всех пчелы, всем надо. Дом у него, конечно, две коровы, двадцать ульев, медогонка из нержавстали и все в доме есть. А тут как-то был в городе у врача, и признали у него рак — не прямо, конечно, сказали, а с намеков понял. И вбил себе в голову, что за Новый год ему не выползти. Вернулся из города да как начал поддавать — вся деревня месяц ходуном ходила. Медовухой этой его залились все, только ноги не мыли, а так даже бычков подпаивали, из озорства. Месяц гудела деревня. Все промотал, все продал, пустил по ветру: и улья, и коров, и дом чуть было не подарил по пьяной лавочке. И вот уже Новый год, помирать вроде пора, а смерти нет, толстеть начал. Раньше всю жизнь кожа да кости, а тут вдруг понесло: морда — во, брюхо из штанов вываливается. Что за чертовщина? Поехал опять в город, к тому же врачу. Почему, дескать, не помираю, рак же. Обсмотрели его, общупали, покрутили так и этак — никакого рака. Рак помер, а Жучок остался. Вот что значит погулял по-нашенски! Вернулся — и опять за дымари.

Сергей налил шампанского в два больших фужера полняком. Магда, увидев, сколько он набухал шампанского, расхохоталась до слез. Сергей наклонился и отпил из своего фужера. Магда, чуть отхлебнув, вспомнила о чем-то, подхватилась и убежала в другую комнату. Она тотчас вышла, держа перед собой блюдечко, на котором несколькими стопками, аккуратно перетянутыми бумажными лентами, лежали деньги.

— Ты говорил про гульбу, — сказала она, подойдя к нему, — а я вспомнила поговорку: кончил дело — гуляй смело. Так что вот: здесь пять раз по сто, бери, сколько надо. К сожалению, не нашлось блюдечка с голубой каемочкой, — с золотистой. Не обидишься?

Сергей глянул на деньги, на Магду и вздохнул про себя с облегчением, подумав, что ведь самое главное, зачем он тут, уже решено. До этого момента в глубине души у него было как-то вертляво, но теперь, когда Магда сама сразу предложила деньги, он успокоился. Значит, не такая уж и мразь она, как расписывала ее Надюха…

Сергей взял три пачки, как и надумал по дороге.

— Все, спасибо, — сказал он, пряча деньги в карман куртки.

— Хватит? — спросила Магда, покачивая перед ним блюдцем со столь заманчивыми толстенькими пачками.

— Вполне.

Магда небрежно сбросила оставшиеся пачки в бар серванта, сунула туда же блюдце, вернулась на тахту и взяла свой фужер.

— Ну, Сережа, за твою квартиру! — Она потянулась к нему с шампанским, и они чокнулись.

— Спасибо, Магда! — воскликнул Сергей, тронутый ее добротой и щедростью. — За твое счастье!

Он выпил целый фужер залпом, хотя и не любил шампанское, не считал его вином, предпочитая простую водку.

Магда пила маленькими глотками, не сводя глаз с Сергея. Ему вспомнилось, как кто-то когда-то говорил, кажется еще в армии, что если женщина пьет вино и при этом смотрит вам в глаза, то это значит, что она интересуется вами, и вы смело можете идти в атаку. Ему стало смешно: какая атака, когда он только и думает, как бы побыстрее смыться от этого полированного стола с шикарными закусками и непочатой бутылкой коньяку, от этой вальяжно-красивой бабы, наверное жаркой и многоопытной в любви…

Она заметила его усмешку, погрозила ему пальцем:

— Не думай обо мне плохо.

— Да что ты! — Он смутился, как пойманный с поличным начинающий воришка. — С чего ты взяла?

Она рассмеялась — принужденно, невесело.

— Так, глупости. Странно все это, не правда ли?

— Что странно?

Она обхватила колено сомкнутыми руками, покачалась с боку на бок, грустно улыбаясь своим мыслям.

— Между прочим, если хочешь уйти, пожалуйста, не стесняйся. — Голос ее прозвучал вполне доброжелательно. Сергей не почувствовал в ее тоне ни обиды, ни осуждения.

— Нет, нет, — торопливо, может быть, даже слишком торопливо отказался он. — Так что же «странно»? О чем ты?

— О чем? — Она помолчала, отведя взгляд, и вдруг снова подняла на Сергея глаза, мягкие, карие, чистые. — Все странно, — с печальной улыбкой сказала она. — Коленька в море, ты — здесь. У меня денег куча, у тебя — нет. Мать-врачиху ненавижу, а темную свою бабку нежно люблю. Муж-летчик, правильный-расправильный, дал мне пинка, сына себе оставил, а сын не любит его, хочет ко мне. У меня же все перегорело, пусто… Дрянь я, авантюристка…

Она рассмеялась, но глаза ее оставались печальными, влажно блестели, как бывает, когда смех прорывается сквозь слезы.

— Чего уж ты себя так?.. Валишь на себя.

— Не валю, Сереженька, не валю.

Она вдруг встрепенулась, взлохматила прическу, хлопнула в ладоши и, показав Сергею на коньяк, объявила:

— Коньяку хочу! Наливай — трахнем!

Сергей, у которого чуть зашумело в голове от шампанского, выпитого натощак, оживился, подхватил ее тон:

— Пьем только коньяк! Я, честно говоря, шампанское не признаю. Газировка и все.

— Не скажи!

— Газировка!

— А я уже загудела.

Смеясь, болтая, препираясь в шутку, поддразнивая и подталкивая друг друга, они выпили коньяку, смачно, с аппетитом поели, причем Магда дважды добавляла закусок: подрезала сервелата и осетрины.

— Эх, напьюсь сегодня! — сказала она с видом человека, которому теперь все трын-трава и терять нечего. — Хочешь? Но коньяк противный, от него икаю. Хочешь, шампанским напьемся? Ты побудешь еще часок? — Она погрозила ему, ударила себя в грудь кулачком. — Надолго не задержу — не дура… Тошно одной — хоть вой. Уже стихами заговорила баба. Значит, до точки дошла. Коленька-то мой в море, и холодный он, как море. Для себя горячий, для других — лед. А ты, Сережка, человек…

Она обвила его шею, тотчас разомкнула руки, но не убрала, оставила на его плечах, стала поглаживать шею, лицо. Он сидел в каком-то безволии, словно в помрачении, чувствуя, как безнадежно теряет ощущение времени, места, себя. Ему было все равно, что произойдет сейчас, он уже не владел собой. Его тело как бы отделилось от него и перешло к ней, а он вроде бы знать ничего не знал и знать не хотел…

Домой он вернулся в половине двенадцатого. Надюха вышла в халате, с заспанным лицом, вялая.

— Что так долго? — спросила она, зевая.

— Да разболталась твоя Магда, коньяком угощала, — стараясь говорить как можно более небрежно, ответил Сергей.

— Коньяком? — равнодушно переспросила Надюха. — А деньги дала?

— Дала, — сказал Сергей, поджав губы.

Надюха посмотрела на него сонно, как-то уныло, и, ничего не сказав, ушла в комнату.

— Есть хочешь? — донесся ее голос.

— Нет, — откликнулся Сергей, в третий раз за нынешний день расшнуровывая ботинки. — Спать хочу.

«Что было — не было, забыто», — пронеслось у него в голове. Он хотел скорее уснуть, чтобы назавтра совсем уверить себя в том, что все происшедшее у Магды — лишь сон.

20

Через неделю после уплаты денег Сергей получил ордер на квартиру и извещение о том, что заселение разрешается с десятого июля. Настала пора приятных хлопот: сборы, увязывание вещей, осмотр квартиры, переезд.

Квартира выпала им по жребию на пятом этаже, окнами на юго-запад. Отделана она была, к удивлению Сергея и Надюхи, великолепно. Ровные паркетные полы, аккуратно поклеенные обои приятного зеленоватого цвета и веселого рисунка, чистая, сверкающая арматура в кухне и ванной, газовая плита без единой царапинки. И двери вовсе не скрипят и не болтаются, как ожидалось, а прикрываются тихо и плотно, без щелей и перекосов. Конечно, не все было безукоризненно: в кладовке, например, забыли прибить полки — они так и остались стоять, прислоненные к стене; на кухне не оказалось дверной ручки, кое-где не прокрашены были подоконники и плинтусы, но все это были такие мелочи по сравнению с великолепием новой пустой квартиры, что даже заикаться о них было бы грешно. Один запах нового жилья чего стоил!

Надюха ходила из комнаты в комнату, раздувая от наслаждения ноздри, смеялась, всплескивая руками, и поглядывала на Сергея счастливыми влажными глазами. Сергей, тоже чуть очумелый от остроты впечатления, обнимал ее, гладил по лицу, бормотал: «Вот тебе и квартира…» Надюха сказала, что отец на радостях вдруг расщедрился и отвалил им на обзаведение сто рублей.

Долбунов выделил Сергею грузовую машину. Кузичев и Коханов вызвались помочь перевезти вещи. Мартынюк тоже попросился было в помощники, но к управлению в назначенный час не подошел, и Сергей решил, что они обойдутся и без него. Вещей-то было всего ничего: тахта, шкаф платяной, кроватка детская, два чемодана тряпок да три стула. Все остальное, чем они пользовались у бабки, принадлежало ей.

Пока Сергей с помощниками перевозили вещи, Надюха с подружками по прежней работе, Майей Чекмаревой и Лизой Громовой, во главе с неугомонной и вездесущей Магдой, поехали по магазинам купить кое-каких мелочей: вешалку, крючков, лампочек, полочки в ванную и на кухню, немудреные для начала шторы на окна. Магда, не спрашивая ни о чем и ни с кем не советуясь, купила овальное зеркало, а потом, забежав в гастроном, набрала продуктов и вина. Магда же заплатила и за такси, когда они торжественно подкатили к новому дому.

Мужики только-только расставили по комнатам вещи и собирались было раздавить бутылочку в честь переезда, как в квартиру ввалились женщины. Магда с ходу определила, что все стоит не так, что все надо поставить наоборот, и с решительностью, которой мужики безропотно повиновались, повелела переставлять шкаф, тахту и кроватку. Все было тотчас переставлено так, как она показала, и по ее же идее был сооружен стол — из кроватки и полок от платяного шкафа. Женщины приготовили закуски: колбасу, сыр, яичницу, рыбные консервы — все на скорую руку, вскипятили чаю, лишь бы не всухомятку.

Магда вспомнила про зеркало. В прихожей она ткнула пальцем в стену, и Сергей торжественно вбил первый гвоздь. По настоянию Магды, зеркало было повешено не вертикально, а горизонтально. Когда перед ним очутились все трое: Магда, Надюха и Сергей между ними, Магда дотянулась за спиной Сергея до Надюхиного локтя и обняв Сергея за талию, сказала со смехом:

— Групповой портрет с мужчиной.

Надюху покоробила эта шутка, но так празднично было на душе, что она тут же и забыла про нее. К тому же пора было угощать гостей-помощников.

Пили из трех стаканов, по очереди. Кузичев, верный своей привычке, одним духом выпил стакан водки, занюхал корочкой, закусил колбасой и — «кто куда, а я в сберкассу» — ушел домой. Вслед за ним вскоре ушли и Майя с Лизой — у обеих семьи, особо не рассидишься. Коханов сначала отказался пить, но, поев, вдруг переменил решение — протерев очки, смущенно сказал, что за май и почти половину июня столько накопилось нейронов, что пора их подсократить. Всю оставшуюся водку, а потом и вино допил он, разглагольствуя о добре и зле.

— Существует зло, — говорил он, наставив на Сергея свои линзы-очки и потягивая вино, — и существует добро. Между ними идет постоянная борьба, и то и дело зло оборачивается добром, а добро — злом. Мир держится на равновесии сил, и если бы не было зла, не было бы прогресса.

Он обращался только к Сергею, на женщин вообще не обращал внимания, словно их не было в комнате.

Магда, пытавшаяся было вставить слово, поняла, что с Кохановым ей не справиться, и выманила Надюху в кухню для своего, выношенного разговора.

— Ну что, милочка, ты довольна? — спросила она Надюху, взяв ее за плечи и подведя к окну. — Один вид — закачаешься.

Надюха помнила все, и ей было неловко теперь за свои резкости с Магдой, за брезгливый и даже презрительный тон, с которым возвращала ей злополучную помаду. Она обняла Магду, прижалась к ней, передавая в этом своем порыве и вину, и раскаяние, и благодарность. Магда потрепала ее по щеке, сказала небрежно, вроде бы в шутку:

— Чистюля, заработать отказалась… — Она предупреждающе погрозила Надюхе, как бы предостерегая ее от необдуманных слов. — Ладно, я не в обиде. Ты дура, Надька, и мне тебя искренне жаль. Живешь в каком-то выдуманном мире, витаешь в облаках. Вот в новую квартиру въехала, а за душой — одни долги. Как будешь выкручиваться? Надо же купить мебель, рассчитаться с долгами. Потом каждый месяц выплачивать в кооператив, есть, пить, одеваться. Как ты все это себе мыслишь?

Надюха, задумчиво глядевшая в окно, пожала плечами. Магда прошлась по пустой кухне, примериваясь, где что поставить.

— Вот здесь, — показала она в угол за газовой плитой, — станет холодильник. А вот там, — она обвела рукой свободную стену, — повесишь кухонные шкафы. Лучше — из немецкого гарнитура. Над плитой — воздухоочиститель, тоже немецкий надо брать. Это я тебе достану. Плиту заменим на югославскую. На пол — древесные щиты и линолеум. Сто рублей всех делов, зато ноги сбережешь. О комнатах особый разговор, я уже все продумала…

— Что ты продумала? — удивилась Надюха.

— В большую достану тебе «жилую комнату» за семьсот рэ.

— Магда, милая! — воскликнула Надюха. — О чем ты говоришь? Какие гарнитуры? Какие холодильники?

— А что? Не будешь дурочкой, как прежде, и все станет реальностью. «Мечты — в реальность!» — мой девиз. Кстати, та помада все еще у меня, можешь взять. Вот тебе и холодильник. Инициативы побольше, смелости! А то так и проживешь всю жизнь растяпой. Пойми, добра тебе желаю. И ты, и твой Серега — оба вы мне по душе, иначе бы не возилась с тобой…

Надюха молчала, упрямо склонив голову. Магда усмехнулась:

— Молчишь? Ну-ну.

— Не сердись, не обижайся. Не могу я, как ты, не получается. У тебя свои взгляды, у нас с Серегой — свои. Так что спасибо тебе большое за доброту, но… — Надюха потянулась было к ней с простодушной искренностью, но Магда вдруг внезапно отшатнулась.

— За себя говори, только за себя, — сказала она, смерив Надюху холодным взглядом. — За Серегу не надо, он не такой дурак, как ты…

В первый момент Надюху поразили не сами слова Магды, смысл которых не сразу дошел до нее, а резкая, словно пощечина, перемена в Магде — от, казалось бы, искренней доброжелательности к явной враждебности.

— Что ты, Магда? — пробормотала Надюха. — О чем ты?

— Ты все витаешь в заоблачных высях, а я спущу тебя на грешную землю. Это пойдет тебе на пользу. На земле надо жить, а не порхать в облаках. На земле! Тогда, может, поймешь такую, как я… — Магда вытянула шею. — Сереженька твой не только твой, но и мой… Не веришь? Вру, думаешь. А у него вот здесь, — она ребром ладони с маху показала где, — шрам, длинный шрам, потому что аппендицит и грыжу зараз, одной операцией…

Ее глаза округлились, будто остекленели, черные кружки зрачков показались Надюхе люками в страшный и неведомый доселе мир.

— И как же это? Когда? — спросила Надюха, удивляясь тому, что еще может разговаривать с Магдой, смотреть на нее, стоять рядом. Она как бы отстранилась сама от себя и теперь наблюдала за собой сверху — холодно, беспристрастно, как судья за барахтающимся в воде пловцом на дальнюю дистанцию.

— А на прошлой неделе, когда за деньгами приходил, — сказала Магда, жадно следившая за выражением лица Надюхи.

— Значит, купила его?

Магда нервно рассмеялась:

— Не-ет, милочка, мужиков я не покупаю, они меня так любят. Я сразу дала ему деньги, и он мог бы уйти, но не ушел… Ну, что же ты умолкла? Ну, дай мне хотя бы по морде.

Надюха прислонилась к подоконнику — ее била мелкая дрожь. Нередко бывает, что человек мягкий, порядочный пасует перед внезапной наглостью, отступает, сознательно или бессознательно пренебрегая необходимостью тут же, немедленно дать сдачи, ответить ударом на удар. Так получилось на этот раз и у Надюхи: ярость, вспыхнувшая было в ней, погасла, оставив после себя растерянность, недоумение, глухую тоску.

— Уходи, — с трудом выговорила она, пытаясь унять дрожь коленок. — Уходи.

— Это отчасти и моя квартира. — Магда принужденно расхохоталась и хлопнула Надюху чуть ниже спины. — Не горюй, милочка! Я пошутила. Будь счастлива. Я ухожу. Когда станет скучно, посмотрись в зеркало. Пока!

Она ушла, хлопнув дверью. Надюха омертвело глядела в окно. За пустырем, по которому ползали, разравнивая площадку, бульдозеры, строился точно такой же многоэтажный дом — строительство шло, видно, круглосуточно: на разных уровнях то там, то тут вспыхивали голубоватые огни электросварки, стрела башенного крана поворачивалась из стороны в сторону, отбрасывая вниз яркий сноп света, на кладке и внизу, под стрелой, видны были фигурки рабочих. Странный и внезапный перелом почувствовала в себе Надюха — и стройка эта, еще час назад радовавшая глаз тем, что рядом с ними билась активная человеческая жизнь, и эта новая квартира, их собственная с Сергеем отдельная квартира с высокой звукоизоляцией стен, и будущий парк под самыми окнами, и строящаяся рядом школа, куда, конечно же, будет ходить Оленька, — все это стало неинтересным, безразличным Надюхе, даже как бы враждебным. Так, в каком-то вялом оцепенении, она простояла бы, наверное, всю ночь, если бы не Коханов с Сергеем, которые вошли в кухню напиться воды.

— Петр — проявление целесообразности в природе. Содрал старую кожу, мешавшую расти новой, — разглагольствовал Коханов, пока Сергей пил прямо из-под крана. — А вообще, к твоему сведению, жизнь — это подпирающие друг друга слои: дети вытесняют своих родителей, я вытесняю отца, меня вытесняет сын, сына будет вытеснять его сын. Время — топор, отрубающий ненужные ветки. Петр — тоже топор, то есть суровая необходимость.

— Недавно ты считал совсем наоборот, — вытерев рот рукавом, сказал Сергей.

— Я многого не знал. — Коханов склонился над умывальником и долго пил, всхрапывая и чмокая губами, как лошадь. — Уф! Два водорода плюс один кислород, а как приятственно! Так вот, на чем мы остановились?

Сергей, пока он пил, подошел к Надюхе, намереваясь обнять ее, но она вдруг с такой резкостью отбросила его руки, что в первый момент он решил, что она просто так странно шутит, валяет дурака, но, заглянув ей в лицо, понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и все в нем напряглось, насторожилось.

Коханов выжидающе посмотрел на Сергея, на отрешенно стоявшую у окна Надюху, хмыкнул, почесал свой широкий прямоугольный лоб и, подняв палец, изрек:

— Жестокость времени! Жестокость прогресса! Антон Павлович Чехов выразил одну мысль, которую я считаю совершенно гениальной: если вы хотите сделать человека лучше, покажите, каков он есть. Я бы перефразировал это так: если вы хотите преодолеть жестокость прогресса, покажите ее во всей, так сказать, красе.

Он покосился на Надюху, спросил взглядом у Сергея — дескать, что это с ней, — но Сергей лишь недоуменно пожал плечами. Коханов на цыпочках, вжав голову в плечи, вышел из кухни и торопливо простился, понизив голос, как будто покидал дом, где оставался тяжко больной.

Проводив Коханова, Сергей вернулся на кухню. Надюха тотчас, едва он появился, демонстративно вышла. Сергей уже начал догадываться, что дело тут, видимо, не обошлось без вмешательства Магды, но гнал эту страшную догадку, хотя чувствовал, что все именно так. Он помедлил, замирая от нерешительности и гнетущего чувства неизбежной беды. Прикуривая, он заметил, что у него дрожат руки. Он курил, глядя в окно. Взгляд его не мог остановиться на чем-то определенном — прыгал, дергался, и мысли разбегались, как тараканы от внезапно включенного электричества. Надо было срочно что-то предпринимать, но что и как, он не знал. Первое и единственное, что пришло ему в голову, было пойти и покаяться перед Надюхой честно, без утайки признаться в случившемся грехе и попросить прощения. Но тут же он и испугался — он знал свою Надюху, знал, что вряд ли сможет она простить ему измену, да и преподносить ей такой «подарочек» в день заселения в новую квартиру показалось ему слишком жестоким. Так ничего и не придумав, он пошел к Надюхе.

Она стояла в прихожей перед зеркалом. Он подходил к ней, и она не спускала с него строгих внимательных глаз, словно взяла на мушку и вела на прицеле. Он встал рядом, глядя на нее в зеркало.

— Что случилось, Надежда? — спросил он, стараясь выдержать взгляд.

— Скажи мне, пожалуйста, — размеренно проговорила она, не спуская его с прицела, — когда ты был у Магды, она сразу дала тебе деньги или потом?

— А что? — изобразил он удивление, видя в зеркале, насколько оно фальшиво и больше походит на испуг. — Зачем это тебе?

— Нет, ты скажи: сразу, как только ты пришел, или потом?

— Сразу. А что тут такого?

Он сдерживал свое лицо, напрягал мышцы, но помимо воли откуда-то из самого нутра выползла тонкая ухмылочка и скривила ему губы. Надюха застонала и с маху кулаком саданула в зеркало, по этой его ухмылочке. Зеркало мелкими осколками посыпалось на пол. Надюха метнулась в комнату, схватила плащ, сумку и вылетела вон из квартиры, лишь сверкнули ее побелевшие, исступленные от горя глаза.

Сергей побродил по пустой квартире, прилег на тахту. Он ждал час, два, три, думая, что Надюха опомнится и вернется домой. Он уснул не раздеваясь, сморенный усталостью и нервным напряжением. Ночью он дважды подхватывался, ему мерещилось, будто кто-то вкрадчиво стучится в дверь, но оба раза обманывался — все так же было тихо и пусто в квартире, как и час, два, три часа назад.

С утра его направили класть простенки по одиночному наряду. День был солнечный, ясный, а на душе у Сергея была хмурая зима. Кузичев и Мартынюк, тоже перешедшие на соседние стены, позвали его на перекур, но он отмахнулся — пока не было кирпичей, улегся на горячую от солнца доску, сунул руки под затылок, вроде бы уснул. Но какой тут сон! Клюнь его сейчас воробей, так и подпрыгнул бы, так и полетел бы со стены. Он ждал, ждал Надюху, чутко прислушиваясь к звукам улицы и стройки, надеясь услышать ее милое, неподражаемое «Серьга!».

В столовой Майя Чекмарева сказала ему, что Надюха поехала куда-то, наверное, по своим снабженческим делам. Пожалуй, впервые в жизни у Сергея отбило аппетит. С тоской прошел он вдоль раздачи, так ничего существенного и не выбрав, — взял два стакана компота и пирожок с повидлом, но и тот не доел, оставил половину. На стенку идти было рано, наверняка кирпич еще не подвезли, и он решил потолкаться на улице перед управлением, чтобы встретить Надюху и поговорить с глазу на глаз.

Мало ли что между ними будет, то ли еще может закручивать жизнь, а самое главное теперь у них есть — квартира! — и за нее надо держаться, как за спасательный круг. В конце концов они добились своего, а Магда — вздор, наваждение, перемелется — мука будет, и если Надюха умная баба, должна это понять… Так думал он, расхаживая вдоль улицы и зорко поглядывая по сторонам.

Вдруг взгляд его остановился на знакомой арке с полукруглой чугунной решеткой — там, во дворе, в последнем подъезде от входа, на втором этаже его дожидалась незаделанная дыра в полу после выноса печки в последний день апреля. Больная старуха, изможденная дочь ее и девочка — все помнил Сергей, и свое клятвенное обещание — тоже. Но ничего не шевельнулось в душе его, лишь обозначилось само собой пришедшее не то чтобы решение, а так, мелькнувшее и тотчас пропавшее: «Ну их всех…»

Сергей прошел мимо арки и тотчас забыл и про больную старуху, и про ее изможденную дочь, и про девочку, которая любит несчастного своего отца-алкоголика, и про свое обещание заделать дыру в полу… Больше часа бродил он из конца в конец квартала.

Надюха появилась со стороны Литейного, с трамвайной остановки. Она шла опустив голову, глядя под ноги, как-то зябко прижав руки к груди. Ее потертая сумка висела под левым локтем. Правая рука, кисть, была перевязана свежим бинтом. Яркая белизна бинта так и резанула его по нервам. Но он все же переборол тяжесть, сковавшую его, и пошел навстречу Надюхе.

Не поднимая головы, она качнулась от него в сторону, в другую, как это бывает, когда не можешь разойтись со встречным прохожим, но вдруг увидела его перед собой и, вскинув голову, круто обошла, не сказав ни слова. Сергей пошел за ней, пристроившись сбоку.

— Подожди, поговорим, — начал он, пытаясь придержать ее за локоть.

Она брезгливо отдернула руку, ускорила шаг. Лицо ее было каким-то посеревшим, угловатым, неприступным. Такого лица он у нее еще не видел, просто не знал, что у его доброй, ласковой, Мягкой Надюхи было в запасе и такое — страшное, неумолимое лицо. Все слова, которые он готовил и обдумывал, разом вылетели из головы, и он остался стоять на улице, глядя вслед уходящей Надюхе.

Она шла, казалось, так же не спеша, как за минуту до их встречи, но Сергею бросилось в глаза и почему-то больно задело то, что теперь она шла не сутуло, не опустив голову, а ровно и прямо, как будто демонстрировала походку. Сумка ее ритмично отскакивала от упругого бедра.

«Ничего, ничего, одумается», — думал он, укладывая кирпич за кирпичом в наращиваемый простенок. Мысль эта повторялась бесконечно — до тех пор, пока не перешла в размеренный счет, и Сергей погрузился в глухую кладку, как в спасительный сон.

К вечеру простенок был доведен до нужного уровня, и Сергей, проверив кладку, присел отдохнуть в тихом умиротворении, которое всегда накатывало на него после хорошей работы. Ныла спина, тяжелой усталостью налились руки, вяло и спокойно было на душе, как будто вся эта едкая накипь последних дней сошла на нет и снова в его жизни все чисто и ясно, как в самом начале.

И вдруг он заметил внизу Александра. Тот прохаживался по двору, озираясь и явно кого-то высматривая. «Меня ищет», — подумал Сергей, но знаков подавать ему, что он здесь, на стене, не стал — наоборот, пересел на брусья подальше от края. «Если надо, найдет», — решил он.

Александр нашел его довольно скоро, видно, кто-то подсказал, где Метелкин. Сергей хмуро кивнул на его приветствие и отвернулся, давая понять профессорскому сынку, что говорить им не о чем.

— Отец просит тебя зайти, — сказал Александр, присев возле Сергея на корточки. — Сегодня, если сможешь. Зайдешь?

Сергей молчал, и Александр повторил настойчивее:

— Зайдешь, я спрашиваю?

Сергей кивнул:

— Ладно.

Слепяще-желтое вечернее солнце сияло в зеркале над камином, и широкая задняя стена, к которой придвинуты были спинками две деревянные кровати, матово и сочно светилась новыми серебристыми обоями. Яркий отсвет падал в дальний угол, на толстое стекло старинного буфета, дробясь в гранях на множество радужно горящих огней. Острый лучик ударял в люстру над круглым столом, в хрусталину, и она чуть повертывалась, то вспыхивая переливчато, то затухая, как маяк вдали.

Андрей Леонидович лежал на белых подушках, в белой нательной рубахе, светлый и вольный, как после бани. На груди его, поверх пододеяльника голубоватой белизны, крахмально белела большая салфетка. Прикроватный столик тоже был накрыт салфеткой, на нем стояли какие-то пузырьки, «Спидола», высокая белая кружка и белый польский телефон.

Солнце, висящее в зеркале, торжественная белизна, острый запах лекарств — от всего этого дохнуло такой тревогой, что Сергей невольно приостановился и пошел на цыпочках.

— А, гегемон, — бодро сказал Андрей Леонидович, пошевеливаясь, чтобы привстать.

— Лежи! — прикрикнула на него Христина Афанасьевна.

И тотчас из кресла у окна раздался чуть гнусавый из-за вечного насморка голос Павлика:

— Дедуля Андруля, я тебе не разрешил подниматься.

Андрей Леонидович развел руками.

— Видал, обложили, как медведя в берлоге. Ну, здравствуй, Сергей!

Он приподнял руку. Сергей наклонился, пожал руку, заглянул в самую глубину потаенных глаз Андрея Леонидовича. Ни тревоги, ни растерянности, ни тоски у старика — спокойные, живые, хотя и усталые глаза.

— Садись. Христенька, дай-ка нашему мастеру стул.

Христина Афанасьевна торопливо придвинула Сергею стул.

— Да, так вот, — начал Андрей Леонидович. — Вы здорово поработали, квартиру просто не узнать. Хозяева очень довольны.

Он перевел глаза на Христину Афанасьевну. Она подала ему тот самый бумажник тисненой кожи, из которого рассчитывался Александр. Андрей Леонидович раскрыл бумажник, порылся в разных отделениях, стал неторопливо, по одной выкидывать на стул новенькие десятки. «Раз… два… три… четыре… — непроизвольно включился счет у Сергея, — раз… два… три… четыре… раз… два…» Бумажник захлопнулся. Андрей Леонидович собрал деньги в аккуратную пачку, протянул Сергею.

— Премиальные. Держи! Держи, пока дают.

Смущенный, обескураженный таким прямым, без всякого подхода решением щекотливого вопроса, Сергей принял деньги, сунул в карман куртки. А что? Ломаться, отказываться? Если бы Александр сразу рассчитался с ним по-человечески, то эту «премию» он ни за что бы не взял.

— Спасибо, — сказал он.

— Эти полторы сотни были запланированы сверх нормального расчета, — сказал Андрей Леонидович. — Но, мне кажется, расчет произведен в нашу пользу, в расчете нет равновесия. Поэтому давай так: вот тебе бумажник, возьми сам, сколько ты считаешь нужным до нормы.

Сергей спрятал руки за спину и решительно поднялся.

— Все точно? — недоверчиво спросил Андрей Леонидович.

— Точно, — сказал Сергей, твердо глядя ему в глаза. — Даже с верхом. Спасибо.

— Тебе спасибо. Тебе и Надюше.

Глаза Андрея Леонидовича совсем спрятались за веками, и, если бы не остренькие взблески между густыми ресницами, можно было подумать, что он задремал. Его крупная голова с седым валом над ушами, широкое лицо с мохнатыми седыми бровями и серой щетиной на впалых щеках и подбородке — все было какое-то светлое, спокойное, умиротворенное.

— Христенька, — сказал он, повернувшись к жене, — там слева, в нижнем отделении… «Диалектика природы», «Золотая Орда», «Люди и нравы Древней Руси», «Слово о полку Игореве», «История христианства». Собери, будь другом. Ему пригодится. Рюкзак дай, пусть в рюкзак сложит. И обязательно — «Общую историю».

— Не волнуйся, все сделаю. — Христина Афанасьевна коснулась ладошкой его плеча, как бы предупреждая его порыв приподняться. — Лежи, лежи, не вздумай вставать.

Она показала Сергею взглядом чуть виновато, но и недвусмысленно, что, дескать, ничего не поделаешь, пора прощаться.

— Вот обложили, — добродушно проворчал Андрей Леонидович, — с человеком не дают поговорить. — Он пожал Сергею руку, и пожатие его было слабое, словно за те несколько минут, которые Сергей провел возле него, он наработался до изнеможения. Усталым сделалось и его лицо.

Сергей пошел было к двери, но свернул к Павлику, который сидел в кресле, уткнувшись в книгу. Сергей потрепал Павлика по курчавым волосам — тот лишь небрежно вскинул руку, так и не приподняв от книжки голову. За дверью Сергей услышал, как Павлик охнул и громко закричал: «Дядя Сережа!» Он выскочил вслед за Сергеем, озабоченный, встревоженный и весь куда-то нацеленный. «Подождите! Минуточку подождите!» — горячо попросил он и убежал в кабинет.

Христина Афанасьевна пошла в кладовку за рюкзаком. Сергей остановился перед кафельной стенкой — белое поле с голубыми цветочками…

И снова стало тихо в квартире, словно все заснули. Мерно капала вода из крана — «кап-кап-кап». Сергей устало смотрел на плитки, а перед глазами плыли, кружились путаной каруселью цветные картинки: белые кошки с голубыми глазами на ветвях коралловых деревьев, зеленоватые повторяющиеся зигзаги незамысловатого рисунка на обоях в новой, пустой квартире, посеревшее, чужое, угловатое лицо Надюхи, белый, усталый профессор… Сергей зажмурился, и стук капель о раковину вдруг вызвал в нем счет: «раз — два — три — четыре…»

— Дядя Сережа, вот! — Павлик держал перед собой целое беремя шоколадных зайцев в раскрашенной алюминиевой фольге. — Дедушка привез. Помните?

— Да что ты, парень! Куда столько? — поразился Сергей.

— По два, всем по два. Вас же трое — значит, шесть штук.

— Нет, правда, Павлик, очень много зайцев. Давай-ка отполовиним. — Сергей положил трех зайцев на стол, а остальных трех рассовал по карманам. — Вот это законно.

— Нет, не законно, — подумав, возразил Павлик и сунул в карман Сергея еще одного зайца. — У вас же девочка, девочке — два. Так — законно. Мои все тоже взяли по одному. Ну, я пошел караулить дедулю, а то еще вскочит.

Он сгреб со стола двух оставшихся зайцев и побежал в коридор.

Христина Афанасьевна волоком вытянула в кухню рюкзак с книгами. Сергей кинулся ей на помощь, подхватил рюкзак.

— Ого! — воскликнул он. Не пожалел профессор книг, отвалил от всей души.

Христина Афанасьевна с виноватым видом протянула руку. Ясно, что она вся там, в спальне, и Сергею пора уходить.

— Ну, Сережа, спасибо вам огромное. Надюше передайте от всех нас сердечную благодарность.

— Что вы, что вы… — Сергей смутился, пробормотал, показав на книги: — Этакое богатство.

Христина Афанасьевна притронулась к щеке, поправила протез и сказала чуть виновато:

— Вы уж, пожалуйста, не сердитесь на Александра. Он не жадный, но слишком любит точность и частенько перегибает. Понимаете?

— Да ну, об чем речь! — Сергей вскинул на плечо рюкзак и уже в передней, чуть задержавшись перед дверью, пообещал: — Я буду позванивать. Как только принесут обои, в тот же вечер и сделаю. — Он помедлил в нерешительности и добавил: — Может, с Надеждой вдвоем…

И чтобы не развозить, не рассусоливать этот не очень-то приятный разговор, решительно простился и вышел.

Больше месяца Надюха не замечала Сергея — ни его потухших глаз, ни ввалившихся щек. Проходила, глядя сквозь него, раздраженно отмахиваясь от попыток заговорить. А он делал их каждый день, правда, робко и неуверенно.

Жил он один в пустой квартире, точнее, лишь ночевал там, потому что с самого раннего утра до позднего вечера был в городе — работа на стенке, потом институт. Учебу он не бросал, и это, наверное, было тем самым, что спасло его от назойливого Мартынюка с приятелями-собутыльниками. Раза два им все же удалось вторгнуться в его квартиру, и Сергей, словно срываясь с узды, напивался допьяна. Но после этих пьянок, особенно после второй, когда дружки Мартынюка притащились с какими-то мерзкими тетками-алкоголичками, Сергей твердо сказал Мартынюку, чтобы больше не появлялся у него — не пустит. И действительно, не пускал, даже не открывал дверь, за что Мартынюк затаил на него злобу.

Надюха жила с Оленькой у родителей. Она сильно похудела и пожелтела, лицо и шея были покрыты сыпью, и каждый вечер она ходила на процедуры. Подружки и родители (сначала мать, а потом и отец) пытались уговорить ее вернуться к мужу, поторапливали, указывая на дочь, дескать девочка растет, скучает по отцу, любит его, и он ее любит, и не вправе она, Надюха, лишать ребенка отца — дочка ей этого не простит. Дескать, глупости все это, подумаешь, гульнул мужик, всего-то один раз! Дурь бабья, такими вещами не шутят — семья! Надюха выслушивала все эти разговоры молча, отрешенно, лицо ее каменело, глаза темнели и наливались холодной влагой. Говорившие либо оставляли ее в покое, либо начинали плакать, сочувствуя ей, понимая ее, но не разделяя ее твердости. Плакала мать, плакала сестра, плакали подружки, уговаривая ее попробовать простить Сергея.

В конце концов она уступила. Сергей перевез ее и Оленьку на такси. Квартира была вымыта и выдраена к их приезду, в комнате и на кухне в бутылках из-под молока стояли живые цветы. Оленьке были подарены новые игрушки, Надюхе — флакон духов и сумочка. Сергей сварил обед, на самодельном столе красовалась бутылка шампанского. Но не было радости в печальных Надюхиных глазах, не было смеха и той легкой веселой игры, которая раньше так скрашивала их жизнь. Молча, торопливо пообедали, Сергей же убрал со стола и вымыл посуду. Надюха с измученным лицом ушла в маленькую комнату, упала на тахту и притихла, делая вид, будто спит.

Счастливой в тот день была, пожалуй, только Оленька. Она не отходила от отца, безостановочно болтала и восторженно теребила плюшевого Чебурашку с наивными стеклянными глазами. Сергей пытался втянуть в эти безобидные разговоры и Надюху, но она отмалчивалась или говорила, что плохо себя чувствует.

А ночью были слезы, горячая исповедь и покаяние Сергея, усталость и непереборимая отчужденность Надюхи. Потом был день, воскресный, тянувшийся немилосердно долго и закончившийся снова слезами, бессонной ночью и раздражительностью по пустякам. Потом потянулись будничные унылые дни и невыносимо гнетущие вечера. Надюха старалась принудить себя делать все так, как делала прежде, но, за что бы ни бралась, все валилось у нее из рук, не было ни охоты, ни сил. Обеды получались невкусными — то переваренными, то недожаренными. В квартире там и сям валялись брошенные вещи, в ванной горой лежало грязное белье, комки пыли катались по углам. Следила Надюха только за Оленькой, да и то как-то вяло и равнодушно. С Сергеем почти не разговаривала, отделываясь кивками, жестами да невнятным мычанием. По ночам, когда он становился слишком настойчивым, уступала, сама не испытывая ничего, кроме отвращения.

Два месяца тянулась эта мука, наконец Надюха не выдержала, перебралась в Оленькину комнату, а вспыхнувшему было Сергею холодно сказала, что жить с ним не может и будет подавать на развод. Он выслушал приговор молча, понуро ссутулившись, обмякнув весь и как-то сморщившись, отчего сразу стал похож на своего отца. Надюха же снова выпрямилась, даже как бы воспрянула духом от высказанного решения и принялась энергично проводить его в жизнь.

В декабре, во втором выпуске справочника по обмену жилой площади города Ленинграда, в обширном разделе «Обмен отдельных квартир» (подраздел «ЖСК»), появилось стандартное короткое объявление:

«Квартира из двух изолированных комнат 18 и 10 кв. м, лифт, мусоропровод, кухня 8 кв. м., ванная, туалет раздельные, 5-й этаж, Купчино, Метелкина. На однокомнатную квартиру и комнату в любом районе».

1978

БЕЛЫЙ КАМЕНЬ ЭРДЕНИ

Фантастическая повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

рассказанная Виталием Крутиковым, начальником акустической лаборатории

Я никогда не вру — это один из моих главных принципов. Жить с принципами, по-моему, куда легче. Чем больше принципов, тем лучше: один принцип вытесняет другой, и в результате вы никогда не попадете в безвыходное положение. У меня принципов много, жизнь постоянно обновляет и совершенствует их. Изобретение принципов — мое хобби.

Я люблю свою работу, люблю ковыряться в звуковой аппаратуре, извлекать из нее различные комбинации звуков. Люблю свою семью: жену Ирину и сына Александра. Люблю вкусно поесть, побольше и пожирнее — этакие большие, громоздкие блюда, вроде бифштекса с яйцом и жареным картофелем или мясное филе под соусом с грибами, а на ужин — горку блинов с топленым маслом или тарелочки три-четыре оладьев со сметаной и смородиновым вареньем. Люблю почитать на сон грядущий какой-нибудь детективчик или просто полежать, глядя в телевизор или размышляя о космосе. Мой вес при росте сто пятьдесят восемь сантиметров сто двадцать пять килограммов, — представляете, какой я? В поперечнике я почти такой же, как и в высоту, и это, по мнению жены, самый главный мой недостаток. От себя добавлю: и единственный, потому что других просто-напросто нет.

Итак, начну с начала. Мы встречали Новый год. Собрались у нас, в нашей просторной квартире. Пришло человек десять: мои товарищи по работе, звуковики, и подруги Ирины, врачихи со своими мужьями. Все было, как всегда, хорошо: сытно и вкусно, э-э, то есть весело и интересно. Я почти не пил (принцип: береги нейроны!), нажимал в основном на холодец, индейку, пирог с черемухой, блинчики с мясом (великое изобретение человечества!). А в промежутках проигрывал гостям магнитофонные записи, их у меня великое множество: от Лещенко и Шаляпина до поп-музыки и песен Высоцкого.

У каждого свой «пунктик», как говорит жена; у меня — принципы и магнитофон, у жены — турпоходы. На этих двух основах возник наш коллективный «пунктик» — записывать на пленку все, что происходит с нами в походах: мое сопение и ворчание, ибо больше всего в жизни я не люблю турпоходы, и блаженненький от счастья голос жены, ее бодряческие выкрики, команды, ахи-охи, треск костра и пение птиц. И вот одна из этих пленок подвернулась под руку. Я сразу понял, что это такое, и хотел снять, но Ирина рысью кинулась к магнитофону и включила воспроизведение. «Вот, — закричала она, — послушайте! Поет сама природа!» Конечно, ничего особенного там не было: стук дятла, посвистывание птиц, разговоры с бурятами, бурятские песни, похожие на раздумья вслух, ржание лошади. На второй дорожке та же самая канитель: тягучие рассказы охотника, ночная тишина и — в течение пятнадцати минут — странный мелодичный звук, напоминавший гудение проводов, но более многозвучный и объемный. Попал он к нам на пленку случайно — ночью, засыпая, мы забыли выключить магнитофон. Еще там, в долине, за Икатским хребтом, где мы тогда стояли, эта запись вызвала у меня жуткое ощущение: будто я сижу в клетке, а кто-то, невидимый, дразнит меня, стараясь, чтобы я зарычал и заметался от ярости. Еще тогда я хотел стереть ее ко всем чертям, но Ирина горячо воспротивилась, сказав, что этот звук что-то пробуждает в ней — то ли мысли, то ли чувства. Во мне же, кроме зубовной ломоты да этой странной злости, он ничего не вызывал.

На гостей запись тоже произвела действие: они притихли, насупились, перестали пить и есть и вскоре торопливо, один за другим, разошлись по домам. Лишь мой добрый друг и сотрудник Янис Клаускис, командированный из Риги, да подружка его, Зоя, медсестра из поликлиники, где работает Ирина, задержались дольше других. Янис неподвижно сидел за столом, как манекен, вытянув тонкую шею и заглядывая в блюдо со сладкими пирожками. Зоя в прихожей, уже одетая, ждала своего кавалера, но Янис не замечал, что остался один и что его ждут. Я потряс его за плечи — он вздрогнул, бледное лицо перекосилось, словно он схватился за фазу двести двадцать вольт: увидев меня, он отпрянул и вместе со стулом повалился навзничь. Я протянул к нему руки, намереваясь помочь ему подняться, — он отпрыгнул еще дальше и, вдруг опомнившись, глухо рассмеялся. Бледный и потный, он сел на тахту.

— Ты что, Янис? — прошептал я. — Что с тобой?

Он помахал расслабленной рукой и прижал палец к губам:

— Тс-с… Молчок, а то Зоя начнет лечить. — Он хихикнул и поманил меня: — Послушай, Витя, где ты записал это?

Большие серые глаза его прыгали с предмета на предмет и не могли остановиться. Я протянул ему пирожок с повидлом и взял себе, потому что у меня принцип: разволновался — чего-нибудь съешь. Я съел пять пирожков, пока Янис мусолил один. Я думал, что он забыл про звук, но Янис, проглотив последний кусочек, снова спросил:

— Послушай, Витя, где ты записал этот звук?

Звук был записан на стоянке в высокогорной долине северных отрогов Икатского хребта, тянущегося вдоль восточного побережья Байкала. Ирина, сразу загоревшаяся идеей новых турпоходов, принесла нашу исчерканную десятикилометровку, я показал примерно место, где мы тогда стояли. Янис долго всматривался в густо-коричневые пятнышки, из которых слагался хребет, в синие извилистые линии рек и светлые полоски долин. Мне казалось, что он уснул и спит себе с открытыми глазами, а мы, как чудаки, стоим вокруг и, стараясь перекричать друг друга, доказываем на все лады, как там было плохо (это я) и как там было великолепно (Ирина). Но вот он отложил карту и сказал, кивнув на магнитофон:

— Заверните, возьму до завтра.

Не знаю почему, но мне очень хотелось, чтобы он взял эту пленку, Ирина же вдруг заупрямилась, стала говорить, что пленка уникальная, что отдавать ее преступление — только переписать. Мне показалось, что и она, и я, и бедняга Клаускис, и застенчивая Зоя — все в ту ночь были малость не в себе. Обычно я не тороплюсь высказывать свое мнение — будь то хоть самый большой начальник или даже жена, — я считаю, что так легче оставаться принципиальным, но на этот раз словно какой-то бес вселился в меня: я молча взял магнитофон, завернул его в новый яркий плед и подал Янису. Ирина закусила губы, но ссориться со мной не стала, не знаю уж из каких соображений. Янис жадно схватил магнитофон, быстро оделся и юркнул в дверь перед расстроенной, обескураженной Зоей. Я съел пару пирожных и остатки холодца и завалился спать. Ирина со мной не разговаривала, поэтому я тотчас уснул.

На рассвете меня разбудил телефонный звонок. Звонил вахтер института, жаловался, что какой-то пьяный колотит в дверь, требует, чтобы впустили, говорит, что позарез надо в акустическую лабораторию (в ту самую, где я являюсь начальником). А по инструкции в праздничные дни туда категорически запрещено впускать. Я велел узнать фамилию нарушителя. Вахтер долго перекрикивался у закрытой двери, наконец сообщил: «То ли кис-кис, то ли кас-кас, шут его знает, не разберешь». — «Клаускис!» — воскликнул я. «Во-во», — подтвердил вахтер и добавил, что этот самый Кас-кис грозится, что разобьет окно, а все равно проникнет в лабораторию. Я сказал вахтеру, чтобы выполнял инструкцию: раз написано никого не впускать, значит, никого и точка. Но не успел я заснуть, как снова зазвонил телефон. Вахтер криком доложил, что из акустической лаборатории доносятся «всякие» звуки, от которых волосы встают дыбом. Я сказал, что выхожу, и начал быстро одеваться.

Когда мы с вахтером подошли к лаборатории, то никаких «всяких» звуков не было. Вахтер шепотом побожился, что звуки были, что до сих пор не опомнился и что кожа еще топорщится. Я открыл дверь. Янис был там. Согнувшись под тяжестью, он тащил из дальнего конца лаборатории анализатор спектра. Макетный стол, на котором мы обычно собирали схемы, был заставлен приборами. Стекло в одном из окон было разбито. Янис поставил анализатор на стол и невозмутимо принялся расставлять динамики стереофонического звучания. Вахтер начал шуметь и требовать немедленного составления акта, вызова милиции и так далее, но я, попросив его удалиться на свой пост, подошел к Янису. Он почти рухнул на стул. Все это казалось более чем странным. Клаускис сидел, понуро ссутулившись, поддерживая голову тонкими руками. Он вдруг затрясся как в ознобе и уставился на меня своими тоскливыми глазами.

— Что ты собираешься делать, дружище? — как можно мягче спросил я. — Пойми, я начальник, отвечаю за лабораторию и должен знать.

Он согласно кивнул. Я ждал. Дрожь порывами охватывала его, и он изо всех сил сжимал свои маленькие, как у мальчика, кулаки. Я подумал, что неплохо бы увести его домой. Оставлять его в лаборатории в таком состоянии было нельзя.

— Твоя пленка — музыка, — начал он, с трудом подбирая слова. — Я должен ее проверить. Анализатор, — он ткнул в большой массивный прибор, — понимаешь? — И быстро-быстро произнес что-то по-латышски, но тут же виновато взглянул на меня и сказал по-русски: — Этот звук — загадка, он сделан как по лекалу. Там, внутри, что-то есть.

— Где внутри? — спросил я.

— Внутри звука. Там, в глубине. — Он зажмурился, мечтательно улыбнулся, и снова его губы искривились. — Давай вместе. Разреши! Прошу.

— Ты хочешь разложить звук по частоте? — уточнил я.

— Да, да. Это очень сложный звук. Не могу понять, как он сделан. То есть из каких простых звуков он состоит.

— Думаешь, он сделан?

— О! Я знаю звук, чувствую на вкус.

Он смотрел умоляюще, и я не выдержал: сбросив пальто, пошел к шкафу и включил рубильник. Признаться, меня самого сильно заинтересовал весь этот бред.

Клаускис тотчас, как только вспыхнули лампочки, занялся схемой предстоящих испытаний. Покачиваясь, бормоча что-то на родном языке, он торопливо соединял провода, ощупывая их вздрагивающими пальцами, словно не доверял глазам. Он блестяще разбирался в аппаратуре. Не прошло и минуты, как мощные динамики ожили, раздался ровный несильный шум, который на языке радистов называется фоном. Клаускис быстро «погасил» его несколькими поворотами рукояток. Сделалось тихо, но тишина эта была не безмятежной, какой она бывает, скажем, в зимнем лесу или в глубоком подземелье, а напряженной, как в испытательном зале высоковольтной аппаратуры перед ударом искусственной молнии. Это особое состояние тишины объяснялось, видимо, тем, что динамики все-таки жили, их могучие диффузоры едва заметно колебали воздух, и эти колебания вызывали ощущение напряженности и тревоги.

Клаускис ждал, пока прогреются приборы. Теперь он был совершенно спокойным. Его огромный лоб казался круглым и белым, темно-русые волосы гладко зачесаны назад. Я был знаком с ним лет десять и любил его искренне, как доброго, верного друга. Сейчас же, не знаю почему, он раздражал меня. Я отвернулся к окну. При первом взгляде оно показалось мне глубокого черного тона, но чем дольше я в него глядел, тем все более прозрачным, синеющим становился за ним мрак. Там, внизу, в двухстах метрах, текла Ангара, не замерзающая даже в самые лютые морозы, — черная, быстрая, окутанная густым туманом. Я чувствовал, что в этом что-то есть: материал, основа для выработки новых жизненных принципов…

Зазвучала эта адская музыка. От первых же звуков меня передернуло, — вахтер довольно точно передал ощущение: затопорщилась кожа. К концу «сеанса», кроме отвращения к звукам, я почувствовал неприязнь лично к Янису Клаускису…

Янис перемотал пленку, перестроил схему и снова включил магнитофон. Он торопился, движения его были быстрыми, но точными. Лицо бледно, неподвижно, сосредоточенно.

Вдруг взвыли сто сирен на разных звуковых частотах. Мне показалось, будто я заскользил куда-то вниз, в какую-то пропасть. Полет был настолько стремителен, а чувство безвозвратности падения настолько остро, что, помню, у меня вдруг потемнело в глазах и я застонал от ужаса. Я смотрел на Яниса, на его тонкую, как бы прозрачную, шею, и мне казалось, что единственное мое спасение… Говорить об этом, честное слово, противно, но не умею кривить душой, скажу: мне казалось, что единственное мое спасение — стиснуть изо всех сил его горло… Я приподнялся уже, но тут музыка оборвалась.

Клаускис сидел с закрытыми глазами и белым искаженным лицом. Я с трудом повернул голову — за окном разливался синий зимний рассвет. С Ангары, покачиваясь, клубами полз туман. Я хотел потормошить Клаускиса, но не мог поднять руки. Я просто сидел и тупо смотрел перед собой.

Клаускис застонал, упав грудью на стол, потянулся к магнитофону, перемотал пленку, изменил схему и снова включил воспроизведение. Все внутри меня противилось продолжению эксперимента. И в то же время что-то тайное, темное жадно, нетерпеливо ожидало начала музыки. Я еще ближе придвинулся к Янису…

Теперь мне показалось, будто меня сразу же, грубо, бесцеремонно зашвырнули в какую-то узкую бездонную щель и я, пролетев уйму времени, застрял в ней, как клин. Но и это ощущение было неточным: оказывается, я не остановился, а, как мыло, вгонялся в щель все глубже и глубже, и этой щели не было конца. И вдруг возле себя, буквально внутри стены, я увидел чье-то расплющенное лицо и безумно ненавистное тонкое горло. Из последних сил я дотянулся до него, обхватил слабыми негнущимися пальцами и, содрогаясь, стал давить, давить, давить…

Очнулся я на полу. Яркий дневной свет слепил глаза. Раскалывалась голова, ныло все тело и сосало под ложечкой, словно я не ел два часа. Прошло еще какое-то время, — сколько, не знаю, — прежде чем я смог приподняться и сесть. Янис Клаускис лежал неподвижно, раскинув руки со сжатыми кулаками. Казалось, что он не дышит. Я дотянулся до него и стал щупать пульс. Сердце работало едва-едва, с перебоями. Я подполз ближе и стал делать ему массаж. Вскоре он очнулся. Слава богу, в кармане пальто нашлась пачка печенья, и я малость подкрепился, иначе не знаю, сидел ли бы я сейчас перед вами…

ГЛАВА ВТОРАЯ,

рассказанная супругой Виталия Кругликова, Ириной, врачом-терапевтом районной поликлиники

Теперь вы понимаете, что это за человек, мой муж? Если бы не я, уже давно наука потеряла бы еще одного исследователя, потому что Кругликов не смог бы пролезть ни через одну дверь. По современным взглядам, надо нагружать организм физической нагрузкой, уменьшать нервную и не допускать стрессов. Лучшее средство для закаливания — турпоходы. Я — за туризм! За походы, за рюкзак, греблю, умеренную пищу и закаливание. А посему, когда случилась эта страшная новогодняя история с Виталием и Янисом, я сразу сказала: «Вот, мои дорогие, чем кончаются ваши «пунктики». Летом пойдем в турпоход в то самое место и слушайте там «голос гор» сколько хотите». В отличие от Виталия, я не бросаю слов на ветер, и в марте, когда Янис вышел из больницы (три месяца провалялся в нервной клинике), я собрала всех у нас дома, то есть Виталия, Яниса и Зою, и сказала им: «Ну, милые мои, хотите — плачьте, хотите — смейтесь, а с завтрашнего дня извольте начинать тренировки. Сбор ровно в шесть ноль-ноль. Иметь при себе рюкзак, набитый кирпичами, штормовку, турботинки, альпинистский шток. Будем ходить, будем лазать. Гор нет, — полезем на деревья». Почти четыре месяца гоняла я эту гоп-команду. Виталий похудел на два килограмма и сильно переживал из-за этого. Янис, наоборот, поправился на два. Зоя посвежела, загорела, перестала чихать. Я истрепала свои последние нервы, стала принимать элениум и корвалол. Слава богу, нашего Сашеньку, сына, на все лето взяла к себе бабушка, а то не знаю, что бы я делала. В конце июня наступил наконец долгожданный день, когда мы начали паковаться.

Не буду рассказывать, с какими трудностями мы выбирались из города, как ни один таксист не хотел нас брать, как долго и мучительно мы шли пешком через весь город, поддерживая с боков шатающегося Виталия, у которого вдруг одна нога оказалась короче другой (никогда в жизни не было такого!), как буквально ползком взобрались на борт теплохода и рухнули на верхней палубе, чуть живые от изнеможения. Не стоит говорить также и о том, как перегружались в порту Байкал с теплохода на легендарный «Комсомолец», как потом плыли двое с половиной суток и Виталия невозможно было выгнать из ресторана и буфета. Наконец мы выгрузились в Усть-Баргузине, и это был наш первый привал.

На другое утро в шесть ноль-ноль я подняла всех звоном пустого котелка — проводник с лошадью и собакой ждал у дороги. Все рюкзаки, кроме моего, погрузили на бедную лошадь, я несла свой рюкзак сама, потому что люблю физическую нагрузку.

Два дня мы шли вдоль берега реки, по узкой тропке, через глухую тайгу. Нас кусали комары и донимала мошка. Больше всех страдал Виталий (за счет большей площади открытого для укусов тела). Мы все жалели его и старались подбодрить, как могли. На третьи сутки пути мы вышли из лесу и, потрясенные, остановились. Перед нами расстилалась ровная, вся желтая от лютиков долина. Впереди, казалось, в нескольких шагах, вздымались горы. Они стояли перед нами и были так близко, что для того, чтобы взглянуть на их белоснежные вершины, приходилось задирать голову.

Нас вел Василий Харитонович Мунконов, старый бурят, низенький, щуплый, с веселыми глазами, в которых удивительно смешивались два его качества: добродушие и хитрость. За ним, мотая головой и взмахами хвоста отгоняя паутов, вышагивал приземистый грязно-белый конь по кличке Лоб-Саган, нагруженный рюкзаками. Впереди, колыша траву, трусил лохматый пес Хара, что по-бурятски означало «черный». Мы, четверо, вытянувшись цепочкой, шли друг за другом, отмахиваясь от комаров березовыми ветками.

Начался долгий мучительный подъем. Бедная лошадь… Сколь терпеливо и многострадально это животное! Сначала Виталий держался за подпругу, потом за хвост, в конце концов на одной из площадок мы обвязали его веревками, и наш коняга, напрягаясь из последних сил, волоком перетягивал Виталия с уступа на уступ. Наконец мы достигли перевала. Вершины хребта скрывал густой туман. Воздух был холоден и насыщен водяной пылью. Одежда наша быстро отсырела. Камни, мох, корявые низкорослые лиственницы — все было сырое, холодное, серое. Лошадь боязливо жалась к нам, всхрапывала — от ее мокрой шерсти шел пар. Хара, как только мы остановились, лег, свернулся калачиком и прикрыл нос кончиком хвоста. Виталий хотел передохнуть и подкрепиться, но Василий Харитонович, обычно соглашавшийся с нами, решительно затряс рысьей шапкой:

— Не, не, не. Пошли. Перевал — бэрхэ, трудный. Горняшка сорвется, раскачает сардык — девять дней, девять ночей будет дуть. Ох, плохо будет.

И мы пошли вниз, в долину, по чуть приметной тропке, которую каким-то чудом различал Лоб-Саган. Заночевать пришлось на узкой скалистой площадке, более-менее ровной, пологой и гладкой, так что не надо было расчищать ее от камней и привязывать вещи. Все мы ужасно измотались, устали до тошноты, до синих мух перед глазами. Даже Василий Харитонович заметно сдал: его бронзовое лицо осунулось, глаза совсем спрятались за припухшими веками, он часто снимал свою мохнатую шапку и рукавом телогрейки вытирал голую, как яйцо, голову.

Спали не раздеваясь, не разводя огня. Конь по знаку Василия Харитоновича лег на бок, спиной к стене. Старик примостился возле него, укрыв себя и лошадь овчинным тулупом, Хара устроился у него в ногах.

Утро пришло молочно-белым туманом, далеким призрачным звоном горного воздуха, розовыми, зелеными просветами среди низко плывущих облаков. Сзади, над перевалом, полыхало белое сияние — там был восток. Свет расширялся, охватывал все небо — туман редел, рассеивался, катился вниз, цепляясь за скалы, устремляясь в распадки и долины. И вот черная зазубренная вершина хребта встала перед нами, глухая и зловещая, как тюремная стена. Пока мы собирались, солнце поднялось, и снежные пики, вздымавшиеся далеко впереди, засияли нестерпимым блеском. Отраженный свет от снежников осветил наш склон, и мы пошли вниз по гигантской винтовой линии, шаг за шагом спускаясь все ниже и ниже.

Мы чуть было не прошли то место, где стояли в прошлом году. Янис первый сбросил рюкзак и торжественно сообщил, что мы пришли. Виталий, сверившись с картой, удивился. Да, сомнений не было, я тоже узнала место: просторная долина, в центре — круглая, почти правильной формы чаша, заполненная водой; от озера вверх по склонам темным кольцом расходится лес. Там, где мы стояли, простиралась ровная безлесая площадка, в середине которой возвышалась скала, похожая на всадника, слившегося с конем и вместе с ним увязшего в земле. Я взяла бинокль и стала внимательно рассматривать противоположный берег озера. Помнится, там должна быть пещера, и действительно, вскоре я обнаружила среди глыб и корневищ черный вход. Мы все по очереди разглядывали его в бинокль, и у меня возникло какое-то острое щемящее чувство — тоски, грусти, страха, — как будто там прячется что-то загадочное и страшное.

Надо было спешить, до заката оставалось совсем немного, солнце уже лежало на вершине западного хребта, — еще час-полтора и долину затянет туманом, вместе с которым придет ночь.

Мы быстро натянули две палатки. На старом кострище поставили таганок, развели костер. Дров было много: кругом торчали сухостоины, на опушке леса полно было валежника.

Василий Харитонович съездил за водой, разнуздал Лоб-Сагана, пустил пастись. Мы с Виталием приготовили ужин. Янис и Зоя распаковали аппаратуру, проверили, не повредилась ли она, и разнесли пеленгаторы друг от друга, чтобы в случае появления звука можно было запеленговать источник. Василий Харитонович с любопытством разглядывал приборы, осторожно трогал хромированные рукоятки и восторженно цокал языком. Хара тоже совал везде свой нос и довольно покачивал хвостом. Потом Виталий и Янис принялись надувать матрацы. Василий Харитонович посмотрел, как они от натуги таращат глаза, засмеялся и пошел небольшим серпиком косить траву себе на подстилку. Хара не отставал от него ни на шаг.

Солнце спряталось за хребет, от озера пополз туман. Вскоре все вокруг затянуло серой влажной мглой, настолько густой, что не видно было вытянутой руки. Мужчины разожгли второй костер — для света и тепла, перед палатками стало уютнее. В круг света вошел Лоб-Саган и остановился, понуро опустив голову, прикрыв глаза и чутко поводя острыми ушами. Хара улегся между кострами, на самом теплом месте, — глаза его сверкали, как лезвия бритвы. Поужинав, мы долго сидели у огня, изредка перебрасываясь словами, потягивая из кружек горячий душистый напиток — настой из смородиновых листьев, каких-то трав и зеленого чая.

Внезапно туман рассеялся. Легкое дуновение пришло от озера. Над нами открылось ясное ночное небо. В первое мгновение, когда раздался этот звук, мне показалось, будто загудели звезды, мерцающие над нами в вышине. Я не успела понять, что случилось, как Янис уже был на ногах — он бросился к правому пеленгатору. Виталий, заворчав, ушел к левому. Не знаю, как Зоя, а я никак не могла сообразить, что должна делать, хотя во время тренировок Янис по двадцать раз повторял нам наши действия в случае появления звука. Наконец я опомнилась, схватила фонарик, висевший на палатке, и побежала к Янису. Зоя отправилась к Виталию.

Подсвечивая фонариком, Янис поворачивал пеленгатор, определяя по стрелке прибора, в каком направлении звук имеет наибольшую силу. Я направила на прибор свой фонарик, — Янис кивнул и пробормотал, что, как он и предполагал, источник находится в озере. Я следила за стрелкой, — она отклонилась от нуля и, как Янис ни вращал пеленгатор, стояла почти неподвижно. Янис сказал шепотом, что источник не имеет четко очерченных границ, а расплывчат, словно разлит по поверхности. И все же главное направление угадывалось: стрелка прибора начинала чуть подрагивать в слабом стремлении отклониться еще дальше, то есть в этом направлении прощупывался максимум звука. Мне казалось, будто дрожит не только стрелка, но и сам прибор — все вокруг: земля, горы, небо, звезды. Но что самое странное — я вдруг ощутила какое-то смутное волнение, как бы легкая волна злости прокатилась через меня, мне даже захотелось стукнуть Яниса и броситься — о, вот это самое удивительное! — броситься в пещеру на противоположном берегу озера.

Звук прекратился, и мы молча вернулись к костру. Зоя и Василий Харитонович были здесь. Виталий долго не появлялся, потом пришел мрачный, какой-то подавленный, с исцарапанным лицом. Пряча от меня глаза, он наложил себе огромную порцию каши с тушенкой (это после ужина-то!) и уполз в палатку.

Костер почти прогорел, но странно — как-то светлее, прозрачнее стало в долине: отчетливо проступили из темноты контуры скалы-всадника, вдали обозначился лес, сквозь него слабым светом мерцала вода. Василий Харитонович сидел, подложив под себя ноги и держа обеими руками кружку с чаем.

— Луна, — сказал он, повернув кверху лицо.

Только тут я заметила, что над восточным хребтом сиял краешек восходящей луны.

— Газар-хёдёлхё, — произнес старик и, как бы соглашаясь с кем-то, покивал головой. — Наран-батор дрожит, луну видит.

— Что он сказал? — насторожился Клаускис.

Старик повернулся лицом к скале и, сняв шапку, показал ею:

— Наран-батор на быстром бегунце дрожит, от земли оторваться хочет.

— Что это значит? — спросил Янис.

— Старики так говорят. Я внук моего деда, дед внук своего деда, тот дед внук третьего деда — тот дед передавал от своего деда. Вот какие старики говорят. — Василий Харитонович, улыбаясь, смотрел на огонь. Его прищуренные глаза блестели.

— Вы знаете сказку про эту скалу? — спросила я.

Старик пожал плечами и, нахлобучив шапку, отпил чаю.

— По-вашему — сказка, по-нашему — давным-давняя жизнь, — сказал он.

— А вы слышали звук? — спросил Янис.

Старик кивнул и после молчания сказал:

— Это играл хур дочери западного тэнгэрина, доброго небесного духа. У нее странное имя, люди называли ее просто Тэнгэрин Басаган, дочь тэнгэрина.

— Я не понимаю, о чем он говорит, — с болезненной гримасой сказал Янис. — Что такое «хур»?

— Что такое «скрипка»? — сказал старик. — Хур — это наша скрипка. Тэнгэрин Басаган имела хур из серебра боржи, из чеканного серебра, белого, как снег сардыка, чистого, как дыхание Тэнгэрин Басаган.

Янис нетерпеливо задвигался, я жестом предупредила его, чтобы потерпел с вопросами, иначе старик выйдет из настроения и потом не дождешься, когда ему снова захочется говорить.

Старик долго сидел молча, отхлебывая остывший чай. Казалось, что он так и не заговорит, но он вдруг вскинул голову, улыбаясь посмотрел на небо, усыпанное яркими звездами, и начал задумчиво, тихо, неторопливо.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

рассказанная Василием Харитоновичем Мунконовым, проводником и сказочником

«Прежде-прежде, в прежние счастливые времена жил на восточной стороне, в местности Хонин-Хотон, в стране, высохшей и выдутой ветром, в той стране туманной, в которой люди блуждают, жил человек по имени Хоредой. Жил он с женой Алма-Хатан, женщиной доброй, но бесплодной, как высохшая шкура изюбра. Много у них было скота и добра всякого, но не было у них ни сына, ни дочери. Вот так они долго и скучно жили. Жена Хоредоя Алма-Хатан стала как-то больная и слабая. Тогда берет она материнское желтое священное писание и читает в нем, что будет у них в западной стороне, в месте, куда упадет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени, сын Наран-батор, простой, слабый человек. Узнал об этом Хоредой, сел перед юртой и сидит. День сидит, два сидит, девять дней сидит. На десятый день встал Хоредой, вошел в юрту к жене Алма-Хатан и говорит:

— Западные добрые тэнгэрины велят мне ехать на западную сторону, в место, куда упадет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени, чтобы взять там сына Наран-батора.

— Думано правдиво и говорено верно, — говорит больная жена Алма-Хатан и подает Хоредою красношелковые поводья.

Вышел Хоредой из юрты, поймал своего чубарого коня, положил на него холщовый потник, оседлал деревянным седлом и, взяв в руки красношелковые поводья, сел на коня и поехал прямо на западную сторону, в место, куда упадет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени.

Спустился Хоредой по ту сторону гор, в долину белого озера. Подъехал и видит: лежит в траве белосеребряный, светящийся днем и горящий ночью, смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени. Взял его Хоредой и начал грызть на левых коренных зубах. И вдруг небо покрылось облаками, пошел кровавый дождь, каменный град посыпался, после этого пошел большой снег, который упал до нижних сучков деревьев. Снова взял Хоредой смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени и стал грызть на правых коренных зубах. Тогда небо вдруг очистилось от облаков и стало очень жарко; снег скоро весь растаял. Взял белый камень Эрдени Хоредой и в третий раз стал грызть его передними зубами. Тогда белое озеро заволновалось, белосеребряные барашки пошли туда-сюда, волны поднялись до верхнего неба, ямы опустились до нижней земли. Взмахнул Хоредой белым камнем Эрдени, рассек белое озеро по самой высокой волне и видит: на дне лежит сын Наран-батор, простой слабый человек, и плачет. Прыгнул Хоредой на своем чубаром коне на самое дно, взял сына Наран-батора и выскочил обратно. Сошлись волны на белом озере, и снова все стало тихо и спокойно, как прежде.

Привез Хоредой сына Наран-батора в свою юрту. Поправилась Алма-Хатан, и зажили они счастливо, втроем, в восточной стороне.

— Одинокий мужчина счастливым не делается, одна головня огнем не делается! — так сказал Наран-батор однажды.

Тогда, с утреннего красного солнца начиная, достает мать Алма-Хатан материнское желтое священное писание и расстилает от дверей до противоположной стены. Так разостлав, она читает. Тогда вычитывается ей, что прямо на западной стороне, в местности далекой, за высокой горой, опускается с верхнего неба купаться в том же самом белом озере девица с диковинным именем, с именем не нашим, а попросту Тэнгэрин Басаган, дочь западного доброго духа. Она и есть суженая Наран-батора на девять дней и девять ночей.

После этого Алма-Хатан складывает священное писание и кладет на прежнее место.

Тогда берет Наран-батор чубарого быстрого бегунца, седлает серебряным седлом и, взяв в руки прекрасные шелковые поводья, привязывает к серебряной коновязи — горстью травы кормит, чашкой воды поит. Так приготовив чубарого быстрого бегунца, беглым шагом входит в юрту. Мать ставит золотой стол, вкусной пищей угощает, потом ставит серебряный стол, действительно вкусной пищей угощает и наливает крепкое вино. Наевшись досыта, встает и начинает одеваться, повертываясь во все стороны перед зеркалом величиной с двери. Потом надевает шелковую шубу, которую носит в летнюю пору, сто восемь пуговиц безошибочно застегивает, сверху надевает шелковую шубу, которую носит в зимнее время; ни пылинки на нем не оказывается. Туго ремнем подпоясывается, надевает на голову лисью шапку и беглым шагом выходит на улицу. У серебряной коновязи отвязывает прекрасный шелковый повод, ногу ставит в золото-серебряное стремя и садится на чубарого коня.

Так он поехал прямо в западную сторону, в местность далекую, за высокой горой, к белому озеру, из которого вышел и в котором купается дочь тэнгэрина, девица с диковинным именем, а попросту Тэнгэрин Басаган. Так поехал он, пыля и туманя; через десять падей ровно рысил, через двадцать падей не кривя рысил. Когда на небе стоял день, то он рысил до тех пор, пока на небе не настанет ночь; когда на небе стояла ночь, то он рысил до тех пор, пока на небе не настанет день. В жаркие дни без питья ехал, в темную ночь без сна ехал. По крику пестрой сороки замечал, что настала половина зимы, и, лисью шапку нахлобучивая, далее рысил; по пению соловья соображал, что наступает половина лета, и, лисью шапку подняв вверх, далее рысил. От его скорой езды делался сильный вихрь, который сносил рыжие камни, и дул черный ветер, который сносил черные камни. Так подъехал Наран-батор к высокой горе, остановил своего чубарого коня и говорит ему:

— На эту высокую и крутую гору можешь ли вскочить на самую вершину?

Чубарый конь отвечает:

— На самую вершину этой высокой и крутой горы могу вскочить, но ты, Наран-батор, удержишься ли на мне?

Наран-батор говорит:

— Если можешь, то скачи, а про меня не думай.

Возвратился Наран-батор на трехдневное расстояние, разбежался чубарый быстрый бегунец и запрыгнул на самую вершину высокой и крутой горы. После этого поехал Наран-батор в долину белого озера и видит: спускается с неба красивая белая лебедь, садится на берег белого озера и снимает свою белопуховую лебяжью одежду. И выходит из одежды прекрасная девица Тэнгэрин Басаган, такая красивая, что от красоты правой ее щеки освещаются правые горы, а от красоты ее левой щеки освещаются левые горы. Так она тихо, плавно ходит, что вырастает тонкая трава; так тихо нагибаясь ходит, что овцы и ягнята кричат. Такая она была необыкновенно красивая. Наран-батор влюбился в Тэнгэрин Басаган и, когда она нырнула в белое озеро, взял ее белопуховую лебяжью одежду. Накупавшись и поплавав, вышла Тэнгэрин Басаган на берег и видит: держит ее белопуховую лебяжью одежду Наран-батор и не хочет отдавать. Тогда она говорит:

— Верни мне мою лебяжью одежду, потому что пора подниматься на небо, к отцу моему, доброму западному тэнгэрину.

— Не могу вернуть тебе твою лебяжью одежду, потому что ты суженая моя и я на тебе женюсь, — говорит ей Наран-батор.

— Не могу я быть твоей женой, потому что ты — простой слабый человек, а я — дочь небесного духа. И мне пора подниматься на небо, — говорит Тэнгэрин Басаган. — Если не отдашь мою лебяжью одежду, превратишься в серый камень и врастешь в землю навеки.

Наран-батор говорит:

— У меня есть смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени, он меня выручит.

— Тебе не удержать мою белопуховую лебяжью одежду, ее можно только утопить, завернув в нее белый камень Эрдени и бросив в озеро. Но знай, Наран-батор, — говорит Тэнгэрин Басаган, — если у тебя кроме твоего камня ничего нет, если ты не можешь заставить тринадцать волшебств бегать по ладони и двадцать три превращения бегать по пальцам, то ты простой слабый человек и через девять дней и ночей превратишься в серый камень и врастешь в землю.

— Да, — говорит Наран-батор, — я знаю, что я слабый и простой человек, и у меня нет ничего, кроме белого камня Эрдени, но я полюбил тебя и согласен превратиться в камень.

— Еще раз подумай, — говорит Тэнгэрин Басаган, — время еще есть.

Тогда Наран-батор берет смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени и, взмахнув им, рассекает белое озеро до самого дна.

Потом он кладет камень в белопуховую лебяжью одежду и бросает на самое дно. Сошлись волны на белом озере, и снова все стало тихо и спокойно. Тэнгэрин Басаган не может без своей лебяжьей одежды подняться на небо и остается с Наран-батором, и они живут вместе девять дней и девять ночей, на десятую ночь смотрят, стоит в долине белосеребряный резной дворец высотой под самое небо, с многочисленными окнами и дверьми. Сверкает и светится, белее снега, как высеребренный, стоит дворец, освещая сам себя. Увидела Тэнгэрин Басаган дворец и говорит:

— Ну, я пойду; отец мой, добрый западный дух, с неба спустился, сердится, домой требует. А ты, смелый Наран-батор, жди первой лунной ночи — я брошу тебе мой серебряный хур. Как только он заиграет, скачи на высокую крутую гору, с нее попробуй подняться в небо. Но помни: если ты простой слабый человек, на первом же скаку превратишься в серый камень и врастешь в землю навеки.

Так сказала необыкновенно прекрасная Тэнгэрин Басаган и ушла в белосеребряный резной дворец, сверкающий в долине, как высокий кедр в первом зимнем инее. Она скрылась во дворце и раньше рассвета поднялась в небо с гулом и шумом, в своем действительно прекрасном белосеребряном дворце.

Дождался Наран-батор первой лунной ночи, смотрит, пролетел с неба, как падающая звезда, серебряный хур Тэнгэрин Басаган и упал в белое озеро, в то самое место, куда бросил Наран-батор завернутый в белопуховую лебяжью одежду смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени. И заиграл хур из-под воды, и все озеро заиграло, и горы зазвенели, как бубенцы на бубне шамана. Вскочил Наран-батор на чубарого быстрого бегунца, ударил его нагайкой в правое крутое бедро, и только скакнул чубарый конь, как тут же оба превратились в серый камень и вросли в землю навеки. Потому что Наран-батор был простой слабый человек, а полюбил дочь небесного духа, тэнгэрина. С тех пор каждую лунную ночь пост в белом озере серебряный хур Тэнгэрин Басаган, а Наран-батор на быстром бегунце дрожит, от земли оторваться пробует».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

рассказанная Зоей Семенцовой, медицинской сестрой и подругой Яниса Клаускиса

В первую же ночь, когда мы разбили лагерь возле озера, еще до звука, Янис стал словно взведенная пружина, — я по всему чувствовала, как напряглись его нервы. Он ходил словно наэлектризованный, все время не расставался с блокнотом, вел какие-то расчеты. Когда стемнело, он отвел меня в сторону и шепнул: «Держись подальше от толстяка». Я хотела возразить, дескать, как же подальше, если еще в городе мы договорились, что за пеленгаторами будем следить парами: Янис и Ирина, я и Виталий. Но Янис шикнул на меня. В ту же ночь я убедилась, что он прав…

Как только раздался звук, я почувствовала, как меня буквально пронзил безотчетный страх. Я не могла прийти в себя, пока Ирина не растормошила меня и не заставила бежать вслед за Виталием. Я побежала, а вернее, тенью заскользила от камня к камню, от дерева к дереву, чутко прислушиваясь и приглядываясь ко всему. Издали я увидела огонек пеленгатора и подкралась почти бесшумно. Виталий, склонившись над прибором, громко сопел и ворчал. Я тронула его за плечо — он дико вскрикнул и с неожиданной проворностью отпрыгнул от меня в темноту. От страха я упала на землю и лежала не шевелясь, пока не прекратился этот ужасный звук. Совершенно разбитая, я вернулась к костру — там понуро сидел старик, возле него крутился пес Хара.

Через несколько минут пришли Янис и Ирина, тоже какие-то усталые и молчаливые, и сели возле огня. Янис все озирался по сторонам и вдруг начал задавать старику вопрос за вопросом.

— Что такое «эрдени»? — был первый вопрос.

— Эрдени — драгоценность, ни с чем не сравнимая вещь.

— А почему камень смешивает тысячу веков?

— Есть камни, смешивающие сто веков.

— А этот, который в озере, смешивает тысячу?

— Этот — тысячу.

— А почему белый спустившийся с неба дворец вы назвали резным?

— Народ так говорит. Значит, такой дворец.

— А почему дворец поднялся с шумом и гулом?

— А ты видел, чтоб дворцы подымались на небо без гула?

— А где-нибудь на земле еще есть такие поющие камни?

— Конечно, есть, но никто не знает, где они.

— Откуда же вы знаете, что есть?

— Народ говорит.

— А народ откуда знает?

— Народ все знает: что было давно-давно, что будет дальше-дальше вперед. Все народ знает.

— Но молчит?

— Ага, молчит, маленько не говорит.

— А скажет когда-нибудь?

— Конечно, скажет.

— А когда?

— Не знаю, я мало-мало знаю, в книги надо искать, в книги.

— В каких книгах?

— В толстых-толстых, семь рядов — золотые буквы, семь рядов — серебряные, семь рядов — из красной меди. Вот какие книги!

Тут вернулся Виталий, черной тушей выплыл из темноты, — я чуть не вскрикнула и прижалась к Янису. Виталий молча, ни слова никому не говоря, нагреб полную миску каши и, сипло дыша, ушел в палатку. Мы посидели еще немного и пошли спать. Я насильно заставила Яниса выпить на ночь меду — снотворные таблетки уже не действовали.

Ночью я проснулась от какого-то странного шума. Сначала я подумала, что это лошадь бьет копытом по пустому ведру, но, прислушавшись, поняла, что тут что-то не так. Осторожно выглянув из палатки, я увидела Виталия, — в сером предутреннем сумраке он казался еще толще, еще ужаснее. Что он делал, я так и не поняла, потому что сразу же спряталась от страха под одеяло. По звукам, которые он издавал, похоже было, что он торопливо выскребал ложкой из ведра остатки вчерашнего супа.

Утром обнаружилась пропажа продуктов: исчезла вся тушенка, все брикеты с кашей и сухари. Остались постное масло, пшено, мука, немного хлеба и сгущенка. Нетронутыми оказались также чай, соль, перец, лавровый лист и молотый кофе. Я, как ответственная за провиант, забила тревогу. Никто ничего не видел, никто ничего не брал. И всем вроде безразлично, куда девались продукты, — одна я, как дурочка, все никак не могла успокоиться. Действительно, это настолько на меня подействовало, что весь день я ходила сама не своя. Все говорили: да брось, завалились куда-нибудь, да успокойся, да плюнь, а я не могла. Страшно было как-то и непонятно. Не могла же я подозревать кого-нибудь из нас…

Вторую и третью ночь озеро почему-то молчало, хотя ночи были ясные, полнолунные, теплые. Янис спросил об этом Василия Харитоновича. Он, по обыкновению, долго думал, потом сказал:

— Наран-батор поправляется, коня поправляет. Очень много сил надо, чтоб так-то землю трясти. С третьей на пятую ночь опять затрясет.

Янис выслушал старика с жадным вниманием, подавшись к нему и перекосившись от напряжения.

— То есть каждую четвертую ночь трясет? — спросил он. Старик кивнул, почмокал губами и сказал:

— Большой газар-хёдёлхё будет.

— Почему? — спросил Янис.

— Наран-батор слабо тряс, силы берег, — ответил старик.

— А хур так же, как обычно, играл или слабее? — опять за-приставал к старику Янис.

— Большой газар-хёдёлхё — большая игра, малый газар-хёдёлхё — малая игра, — монотонно произнес старик.

Янис хотел еще что-то спросить, но, схватившись за живот, ушел в палатку. Я намешала меду в горячей воде и заставила его выпить полкружки. Мед при желудочных расстройствах тоже хорошо помогает. Янис, завернувшись в одеяло, скрючившись, чуть постанывал. Я предложила грелку, но он отказался и попросил оставить его в покое. Хара все крутился возле, я думала, что он голоден. Но когда я вывалила ему пшенную кашу на постном масле — остатки ужина, он понюхал и отошел. Старик, сидевший на камне возле огня, посмотрел на него и сказал что-то по-бурятски. Хара поджал хвост, прижал уши и ушел в темноту. Старик недовольно поворчал и снова принялся за свой бесконечный чай.

Прибравшись, я ушла в палатку. А надо заметить, что мы с Ириной спали в одной палатке, а Янис, Виталий и Василий Харитонович — в другой. В нашей палатке было пусто, еще с обеда Ирина с Виталием ушли куда-то и до сих пор не вернулись. Я легла, но долго не могла уснуть…

ГЛАВА ПЯТАЯ,

рассказанная Василием Харитоновичем Мунконовым

Идешь в горы — бери лошадь и собаку. Не возьмешь лошадь, будешь без ног и без ушей, не возьмешь собаку, будешь без нюха и без сторожа. Хара — добрый пес, только шибко любопытный. Попадает ему, но такой от рождения. Лоб-Саган староват, силы не те, зато без слов все понимает, сам куда надо идет, и, ох, терпеливый. Хару и Лоб-Сагана ни на какие драгоценности не променяю, ни за какие деньги не продам — однако подарить могу хорошему человеку. Но разве хороший человек возьмет такой подарок? Ведь собаку взять все равно что руку у друга взять, а лошадь взять все равно что ногу у друга взять.

Сижу я это у костра, чай пью. Смотрю, маленькая Зоя вываливает Харе кашу на постном масле, а он, смотрю, не ест, хвост пригнул и морду воротит. Э, думаю, Хара, нос какой у тебя — мокрый и холодный или сухой и горячий? «Подойди», — говорю ему. Он уши прижал, не подходит. Э, думаю, Хара не в настроении подходить ко мне, нос показывать. Почему, думаю. Уж не зашиб ли Толстый Виталик? Может, по животу пнул — живот у Хары болит? Или мышей объелся? Тогда иди, говорю ему, ляг, мышей переваривай. Нет, не уходит Хара, смотрит, сказать что-то хочет. Взял я его за шкирку, прижал к себе, глажу ласково, давай, говорю, рассказывай. Он повеселел. Ну, говорю, давай, что случилось? Хара умный и говорить умеет — только по-своему. Он у меня десять лет, только я его и понимаю. Другие — нет. Да что собаку — друг друга не понимают, хотя на человеческом вроде говорят. Хара мне сказал: «Рано-рано, светло, прохладно. Лежу, смотрю одним глазом. Пахнет дымом, мышами, травой. Из палатки выползает Толстяк. Быстро бежит к скале, берет зеленые мешки, несет к озеру. Бегу за ним. Толстяк бежит по тропе. В пещеру. Прячет мешки, задвигает камнем. Замечает меня, зовет. Подхожу. Пинает, больно пинает ногой. У Хары болит бок, болит лапа…» Э, думаю, что-то не то у этих людей. Узнаю-ка, что скажет Лоб-Саган. Подзываю Лоб-Сагана, шепчу ему в ухо: «Что ты видел сегодня утром?» Лоб-Саган пофыркал, но сказал: «Стою. Дремлю. Тихо. Темно. Из палатки выполз Маленький тощий человек. Пошел к озеру. В руках у него горит свет. Уходит. Тихо. Возится птица. Птица летит к озеру. Еще птица. Много птиц. Тихо. Тепло. Дремлю. Громкий шорох по сухой траве. Ползет человек. Маленький тощий человек. Ползет к палатке. Вползает. Тихо. Дремлю…» Э, думаю, какие странные люди. Надо держать ухо востро.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

рассказанная Янисом Клаускисом, специалистом по звуковой аппаратуре

Природа наделила меня странной, если не сказать уникальной, способностью: я не только слышу музыку, но и вижу ее. Я ощущаю ее в виде геометрических построений, движущихся в пространстве и имеющих различную цветовую окраску в зависимости от тональности. Форма фигур, то есть геометрия музыки, определяется сложностью созвучий: одиночная нота представляется мне в виде яркой прямой полосы, аккорд — в виде пересекающихся призм, цилиндров, правильных и неправильных тел вращения. По мере повышения тональности звука цвет от черного переходит в фиолетовый, синий, голубой, зеленый, желтый, оранжевый, красный, бордовый и снова становится черным. Скорость движения фигур определяется темпом музыки, а частота повторений отдельных частей композиции — ритмом.

К сожалению, нет прибора, с помощью которого можно было бы воспроизвести то, что предстает перед моим внутренним взором, когда я слушаю музыку. Если бы такой приборчик был, то это был бы великолепный определитель истинного произведения и халтуры. Глядя на экран, вы то и дело поражались бы, до какой высочайшей степени точно выстроены, гармонично раскрашены и четко движутся многомерные трапециевидные формы «Аппассионаты» Бетховена или тонкие, впившиеся друг в друга призмы «Поэмы экстаза» Скрябина. Или легкая, воздушная геометрия музыки Моцарта! Все это я рассказал не для того, чтобы доказать вам то, что лично для меня и так очевидно, а для того, чтобы легче было понять, почему так поразила, потрясла меня горная музыка, записанная Виталием.

Уже то, что я услышал за новогодним столом, при первом прослушивании, было потрясающе: вся известная мне музыка, в том числе и классическая, по механизму воздействия была как бы вне меня, как бы действующей извне, — эта же, горная, сразу вошла внутрь меня, и цвет и формы уже были не передо мной, а во мне! Я сам как бы трансформировался, превращаясь в те или иные фигуры, окраска которых все время менялась. Качество записи было неважным, какой-то фон мешал восприятию, искажал картины, замутнял краски. Надо было отфильтровать шумы, очистить музыку от примесей. В том, что это была музыка, я не сомневался. Хотя строгие ревнители формулировок наверняка не согласились бы со мной: ведь музыкой считается искусство, отражающее действительность в звуковых образах. Но только ли искусство музыка? А если сама действительность предстает перед нами в звуковых художественных образах? Если сама природа или неведомые нам существа создают прекрасное — случайно или нет, этого нам знать пока не дано, — в форме звуковых рядов, которые обладают мощной силой эмоционального воздействия, — разве это не музыка? И если не музыка, то что же?

Не будем фантазировать, будем излагать события в той последовательности, в какой они происходили. Итак, уже после первого прослушивания за новогодним столом мне показалось, что музыка состоит из многих-многих слоев, уходящих в недосягаемые для рассудка глубины. Повторное прослушивание в гостинице укрепило меня в этой мысли, и я решил немедленно исследовать музыку, снимая с нее слой за слоем включением частотных фильтров.

Когда после досадной проволочки с вахтером и Виталием я смонтировал схему фильтрации и включил воспроизведение, то был готов ко всему, и все же вздрогнул — ночная тишина с магнитофонной ленты вдруг перешла в необычайной глубины звучание: запело нечто, что невозможно было ни с чем сравнить. Я невольно закрыл глаза и тотчас почувствовал, будто лечу-лечу, плавно покачиваясь, соскальзывая вроде бы с каких-то горок, но не проваливаясь, а как бы поднимаясь всякий раз все выше и выше. И было в этом скольжении что-то роковое — возникало и крепло ощущение, будто вот-вот, еще за одним взлетом, случится что-то грандиозное и неотвратимое. Звуки как бы несли меня, причем та сторона, откуда я летел, вызывала во мне настроение бодрости и восторга, а та, куда я летел, нагнетала чувство тревоги и опасности.

Перестроив анализатор, я снова включил воспроизведение. При первых же звуках у меня защемило сердце. До сих пор не могу разобраться в своих ощущениях: чувство жалости смешивалось с необычайным волнением, которое все нарастало и усиливалось. Теперь я уже никуда не летел, а как бы сжимался в крошечный комок. Музыка давила на меня, пронзала миллионами иголок, сжимала в точку, которую я остро ощущал ноющим и замирающим сердцем. Передо мной, за мной, внутри меня мелькали какие-то удлиненные тени, как стрелы, летящие со всех сторон, причем видел я их не глазами, а всем телом, каждой клеточкой кожи. И вот когда уже стало казаться, что сейчас я исчезну, превращусь в ничто, магнитофон выключился, и я отчетливо почувствовал, как возвращаюсь в прежние свои размеры.

То, что я испытал в третий раз, не назовешь не чем иным, как стремительным засасыванием во вращающуюся воронку. На моих глазах в доли секунды рушился мир: хаотически перемешанные, причудливо раскрашенные, проносились через меня какие-то острые изогнутые обломки, какие-то пляшущие и бесследно исчезающие фигурки, полосы, зигзаги, спирали, крутящиеся, извивающиеся, дергающиеся. В страхе, какой бывает только в кошмарных снах, почти теряя сознание, я явственно ощущал, как чудовищный вихрь скручивает, растягивает меня в тонкую бесконечную нить и я превращаюсь в линию, извивающуюся и вот-вот готовую прерваться, раствориться в этом волчке, исчезнуть. Теперь-то я знаю, почему так сильно потряс меня и Виталия второй и особенно третий слой этой записи: слишком на большую глубину проникли мы для первого раза.

Потом, при помощи доброй Зои, я более спокойно и осмотрительно исследовал «пещеру», как я назвал эту запись. Я спускался туда уже не как отчаянный авантюрист, а как дотошный исследователь, осматривающий и выстукивающий каждый миллиметр своего пути. И с каждым разом я все более убеждался в том, что это искусственная музыка, созданная какими-то могучими существами, обладавшими такими источниками, о каких мы еще и не мечтали, умевшими слагать звуки так, что они вызвали удивительные ощущения, при которых сама реальность тускнела и исчезала. И второе: я отчетливо понял, что запись либо не закончена, либо оборвана впоследствии, либо конец ее заэкранирован каким-то мешающим устройством типа глушителя, которое могло быть на самом источнике.

Чем больше я вслушивался в музыку и размышлял о ней, тем сильнее и сильнее тянуло меня в те места, где она была записана. Я уже был почти уверен в том, что источник должен представлять собой большую, достаточно гибкую мембрану, способную колебаться в очень широком частотном диапазоне. Я долго ломал голову, соображая, что бы могло быть такой мембраной, пока не вспомнил, что в ту ночь, когда музыка попала на магнитофонную пленку, мои друзья располагались на берегу горного озера. Да, там было озеро, небольшое и круглое, — на карте оно выглядело как горошина средней величины. Я решил всесторонне изучить этот район и за две недели перечитал методом беглого чтения все, что касалось геологии, археологии, антропологии, истории этого края, познакомился с работами Черского, Хангалова, Мельхеева, Солоненко, Окладникова. В Институте земной коры мне дали последние данные по сейсмичности и результат машинного расчета вероятности крупного землетрясения в точке расположения озера. Вероятность эта оказалась весьма высокой, и научные сотрудники института, в порядке юмора, проинструктировали меня, как себя вести в горах в случае землетрясения в семь-восемь баллов.

Легенда, которую рассказал Василий Харитонович, внезапно добавила еще одно существенное звено в цепь моей гипотезы. Теперь стало ясно, что источник надо искать на дне озера в те дни, когда происходят землетрясения. Тогда вода приводится в колебание, частота собственных колебаний массы воды в какой-то момент совпадает с частотой колебаний источника, и поверхность воды начинает играть роль огромной мембраны этого своеобразного динамика.

Я уже говорил о том, что у меня сложилось мнение, будто запись то ли обрывается, то ли не закончена, то ли экранируется каким-то глушителем. Проверить это можно было только непосредственным изучением источника, то есть взяв его в руки и разобрав на составные части, как мы это делали в детстве с отцовскими часами. Короче, все сводилось к тому, что надо было при первом же появлении звука немедля лезть в воду и доставать источник. Здесь следует сказать несколько слов о причинах моей поспешности.

Мне было известно, что место расположения озера — высокой сейсмичности. В Институте земной коры я нашел данные о годичных перемещениях верхних пластов земли и массу фотографий, показывающих, как резко меняется ландшафт в результате сейсмической деятельности. Там, где в прошлом была равнина, теперь зияла глубокая впадина, залитая снеговыми водами. Где раньше громоздились скалы, теперь белела каменная россыпь. Тут и там возникали трещины, оползни, вздутия, сбросы, провалы и так далее. Правда, ученые считали, что район озера наиболее устойчив, так как имеет какую-то особую геологическую структуру, представляя собой почти полностью замкнутое кольцо. Но устойчивость эта гарантировалась до пяти-шести баллов — при более сильных землетрясениях вероятность раскола кольца, или, точнее, подковы, резко возрастала. По прогнозам института, исходя из повторяемости землетрясений, это лето должно было быть особенно сейсмически напряженным: ожидали восьмибалльного толчка.

В первый же день, как только мы расположились, я незаметно от всех обежал окрестности озера и сделал два любопытных наблюдения: во-первых, я нашел пещеру, которой не было на карте; во-вторых, обнаружил свежую трещину, которая начиналась примерно в ста метрах от озера и тянулась по склону в сторону седловины, разделявшей могучие хребты. Я вставил в трещину затесанные прутья для контроля ее ширины. Как уже известно, в ту же ночь произошло землетрясение и мы услышали работу источника. Качество звука по сравнению с записью прошлого года заметно снизилось: появились какие-то хрипы, свисты, — я понял, что источник доживает последние дни. Едва все улеглись, я, захватив фонарик, кинулся проверять трещину и — о ужас! — все мои затесанные палки провалились в нее. Но еще больше я поразился, когда обнаружил, что проклятая трещина доползла до озера и ушла под воду. Если она расколет всю чашу, музыка может прекратиться. Я сидел на берегу, смотрел на четкий силуэт хребта, вздымавшегося передо мной в ночном прозрачном небе. И вдруг на меня нашло странное видение, мне представилась удивительная картина внутреннего строения всего этого района с различной цветовой окраской различно напряженных участков платформы. Светло-оранжевые массивы гор опирались на красные, ярко-красные пласты, изрезанные черными поперечными трещинами, которые тянулись друг к другу снизу и сверху. В том месте, где располагалось озеро, толщина нижнего слоя была минимальной, а цвет — самый яркий.

Именно под озером наиболее ярко сиял красный свет, слабея, тускнея, бледнея в обе стороны от чернильно-черной полосы, видневшейся в центре алого сияния. Видение продержалось секунду-две и замутилось, исчезло. Я почувствовал такую жуткую слабость, что задрожали руки, потемнело в глазах, и я свалился в мокрую от росы траву. Ко мне подошел Хара и стал лизать руки, лицо. У меня не было сил отогнать его. Видимо, мозг, собрав по крупицам, систематизировав, сверив, сопоставив все данные и создав передо мной цветной макет горного района, истратил все мои запасы энергии. Я лежал вялый, чуть живой, и мне казалось, будто верхняя часть головы отсутствует.

Я дополз до палатки кое-как, на час или полтора забылся тревожным сном. Я был убежден, что затягивать поиски недопустимо, потому что, по моим, правда интуитивным, соображениям, состояние пласта, на котором мы находились, было критическим.

И еще одно обстоятельство, может быть, более страшное, чем землетрясение, возникло в первую же ночь после появления звука. Я имею в виду странное поведение Виталия, да и не только его — всех нас. Скажу о себе. Постоянный страх, настороженность, недоверие даже к самому себе, стремление спрятаться в пещеру или в какую-нибудь ямину, под корягу и тому подобное. Чтобы преодолеть этот странный комплекс, приходилось тратить уйму сил, стискивать зубы и буквально насильно заставлять себя заниматься тем делом, ради которого мы проделали столь трудный и дальний путь. Виталий же, судя по всему, «сломался» от первого прикосновения звукового поля. Не буду притворяться, будто я понял это сразу, в тот же час, — увы! Просто сработал инстинкт самосохранения, потом — разум…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

рассказанная Виталием Кругликовым

Раньше, до диамата, сказали бы — «нечистая сила», и точка. Теперь так просто не отделаешься. К сожалению, лично я пока не имею какой-нибудь удовлетворительной гипотезы относительно совершенно идиотского поведения, поэтому ничего не остается, как признать у себя еще один «пунктик», кроме всех тех, которые уже известны. Новый «пунктик» начался в ту ночь, когда раздался звук. Янис уже хорошо тут говорил о «комплексе», могу добавить от себя: у меня было все то же самое и плюс внезапное изменение всех моих прежних принципов. Они словно растаяли и испарились в один миг. Даже этот вот, классический: не торопись подрывать свой авторитет, за тебя это сделают твои подчиненные — даже он не устоял, и, как видите, такие печальные последствия…

Наступала четвертая ночь. После заката, как обычно, с озера поднялся туман, потом разъяснилось, высыпали звезды. Мы с Ириной пошли к пеленгатору. Зоя осталась дежурить возле больного Яниса. Старик нахохлившейся вороной сидел у костра и глушил чай — кружку за кружкой. До восхода луны оставалось еще около часа, озеро было небольшое, круглое, как чаша спортивной арены в Лужниках. Мы с Ириной шли не торопясь, уверенные, что не опоздаем. Я рассказал ей о своих переживаниях. Она равнодушно сказала, что ей тоже все это кажется странным. Меня неприятно задел ее безразличный тон, но я промолчал.

Мы пробирались сквозь чащу, когда я услышал слабый всплеск. Так могла плеснуться рыба, но я знал, что рыбы в озере нет. Предупредив знаком Ирину, чтобы не двигалась, я осторожно прокрался к берегу и стал всматриваться в туман, призрачно колыхавшийся над водой. Увы, ничего не было видно. И мы пошли дальше.

Вскоре появился огонек горящей вполнакала лампочки — это был первый пеленгатор. Возле него осталась Ирина. Я зашагал ко второму. Ходьбы было не более четверти часа, но я, специально не включая фонарик, шел медленно, осторожно, прислушиваясь, напряженно вглядываясь в смутно видимые впереди контуры деревьев. Уже десять, пятнадцать минут прошло, а огонька горящей лампочки все не было. Предчувствие чего-то грозного, неумолимо надвигающегося овладело мною. Я включил фонарик, прибавил шагу и в тот же момент налетел на треногу второго пеленгатора. Пораженный, я с минуту смотрел на разграбленный прибор, не веря своим глазам. От сложного измерительного комплекса остались рожки да ножки: подставка, тренога да болтающиеся оборванные провода. Сам пеленгатор и батареи бесследно исчезли. Ясно, что здесь мне нечего было делать, и я немедля, быстрым шагом пошел обратно к первому пеленгатору. Огонек я заметил издали, но, когда подошел ближе, обнаружил, к моему величайшему удивлению, что возле прибора никого не было.

Помню, первым моим чувством была злость: какого черта вздумалось ей бегать куда-то, когда вот-вот начнется звук! И вечно так: ничего нельзя доверить этим женщинам! Рассвирепевший, я стал громко звать Ирину, кричал во все горло, но только горное эхо мрачно вторило в этой жуткой черной яме. Я стоял в растерянности: кинуться ли на поиски жены или остаться возле прибора. Вдруг небо засветилось, восточный хребет внезапно возник из мрака глухой черной громадой. И в тот же момент раздался звук. Он вырастал, набирая силу. Я приник к прибору ночного видения. На середине озера, среди клочьев тумана, покачивался плот, на нем странно приплясывал, размахивая руками, какой-то человек. Я тотчас узнал его. «Янис! Подлец!» — взревел я. Мне все стало ясно. Я бросился к воде, но тут сильный толчок сотряс землю. Вслед за первым толчком последовал второй, и началось светопреставление: все кругом закачалось, завыло, завизжало. Я упал и покатился по колышущемуся, дергающемуся подо мной склону, — то ли вниз, в озеро, то ли вверх, на зубья дымящегося хребта. Рядом со мной летели, грохотали камни, все затянуло пылью, я почувствовал, что погрузился с головой в воду. Вынырнув, быстро поплыл на середину озера, и с каждым взмахом, с каждым рывком вперед я ощущал все более сильную жажду сделать с Янисом что-то такое, после чего он бы не посмел своевольничать.

Рев, грохот и вой продолжались. Озеро как бы дрожало, мелкие волны беспорядочно плескались, сталкиваясь и гася друг друга. Яркий лунный свет освещал дымящиеся горы, рябую поверхность озера, качающийся лес. Я подплыл к плоту. Яниса нигде не было. Вдруг он вынырнул рядом со мной — с двумя горящими фонарями, в маске, с кислородными баллонами за спиной. От баллонов к маске тянулись гофрированные трубки. Янис дернулся от меня, но не тут-то было: я схватился за эти трубки и стиснул их что было сил. Он завозился в воде и вдруг накинул мне на голову что-то вроде петли. Меня дернуло, шею сдавило, поволокло куда-то, я задыхался, хотел закричать, но не было воздуха. Кажется, я потерял сознание. То, что происходило потом, — это так странно и так не связано с настоящим, что утверждать, будто прямо из озера я попал в пещеру, не имею оснований…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

рассказанная Ириной Кругликовой

Никогда бы не поверила, что в человеке, будем говорить конкретно, в данном случае в моем муже, Виталии Кругликове, столько всего запрятано. Я имею в виду «пунктики». Можно вытерпеть его обжорство, его магнитофонные записи, его дурацкие принципы, которые выдумывает сам на свою голову, — все можно вытерпеть, но воровство… Чтобы мой муж скатился до такого — нет, это уже выше моих сил. Как только исчезли продукты, я тотчас, взглянув в его бегающие глазки, поняла все, то есть что это его работа. Позор, да? А что делать? Вообще Виталий теперь для меня загадка. Как можно за какие-то несколько часов так сильно перемениться? Из доброго, покладистого, демократичного вдруг превратился в злого, хитрого, жестокого…

Особенно меня тревожили его взаимоотношения с Янисом. Их первая стычка произошла в ту ночь, когда появился звук. Как известно, Виталий вернулся к костру позднее всех, подавленный чем-то и с поцарапанным лицом. Я спросила его, где он был и что с ним случилось. Он сидел в палатке и, злобно поглядывая на меня, молча уплетал кашу. Я ждала, что он скажет. Он ел. Тут в палатку просунулся Янис и тоже поинтересовался, что с Виталием. И вдруг Виталий, прижимая к себе миску, отполз в дальний угол и стал ругать Яниса на чем свет стоит — дескать, тот следит за ним, не доверяет, командует, оскорбляет, жалеет для него кусок хлеба, попрекает едой, и так далее и тому подобное. Янис слушал, слушал и тоже не выдержал да как закричит: «Замолчи!» Никогда я не видела его таким. Даже глаза побелели — просто ужас! Ну, думаю, сейчас начнется истерика. Но нет, Янис пересилил себя и спокойно так, но холодно говорит: «Виталий, очень прошу, возьми себя в руки. Понимаешь?»

Второй раз они схватились из-за выбора пути обнаружения источника: Виталий считал, что прежде чем лезть в воду, необходимо провести более тщательные замеры. Янис же из каких-то своих соображений настаивал на немедленном обследовании дна озера по результатам первого замера. Я сказала, что, наверное, прав Янис, потому что кислородные аппараты у нас были, примерное место известно — зачем тянуть? И тут Виталий буквально рассвирепел. Я была поражена. Обычно широкое, добродушное, с круглым вялым подбородком и большими голубыми глазами, его лицо вдруг заострилось, вытянулось, главным образом за счет челюсти, которая опустилась и резко выдвинулась вперед, глаза ушли вглубь, сузились, брови как бы взлохматились и грозными валиками нависли над мрачно горевшими глазками, ноздри раздались, и было видно, как они трепетали. Я со страхом смотрела на него, и внутри у меня буквально выла сирена. С Янисом произошло тоже нечто странное: он присел, попятился и быстро исчез, словно его и не было.

И вот вечером, за два дня до катастрофы, Янис сказал, что хочет со мной поговорить. Мы пошли к озеру. По дороге он предложил не тянуть с поисками, а при следующем же появлении звука искать источник в воде при помощи пеленгатора и с аквалангом. Только пеленгатор надо отделить от треноги и прибора ночного видения, чтобы просто держать в руках. Он был убежден, что озеро является резонатором, в центре которого находится небольшой и, видимо нетяжелый источник звука, и попросил меня помочь ему проверить в нескольких сечениях профиль дна озера. Я согласилась, мы не откладывая сели на плот и медленно поплыли от одного берега к другому. Я чуть-чуть гребла, Янис при помощи грузила и капроновой веревки следил за изменением глубины. Таким образом мы исследовали озеро по трем направлениям — дно озера представляло собой почти идеальную чашу.

Утром, накануне катастрофы, пока все спали, мы ушли на озеро и договорились, как будем действовать в случае появления звука. Днем он притворится больным, чтобы не вязался Виталий, и перед самым заходом солнца перенесет акваланг и веревку поближе к плоту. А когда стемнеет, демонтирует один пеленгатор. Я должна была прийти на «пристань» и подтянуть к берегу плот, который Виталий еще днем установит на середине озера для наводки приборов ночного видения. После этого я, чтобы не вызывать подозрений, должна буду вернуться к костру и после захода солнца пойти с Виталием на дежурство к ближнему пеленгатору. Если звук появится, я должна буду мчаться со всех ног к «пристани» и страховать Яниса на случай, если что-нибудь случится с аквалангом. Все было расписано как по нотам — единственной нерешенной проблемой оставалась ледяная вода озера: температура стабильно удерживалась в пределах семи-восьми градусов. Ясно, что в такой среде даже тренированные «моржи» более десяти-пятнадцати минут находиться не могут. Тут я увидела воробья, обычного пестренького маленького воробья, и меня осенило: ведь птицы плавают в ледяной воде и не мерзнут, потому что их перья смазаны жиром! Я сказала Янису про подсолнечное масло: перед купанием надо обильно намочить нижнее белье в масле и одеться — жировая прослойка будет прекрасной теплоизоляцией! Он благодарно пожал мне руку. После завтрака, улучив минутку, я стащила все масло, какое у нас было, и спрятала на берегу.

Приближался вечер. Янис великолепно изображал больного — думаю, что если ему не повезет в науке, он сможет многого добиться на подмостках театра. Когда стемнело, я подтянула плот к берегу. Потом мы с Виталием пошли к пеленгаторам. Это была еще та прогулка! С Виталием творилось что-то странное: чем дальше мы отходили от костра, тем напряженнее и, я бы даже сказала, пугливее он становился. Шел осторожно, приседая и вздрагивая при каждом шорохе. Я включила и направила на него фонарик — он чуть не закричал, ужас отразился на его перекошенном лице. Но вот что не менее странно: я совершенно не испытывала страха — наоборот, было как-то забавно и любопытно, хотелось подразнить его, даже, более того, надавать ему тумаков, потаскать за мохнатые уши. Когда мы подошли к первому пеленгатору, Виталий пробормотал что-то бессвязное и, переваливаясь с боку на бок, пошел дальше. Я осталась одна. Передо мной в белесой мути лежало озеро. Небо, горы — все было затянуто туманом. И стояла такая тишина, что слышно было, как возле костра покашливал Василий Харитонович. Я ждала не шелохнувшись, пронизанная каким-то странным острым ощущением, будто вокруг меня, через меня от земли идут какие-то мощные токи, какие-то необъяснимые силовые поля, которые все более и более плотной завесой отделяют меня от всего мира. Еще, казалось, миг, и эти поля растворят меня в себе, и я исчезну, разойдусь туманом, дымкой, как эти тонкие прозрачные слои, колышущиеся над озером. Мне стало страшно. Я бросилась бежать, и мне казалось, будто эти поля пытаются удержать меня. Опомнилась я возле «пристани», — Янис был уже на плоту и беззвучно греб к середине озера. Он был едва виден сквозь туман. Я включила фонарик и стала размахивать им, как мы уславливались. Он ответил мне вспышками. Я нащупала на берегу две веревки, села между ними и стала следить, как они стравливаются по мере движения плота. Вдруг рядом с собой я услышала прерывистое дыхание, и что-то холодное и мокрое ткнулось мне в лицо. Я вскрикнула, но в тот же момент догадалась, что это Хара. Он стал тереться о мое плечо и жалобно скулить. Я шикнула на него, и он куда-то исчез. Тут раздалось цоканье копыт, и вскоре возле меня остановился Василий Харитонович, держащий под уздцы своего коня. Молча, жестами он показал мне, что надо сделать, и тут же сам связал веревку, тянувшуюся к Янису, с ремнями, в которые была запряжена лошадь. Я поняла его затею: в случае чего лошадь быстро вытащит Яниса на берег. Я стала благодарить старика, — он помотал головой и, присвистнув Харе, торопливо ушел. Теперь все мое внимание сосредоточилось на Янисе. Он доплыл уже до середины озера, я почувствовала, как натянулась правая веревка. Левая обвисла было, но вскоре поползла снова — это Янис перетягивал ее к себе, на плот. Одним глазом я поглядывала за конем, — он стоял неспокойно, пофыркивал, переставлял ноги. Вдруг с противоположного берега донесся крик — то ли вопль о помощи, то ли яростное рычание. Горное эхо принесло многократно отраженное «Ир-ри-ир-ри!» Это ревел Виталий — господи, никогда не подумала бы, что он может так орать! Что-то бултыхнулось в воду, и в тот же момент раздался звук. Мне показалось, будто все озеро чуть приподнялось из тумана и, как серебряное блюдо, сияющее под луной, задрожало, завибрировало, отчего и возник этот стремительно нарастающий по громкости звук. Янис, стоя на плоту, торопливо надевал акваланг. От волнения он путался, что-то у него не получалось, но вот наконец он нырнул и скрылся под водой, началось землетрясение…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

рассказанная Виталием Крутиковым

Я разрыл под собой листья и достал последний припрятанный кусок мяса. Он был свалявшийся, почти без сока, но я с жадностью набросился на него. Все вокруг зашевелились, зачмокали губами, заскулили. Я рыкнул, и они затихли. Завтра, если не поймаем кабана, прикончу Дохлятину. Она уже ни на что другое не пригодна: не рожает, валяется в пещере и даром жрет. Один Умник возится с ней как с молодой. Если не повезет и дальше, начнем есть Старика, приручившего раненого волка и хромую кобылу. Где он ее прячет?

Я рвал мясо зубами и руками, добираясь до середины, где должен быть сок. Совсем засохшие пленки и жилы я кидал Большой Женщине. Она хватала их на лету и проглатывала не жуя. У меня так: я подкармливаю тех, кто мне нужен. Остальные пусть добывают себе сами или подыхают с голоду…

Вдруг раздался грохот, свист. Задрожала земля, стало светло, как в начале дня, и на дальнем берегу озера, на ровной площадке, где мы убивали загнанных лосей, спустился с неба большой белый камень. Он блестел и сиял, этот высокий камень, и качался, словно на него дуло сильным ветром. Мы сидели, онемев, с раскрытыми ртами. Я забыл про голод и ощущал только злобу на Умника — своей тощей спиной он то и дело загораживал дыру и мешал смотреть. Я встал и дал ему пинка, — он с визгом вывалился наружу и больше не показывался.

Камень между тем перестал раскачиваться и замер, как огромный белый суслик возле своей норы. Я долго ждал, что будет дальше, но прошло светлое время, а ничего не изменилось: камень стоял неподвижно и никто к нему не подходил. Я доел мясо, сухожилия швырнул Большой Женщине. Другие в темноте зарычали, требуя доли, но я приподнял дубину, и они смолкли. Большая Женщина — моя и должна есть больше других. Она быстро съела остатки и легла возле меня. Тут у входа в пещеру появился Умник. В зубах он держал крысу, руки его были заняты корнями. Всю добычу он сложил у моих ног. Я приподнялся, крысу отбросил сразу — он ее тотчас схватил и отнес своей Дохлятине. Корни оказались горькими, и я швырнул их в угол. На них с рычанием накинулись другие. Умник снова исчез, но вскоре снаружи раздался его голос: он кричал так, словно увидел стадо кабанов. Я выглянул. Он приплясывал, размахивая руками: далеко на той стороне вдоль берега, покачиваясь, двигались яркие огни. Я схватил Умника за горло и кинул в пещеру, чтобы он не видел, как я боюсь. Меня называют Верзилой, но я, как и все они, боюсь темноты и медведей. Один Умник не боится темноты, у него глаза, как у шакала, — ночью ловит крыс и роет корни. Он пришел к нам из-за гор, в сытное время, поэтому мы его не съели.

Я пинками поднял других, чтобы помогли задвинуть вход тяжелой плитой. Ленивые твари, пока не дашь тумака, не двинутся с места. Наконец мы надежно укрыты. Сквозь щель видно, что происходит снаружи. Я и Умник смотрим. Огни движутся туда-сюда, поднимаются над озером, порхают, как бабочки, но к нам не приближаются. Все спокойно. Я засыпаю рядом с Большой Женщиной.

Утром я и Умник осторожно выглядываем наружу — никаких перемен: белый камень стоит, как прежде, кругом тихо, никаких огней. Я выгоняю других на охоту. Мы бежим к яме, в которую сваливаются кабаны. Бежим по узкой тропе, пригнувшись, держа в руках дубинки. Вот и яма — пусто. Бежим обратно. Ужасно хочу мяса. Впереди бежит Умник, за мной — Старик, приручивший раненого волка и хромую кобылу. Где она? Я останавливаюсь и прижимаю Старика к скале. «Где хромая кобыла, которую ты приручил?» — спрашиваю его. Он падает на колени и трясется, как пойманный кролик. Умник опять что-то увидел и кричит, показывая на озеро. Я бросаю Старика и бегу к нему. Он показывает на белый камень, спустившийся с неба. На верху камня, в узкой части, появляется черная дыра. Из дыры высунулось что-то блестящее, и до нас долетел звук: так бы выл большой голодный волк. Мы все упали и долго лежали, спрятав головы. Звук продолжался, но никто нас не трогал. Вдруг звук стал другим: так бы кричала раненая сова. Я осмелел и поднял голову. Поднял голову и Умник. Другие лежали, обмерев со страху. Звук снова изменился: теперь нас звал маленький ребенок. Я ждал, что будет дальше. Умник вдруг поднялся и, пригнувшись, быстро побежал к озеру. Своевольная тварь! Я вскочил и бросился за ним. Не хватало, чтобы другие подумали, что он Вожак. Умник был уже в воде, когда из черной дыры белого камня вылетело Что-то и упало на середину озера. Звук не переставал. Умник поплыл к тому, что упало из белого камня. У меня стучали зубы, я не мог бежать вперед и не мог бежать назад. Сзади, крадучись, ко мне подошли другие. Они держали наготове свои дубинки. Тогда я бросился в воду и поплыл вслед за Умником. Я догнал его, когда он был уже на середине. Перед ним плавало Что-то, по виду белое, блестящее и гладкое, как большое сплющенное яйцо. Умник дотянулся до него, но тут я ударил его по руке, и Что-то ушло под воду. Он нырнул, пытаясь поймать Что-то. Когда он вынырнул, я схватил его за горло и стал душить. У него уже вывалился язык и вылезли глаза, но меня вдруг дернуло за голову и потащило к берегу. Умник выскользнул из рук, словно рыба. Я увидел, как на берегу заколыхались высокие травы и показались уши скачущей хромоногой кобылы. На спине ее, как волк, вцепившись в загривок, лежал Старик. Я зарычал от ярости, но петля так сильно сдавила мне шею, что я ослеп и оглох…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

рассказанная Ириной Кругликовой

Снаружи дул холодный ветер, и я сидела в пещере, ожидая, когда Верзила принесет мяса. Сквозь дыру видны были заросли травы, озеро и белая скала на том берегу, спустившаяся с неба. Вдруг от скалы донесся вой волка, потом зарыдала раненая сова, вслед за ней громко и жалобно заплакал маленький ребенок. В глубине пещеры заворочалась, захныкала Дохлятина. Я подползла к ней. Она стала показывать на дыру и просить меня, чтобы я взяла для нее маленького ребенка. Я завернулась в шкуры и вылезла из пещеры. Ветер дул со стороны белой скалы, но не приносил ни запаха волка, ни запаха совы, ни запаха ребенка. Пахло чем-то другим — странным и совсем незнакомым, но приятным. Я внюхивалась в новый запах и прямо захлебывалась от слюны. Все внутри трепетало, тянулось к этому запаху, и я пошла на него, сначала медленно, потом все быстрее, смелее, нетерпеливее. Когда я подбежала к белой скале, то просто дрожала, у меня темнело в глазах от предвкушения какой-то очень вкусной пищи. Я обошла круглое основание скалы и с той стороны увидела дыру, сильный и терпкий запах шел изнутри. Я осторожно заглянула туда и чуть не закричала от ужаса: передо мной был ОГОНЬ! Жар его ударил в лицо, дым сдавил горло, оранжевые языки кинулись ко мне, как змеи. Я с воплем бросилась к выходу, но он оказался закрытым, кругом была стена. Я упала на твердую как камень землю и закрыла голову руками. И тут сверху мелко и часто закапала вода — это был дождь. Он шел все сильнее. Я подняла голову. Дождь падал и на огонь, и огонь уже не казался таким страшным, каким был только что. Огонь сник, языки опали, и уже было не так жарко. Я встала и осторожно приблизилась, стараясь рассмотреть его. Ведь я видела его всего второй раз за всю жизнь. Первый раз это было давным-давно, когда на темном склоне горел лес. Тогда огонь был страшен, как стая голодных медведей. Теперь же он был маленький и слабый. Дождь утих. Я подошла еще ближе к огню и стала смотреть. Теперь я увидела, что это горят обломки деревьев. Одни обломки прогорали, превращаясь в черные камни, другие сваливались откуда-то сверху, куда улетал дым, и огонь снова усиливался, охватывая эти новые обломки. Дождь падал в огонь, я слышала, как что-то шипело и потрескивало там, внутри огня. И вдруг из стены появилась пустая раковина, а передо мной на тонком пруте свесился насаженный на него кусок мяса. Мне боязно было протянуть руку. А мясо, как бы поддразнивая, медленно поворачивалось над огнем, становясь коричневым и сочным. Наконец я не вытерпела, схватила кусок, но, тотчас отшвырнув, закричала. Я каталась и выла от боли, и когда опомнилась, то увидела, что над огнем крутится новый кусок мяса. К тому куску, который меня обжег, я боялась приближаться, но и этот тоже был мне страшен. Я стала ждать. И вот прут вдруг отодвинулся от огня, наклонился, и мясо упало в раковину. Я кинулась было к нему, но вовремя спохватилась и, осторожно притронувшись, попробовала, так ли, как прежнее, жжется это мясо. Нет, оно уже не было таким горячим, и я его съела. Еще, еще появлялось мясо на кончике прутика, и я ждала, когда оно сделается коричневым и как следует остынет. Потом я научилась сама насаживать на прут красное мясо и держать его над огнем. Обломки деревьев стали падать не на огонь, а возле меня, и мне пришлось перекладывать их в огонь. От усталости и тепла меня разморило, и я уснула. Проснулась от холода. Обломки деревьев грудой лежали возле меня, но огня не было. Сквозь дыру в стене сильно дуло. Раковины и прутья были пустые. Я надавила на стенку в том месте, откуда появлялось коричневое мясо, но ничего не получила. Вдруг откуда-то сверху раздался непонятный и страшный звук, как будто взревел леопард, но еще страшнее. Я выскочила из пещеры. Недалеко от скалы, на каменной площадке, был огонь. Не очень большой и не очень сильный — такой, что не страшно было подойти. Возле огня тут и там валялись обломки деревьев. Такие же обломки, как бы образуя тропинку, вели в сторону леса, который рос на пологом склоне. Я хотела было пойти посмотреть, далеко ли они тянутся, но меня остановил запах. Я принюхалась и нашла несколько кусков красного мяса — оно было завернуто в листья лопуха и лежало возле целого пучка ивовых прутьев, на каких крутилось мясо в белой пещере. Я насадила кусок на прут, свесила его над огнем и стала поворачивать его так же, как оно поворачивалось там. Когда я его съела, я подумала о Верзиле и других: ведь теперь не только Верзила, но каждый другой, приносящий с охоты мясо, будет отдавать мне долю за то, что я буду превращать его в коричневое. От радости я стала вскрикивать, хлопать себя по бедрам и приседать, притопывая ногами. Никогда в жизни я не испытывала такого. Еще я сообразила, что надо зорко следить за огнем и вовремя подбрасывать обломки деревьев, иначе огонь потухнет. Я собрала валявшиеся кругом обломки в одну кучу и стала кидать их в огонь. Надвигалась ночь, но мне было тепло и совсем не страшно. Я уснула, но спала недолго — из страха за огонь. И действительно, огня осталось совсем мало, и я подбросила целую охапку обломков. Теперь я уснула гораздо спокойнее…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

рассказанная Василием Харитоновичем Мунконовым

Сижу я это у костра, чай пью. Слышу, Лоб-Саган зафыркал, рядом, над ухом. Э, думаю, однако, пора нам с тобой на озеро, на помощь маленькому Янису и большой Ирине. Пошли мы с Лоб-Саганом на озеро, а Хара уже там. Ох, собака какая любопытная, все видит, все знает. Он же и пещеру мне показал, продукты. Ну, привязал я Лоб-Сагана, пусть, думаю, поможет маленькому Янису. Я хоть и не понимаю, чего они там ищут, чего спорят-ругаются, но, думаю, раз ты пинаешь доброго пса Хару и много хочешь командовать там, где не надо, нехороший ты человек. И собака будет тебя кусать, и лошадь будет тебя лягать, и птица будет тебя клевать. И Василий Харитонов, сын Мунконовых, будет одним ухом слушать, другим забывать, о чем ты кричишь. И двумя ушами будет Василий Харитонов слушать маленького доброго Яниса и маленькую Зою. Много думай — мало говори. То, что надумал, — в голове, а то, что сказал, — из головы. Голова пустая много-громко звенит, голова полная тихо-важно молчит.

Быстро-быстро привязал Лоб-Сагана к веревке, которую подала большая Ирина, и еще быстрее вместе с Харой бегу к огню. Э, думаю, вдруг маленькая Зоя войдет в палатку к доброму Янису, будет искать там своего мужа и испугается. Кто поможет, кто руку протянет, кто слово скажет? Подбежали к огню — тихо. Спит Зоя. Хара скулит сильно, трется у ног. Э, думаю, неспроста Хара такой. Слышу, Лоб-Саган заржал. Ну, думаю, чего это они? Газар-хёдёлхё, землетрясение будет? Только так подумал — посветлело, озеро заиграло и затрясло. Хара завыл, кинулся от меня. Я как сидел на камне, так и свалился. Смотрю, из палатки Зоя выскочила. Я кричу: «Куда ты?» Она не слышит, бежит, запинается. Я поднялся — и за ней. Она вдруг повернулась и мимо меня на руках, на ногах, вприпрыжку — к палатке. Ну, думаю, Наран-батор упадет, Зою завалит. Подбежал к ней. Смотрю, Зоя забилась в угол, спит или боится, не разберешь. Вытащил ее, понес на руках быстрым шагом от Наран-батора. Бегу, а сам вроде тоже сплю на ходу. Хара вьется передо мной, смотрю, шибко удивляюсь: то Хара, а то совсем другой пес. Вдруг сзади завыло. Повернул голову — Наран-Батора нет, а вместо него большая белая скала стоит, пыль из-под нее клубами валит. И так страшно стало, что ноги подкосились, а то, что нес, выпало и покатилось куда-то вперед, вроде в какую-то ямину. А что нес — уже не помню, потому что и глаза, и уши, и нос — все забило пылью от большой белой скалы. Сколько лежал так, спрятав голову под мышкой, не знаю. Но стало сильно холодно. Выфыркнул пыль из носа, выскреб из ушей, протер глаза — смотрю, лежу на тропе, а кругом трава шумит. И вспомнил: это же Верзила меня душил, чтобы я ему лошадь прирученную отдал. Он ее съесть хочет. А лошадь хромоногая в траве ходит, на привязи. Уполз я в траву и побежал к озеру, где пасется моя лошадь. Бегу и боюсь, вдруг Верзила нападет. Выбегаю на берег, смотрю, Умник на середине барахтается, а Верзила держит его за горло, душит. Э, думаю, Умника надо спасать. Беру аркан, сплетенный Умником из ивовой коры, и кидаю. Петля точно ложится на голову Верзилы. Я резко дергаю, и Верзила заарканен. Подзываю лошадь, вскакиваю на нее и гоню прочь от берега. Конец аркана крепко обвязываю вокруг себя. Оглядываюсь — Верзилу тянет по воде, как пойманную рыбу. Умник поплыл на тот берег, к высокой белой скале. Смотрю, Верзила уже на берегу, волочится по камням, дергается, извивается. Останавливаю лошадь. Другие набрасываются на него, как муравьи на змею. Ну, думаю, забьют, тогда будет большая драка между другими, кому быть вожаком. Гоню лошадь, она шарахается в сторону. Прямо под ногами пробегает стадо кабанов. Я кричу другим. Они кидаются за кабанами. Спрыгиваю с лошади, подхожу к Верзиле. Он весь в крови, хрипит. Ударяю его дубинкой, ослабляю петлю, концом аркана обвязываю его по рукам и ногам. Пусть, думаю, полежит до утра. Он еще пригодится — без сильного вожака нам не прожить…

Мы добыли много кабанов. До темноты я рубил мясо своим топором. Мне накидали гору кусков. Верзилы не было, никто ни у кого не отбирал, все наелись досыта и свалились спать. Ночью поднялся переполох. Умник кричал, расталкивал всех, звал куда-то. Я вскочил, собрал в шкуру свое мясо и вылез из пещеры. Умник показывал на тот берег озера — там мерцал, покачивался из стороны в сторону огонь. Умник звал всех туда, к огню. Другие от страха не могли двинуться с места. Я, старик, три раза за свою жизнь видел большой огонь, и всегда он страшил и манил. Страшно, когда огонь горячий; хорошо, когда огонь теплый. Я пошел за Умником. За нами боязливо потянулись другие. У огня сидела Большая Женщина. Она так близко сидела у огня, что никто не посмел подойти к ней. Умник от страха и любопытства не мог стоять на одном месте и, приседая и улюлюкая, все ходил и ходил вокруг. Большая Женщина поднялась, взяла обломок дерева и бросила в огонь. Сноп маленьких красных огней поднялся в небо. У всех у нас вырвался крик ужаса и восторга. Большая Женщина спросила у меня, где Верзила и удалась ли охота. Я сказал, что Верзила лежит на берегу, связанный арканом, и что охота удалась: у всех есть мясо. Большая Женщина, когда нет Верзилы, умеет говорить таким же голосом, как и Верзила. «Пусть каждый даст мне по куску мяса», — сказала она голосом Верзилы. Другие повозились в своих шкурах, и каждый положил у черты, за которую боялся переступать, по куску мяса. Я тоже положил кусок. Большая Женщина взяла ивовый прут, насадила на него кусок мяса и протянула к огню. Другие зароптали было, но сразу же притихли. Большая Женщина поворачивала прут, и мясо качалось в огне, дымилось, из него бежал сок. Я жадно вдыхал новый острый запах и чувствовал, как у меня текут слюни. Другие повизгивали от нетерпения. Когда мясо стало коричневым, Большая Женщина разорвала кусок на несколько частей и кинула мне и другим. Я поймал свою долю и чуть не закричал: кусок был горячий. Я перебрасывал его с руки на руку, дул на него, он так просился в рот, но рот боялся. Другие визжали и хохотали. А Большая Женщина крутила над огнем уже другой кусок. Я осторожно лизнул коричневое мясо, потом откусил и прожевал. Еще откусил, еще и еще. И не заметил, как проглотил все. Я не понял, вкусно ли оно, но не мог сдержать дрожи — до того хотелось еще коричневого мяса. Я и другие, пересилив страх, стали приближаться к Большой Женщине. Она крутила над огнем мясо и не замечала нас. Но вдруг оглянулась, схватила дубину и, вскинув ее над головой, сказала голосом Верзилы: «Пусть Старик и другие идут на берег озера и принесут Верзилу». Я подчинился первый, другие пошли за мной. Мы страшно боялись темноты, но еще сильнее нам хотелось коричневого мяса, и мы помнили, каким голосом говорила Большая Женщина. Мы принесли Верзилу и положили возле ног Большой Женщины. Он глядел то на нас, то на огонь, то на Большую Женщину, и в глазах его то горела лютая злоба, то метался страх, то появлялось жалкое выражение. Большая Женщина подтянула его поближе к огню — он задергался и захныкал, стараясь откатиться подальше. Большая Женщина прижала его ногой и поставила ему на горло дубину. «Пусть каждый даст по куску мяса для меня и для Верзилы», — сказала она. Каждый выложил по два куска мяса. «Пусть Старик соберет мясо и сложит вот сюда», — сказала она, показав на свою шкуру. Я собрал мясо и осторожно, прикрываясь от огня, положил мясо на шкуру. «Пусть каждый принесет к огню по столько обломков деревьев, сколько сможет донести», — сказала она. Мы дружно разошлись в разные стороны, и вскоре каждый принес по большой охапке. Верзила стоял уже развязанный и ел коричневое мясо. Вдруг он воззрился на Умника, который крадучись шел к Дохлятине, лежавшей возле меня. Умник присел, надеясь, что Верзила не узнает его, но тот узнал и, не выпуская мяса из зубов, поднял дубину и ринулся на Умника. Умник, как козел от леопарда, умчался в темноту. За ним, рыча и размахивая дубиной, убежал Верзила. Стало тихо и спокойно. Большая Женщина держала над огнем прутья. Я был сыт, мне было тепло, и я быстро уснул… И теперь не знаю, где я — там или здесь, то ли то сон, то ли это…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

рассказанная Зоей Семенцовой, медицинской сестрой и подругой Яниса Клаускиса

В ту ночь я долго не могла заснуть. На меня напал какой-то озноб, как при малярии или воспалении легких. Я пощупала пульс — нет, сердце работало, как обычно, восемьдесят ударов в минуту, наполнение хорошее, а внутренне я вся содрогалась: то в жар кидало, то в холод. И вдруг раздался звук и стало трясти. Не помня себя, я выскочила из палатки и бросилась бежать. Мне казалось, что на меня рушатся все горы, какие только есть вокруг. Земля прыгала подо мной, и я упала. На фоне пронзительно синего неба увидела, как вздрагивает и раскачивается скала, под которой стояли наши палатки. Пыль, серебристая, светящаяся, клубами вздымалась от трясущейся фигуры всадника. Я вспомнила про Яниса — ведь он там, в палатке! Если скала рухнет, он погиб. Я вскочила на ноги, но повалилась — земля подо мной ходила ходуном. Тогда я побежала на четвереньках, как обезьяна, как зверь. Помню, страха не испытывала. Огромными прыжками я добежала до палатки и кинулась к Янису, вернее, к той темной фигуре, которая вырисовывалась под одеялом. Каков же был мой ужас, когда я обнаружила, что Яниса в палатке нет — одна лишь бутафория! Чья-то страшная физиономия заглянула снаружи, потянула ко мне свои жуткие руки, я забилась в угол — тут начался какой-то кошмар, словно в страшном сне…

Мне было холодно и жутко. Сжавшись в комочек, я лежала в темном углу пещеры. Надо мной стоял кто-то часто дыша, как после быстрого бега. Я зажмурилась, приготовившись к смерти. Он притронулся ко мне, и я узнала Умника. Он звал куда-то, но я так ослабела, что не могла встать. Тогда он поднял меня и на руках вынес из пещеры. И понес вниз, к озеру, прыгая с камня на камень. При каждом толчке острая боль разрывала мои внутренности. Я застонала. Умник остановился передохнуть, и тогда я увидела белую высокую скалу. Умник понес меня к ней. Было страшно, но я держалась, — ведь Умник не боялся. Вблизи скала оказалась очень высокой, до самого неба, гладкой, как рог быка. Умник осторожно притронулся ладонью к скале. Перед нами открылся вход, и там, внутри, все было белое, светлое, теплое — туда хотелось войти. Умник внес меня внутрь. Вход закрылся, но не сделалось темно, как в нашей пещере, когда мужчины задвигают плиту, а наоборот, стало еще светлее. Умник положил меня в центре этой белой пещеры и отошел к стене. Боль утихла. Я согрелась и уснула.

Мне снилось, будто я иду с маленьким ребенком на руках по теплой мягкой земле, а возле ног шумит и пенится теплая зеленая вода. И такая прозрачная и чистая, что сквозь нее виден каждый камешек. И так много воды — насколько хватает глаз, все вода и вода. А берег — широкая полоса желтой искристой земли, мягкой и теплой, — тянется от одного края горизонта до другого. По левую руку — бескрайняя зеленая вода, по правую — теплая желтая земля и густые заросли зеленых пахучих деревьев с широкими раскидистыми листьями и желтыми круглыми плодами, в которых такой прохладный и вкусный сок. И кругом по желтой искристой земле валяются розовые, зеленые, пятнистые, черно-бархатные, голубые раковины и тонкие красивые камни, похожие на ветки деревьев или рога оленей, только белые, как иней. И вода все накатывается, волна за волной, и стекает обратно — бесконечно. Я иду с ребенком на руках, одна, кругом ни души, но мне не страшно, а как-то радостно и спокойно, потому что мой ребенок здоров, спит, а я жду любимого человека — он вот-вот должен вернуться из дальней поездки.

Это действительно счастье: быть молодой, любящей, любимой и матерью здорового ребенка от любимого человека. Я сплю и не хочу просыпаться — не хочу обратно в темную холодную пещеру, не хочу!

Но сны проходят. Я проснулась от шума и криков. Я лежала на шкуре Умника возле большого горячего огня. Большая Женщина была еще ближе к огню, но не боялась. Другие ели странное коричневое мясо. Рядом со мной спал Старик. В его ногах лежал прирученный раненый волк. Большая Женщина держала над огнем прут.

Вдруг из темноты ночи появился Верзила. Он волоком тащил кого-то, держа его за одну ногу. Голова и руки волочились по земле, ударяясь о камни. Верзила подтащил его ближе к огню, и я узнала Умника. Он был весь в крови, черный от побоев, но еще живой. Верзила взял у Большой Женщины свою дубину и поплевал на ладони. Я вскочила, бросилась на Верзилу и так сильно толкнула его, что он не удержался на ногах и повалился в огонь. Шерсть на шкурах, в которые он был завернут, вспыхнула, загорелись волосы на голове, — Верзила выкатился из огня, дымящийся, ревущий, с лицом, перекошенным от боли и ужаса. Большая Женщина с воплем отскочила от него, крутящегося по земле, вдруг опустилась на колени и зарыдала. Верзила катался где-то в темноте и громко стонал. Я была зла и ничего не боялась: двое других по моему знаку подняли Умника и понесли за мной в пещеру. Я чувствовала себя здоровой и сильной и велела положить Умника на то место, где обычно спал Верзила. Это было самое теплое, самое удобное место. Тут же лежали старые шкуры, и я укрыла дрожащего от холода Умника. Другие смотрели на меня со страхом и почтением, ведь я, маленькая Дохлятина, не побоялась самого Верзилу. Я приказала им закрыть вход в пещеру, и они кинулись выполнять мой приказ. Но плита была слишком тяжела для двоих, — они сопели, кряхтели, но не могли сдвинуть ее с места. Снаружи раздались шаги, и другие трусливо убежали. Я легла возле Умника, готовая на все. В пещеру осторожно влезли Большая Женщина, Верзила и Старик. Верзила тихо стонал, от него пахло паленой шерстью. Большая Женщина увидела, что место Верзилы занято, и сказала Умнику, чтобы он убирался. Тогда я поднялась, нашла ее руку, положила себе на живот и сказала, что у меня будет ребенок. Старик передал мои слова Верзиле и увел его в угол, где обычно лежала я. Там из трещины сверху всегда сильно дуло, но Верзила был жирный и не боялся холода. Большая Женщина ушла к Верзиле. Я легла возле Умника и укрылась его шкурами. Нам вдвоем было тепло и уютно, и я быстро заснула.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

рассказанная Янисом Клаускисом, специалистом по звуковой аппаратуре

Трансформация во времени произошла настолько незаметно и иллюзия была такой яркой, что я, так же как Василий Харитонович, могу только удивляться: где сон, а где явь? Я сказал «иллюзия», применив это слово к прошлому, — с таким же правом я мог бы сказать «иллюзия» про настоящее и будущее…

…Я бежал по тропе к озеру. От белого камня, спустившегося с неба, доносился надсадный плач ребенка. Я бежал и думал, что возьму ребенка и отдам Дохлятине — тогда Верзила оставит ее в покое. И вдруг я увидел, что Верзила гонится за мной. Жизнь моя повисла на волоске: либо спасаться бегством, либо падать на землю лицом вниз и позой смирения просить пощады. Я помчался что есть духу к озеру через заросли травы. У него ноги были длиннее, но зато я был легче. Вот и озеро! Я кинулся в воду прямо в шкуре и в подошвах. От страха я не чувствовал холода и плыл, быстро перебирая руками и ногами. Верзила метался вдоль берега. Ему жалко было бросать дубину, страшно было лезть в холодную воду, но и боязно было других, которые, как стая шакалов, окружали его, готовые отомстить за старые обиды. Наконец ненависть ко мне переборола все, и Верзила, бросив дубину, кинулся в воду. Его широкие руки на воде работали лучше, чем мои. Я плыл и смотрел на высокий белый камень как на спасение. Голос плачущего ребенка отчетливо доносился сверху, из темной дыры, в которой что-то блестело. Я уже слышал за собой сиплое дыхание Верзилы, когда из высокого белого камня вылетело Что-то и упало недалеко. Я подплыл ближе и, едва протянул руку к тому, что упало и было похоже на сплющенное яйцо, как Верзила ударил меня по руке, — Что-то ушло под воду. Я нырнул, пытаясь поймать Что-то, но оно утонуло. А Верзила схватил меня за горло и стал душить, но почему-то отпустил и, как заарканенный, заскользил к берегу, тараща глаза и размахивая руками. Я поплыл к другому берегу, из последних сил выбрался на песок и, поднявшись, медленно побрел к высокому камню. Еще издали я увидел в основании камня вход в пещеру — она была светлая и теплая. Меня потянуло внутрь. Вход закрылся за мной, но я не испугался — только удивился. Впереди открылся еще вход, поменьше, и там, дальше, тоже была пещера, только маленькая. Я вошел в нее, вход закрылся, и снова я не испугался. Вдруг пол стал сильно давить на подошвы и в голове сделалось туманно. Я закачался, но тут же все прошло. Я осторожно выглянул: передо мной была светлая и теплая пещера, но совсем другая. Эта была огромна и просторна. В центре в круглом углублении была вода, в ней виднелось точно такое же Что-то, что утонуло на середине озера. Сзади раздался шелест, я обернулся и вскрикнул от удивления: стена на высоте моей груди отвалилась и образовалась большая дыра, сквозь которую видны были горы, лес, наша пещера и внизу — озеро. На берегу Старик и другие связывали Верзилу. Они возились с ним, как с медведем, — он рвал в клочья путы, отбрасывал их, но они, как муравьи, облепляли его снова, и он рычал и выл от бессильной ярости. Я заплясал, предвкушая, как они сейчас прикончат Верзилу, но тут Старик увидел стадо кабанов — я тоже их увидел, — и другие, бросив Верзилу, погнались за кабанами. Возле Верзилы остался один Старик, — он ударил его дубинкой, связал и, вскочив на лошадь, ускакал вслед за другими. Я видел, как впереди, колыша траву, неслись кабаны, а за ними, рассыпавшись цепью, бежали другие. Старик скакал на кобыле и гортанным голосом подавал команды — другие слушались. Я с жадностью следил за охотой. Отсюда было видно, как другие загнали кабанов в каменный клин с отвесными стенами и начали избивать их — вопли и визг еще долго доносились оттуда.

От усталости и голода я опустился на пол и заснул было, но вдруг земля подо мной задрожала, вода в яме, в центре пещеры, покрылась рябью, и я услышал звук — такой страшный звук, будто выл большой голодный волк, рыдала сова и плакал маленький ребенок одновременно. Звук исходил от воды, от того белого и круглого, что было похоже на Что-то, утонувшее в озере. Мне хотелось вскочить и бежать, но вместо этого я ползком приблизился к воде. Едва я обмакнул пальцы, как звук изменился. Я погрузил кисть — звук стал приятнее, не таким резким и выворачивающим душу. Тогда я опустил в воду одну руку, потом другую, — звук еще более смягчился. Я опустил в воду ноги и погрузился весь, по самое горло, — звук стал певуч, будто запела стая перелетных птиц. В воде было тепло и приятно и я, плавая как рыба, случайно дотронулся до белого и круглого Чего-то, лежавшего на дне ямы…

…Вынырнул я на середине озера. Солнце палило нещадно, но здесь, в воде, было не так жарко — два могучих вентилятора Станции Контроля Космических Объектов (СККО) подсасывали к озеру холодный воздух с вершины восточного хребта. До конца дежурства было еще полтора часа, и я включил гермошлем, чтобы проверить показания приборов и окинуть взглядом Входной Экран.

Гермошлем — очень удобная штука: где бы вы ни были, в озере, в лесу ли, на вершине горы — в радиусе десяти километров гермошлем соединит вас с контрольным пунктом, и перед вами возникнут приборы и экраны, как будто вы перенеслись в операторский зал. Просто не верилось, что было время, когда операторы как идолы торчали перед приборами, не смея отлучиться. В гермошлеме вы можете, бродя где угодно, одновременно видеть показания приборов.

К тому же гермошлем следит за малейшими изменениями в показаниях приборов, и как только какой-нибудь параметр превысит допустимое значение, шкала начнет мерцать с негромким тревожным позвякиванием. Если же вы не среагируете, то получите порцию электрощелчков, которые способны разбудить любого засоню.

Итак, я переключил гермошлем на обзор приборов и Входного Экрана. По Инструкции такие проверки полагалось делать каждый час, но мы с женой считали этот пункт пережитком прошлого: ведь подобные системы были просты и работали без сбоев сотни лет на межпланетных радиомигалках. Однако как бы мы ни критиковали Инструкцию, а Инструкция была для нас законом, нарушить который можно только раз, — Автомат Станции сразу отключал нарушителя от систем контроля, и вы должны были подыскивать себе другое занятие — всякие переговоры с Автоматом исключались.

Осмотрев приборы, я перевел глаза на Входной Экран. Каждый раз, когда смотрю на него, я поражаюсь нашему пристрастию к старомодным терминам. Входной Экран! Надо же было так скучно назвать гениальнейшее изобретение последнего столетия! И главное — ничего, что походило бы на старые экраны. Просто перед вами возникало черное, разбитое на квадраты пространство космоса. Квадрат за квадратом плавно проходил перед глазами, просматриваемый бегающими лучами на глубину в два световых часа. Поговаривали, будто бы Другие уже испытывают системы с глубиной просмотра до пяти световых часов, — если это так, то в случае появления космического объекта они смогут «перехватить» его прежде нас и «высосать» полезную информацию. Такого еще не случалось за всю историю человечества, но Инструкция требовала, чтобы мы были готовы к любому варианту…

Входной Экран зиял, как огромная мрачная дыра в Ничто. Иногда мне даже казалось, что из него веет холодом, хотя конечно же, никакого холода не могло быть, потому что это было чисто иллюзорное изображение. Я осматривал свой сектор, когда вдруг скорость просмотра резко возросла, квадраты замелькали, как кадры древнего кинематографа, — я весь напрягся, ожидая чего-то необычайного. Таких явлений еще не отмечалось за все время существования Станции. От мелькания черных зияющих дыр у меня закружилась голова, и, забыв, что нахожусь в воде и что надо хотя бы чуть-чуть грести, я пошел на дно и порядком нахлебался. А вынырнув, с удивлением обнаружил, что передо мной «висит» квадрат, уже просмотренный мною, с яркой, все увеличивающейся точкой, движущейся прямо на меня. Включился автоматический хронометр, и сбоку светящимися цифрами начался отсчет времени и расстояния. Тут же пришел сигнал, что Станция успела взять объект под свой контроль. Это значило, что любая информация, в виде ли электромагнитного излучения, в виде ли гравитационных волн или комбинированными способами, например, шнур в шнуре, — вся информация, которую мог бы передавать космический объект любым известным способом, надежно экранировалась и сообщалась только на нашу Станцию. Подобные системы Других уже ничего не могли перехватить.

Я сообщил об этом через стереофонический мегафон — мой голос, как эхо, прозвучал по всему горному району. Даже если кто-то из сотрудников Станции был на охоте на расстоянии до двадцати километров, он услышал бы мое сообщение.

Точка нарастала, и, когда появился Главный, она была величиной с кедровый орех. Объект шел с огромной скоростью, системы наблюдения выдавали результат с большой погрешностью — на самом деле объект был уже намного ближе к нам, чем это показывал Входной Экран. Правда, надо отдать должное его скромности: время от времени на табло вспыхивали слова: «Не могу оценить точность. Не могу оценить точность». Ну что же, теперь, когда объект в нашем «мешке», особая точность и не нужна — какое имеет значение, через час двадцать он достигнет атмосферы или через час тридцать. Важно, что информация из него уже «выкачивается» нашей станцией и по специальным каналам связи поступает в Центр. Мы, работники Станции, понятия не имели, что там «качают» наши «насосы».

Главный, очень пунктуальный и придирчивый, тщательно просмотрел видеоотчет о начале контакта Станции с объектом и сухо сказал через стереомегафон, что я действовал точно в соответствии с Инструкцией. У него принцип: никогда никого не хвалить.

У нас коллектив небольшой — пятеро, не считая старого коня для верховой езды и веселого молодого пса. Мы работаем уже несколько лет и все очень дружны. Главный и его жена, врач Станции, и мы с женой — все довольно едины во взглядах и интересах и не стремимся искать другое общество. Пятый — одинокий старик, прибившийся к Станции и выполняющий различные вспомогательные функции, — увлечен разгадкой секретов тибетской медицины. Главный и его супруга любят охоту, рыбалку, метание копий. Мы с женой предпочитаем разведение древних, почти истребленных животных, например бурундуков.

Объект приближался, и направление его движения менялось: ясно было, что он лишь приблизится к Земле и уйдет дальше, в сторону Солнца. Я вылез на берег, развалился на горячем песке. Передо мной проносились черные квадраты космоса, а объект, напоминавший серебристый сияющий мячик, как бы висел на одном месте, чуть заметно уменьшаясь в размерах. Вдруг от мячика отделилась искорка и стала уходить по касательной в сторону. Я тотчас же объявил по стереомегафону. Главный распорядился включить второй «мешок». Я включил и тотчас получил сигнал, что микрообъект взят под контроль.

Через час объект исчез с Входного Экрана, а микрообъект, тормозясь, начал крутить вокруг Земли сужающиеся петли. Я должен был сдавать дежурство Главному, когда из центра сообщили, что, по расчетам, микрообъект приземлится в нашем районе. Главный объявил готовность всего персонала — все мы собрались на берегу озера, в гермошлемах, и даже Старик вынужден был оторваться от ста томов Ганжура и двухсот семнадцати томов Данжура. Он принес лассо, сплетенное по просьбе Главного для охоты на заводных механических косуль. За ним приплелись его любимчики — умняга конь и веселый пес.

Мы стояли возле «пещеры» — так называли мы между собой нашу Станцию, потому что она была построена в бывшей пещере, которую пришлось значительно расширить. Стояли, задрав головы к небу. Микрообъект был уже настолько низко, что Входной Экран не брал его, и мы использовали допотопные оптические дальномеры. Мы с женой первые увидели поблескивающую точку прямо над нами. Все наперебой стали высказывать предположения, что бы это могло быть. Но фантазировать пришлось недолго — вскоре микрообъект уже плавно покачивался над поверхностью воды на маленьком парашюте. Стропы тянулись к сетчатому мешочку — там лежало Что-то, напоминающее сплющенное яйцо, гладкое и белое, как полированная кость.

Глядя, как Что-то медленно приближается к воде, я сказал, ни к кому не обращаясь, что надо бы срочно подплыть, чтобы не дать утонуть. Главный, тоже как бы разговаривая с пространством, сказал, что торопливость здесь неуместна, а уместны осторожность и выдержка. Я сказал, что потомки нам не простят, если с микрообъектом что-нибудь случится. Главный ответил, что те, кто его запускал, знали о существовании атмосферы, — он показал на парашютик, — а следовательно, знали о существовании воды, и поэтому вода ему не страшна. Я сказал, что, возможно, это и так, но все-таки проще взять его сейчас, подставив руку, чем потом нырять на сто метров под воду и шарить там между камней. Ведь все равно придется его брать. «Мы не имеем права своевольничать», — все более раздражаясь, сказал Главный. Я возразил, что Инструкция не запрещает входить в физические контакты с космическими объектами. «Да, — сказал он, — Инструкция не запрещает». Спорить с ним было бесполезно. У него принцип: делай то, что поощряется, и не делай того, что не запрещается.

В этот момент раздался металлический щелчок, и один из четырех стропов, на которых держалось Что-то, автоматически отстегнулся. До поверхности воды оставалось несколько метров. Я знал, что если я сейчас брошусь в воду, то успею доплыть, но я знал и другое: Главный нажмет в своем гермошлеме специальную кнопочку, Автомат Станции навсегда отключит меня от работы, и я вынужден буду снова уйти в город, откуда мы с женой вырвались с таким трудом.

— А вы как считаете? — обратился я к его жене.

Она не сводила глаз с микрообъекта. Я думал, что она не расслышала, но она вдруг повернула ко мне строгое свое лицо и быстро сказала:

— Я бы на вашем месте не спрашивала!

Главный с удивлением взглянул на нее и покачал головой. Старик странно улыбнулся и, подняв к небу палец, изрек:

— «Ваша душа очистится, если вы познаете истину».

Жена незаметно кивнула мне, и я бросился в озеро.

— Запрещаю! — закричал Главный, и я услышал, как он плюхнулся в воду вслед за мной.

Я плыл, поглядывая через плечо за преследователем. Главный быстро нагонял меня — сказывалась его натренированность. Я напряг все силы. Микрообъект висел уже почти над головой. Когда я подплыл к нему, отстегнулся второй строп, и Что-то сильно наклонилось, готовое выскользнуть из сетчатого мешочка. Я дотянулся, ощутил его холодную твердую поверхность. Главный ударил меня по руке, схватил за горло. В глазах потемнело, но внезапно пальцы его разжались, и он, рыча от бессильной ярости и размахивая руками, заскользил к берегу. Сквозь туман, плавающий перед глазами, я увидел, как Старик, сидя верхом, вовсю погонял коня. От него в воду тянулась длинная веревка…

Тут возле моего лица раздался всплеск, и Что-то скользнуло под воду. Я нырнул и едва коснулся его пальцами, как тотчас же ощутил сильный рывок…

…Я понял, что веревка, которой я был связан с плотом, зацепилась за бревно. А когда вынырнул, был оглушен грохотом и воем. Над озером висела полная луна, все вокруг странно дрожало. Я посмотрел на берег — там должен гореть фонарик Ирины… Вдруг кто-то возник из темноты, схватил своими лапами гофрированные трубки акваланга и пережал их, скалясь от дьявольского смеха. Подача кислорода прекратилась, аварийный клапан, видимо, тоже был пережат, — задыхаясь, я сорвал с пояса веревку и накинул петлю на голову страшилища. Он отпустил меня и, рыча, заскользил к берегу. Мне некогда было разбираться с веревкой, которая застряла где-то между бревен, — я дернул ее что было сил, вырвал и тотчас нырнул.

Я погружался все глубже. Фонаря, укрепленного на маске акваланга, было недостаточно, я включил запасной фонарик. Звук продолжался. Пеленгатор указывал направление: вертикально вниз, на дно озера. Я торопился. Времени оставалось не так уж много, да и начинала сказываться холодная вода, хотя я и был в белье, смоченном постным маслом.

Внезапно стрелка пеленгатора задергалась, заметалась из стороны в сторону, как бешеная. До меня донесся приглушенный грохот, вой, скрежет. Мягкая, но сильная волна ударила снизу в лицо, в грудь, швырнула, закрутила и понесла в чудовищную воронку. Грохот нарастал — звука, который исходил от источника, почти не было слышно.

Теперь меня уже не крутило, а несло, как щепку, вниз, на дно. Свет фонарика отражался от слоев воды, дробился, и я мало что мог видеть. Мимо мелькнул черный рваный край, и на расстоянии вытянутой руки заскользила вверх каменная стена с причудливо изогнутой поверхностью. Такая же стена проносилась с другой стороны. Я понял: дно озера раскололось и меня засосало в трещину.

Постепенно скорость потока уменьшилась, и я плавно опустился на глыбу, застрявшую между стен. Где-то вдали свистел и ревел поток — здесь же было спокойно. Я направил пучок света под ноги и вскрикнул от удивления: в выемке между глыбой и стеной блестело Что-то, напоминавшее сплющенное яйцо, гладкое и белое, как полированная кость. Я взял Что-то в руки, и тотчас странное, чудное ощущение овладело мною: будто я раздробился на множество других «я», в каждом из которых как бы присутствовал тот «я», у которого в руках было Что-то. Будто я окунулся в бассейн, кишащий точно такими же телами, как и я, причем каждое другое тело было тоже моим. Я засмеялся, руки мои затряслись, и от белого, гладкого, напоминавшего сплющенное яйцо, пошел тот самый звук, который исходил от озера, только этот был тихий и мелодичный. Изумленный, я застыл, глядя вытаращенными глазами на то, что было у меня в руках, — звук прекратился. Я снова потряс руками — звук пошел опять. Тогда я как сумасшедший стал встряхивать Что-то, забыв обо всем на свете. И чем дольше я тряс, тем больше терял ощущение самого себя и все больше как бы уходил куда-то, растворялся во времени, переходя из одной телесной оболочки в другую. И вот я увидел, или, точнее, охватил мысленно, все, что было раньше со мной, что есть теперь и что будет в будущем. Я понял, что сквозь века в разных телесных оболочках передается одна и та же человеческая суть — моя! Я был Умник, Янис Клаускис и Оператор Станции Контроля Космических Объектов одновременно, — я жил сразу во всех них или все они частично состояли из меня. Я понял, что я вечен! Вечна моя суть!

Видимо, это был последний толчок — стены трещины заколыхались, как фанерные декорации от случайного сквозняка, глыба подо мной зашевелилась и пошла вниз. Я полетел вслед за глыбой — сверху меня нагнал огромный камень, от которого я не сумел увернуться. Удар пришелся по голове. Как бы из другого тела я увидел себя, того, который держал в руках Что-то, — я увидел, как меня, то есть его, отшвырнуло камнем к стене, поцарапало до крови плечо, грудь, бедро. Как вывалилось из ослабевших рук Что-то и, планируя в струе и крутясь, скользнуло в черную жуткую глубину. Больше я ничего не помню…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой разговаривают все сразу, сидя у костра возле разрушенной скалы

З о я. Когда мы вытащили тебя из трещины, ты был как труп.

И р и н а. Острая кислородная недостаточность, переохлаждение плюс тяжелейшие ушибы. Возможно, небольшое сотрясение мозга. Поэтому лежи, не двигайся — несколько дней.

В и т а л и й (задумчиво). Кажется я изобрел еще один важный принцип… (Все смеются, Виталий обескуражен.) Что я такого сказал?

Я н и с. Не обижайся, старина, мы смеемся не над тобой.

И р и н а. Теперь я знаю цену твоим принципам: стоило заиграть какому-то камню, и все твои принципы…

В и т а л и й (обиженно). Что, я, нынешний, тронул кого-нибудь? Убил? Задушил? (Янису.) Ты что-нибудь имеешь против меня?

Я н и с. Нет. Не волнуйся, конечно, это был не ты. Ведь все это происходило совсем в другие эпохи.

В и т а л и й. Вот попробуй объясни ей.

Я н и с. По-моему, всем все понятно. Главное, друзья, заключается в том, что здесь, в своем времени, мы остаемся людьми. (Добродушно, косясь на Виталия.) Конечно, не без маленьких, очень маленьких недостатков…

В и т а л и й (торопливо прожевывая кусок колбасы). По сравнению с тем, пещерным, я просто ангел.

Я н и с. А Виталий молодец, перенес продукты в пещеру, теперь бы сидели голодные — все осталось бы под скалой.

И р и н а. Ой, не говорите про пещеру! Не могу представить, как можно было так деградировать…

Я н и с. Ничего особенного. Влияние звукового поля. Видимо, за счет микротолчков источник все время излучал небольшую мощность, которая и действовала на нас постоянно в течение всех последних дней.

И р и н а. Да, но как я могла?! Это мясо — фу!

В и т а л и й. Теперь я тоже знаю твои возможности. (Шутливо отодвигается от нее.) Надо подальше от тебя, а то еще возьмешь дубину и…

В а с и л и й  Х а р и т о н о в и ч (Янису). Ты счастливый, ты держал в руках Смешивающий тысячу веков белый камень Эрдени! Народ напрасно легенды не сочиняет.

Я н и с. Да, насчет народа вы правы. Но камень держал не я, вернее, не только я. Вообще приключение это наводит меня на мысль, что человечество состоит из огромного числа восходящих рядов, оно, как спектр видимого света, содержит линии самых тончайших оттенков, и каждая линия, как полосочка спектра, соответствует определенному свойству человеческой натуры — доброте, жестокости, уму, глупости, честности, лицемерию и так далее. И все эти восходящие ряды человеческих натур пронизывают на стеблях генов-носителей всю толщу времени — от возникновения хомо сапиенс до веерообразного расширения в необъятном космосе. Друзья! Нам выпало жить в XX веке, и я счастлив, что живу теперь, а не тогда, во тьме пещеры.

В и т а л и й. Стоп-стоп-стоп! Кажется, рождается новый принцип: чем больше счастья, тем больше проблем. Или: хочешь быть счастливым — ищи на свой нос приключений!

Я н и с. Строго говоря, ты прав. Счастье — в движении, в преодолении.

И р и н а. Мне все понятно, но при чем здесь этот белый камень Эрдени?

Я н и с (поборов усмешку). Поющее яйцо, поющая лагуна, поющий камень, поющее озеро — все эти легенды — следствие случайных встреч с одной и той же модификацией машины времени. Зачем это? Видно, для того, чтобы мы, люди, смогли узнать свое прошлое и заглянуть в будущее. Кому это надо? Думаю, больше всего самим людям. «Народ напрасно легенды не сочиняет», как верно заметил Василий Харитонович.

З о я. Но почему «поющие», почему кругом музыка?

Я н и с. Ну это понятно: расчет на то, что только разумные существа, стоящие на высоком уровне технологического развития, смогут разложить музыкальную информацию и проникнуть в глубинные слои, где и начинает работать машина времени. Не исключена вероятность, что в будущем нас ждут новые встречи с поющими камнями.

В и т а л и й. Ну уж извините! На этот случай у меня есть железный принцип: подальше от поющих камней! Вообще от камней!

1974

Content

День милосердия

ТРИ ОПОРЫ

ТОЧКА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

ЧИСТЫЕ «ХВОСТЫ»

ЛЕСНАЯ ПОДСТАНЦИЯ

1

2

3

4

5

6

7

ТАНЬКА

ЗАБОТА

ПО ВАЖНОМУ ДЕЛУ

КРАНИКИ

ДЕНЬ МИЛОСЕРДИЯ

1

2

3

4

О ВАМПИЛОВЕ

ЛЕШКА

1

2

3

4

5

6

7

КВАРТИРА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

БЕЛЫЙ КАМЕНЬ ЭРДЕНИ Фантастическая повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ, рассказанная Виталием Крутиковым, начальником акустической лаборатории

ГЛАВА ВТОРАЯ, рассказанная супругой Виталия Кругликова, Ириной, врачом-терапевтом районной поликлиники

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, рассказанная Василием Харитоновичем Мунконовым, проводником и сказочником

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, рассказанная Зоей Семенцовой, медицинской сестрой и подругой Яниса Клаускиса

ГЛАВА ПЯТАЯ, рассказанная Василием Харитоновичем Мунконовым

ГЛАВА ШЕСТАЯ, рассказанная Янисом Клаускисом, специалистом по звуковой аппаратуре

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, рассказанная Виталием Кругликовым

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, рассказанная Ириной Кругликовой

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, рассказанная Виталием Крутиковым

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, рассказанная Ириной Кругликовой

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, рассказанная Василием Харитоновичем Мунконовым

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, рассказанная Зоей Семенцовой, медицинской сестрой и подругой Яниса Клаускиса

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, рассказанная Янисом Клаускисом, специалистом по звуковой аппаратуре

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой разговаривают все сразу, сидя у костра возле разрушенной скалы