И будут люди

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Кто бы мог подумать, что Татьяна Светличная вот так выйдет замуж?

Где-то позади осталось епархиальное училище — жизнь на казенных харчах, со строгими классными дамами, монастырскою тишиной, ежедневным обязательным посещением церкви, долгими молитвами и короткими завтраками, с постными, как лицо начальницы, супами.

И с неизменным насмешливым прозвищем «шленки».

Оно прилипало вместе с ученической формой. С первого же дня, когда к родителям выходила уже не их дочка, а незнакомая девчушка в строгом платьице, темном фартучке и с испуганными глазенками, и до той долгожданной минуты, когда взрослая девушка срывала с себя тесную опостылевшую форму, — она была «шленкой».

Еще ни одно слово не наполнялось для Татьяны таким горьким всеобъемлющим смыслом. Достаточно было сказать «шленка» — и уже ничего не требовалось добавлять. Этим было сказано все. И то, что твой отец не богатый священник, а бедненький попик, своеобразный люмпен среди духовенства России; что он не имел возможности послать тебя учиться в гимназию; что платье, которое ты так бережно, осторожно носишь, казенное; и суп, который ты ешь, тоже казенный; и кровать, на которой ты спишь, казенная; и даже как будто воздух, которым ты здесь дышишь, тоже приобретен на казенные средства, выделенные православною церковью детям своих обделенных судьбой служителей.

Потому и не удивительно, что она так и не прижилась в этом училище. Огромные классные комнаты, холодные, гулкие коридоры, спальни со строгими шеренгами узких кроватей, закрытый со всех сторон тяжелыми каменными стенами двор и совсем маленький клочок неба над ним — все это долгие годы жизни в епархиальном училище угнетало ее, сковывало движения, гасило смех. С каким нетерпением ждала она каждый раз летних каникул! Сколько неотложных дел ждало ее!

Приехав домой, прежде всего надо было обежать весь широкий, никакими стенами не отгороженный от внешнего мира двор, ко всему присмотреться, со всеми поздороваться. Ласково погладить рукой шляпку подсолнечника, прижаться к груше, сорвать зеленое яблоко с яблони, выдернуть из грядки молоденькую морковку и с хрустом грызть ее, измазывая землей красный, радостно улыбающийся рот. Повоевать с наседкой, поздороваться с соседским Котьком, показав ему язык через плетень, а если посчастливится, то и напроказить — на радость отцу и матери. И не имеет значения, что быстрая на расправу мамуся угостит «дорогую гостью» веником. Веник издает такой знакомый и приятный запах, так незлобиво бьет, что ей нисколько не больно, и если Таня кричит, то это только для вида. Иначе зачем же тогда и бить ребенка, если он не будет кричать?

И потому, вытерев выступившие на глазах слезинки, Таня отправляется в новые свои путешествия.

И так изо дня в день, целых три месяца, которые вначале кажутся необычайно длинными, а под конец — такими короткими, куцыми, что даже берет тоска.

А все же лето, несмотря на его скоротечность, никогда не теряло своей прелести для Тани. Ведь, кроме всего прочего, оно давало ей возможность пожить рядом с отцом и матерью, сестрой, братом и дедом. Отца надо было уважать и слушаться, маму можно было иногда и не послушаться и крепко любить, с сестрой и братом — ссориться и мириться, а к деду — бегать в гости.

Деда по матери звали Никифором. Был он черный, как цыган, разменял восьмой десяток, имел старую палку с отполированной от долгого употребления ручкой и реденькую бородку. Он, казалось, весь век только и делал, что путешествовал. Отец очень не любил его, называл босяком и бродягою и, что хуже всего, говорил, что у него, деда, нет бога в сердце. Мама покорно вздыхала, тихонько от отца вытирала фартуком слезы, а дети с нетерпением ожидали возвращения старика из очередного похода. Возвращаясь из своего путешествия, дед приносил им гостинцы, от него всегда пахло в те дни чем-то необычным, особенным — далекими дорогами, солнечными просторами, чужими краями.

Вернувшись из путешествия в Хороливку, дед всегда останавливался у соседа и тайком посылал за матерью. Мать приходила от деда с красными глазами, часто сморкалась в фартук и что-то приговаривала про себя, а после обеда, когда отец ложился «на минуточку заморить сон», подзывала детей, давала им горшочек с борщом, мисочку с кашею и пухлые, испеченные на сковороде пышки и тихонько наказывала:

— Отнесите, детки, своему дедушке. Да когда будете идти обратно, смотрите, чтобы отец не увидел.

Дед сидел в соседской хате на скамье — умытый, причесанный, в свежей отцовой рубашке, торжественный, как бог. Принимал от детей обед и наделял их гостинцами.

— Это, детки, земляные орехи, они за океаном растут.

А под конец всем давал по копейке. Копейки были новые, будто дед только что отчеканил их…

Дети, замерев, ждали, пока дед пообедает. Потом подсаживались к нему и раскрыв рты слушали его рассказы.

— Вот, детки, был я на Капказе, — начинал свой рассказ дед. — Там го-оры — на чем только они держатся! Такие высокие, что даже тучи протыкают… А мерик, он, сучий сын, под землей сидит!..

Позже Татьяна поняла, что «мериками» дед называл американцев. А тогда, слушая деда, думала, что разговор идет о чертях, которые живут на «Капказе»: нарыли они там себе нор да и сидят в них, подстерегая честных людей.

Больше всех захвачен рассказом старика брат Федор. Черные цыганские глаза его ярко светятся, горят, губы от нетерпения подергиваются.

— Вот я вырасту, тоже по свету пойду, — хвастает он. — Только я, дедушка, пешком ходить не стану. Я на коне буду ездить!

— Где же ты, Федько, коня себе возьмешь? — интересуется дед.

— Украду!

— Вот молодец! Сразу видно, что добрый казачина растет. — Дед гладит непокорные смоляные волосы на голове внука, и не разберешь — шутит он или говорит серьезно?

У Федька «дедова кровь», о том знают все. Сестры — светловолосые, с мягкими чертами лица, с ласковыми глазами, похожи на отца; Федько же словно чертенок: смуглый, горячий, несдержанный в движениях, рассердится — так искры глазами и сыплет. И если отец никогда и пальцем не тронул дочек, то сын не раз доводил его до греха.

Впервые отец очень крепко побил его, когда Федьку шел восьмой год. Прибежал сосед, постучал в дверь:

— Батюшка, идите спасайте своего малого!

Отец как лежал на диване в подштанниках, так и выскочил во двор.

— Что с ним?

— Да прибежали с Хорола мои, говорят, что Федько с цыганами связался, уходить с ними собирается!

Отец одевался уже на улице, на бегу. Длинные полы рясы хлопали, хлестали по ногам, когда он бежал, забыв про сан, и богомольные прохожие шарахались, испуганные непривычным видом батюшки.

Цыганский табор раскинул живописные шатры на утоптанном лугу по-над речкой. Шум и крик, хохот веселой толпы горожан, что сошлись на бесплатное представление, окружив юрких, как бесенята, ободранных цыганят, лихо вытанцовывавших перед ними. Протягивая сложенные лодочкой ладони, они кричали: «Красивый, богатый, позолоти ручку!» Пыль плывет из-под их ног, просеивается сквозь солнечные лучи, словно сквозь золотое решето, оседает на кудрявые головки, замурзанные личики. Завидев попа, они подбежали к нему, но не на них — на сынка своего, чуть сознание не теряя от гнева и стыда, смотрел батюшка. На своего Федора, который вытанцовывал так, будто и родился в этом чертовом таборе. Вместо аккуратного костюмчика на нем сейчас были какие-то дикие лохмотья, картуз куда-то исчез, мальчишка молотил изо всех сил пыль босыми ногами, протягивал ладонь и тоже кричал: «Красивый, богатый, позолоти ручку!»

Рассерженный батюшка до вечера ремнем «наводил позолоту» на спине своего сынка. Федько вначале царапался и кусался, а потом, увидев, что верх берет отец, не выдержал — заревел от обиды и боли.

Во второй раз отец сильно побил Федька, когда тот начал курить и учил сына соседа-лавочника пускать дым из глаз.

Окружив со своею ватагою сына лавочника, Федько спросил:

— Хочешь, я покажу тебе, как дым из глаз пускать?

Раскурив цигарку, он снял картуз, дал один конец его в зубы сыну лавочника, а другой зажал зубами сам, перед этим приказав мальчишке:

— Смотри же, держи крепко! И гляди мне в глаза!

Тот вцепился зубами в картуз, вытаращился на Федька — мигнуть боится.

— О, уже идет дым, идет! — хохотали, просто падали от смеха мальчишки. Да и как тут не падать, если проклятый Федько достал свой «краник» да и стал кропить доверчивого мальчонку сверху донизу.

В конце концов смекнув, какого «дыму» пустил на него Федько, мокрый сын лавочника с плачем убежал домой. А отец, взяв Федька за руку, снял пояс и повел сына в чулан — пускать «дым из глаз» лоботрясу.

Вот тогда-то и узнали испуганные сестры, что в жилах их брата течет дедова кровь.

Дед жил у соседа неделю, две, а то и месяц. Каждый день носили ему дети еду, подолгу оставались у деда в гостях. Дед сначала отсиживался в хате, потом все чаще выходил во двор, задирал к небу пропыленную бороду, и было в нем что-то в тот момент журавлино-тревожное: казалось, вот-вот он взмахнет руками, тоскливо курлыкнет да и улетит в далекие края.

Наконец наступал день, когда дед просил:

— Скажите, дети, Варьке, пускай передаст мне хлебину и малость сала.

Варькой он называл их мать. Когда они передавали эту дедову просьбу матери, у нее сразу же начинали дрожать бескровные, увядшие от каждодневных беспрерывных забот губы, а брови заламывались обиженно и страдальчески. Однако она молча брала ковригу хлеба, кусок сала, доставала из печи горячие пампушки и шла к соседу. И дети уже знали, что они не увидят деда до будущего лета.

Позже, уже в шестом классе, Татьяну начали одолевать грезы. Грезила она преимущественно в долгие зимние вечера, когда темень таинственно заглядывала в окна, мерцала светлыми льдинками, рассыпанными в холодном небе. Грезы туманили ей голову, сладко сжимали сердце, согревали неуютные стены учебного общежития, покрывали теплыми тонами строгость высоких, монастырского образца, окон с узкими решетчатыми рамами, приносили тишину и покой.

Предметом этих грез был новый учитель истории.

Когда он выходил на кафедру — шелковистая бородка под красным речистым ртом, гордые крылья бровей над огненными глазами, пышные волосы спадают до плеч, а из-под рукавов узкого, сшитого по фигуре сюртука сияют ослепительно-белые манжеты с золотыми запонками, — сердца сорока семи «шленок» замирали от сладкого и неопределенного, как легкий весенний туман, чувства.

Два месяца тайком вышивала Татьяна своему «божку» салфетку. Вначале хотела подарить ему коробку конфет, но потом передумала: конфетки он съест и забудет о них, а салфеткою каждый день будет вытирать губы.

Достала батисту, цветных ниток. Обметала белое поле голубыми незабудками, а посредине посадила скромную ромашку. Долго колебалась, пока решилась вышить в уголке красным, будто кровью собственного сердца: «От Вашей Т.».

Перед экзаменом с замирающим сердцем прокралась в коридорчик, что вел в комнату, где собирались преподаватели. Сразу же нашла его пальто, торопливо сунула в карман маленький пакетик и убежала, и еще долго потом остужала ладонями пылающие щеки.

К общему стыду и отчаянию всего класса, «шленки» хуже всего отвечали по истории. Татьяна же едва вытянула на тройку. С глазами, полными слез, прошла она мимо своего «божка», который нервно пощипывал шелковистую бородку, — он понять не мог, почему все эти барышни, которые в течение года глаз не сводили с него, ловили, казалось, каждое его слово, теперь словно одурели, плохо знают предмет. Танин подарок раскрыл ему глаза. Раздраженный, он вбежал в классную комнату, разрывая в клочья салфетку, сердито закричал на притихших учениц:

— Вместо того чтобы этими глупостями головы забивать, вы бы историю учили! Историю!.. Да-с!..

Бросил салфетку на пол, наступив на нее ногой, крутнулся, махнув фалдами сюртука, и выбежал из классной комнаты.

Всю ночь Татьяна тихонько проплакала. Отчаяние сжимало сердце, ей уже казалось, что незачем и жить на свете. Она поклялась себе, что отныне не улыбнется, не порадуется ничему — будет ходить, как монашка, опустив очи долу, со скорбно поджатыми губами. Пусть все видят, что ее сердце разбито. Пусть все знают, что ей уже нечего ждать от жизни.

Однако постепенно она утешилась. Причиной тому были летние каникулы, ясные, погожие дни, чудесные прогулки за город, к реке, и Олег Мирославский.

Ах, этот Олег!

Может, он понравился ей тем, что внешне был полной противоположностью «божку», той ее первой симпатии. Мягкие русые волосы, округлый, покрытый нежным пушком подбородок, улыбающийся, немного великоватый рот и добрые светлые глаза, в которых сиял откровенный восторг, когда он смотрел на нее.

Они познакомились в один из летних дней на берегу реки. Играли в пятнашки. Панночки и панычи, юные и веселые, словно бабочки, порхали по зеленой траве, то убегая, то догоняя друг друга, и кому приходилось удирать, то он или она бежали не так уже и быстро, чтобы их нельзя было догнать.

И вот пятнашкой стал Олег. Почему он своей добычей наметил Таню? Мог ли он знать, что эта погоня растянется на долгие годы, до седых висков, до горьких морщинок у глаз… Он весело гнался за нею, а Таня, увлеченная игрой, убегала по-настоящему, и он догнал ее за извилиной речки, за густым лозняком. Ухватил ее за косу в последний миг, когда Таня крутнулась, избегая его протянутых рук.

— Таня!..

В его голосе прозвучал такой испуг, что она сразу остановилась, оглянулась, тяжело переводя дыхание. Олег уже не гнался за нею. Стоял на месте и ошеломленно протягивал ей оторванную косу.

Непроизвольно она схватилась за голову, кровь так хлынула ей в лицо, так густо залила щеки, что им стало даже больно. А он все еще протягивал ей половину косы с голубым бантом, жалко свисающую с ладони.

Первой опомнилась Таня:

— Дайте сюда!

Вырвала из его рук косу, собрала, свернула в узел, не зная, куда деваться с нею, сквозь какую землю провалиться от стыда, от неминуемого позора, который должен был свалиться на нее. И потому юноша этот стал ей так ненавистен, что она бог знает что отдала бы, только бы избавиться от него.

— Чего же вы стоите?.. Бегите… рассказывайте… смейтесь!

— Но… Таня…

Теперь он был поражен взрывом ее гнева, ее слезами, которые так и брызнули из глаз девушки.

— Простите меня, Таня.

И столько ласковой покорности было в этом «простите», столько товарищеской искренности, что она поняла: Олег никому не расскажет. Однако не могла и отпустить его сейчас к «этим» и потому сказала:

— Проводите меня домой.

— Домой?

— Ну да, домой! Не могу же я вот так показаться всем на глаза!

— Конечно, — согласился он и вдруг, открыто глядя на нее, засмеялся, весело и искренне. — Если бы вы знали, как я испугался!

— Вы?

Она была немного удивлена, немного обижена его смехом.

— Бегу за вами… и вдруг… коса в руке… А вы побежали дальше… Я так и обмер, — давясь смехом, пояснил он.

Тогда засмеялась и она. Шли рядом и хохотали, поглядывая друг на друга.

— Это коса моей старшей сестры, — сказала Таня, успокоившись. — Я у нее тихонько взяла да и приплела к своей.

— Но у вас же и своя хорошая.

— А мне хотелось, чтобы длиннее была. Такая, как у моей мамы!.. Вы знаете, какая коса у моей мамы? — спросила она, и лицо ее засияло гордостью. — Если мама станет перед зеркалом и распустит косу, то вся закроется волосами… Мама у меня хорошая, — с ласковой задумчивостью добавила Таня. — Очень хорошая. — И внезапно, вспомнив что-то, должно быть, веселое и приятное, она фыркнула, сморщила носик, сдерживая смех. — Мы вот у нее уже взрослые, а она и до сих пор, если что, за веник берется. Совсем не больно, только очень смешно: моя старшая сестра уже замужем, а мама бьет ее веником.

Она взглянула на него весело, удивленно, открыто, и улыбка уже дрожала на ее губах, они вспухли, словно красные лепестки, раскрылись, блеснула белая полоска зубов.

— А еще есть у нас собака Полкан. Он весь черный, а на груди, под шеей, белое, словно галстук. Так брат научил его различать слова. Не верите?.. Вот скажешь ему: «Полкан, ты дурак», — он так и зарычит. А скажешь: «Полкан, ты хороший», — он машет хвостом и улыбается… Смешно, правда?

Таня поглядывала на Олега, который почему-то молчал. Ей оттого очень неловко было, она даже плечами передернула и снова начала рассказывать, чтобы избавиться от этого смущающего молчания:

— Вы знаете, у нас есть классная дама Кира Георгиевна, мы ее зовем Кисою… Она злющая-презлющая… Так мы знаете что ей сделали? Взяли и подсыпали в табакерку черного перца. Она как понюхала, так весь день чихала. Даже нос почернел… Смешно, правда?

Олег проводил ее до ворот, вежливо попрощался, еще раз попросил прощения за испорченную прическу. Таня же, прижав косу к губам, долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся в переулке.

Потом они встретились еще раз, и Олег снова проводил ее до дому, и снова всю дорогу молчал, а она говорила и говорила, рассказывая о множестве печальных и веселых событий, из которых складывалась простенькая, как песня жаворонка, жизнь епархиальной «шленки».

Олег понемногу входил в ее жизнь: откровенными разговорами, желанными встречами, долгими прогулками, тихими вечерами, первым поцелуем. Собственно, это еще и не был поцелуй — лишь его трепетный намек, когда уста чуть-чуть коснутся уст и молодые люди отпрянут, испуганные, и замрут, потрясенные, когда через минуту уже и не знаешь, было это или не было, и хочется скорее о чем угодно заговорить — лишь бы нарушить угнетающее молчание.

Но каким бы он ни был несмелым и кратким, этот поцелуй, все же он не мог пройти бесследно: маленьким зернышком пал он на напоенную соками почву и прорастал, тянул к солнцу дерзкий свой стебелек, чтобы спустя годы расцвести, украсить призывно и вызывающе уста уже взрослой женщины.

Но все это будет потом, когда-нибудь, а может, и совсем не будет.

Пока же Таня проводила бездумные вечера с Олегом, а днем брала книжку и шла на огород, в самый отдаленный уголок его, что зарос бузиной и терном, усеянным крепкими зелеными ягодами.

Здесь было таинственно и тихо. Меж зеленых листьев едва просачивались лучи жаркого солнца, золотыми капельками бесшумно падали на густую невысокую траву. Здесь можно было раздеться, лечь на спину, на бок, на упругий живот. Здесь можно было читать, лениво переворачивая страничку за страничкой, а то и просто лежать и смотреть широко раскрытыми глазами прямо перед собой, на острые пики зеленой травы, на вечно озабоченных муравьев, на хорошеньких божьих коровок, что сонно покачивались на стебельках, спрятав слюдяные крылышки под красные жупанчики, либо ползали у самой земли, собирая крошечные росинки. Можно прислушаться к шелесту листьев, к голосам птиц, которые, разомлев от жары, изредка подают голос из кустов, — представить себя где-то на безлюдном острове, где-то в первозданной чаще, полной таинственной, неведомой жизни.

Здесь можно мечтать.

Таня каждый раз возвращалась из своего укромного уголка задумчивая, мягкая, переполненная тишиной и покоем, который извечно царит в природе, и ступала так осторожно, будто боялась расплескать хотя бы самую малость его.

Об этом лете у нее сохранились бы самые светлые воспоминания, если бы не брат.

С каждым годом он становился все более задиристым, строптивым. Гордо носил на себе синяки и шишки, словно воинские отличия, нередко приходил и с рассеченным лбом. Мать со слезами унимала кровь, он же на все расспросы о том, где его встретила беда, упрямо бормотал:

— Не знаю…

Федько верховодил всеми мальчишками, собирая ватаги грязных, оборванных, воинственных сорванцов, которые шли за своим атаманом в огонь и в воду, и не раз приходили соседи жаловаться батюшке на его цыганенка-выродка. Там ребятишки оборвали недозревшие еще яблоки; там отрясли грушу, да так похозяйничали, бисовы дети, что вы, батюшка, теперь ни одной не найдете; там нарыли картошки, а потом развели костер и давай готовить обед. И вы не подумайте, батюшка, что картошку ту жалко, бог с нею, с картошкою, пускай едят, хоть подавятся, но вы посмотрели бы, где они ее пекли! Под самой клунею разожгли огонь, как в аду. Хорошо, что я подвернулся да вовремя залил костер водою, а то пустили бы на ветер всю Хороливку. Вы, батюшка, поговорите с ним, потому что я своего черта уже бил и еще лупцевать пойду.

И отец брал Федька за ухо и вел на «беседу» в кладовку.

Выходили оба оттуда словно из бани — красные, распаренные. Сначала отец, дрожащими руками застегивая пояс, а за ним Федько — бледное лицо упрямо, хмуро, глаза горят, как угли.

Татьяне было жалко отца, жалко и Федька. Украдкой шла она за братом, находила его на огороде, в дальнем углу меж бузиной и терном, — он лежал, уткнувшись лицом в траву.

— Болит?

Федько резко мотал головой, сбрасывая сестрину руку.

— Отцепись!.. Что тебе надо?

— Ничего, — тихонько отвечала сестра, и снова ласковая ладонь ложилась на его худенький затылок. — Тебя отец сильно побил?

— Нет, только погладил! — насмешливо отзывался брат и снова сбрасывал ее руку со своего затылка. — Сказано — отцепись! Не надо мне твоей жалости!

Но сестра будто и не слышала его. Светлые глаза начинали подозрительно блестеть, ей бог знает как жалко было брата, и легкая ласковая ладонь снова и снова ложилась на упрямую голову, осторожно поглаживала встопорщенные волосы.

— И как это ты можешь молчать? Я криком кричала бы…

— Потому что ты баба, глаза у тебя на мокром месте, — уже миролюбиво говорил Федько, утешенный ее искренней похвалой. — А с меня хоть пускай кожу сдирают — крика не дождутся!

Татьяна колдовала над братом, пока он совсем не успокаивался. Потом они сидели рядом, плечом к плечу, полные взаимного доверия, разговаривали шепотом, словно боялись, что их кто-то подслушает.

— Вот дай мне подрасти — тогда только меня и видели! — похвалялся брат.

— Куда же ты пойдешь? — спрашивала Таня. Ей и боязно было за брата, и в то же время ее разбирало любопытство.

— В Америку.

— Как же ты туда доберешься?

— А я на корабль поступлю. Мне только бы до Одессы добраться.

Лицо у брата становилось таким решительным, что сестра нисколько не сомневалась в том, что он так и сделает.

— Мама же по тебе плакать будет, — тоненьким голоском говорила Таня, и в носу у нее начинало щипать, и слезы навертывались на глаза. — Тебе ее не жалко, да?

Но Федько упрямо стоял на своем:

— Тебя бы вот так бить!

— А ты слушайся отца, он и не станет бить, — советовала сестра.

— Ай, что ты понимаешь в этом! — сердито отвечал брат и отворачивался, насупившись, от Тани.

Некоторое время они молчали. Потом Таня осторожно касалась братова плеча:

— Федь…

— Ну что?

— Ты ж хоть писать будешь?

Федько долго соображал что-то, пытаясь захватить пальцами босой ноги зеленую травинку. Наконец по-взрослому отвечал:

— Да буду писать, куда же от вас денешься. — И сразу же уточнял: — Тебе и маме, — потому что у него все еще болела спина, которую нахлестал отец. — Ты мне что-нибудь погрызть принеси, — просит Федько сестру, когда она собралась идти обедать.

— А ты?

— Я не пойду!

У брата снова обиженно начинают подергиваться губы, глаза прячутся под хмуро сведенными бровями.

За обедом все молчат, будто в семье кто-то умер. Отец сидит насупленный, мать подает на стол заплаканная, сестры притихли над своими тарелками, боясь дыхнуть. Сегодня и борщ не борщ, и саламата не саламата, и хлеб не лезет в горло.

Наконец отец не выдерживает.

— Зови этого изувера обедать, — обращается он к младшей дочери, хорошо зная, откуда пришла Таня, — да не беги так, не бойся, не обессилел после печеной картошки!

Федько волчонком входит в хату.

— Ты хоть лоб перекрести! — гремит отец, когда Федор прямо от порога идет к столу. Но голос его уже не дрожит от гнева, который в нем перегорел, сердце отца оттаяло, смягчилось, только он показывать не хочет, что ему уж и жалко своего неудачника сына.

Федько подрастал, наливался силой, как дикий бычок, и отец все чаще в отчаянии хватался за голову. У сына уже появился ломающийся басок, горячая верхняя губа покрылась темными усиками, а бог ему разума все не давал: каким озорником рос, таким и остался.

В четырнадцать лет он чуть-чуть не раскроил голову соседу — угодил ему из рогатки в лоб. У соседа шишка на лбу величиной в сливу, а у Федька спина, как пасхальное яйцо, разрисована.

— За что ты его? — допытывалась у брата Таня.

— А чего он над Миколою измывается! Ты видела, каких он ему тумаков дает?.. Я ему еще не так разобью лоб!

Таня молча смотрит на брата, сердцем она на его стороне. Сама не раз испуганно слушала, как отчаянно кричал Миколка, которого беспощадно порол разозлившийся дядька-сосед.

— И за что он его бьет?

— Потому как не родной, — поясняет Федько. — Вот он на нем и сгоняет злость… Да пускай еще раз попробует! Пускай только ударит!..

Пятнадцати лет Федько задумал поволочиться. Подмигивал соседке — солдатке Наталке, чтобы пустила к себе под одеяло погреться. Солдатка, молодая румяная бубличница, до слез хохотала над мальчишкой и послала молодого петушка к маме — попить еще молочка и набраться сил. Посрамленный Федько грубо обругал ее, за что и получил звонкую оплеуху от скорой на расправу бубличницы.

Но чертова Наталка этим не удовольствовалась. Встретив священника, скромненько надвинула на лоб головной платок, пригасила лукавые огоньки в глазах.

— Батюшка, разве ваш сынок дома не высыпается, что ко мне под бок стал проситься?

В тот день «разговор» с Федьком в кладовке продолжался свыше часа.

— В монастырь разбойника! — гремел отец. — На хлеб да на воду…

Федько отлеживался в бузине до позднего вечера.

— Больно? — сочувственно спрашивала Таня, и брат, к ее удивлению, на этот раз не прогонял ее от себя.

Поднялся, шевельнул широкими плечами, угрожающе бросил:

— Ну, отец, это вы последний раз по мне поездили! Больше не дамся вам, дудки!

— Что ты говоришь, дурной! — ужаснулась Таня.

— Ай, что вы, бабы, понимаете? — презрительно плюнул Федько и вдруг болезненно скривился, касаясь рукой спины. — А кнутовищем лупцевать изо всех сил можно?

Отец все-таки больше не бил брата. Не потому, что не хотел, а потому, что не смог.

Случилось все в начале лета. Таня только что приехала домой. Отец ходил туча тучей: Федька исключили из духовной семинарии. Рухнула надежда на то, что сын когда-нибудь примет священный сан, получит отцов приход, станет кормильцем, поддержкой большой семьи.

Исключили Федька за то, что он поколотил ректора семинарии. Встретил его на лестнице и отхлестал селедкой — соленой рыбиной, которой уже больше месяца давилась семинарская братия.

Ректор два дня не показывался студентам на глаза, а Светличного вытурили с волчьим билетом.

Федько приехал домой вечером, когда вся семья сидела за столом. Отец, увидев непокорного сына, так и затрясся весь, так и набросился на него. Но Федько ожидал, должно быть, такого приема: ухватил отца за руки, недобро поблескивая глазами, словно молодой бычок, уперся ногами в пол, и отец стоял, беспомощный, как ребенок. Только теперь заметили сестры, как вырос брат: стройный и широкоплечий, он был на голову выше отца.

Отец дернулся раз, дернулся другой, тихо сказал:

— Пусти.

И когда Федько отпустил его руки, отец уже не решился ударить сына. Повернулся, тяжело ступая, ушел в другую комнату, сгорбленный, сразу постаревший на много лет.

Вот тут-то и налетела на Федька мать. Полная, низенькая, она и до плеча не доставала сыну, но таким гневом пылало ее всегда доброе лицо, таким осуждением горели ее глаза, что Федько даже отшатнулся от нее, отступил к двери.

— Ты что же это, нечестивец, себе надумал?! — воскликнула мать, толкая сына в грудь. — На отца, на родного отца руку поднял? Да есть ли у тебя бог в сердце?.. Иди сейчас же, падай перед ним на колени, пусть простит, некрещеный твой лоб!

Она все била его пухлыми кулачками в грудь, неумолимая, гневная, решительная, загоняла его в угол.

— Да пойду, чего вы так… — хмуро отозвался сын и неохотно отправился в ту комнату, где закрылся отец. А мать, провожая, подталкивала его в спину.

Как ни прислушивалась Таня, но так и не узнала, о чем они там разговаривали, — до нее доносились только неразборчивые голоса. Вначале голос Федька — глухой, басовитый, словно из бочки: бу-бу-бу-бу-бу-бу… Потом что-то отвечал ему отец — тонким, обиженным голосом. И чем они дольше разговаривали, тем тише становились голоса. Но вот мать, которая стояла у самых дверей, подняла просветлевшее лицо к пышной, в золотых ризах, иконе, с облегчением перекрестилась.

— Слава тебе, матерь божья, — помирились.

Они вышли из комнаты вдвоем: отец — вытирая заплаканные глаза, Федько — с хмурым и виноватым лицом.

— Что ж, не удалось сделать из тебя, Федя, священника, значит, на то божья воля, — сказал за ужином отец. — Есть у меня знакомый в банке, пойдешь служить туда, глядишь, еще и директором когда-нибудь станешь. Га, матушка, как тебе это нравится: сын — директор банка?

Да, хоть и казался отец очень веселым, и громко разговаривал, и пытался даже шутить, все же видно было, что нелегко сейчас у него на сердце.

Потом, когда дети улеглись спать, отец и мать долго молились. Мирно светилась лампада, слизывая остреньким язычком густое, словно ртуть, масло, боги то становились видными в колеблющемся, неверном свете, то снова исчезали в темноте, а отец и мать рядком стояли на коленях, били поклоны, шептали горячие молитвы. Отец, высокий, худой, в нижнем белье, белел в полумраке, качался, как маятник, а мать, полная и низенькая, в ночной рубашке до пят, складывала ладони лодочкой, протягивала их вверх, просила у бога милости, смотрела на иконы с такой надеждою, что у Тани, которая тихонько подсматривала за родителями из-под одеяла, от жалости к ним сжималось сердце.

Помолившись, отец и мать легли наконец, но долго еще доносился до Тани их беспокойный шепот, повторялось имя брата…

Епархиальное училище Таня окончила досрочно, на год раньше. Размеренную, расписанную по часам жизнь епархиалок впервые всколыхнула, нарушив ее ритм, февральская революция. О революции узнали они, затворницы училища, от начальницы, узнали много позже, когда даже сюда, за высокие монастырские стены, начали прорываться тревожные слухи и уже нельзя было утаить правду.

Старшеклассниц собрали во всегда холодном зале с высоким потолком, с большим портретом царя на стене — во весь рост, в мундире полковника русской армии. Лицо Николая II было каким-то недовольным — он с укором смотрел на притихших «шленок», которые пришли в актовый зал, — но еще больше поразило девушек необычайно растерянное, обмякшее лицо их начальницы, стоявшей в глухом, строгом платье с золотым крестиком на черной муаровой ленте. Рядом с ней топтался не менее растерянный иерей Алексий, их духовный наставник, человек с золотым сердцем, старенький, седобородый, с тоненькой седой косичкой, торчавшей, словно мышиный хвостик. Он беспомощно моргал светлыми, ясными, как у ребенка, глазами, поглядывая на своих духовных детей.

Но вот начальница дернула узкой рукой за крестик, нервно шевельнула губами, и сотня глаз впилась в ее лицо.

— Деди… — Начальница конвульсивно затрясла головой, будто освобождаясь от невидимой петли, пыталась поправить себя, но никак не смогла выговорить букву «т». — Деди… злые и темные силы принудили помазанника божия отказаться от престола… В самые тяжкие для России дни, когда наше славное… Христово воинство борется на фронтах за победу… в самые тяжкие эти дни слуги дьявола подняли руку на императора… Помолимся за многолетие дома Романовых, деди…

«Шленки» дружно упали на колени. Они были не так ошеломлены известием об отречении царя от престола, о революции, как тем, что их начальница плакала, не скрывая своих слез.

Потом Таня задумалась. Ей было страшно. С детства она привыкла видеть царя рядом с богом. «С богом — на небе, с царем — на земле», — часто говорил отец. Представляла себе царя на золотом троне, с державой и скипетром в руках, он, прислушиваясь к гласу божьему, вершит людские дела, а вместе с тем решает и ее, Танину, скромную судьбу. Все, что на земле было хорошего, исходило от царя. Все дурное, злое — от его врагов. От этих «внутренних врагов», которые так и смотрят, как бы посеять «смуту», нарушить порядок и спокойствие.

Иначе и не могло быть. Ведь царь — это земное воплощение бога, а бог тоже борется с злыми силами, загоняя царя тьмы в самое пекло.

И вот царь отрекся от престола. Выпустил из рук державу и скипетр, сошел с высокого трона — бросил своих детей на произвол судьбы. Как же они теперь будут жить без него? Кто же о них порадеет? Кто спасет их от гибели и «смуты»?

Но еще больше беспокоила Таню судьба царевича Алексея. Когда-то он приходил в ее мечты королевичем из сказок: на ретивом коне с золотой уздечкой, с мечом в руке и луком за спиной, добрым красавцем, надеждой всех обиженных судьбой молодых золушек. Теперь его тоже, должно быть, согнали с коня, отобрали золотые уборы, не будет больше царевич мчаться по дремучим лесам, по глубоким ярам — прямо в Танино сердце.

Их сразу же отпустили на зимние каникулы. Дома тоже словно кого-то похоронили. Что-то новое, непонятное, тревожное носилось в воздухе. Отец не находил себе места, нервно ходил по комнатам, бубнил одно и то же:

— Пропала Россия!.. Погибла Россия!.. — и еще сильнее горбился.

Мама с еще бо́льшим усердием возилась по хозяйству, словно ткацкий челнок, сновала из кладовой в дом, от стола к печи, которая гоготала, ненасытно разевая красную пасть. Федько день и ночь пропадал где-то в городе. Он похудел, почернел, стал еще более упрямым и часто спорил с отцом. Сестры замыкались — каждая со своими заботами. А Татьяна уносилась в мечтах к Олегу.

Думала о нем и день и ночь, ревниво прятала от родных его торопливые открытки и почти ежедневно писала ему в Полтаву, в медицинское училище, длиннейшие письма. В них было все: и каждодневные новости, доходившие до поповской семьи, и рассказ об интересной книжке и о катании на коньках на Хороле, о сильных морозах и высоких сугробах, — в них была Таня. Вся ее душа, наивная и искренняя, вся она с широко раскрытыми глазами, которые ждут от жизни одних только радостных событий, одних только солнечных дней.

Во время зимних каникул их навестил зять — муж старшей сестры. Приехал всего на один день, больше задержаться не мог: молодая матушка боялась отпускать его из дома надолго одного. Зять внес некоторое успокоение в напуганную семью священника. Пусть отец не очень убивается по онемечившемуся царьку. Разве им не было известно, что творилось при царском дворе в последние годы? Разве фактически не был над ними царем Распутин — пьяный мужик, безбожник, живое олицетворение дьявола? И разве не знает отец, что делалось на фронтах, к чему все шло? Разве вам хотелось бы, чтобы вместо православных соборов на русской земле торчали богопротивные кирки, чтобы лютеранские и католические попы отвращали паству от лона православной церкви?

Отец, испуганный, перекрестился:

— Свят-свят-свят! Что вы такое говорите, Виталий! — Из уважения к академическому образованию зятя отец никогда не обращался к нему на «ты». — Да кто же этого хочет!..

А именно к тому и шло, продолжал свой рассказ зять. Разве отец не слышал, что царь под влиянием царицы собирался заключить мир с кайзером, отдав ему половину Малороссии и все балтийские земли? Так пусть же отец не проклинает, а молит бога за тех решительных сынов нашей многострадальной России, которые защитили их от ужасной судьбы.

— Но как же без царя? — все еще не сдавался отец. — Как мы будем жить без пастыря?

— А как в других странах живут? — в свою очередь спросил зять с еле заметной насмешкой над такой наивностью отца.

— Ну, то ж безбожники! — отмахнулся отец. — Они лягушек едят…

— Царь будет, — утешал отца Виталий. — Дом Романовых изжил себя, но это еще не значит, что Россия останется без царя. Русский народ воспитан в духе царизма, он не может жить без пастыря. Разве после того, как исчез род Ивана Грозного, остался пустым русский престол? Новая, свежая кровь вольется в Россию с новой династией, сильная воля и твердая рука возьмет власть над нами. Нового Петра ждет истерзанная наша Россия.

— Ну, дай боже, дай боже! — посветлел лицом отец. — Спасибо вам, Виталий, утешили старика. А то как посмотришь да послушаешь — волосы на голове шевелятся. Все только и кричат: «Свобода! Свобода!» А с чем ее едят — никто толком не знает.

— Да, все переменится. Все станет на место.

Дорогой гость уехал под вечер. Отец немного успокоился. Он очень уважал своего высокообразованного зятя, преклонялся перед его авторитетом. У зятя был ясный ум и твердые взгляды на жизнь. Он окончил духовную академию одним из первых, а вот видишь, не захотел постричься в монахи, сразу ступить на блестящий путь, который ведет к высокому церковному сану. Высказал твердое желание вернуться на Полтавщину, в село: образованные священники, мол, там нужнее, нежели в пышных петербургских храмах. Он получил приход в большом селе под Хороливкою — и через некоторое время на его пылкие, полные глубокой веры, умные проповеди начали съезжаться прихожане из окружающих сел. Небольшая церковь трещала от множества народу, покрывались по́том лица и спины, задние горячо дышали в затылки передним, напирали, чтобы протиснуться ближе к амвону, где представительный, красивый, с пышными черными волосами и кудрявой бородкой батюшка произносил слова из священного писания. Местная аристократия — управители имений, старосты и писаря — сияли смазанными жиром волосами, дамы млели под огненными взглядами молодого священника, который — ах! — так безразличен ко всему земному и жаждет только небесных красот, барышни восторгались каждым его словом, степенные хозяева-хуторяне, покидая церковь, говорили одобрительно меж собой, что новый батюшка хоть куда, жаль только, что такой молодой. И тут же утешались мыслью, что и его не минет чаша сия: пройдут годы — постареет. И даже беднота обращалась сердцем к батюшке: внимательный и ласковый, он не упускал ни одного случая, чтобы навестить обойденных судьбой своих прихожан. Помочь им в беде. Утешить в горе. «Эй, Петро, не греши, не ропщи на бога! Бог у вас взял, бог вам и даст. Не все то, что кажется нам добром, в действительности есть добро, и не все злое является действительно злом. Вам кажется, что вы становитесь беднее, а вы богатеете духовным богатством. Вы плачетесь, что вас заедает нищета, а что такое нищета в нашей бренной, скоропроходящей жизни в сравнении с вечным блаженством в раю?» — «А так, батюшка, так!» — растроганно поддакивает Петро, не потому, конечно, что батюшка, прощаясь, бросит: «Пошлите свою жинку к матушке, она насыплет ей полмешка муки».

Так вот, отец не может нахвалиться своим зятем, мать не знает, где его и посадить, когда он приезжает в гости, молодая матушка не сводит с него глаз, а сама Таня теперь уже более или менее равнодушна к нему.

Она боялась даже себе признаться, что когда-то была влюблена в него. Это ее тайна, ее сладкий грех, который она унесет с собой в могилу. Таня была уверена, что никто и никогда не узнает про ее влюбленность в Виталия. Да и кому тогда могло прийти в голову, что эта «шленка» с большим детским ртом, с длинными руками и нескладной фигурой подростка вдруг будет испытывать к Виталию совсем взрослое чувство?

Теперь она изменилась, ей шел семнадцатый год, на чуть-чуть курносом носу у нее легкие веснушки, и еще — Таня дружит с Олегом. Веснушки причиняют ей огорчения, но мама говорит, что, глядишь, они еще с возрастом исчезнут. Поэтому Таня может быть довольной и смело ждать того времени, когда она станет взрослой. Совсем-совсем взрослой. Она тогда наденет длинное черное платье, уложит тяжелую косу — точнехонько так, как укладывает ее старшая сестра, чтобы головка казалась совсем маленькой, а коса тяжелой и пышной, натянет белые нитяные перчатки и пройдет по главной улице Хороливки.

— А чья это пошла?

— Да это же младшая дочка священника Светличного! Вы разве не узнали?

— Да где ж такую красавицу узнать!

— Э, не говорите! Что красива, это верно, но еще и умна: окончила епархиальное училище в Полтаве и вот приехала к нам учительствовать.

— Учительствовать? Те-те-те… Такая молодая — и уже учительница!..

Таня даже замирала, слушая эти воображаемые голоса. Лучились, сияли ее глаза, она мысленно рисовала картины одна другой приятнее, пока мама не заставала девушку за этим занятием.

— Да что ты, дочка, одурела или тебя кто сглазил? Смотри ты, что она выделывает: села и сидит как каменная. А мак кто за тебя потрет? Под шулыки[1] ведь первая миску подставишь!

Отогнав соблазнительные мечты, Таня торопливо принялась за дело: где еще то платье, и перчатки, и зонтик, а мама рядом и вон уже посматривает на веник. Поэтому, схватив скалку и зажав большую макитру в коленях, она начала старательно тереть мак. Так старательно, что макитра не выдержала и развалилась у нее между коленями. Плакали шулыки, плакала и Таня. И совсем не от легкого маминого веника, а от чего-то другого, что подкатило к сердцу, сдавило горло. А может, еще и оттого, что мама никак не хотела понять ее, утешала, прижимая дочкину голову к мягкой, теплой груди:

— Да хватит тебе, дочка, так убиваться! Пойдем вот на базар и купим еще бо́льшую макитру.

Что ответить на такие мамины слова? Разве что улыбнуться сквозь слезы да потихоньку пожалеть маму, которая давно уж, состарившись, забыла о беспричинных девичьих слезах.

Возвращаясь с зимних каникул, Татьяна повезла в училище разрумяненные морозом щеки, неукротимый аппетит и тоску по родному дому. Да еще надежду на встречу с Олегом.

Надежда эта слабенькая, хрупкая, как ледок на небольшой придорожной лужице в дни первых осенних заморозков. Высокие ботинки классной дамы сразу же раздавили ее жестоко и безжалостно: революция ничего не изменила в училище, «шленки» остались «шленками», и таким образом, если они и будут выходить в город, то только в колонне, только парами, только под недреманным оком своих воспитательниц.

— А пока что пойдем в церковь да помолимся, дети, за здравие Временного правительства и нашего славного воинства, которое кует победу над врагом. Еще хочу обратить внимание ученицы Светличной на то, что она в последнее время стала очень невнимательной на уроках. О чем-то себе думает, не слушая учителей, а когда ее спрашивают, отвечает невпопад, путается или — еще хуже — не отвечает совсем. Может быть, ученице Светличной надоело учиться? — язвительно спрашивает классная дама. — Может быть, она считает себя слишком взрослой для того, чтобы сидеть за партой? Может быть, ей больше нравится читать вот такие писульки?

И классная дама раскрыла книжку, которую держала до сих пор в руке, и двумя пальцами взяла вскрытый конверт. Взяла так осторожно, с такой презрительной гримасой на высохшем, анемичном лице, будто это не конверт был, а какое-то отвратительное насекомое.

— Вам знаком этот почерк, Светличная?

У Тани кровь прилила к лицу, затуманила глаза: на конверте Олеговой рукой выведено ее имя.

— Что же вы молчите?

Татьяна беспомощно оглянулась. Десятки пар молодых, полных откровенного любопытства глаз так и впились в нее.

— Вы сюда смотрите, сюда! — приказала сердито классная дама и ткнула конвертом ей прямо в лицо. — Узнаете этот почерк?

— Не узнаю, — еле смогла произнести Татьяна одними губами.

— Что?.. Отвечайте громче, Светличная!

— Не узнаю.

— Громче!

— Не узнаю! — крикнула Татьяна в полном отчаянии.

И классная дама перестала мучить ее, оставила в покое. Она снова положила конверт в книгу и сухо приказала:

— Сегодня у меня больше нет времени разговаривать с вами. Поговорим завтра. А вы за это время подумайте, — может, вспомните, кто написал вам это.

Ночью Татьяна тихонько плакала, уткнувшись лицом в подушку.

Она не могла простить себе этих двух слов, которые прокричала в ответ на требовательный вопрос классной дамы. Она отреклась от Олега точнехонько так, как отрекся когда-то Петр от Иисуса Христа. «Истинно говорю тебе, что еще не успеет пропеть петух, как ты трижды отречешься от меня…»

Она тоже трижды отреклась от Олега. И бог ей этого не простит. Татьяна твердо знала, что он отвратит Олегово сердце от нее за такую черную измену, бросит камень между ними, разобьет их огнем, разольет водой.

А еще плакала Татьяна оттого, что классная дама не дала ей прочитать Олегово письмо. Держала конверт двумя пальцами, снова и снова допытывалась, знаком ли Тане почерк, сурово выговаривала, ужасаясь распущенности ученицы, осмелившейся познакомиться с каким-то мужчиной, а не догадалась на секунду достать из конверта письмо, чтобы Таня хоть краем глаза увидела бы, что в нем написано.

Может быть, он заболел и ему необходимо ее присутствие? Необходимы ее теплые руки, ласковое слово, нежный взгляд? А может, с ним стряслась еще бо́льшая беда и он зовет ее на помощь, зовет, надеясь на нее, в то время как она отреклась от него, как Петр от Христа…

И Татьяна, доведенная до отчаяния, сказала ненавистной воспитательнице: да, она узнает этот почерк, она знает, от кого это письмо, она познакомилась с Олегом в Хороливке еще год тому назад, она любит его… Любит!.. Любит!.. Любит!.. Ты слышишь, противная, сухая вобла, соленая тарань, старая лягушка, Татьяна любит его и готова сейчас присягнуть в этом всему белому свету, целовать все кресты подряд, поклясться самыми страшными клятвами.

Вобла, тарань, лягушка подняла вверх длинные руки в черных рукавах: боже, что она слышит!.. Чтобы дочка священника, набожная, послушная девушка, краса училища, образец поведения, — и говорила такие богохульные, бесстыжие слова! Какой ужас!..

Она так и выплыла из комнаты с поднятыми вверх руками, будто шла на распятие, а не к начальнице — жаловаться на юную бунтовщицу, осмелившуюся сознаться в самом светлом из человеческих чувств.

Если бы это было раньше, до революции, Татьяну ни на минуту не оставили бы в училище. Рвал бы на себе волосы отец, плакала бы мать, сестры с осуждением посматривали бы на нее, только брат пожалел бы ее, как она всегда жалела его в тяжкие для него часы. Но теперь было другое время, и Татьяну оставили в училище. Ей только запретили выходить в город. Да еще по приказу начальницы отец Алексий наложил на нее епитимью: месяц ежедневно выстаивать по два часа, вымаливать у царя небесного прощение за плотскую, греховную любовь.

И она молилась, горячо и искренне. Стояла на коленях перед образом Христа, била поклоны, но мирское не отступалось от нее даже в церкви. Молодой бог смотрел на нее печальными глазами Олега: «Почему ты мне не отвечаешь, почему молчишь?» С замирающим сердцем, во время этих молитв она вся отдавалась мечтам о русом хлопце, который навсегда, казалось, вошел в ее жизнь.

Наконец закончился этот учебный год, показавшийся ей особенно длинным, — их отпустили на летние каникулы. И все они, до последней свободной минутки, принадлежали Олегу.

Запомнилась только поездка с отцом в Яреськи, к священнику Николаю, старому товарищу отца.

Она сидела за длинным столом в комнате с низким потолком, и ей было очень душно и надоедливо скучно. Хотя были открыты все окна, нагретый солнцем воздух не дышал прохладой, а обдавал теплом, словно из жаркой печки. Татьяна украдкой вытирала под столом мокрые от пота ладони и, смущаясь, отвечала односложно — «да», «нет» — на попытки соседа слева развлечь ее беседой.

У него было обветренное, пропеченное солнцем лицо, густые усы пшеничного цвета, светлые глаза, выцветший на солнце чуб, обвисшие широкие плечи, полные зрелой мужской силы, и тихий, мягкий голос. Сосед ее был единственным среди гостей не в рясе или подряснике, а в светской одежде: белая сорочка, вышитая красными и черными нитками, облегала его могучую грудь, на ногах юфтевые сапоги, такие крепкие и надежные, что казались железными; у него были черные от земли, мозолистые руки с обломанными ногтями — руки пахаря.

Сосед почти ничего не пил и очень мало ел. С благоговейным вниманием слушал он захмелевших священников и время от времени наклонялся к Тане и, приветливо глядя на нее своими серыми ласковыми глазами, интересовался, где барышня учится, часто ли ходит в церковь.

А на другом конце стола, где сидел Танин зять, уже назревал скандал. Вначале там тихо-спокойно разговаривали о Родзянко и Керенском, о беспорядках в Петрограде и нечестной игре союзников, которые хотят добиться победы над врагом кровью русского воинства, пока один из священников, опьянев, не придрался к своему соседу.

— Нет, вы скажите: за каким дьяволом нам здесь нужна Россия? — краснея круглым, налитым, красным, как помидор, лицом, допытывался он, ухватившись за широкий рукав соседа. — Похозяйничали у нас — и хватит. Теперь мы сами будем тут хозяйничать.

Не менее красный лицом сосед его сердито вырвал рукав, недовольно буркнул:

— Да отцепитесь вы от меня. Кто вам не дает хозяйничать!

— Нет, вы скажите… — с пьяным упорством лез к нему самостийник. — Вы все-таки скажите: когда мы избавимся от лапотников?

— Не забывайте, что я тоже русский! — вспыхнул сосед.

— Овва, какая цаца, уж и слова ему сказать нельзя! — обиделся и самостийник. — Да плевал я на вашу Россию с высокого порога!

Сосед что-то ему ответил, видимо язвительное и злое, потому что самостийник посинел от злости. Закатав широкие рукава рясы, лизнул длинным языком большой волосатый палец, сложил кукиш и поднес его своему оппоненту к самому носу.

— А, дудки, кацапы проклятые, хватит издеваться над нашей ненькой!

Поднялась суматоха. Одни священники отталкивали обиженного русофила, другие изо всех сил держали взбеленившегося самостийника, который все еще размахивал кукишем, стараясь попасть им противнику в глаз. И кто знает, чем кончилась бы эта катавасия, если бы не отец Виталий.

— Опомнитесь, как вам не стыдно! — крикнул он молодым и звонким голосом, встав за столом. Глаза его лихорадочно горели, рукава длинной шелковой рясы взметнулись, словно крылья злой птицы. — Подумайте, какой пример вы сейчас подаете своим поведением нашей пастве!.. Отец Феодосий, как вам не грех из перста, предназначенного для креста святого, творить лапу дьявола?

Священник-самостийник глянул на свой кукиш так, будто впервые увидел его. Пьяный задор угас на его лице, он виновато полез за стол.

— Дожили, что и батюшки не мирятся между собой, — с сокрушением покачал головой Танин сосед. — А бог ведь все это видит, все это слышит! Ох, грехи наши, грехи! — И уже другим тоном спросил: — Так вы говорите, что собираетесь учительствовать?..

Возвращались домой на другой день рано утром. Вчера загулялись допоздна; уже и первые петухи пропели, а священники все еще сидели за столом, спорили, пели духовные, а потом и светские песни, припоминали один другому старые и новые обиды и тут же обнимались и целовались. Табачный дым стлался сизыми космами, бросал синие тени на пьяные лица, и оттого все здесь были похожи на мертвецов, что повылезали из своих могил и сошлись на пиршество в этом доме.

Таня рано ушла спать, но долго не могла сомкнуть глаз: пьяные голоса доносились и сюда, разгоняли сон. Наконец она обняла обеими руками подушку, прижалась к ней горячей щекой, пожелала сама себе: «Пускай мне приснится Олег» — и сразу уснула.

Проснулась она с ясной головой и легким сердцем. Немного полежала, нежась в ласковых объятиях дремоты. Потом сразу открыла глаза, соскочила с кровати и, натянув поверх сорочки юбку, босиком выбежала во двор.

Только что начало светать. Все было сизым от росы, все предвещало погожий день. Трава так и брызгала ею, обмывая Танины ноги, усеивая упругие икры тусклыми жемчужинами. У колодца, над длинным корытом, из которого поили скотину, стоял их конь Васька. Опустив над корытом тяжелую голову, лошадь дремала, а вода звонко падала с ее морды крупными каплями: кап! кап! кап!..

Проснувшись, Васька потянулся к Тане, приветливо и жарко дохнул ей прямо в лицо, а Таня набрала полные пригоршни кристально чистой воды и брызнула ею на сонную морду лошади. Васька, всхрапнув, отступил, замотал головой, стряхивая воду, — тоненькие струйки простелились темными дорожками по его густой шерсти.

Таня засмеялась, снова опустила горячие ладони в воду, плеснула на свое разгоревшееся после сна лицо, тихонько ойкнула и тоже замотала головой.

Умывшись, Таня вытянула из глубокого и черного — даже страшно было в него смотреть — колодца полное ведро воды, жадно припала к нему. Пила маленькими глоточками, наслаждаясь водой, прислушиваясь к тому, как бежит в ее горле прохладный ручеек, льется веселой струйкой — разносит по всему телу бодрящий холодок.

В доме уже начали вставать. Священники хватались за голову с таким видом, будто хотели убедиться, что она все еще на месте, отец с беспокойством переходил из комнаты в комнату, озабоченно спрашивал:

— Не видели здесь моей рясы? А штанов?..

Наконец выяснилось, что отцову одежду прихватил с собой самостийник поп. Проснувшись на рассвете, он вспомнил, как его тут обидели, — не захотел больше ни минуты оставаться в доме. А так как он спал в одной комнате с отцом, то и схватил его рясу вместо своей.

Уже на возу батрак заметил, что непротрезвившийся еще батюшка сидит без штанов — светит голыми икрами. Батрак вернулся в дом, сгреб отцовы штаны — да и будь здоров!

— Как же я теперь домой поеду? — горевал отец, примеряя одежду пакостного самостийника.

— Это он нас экспроприировать начал… Хо-хо-хо! — хохотали попы.

Смеяться и правда было над чем. Отец — худой и высокий, самостийник — толстенький и низенький. Его штаны еле прикрывали отцовы колени, в поясе же были такими широкими, что вместили бы еще трех таких отцов; ряса болтается на нем, как на огородном пугале, показывая торчащие из рукавов длинные отцовы руки.

— А, разрази тебя бог! — обругал своего коллегу отец.

Плюнул, схватил кнут, сел на воз и, ни с кем не попрощавшись, дернул вожжи — поехали.

Вместе с отцом ехали Татьяна и зять. Отец Виталий все еще вспоминал вчерашнюю стычку, осуждающе говорил:

— Жалуемся, что народ перестал верить в бога, перестал слушать своих отцов духовных, впадает в ересь. Ищем тому причины и не хотим сами на себя посмотреть со стороны. Погрязли в чревоугодии, пьянствуем, ругаемся последними словами, завидуем друг другу, заботимся не о том, чтобы постами и молитвами очищать душу свою, а о том, чтобы содрать с несчастного меньшого брата последний клочок шерсти, — какой пример мы подаем пастве своей?

Худощавое, аскетичное лицо отца Виталия дышало осуждением, красивые черные глаза, которые навеки полонили Танину сестру, да и ей самой снились когда-то не одну ночь, полнились болью. Отец, покачиваясь в такт Васькиному ходу, виновато молчал, Таня же не сводила глаз со своего зятя.

— Вчера перепились, перессорились — гадко было смотреть. И это святые отцы, служители церкви, духовные наставники… Погибнет наша церковь, погибнет… Своими руками разрушаем ее, выдергиваем кирпич за кирпичом, а кричим, что это рука слуг дьявола, предаем анафеме каждого, кто ищет своих путей к божьему престолу…

Слова отца Виталия нагоняли на Таню страх. Что-то непонятное и тревожное, какой-то черный тупик мерещился ей, и она пугливо куталась в большой мамин платок, втягивала голову в плечи.

Но утро было такое славное, что скоро страхи ее рассеялись. Величественным покоем и умиротворением дышало все вокруг. Небо и земля, трава и деревья, поля и леса — будто в огромном голубом храме после торжественного богослужения. Ясное, омытое росой солнце еще не успело разогреться, весело светило Тане прямо в лицо. Она щурила глаза, и тотчас на веках начинали вспыхивать маленькие радуги, трепетно мерцали, переливались всеми цветами. А на душе ее стало так же ясно и торжественно, как и вокруг, и уже печальный голос Виталия, казалось, звучал все глуше и глуше, будто она уходила вперед, а он оставался на месте.

Но вот голос его снова настигает Таню:

— Как тебе понравился сосед, сидевший рядом с тобой?

— Как понравился? — удивилась вопросу Таня. А почему он вообще должен ей нравиться? Он не оставил после себя никакого определенного впечатления, она не могла сейчас даже сказать, красив ли он был с виду, потому что смотрела на него с высоты своих семнадцати лет: в ее представлении он был просто старик.

— Ведь ему, наверно, уже лет тридцать? — сказала она.

— Тридцать? — повторил зять, не в силах сдержать улыбки при такой детской наивности свояченицы. — Ему уже за сорок.

— Так он такой же, как мой отец!..

— Ну, не такой уж он и старый, — возразил Виталий. — И не по годам судят о возрасте человека, ведь часто бывает так, что тридцатилетний человек выглядит старше сорокалетнего… А твой сосед, Таня, очень хороший, набожный человек.

— Он мне тоже понравился, — сказала вдруг Таня, вспомнив наконец внимательные глаза, тихое, ласковое лицо своего соседа.

— Он не может не понравиться, — убежденно проговорил Виталий. — Если бы таких людей у нас было больше, святая наша церковь могла бы быть спокойной. Ты только послушай, Таня, что он мне сказал позавчера, после богослужения. «Знаете, я так рад, так рад: у меня украли с воза четыре мешка пшеницы!» — «Чему же тут радоваться?» — спрашиваю. А он, ты только послушай, Таня, — он мне и отвечает: «Когда я шел в церковь, то у меня не было с собой денег, чтобы подать милостыню божьим людям: кошелек дома забыл. И так мучила меня совесть во время богослужения, так мучила, что я и места себе не находил! А теперь — пускай эта пшеничка будет моей милостынькой…»

Таня молча слушала, подавленная святостью этого человека.

— Счастливая, должно быть, его жена, — наконец сказала она.

— У него нет жены.

— Нет?

— Он вдовец. Жену бог забрал три года назад.

— И у него есть дети?

Танин голос звучит жалобно, он тоненький, как ниточка, вот-вот оборвется — так ей жалко неведомых сирот детей.

— Да, два сына. Один уже парубок, а другой лет тринадцати.

Таня немного разочарована, ей почему-то хотелось, чтобы сыновья ее соседа были совсем маленькими, такими невинными ангелочками в пеленках. Чтобы их надо было носить на руках, поить из голубой чашечки, убаюкивать, петь песенку про гули, про кашку и борщ.

Виталий еще что-то говорил, но Таня уже не слушала его. Охватила руками колени, оперлась на них остреньким подбородком — задумалась о чем-то своем.

Васька трюхает да трюхает помаленьку, возок поскрипывает, отцова голова покачивается, и Таня не замечает, как дремота смежает ее глаза своими прозрачными пальцами.

От Яресек до Хороливки добрых тридцать верст да еще и с гаком.

Удивительная штука этот гак! Выдумал его, должно быть, какой-то большой шутник, не запорожский ли чародей, да и прицепил в конце каждого шляха, что простелились по необозримым полям Украины.

«Далеко ли еще, дядька, до Яресек?» — «Да еще добрых верст десять с гаком».

Едет человек час, едет другой. Стелется под колеса дорога, медленно разворачивается перед затуманенным взглядом, словно бесконечный сувой полотна. Уже, казалось, проехали и десять верст, где-то должен кончиться и гак, а Яреськи как сквозь землю провалились!

«Хозяин, до Яресек далеко?»

Хозяин долго чешет затылок, поглядывает на ваш воз так, будто прикидывает мысленно, сможет ли он доехать до Яресек.

«Да как вам сказать, чтоб не сбрехать… Вот видите, впереди крест?.. Вон-во-о-он!.. Так люди говорят, что от того креста еще верст так с пятнадцать… А чтоб не обмануть вас, то еще, пожалуй, надо хороший гак накинуть…»

Вот тут-то вы и соскочите со своего воза как ошпаренный и, ударив в отчаянии о коварную дорогу тем, что у вас на голове, — брылем так брылем, шапкою так шапкою, — недобрым словом помянете шутника, который понацеплял на дорогах обманчивые гаки.

Поэтому мудрый Татьянин отец не спрашивал, далеко ли еще до Хороливки, а, как только ссадил зятя возле его села и спустился в первую балку, остановил коня и стал слезать с воза.

— Тату, вы за чем?

— За тем, дочка, что и царя с воза стянет.

Поддерживая обеими руками широкие штаны попа самостийника, отец рысцой подался в лозняк, а Таня осталась сидеть на возу, надувая покрасневшие щеки — давилась смехом.

Отец вернулся, блаженно покряхтывая. Посмотрел на солнце, что расплавленным кругом висело в небе, зевнул, широко перекрестив раскрытый рот.

— Что-то меня на сон клонит. Да и Ваське пора отдохнуть.

Он распряг Ваську, пустил пастись, достал с воза кобеняк и подался в холодок — под развесистую вербу.

Отец свернулся калачиком и сразу заснул. Легкий ветерок пробует расчесать ему бородку, шевелить волосы на голове, — и таким отец кажется сейчас маленьким, таким беззащитным, что Тане становится жалко его. Она долго думает, что бы сделать приятное отцу, и наконец придумала: накрыла его босые ноги теплым маминым платком.

Проспал отец больше часа. Таня вначале сторожила его сон, отгоняя надоедливую зеленую муху, кружившую над головой отца, а потом поднялась на занемевшие от долгого сидения ноги, тихонько отошла, оглянулась.

Глубокая балка, разрезавшая степь, далеко где-то начиналась и так же далеко кончалась; покрытая густой мягкой травой, она пустила понизу речку — веселый журчащий ручеек, затененный вербами. Таня легла на траву, заглянула в воду. Словно сквозь необычайно чистое стеклышко видела она белый песок на дне, покрытый узенькими волнами, — казалось, что и дно тоже течет, только навстречу воде. Дробненькие мальки весело играли у самого дна, кружились в фантастическом хороводе. Вот они попали в тень от Таниной головы, ткнулись в нее тупыми мордочками, застыли, удивленно пошевеливая легкими, как перышко, плавниками, и Таня фыркнула — такими они показались ей комичными.

А над всем этим нависла тишина. Такая вековечная и глубокая, что все в ней тонуло, растворялось бесследно, и даже Васька замер, застыл на месте, убаюканный ею, и только время от времени встряхивал вдруг головой, пускал радужную вспышку слюны.

Отец проснулся сам, когда тень передвинулась на ручеек и ему стало здорово припекать голову.

Встав, он потянулся, потер спину.

— Что-то я, дочка, озяб. Видно, сыростью меня прохватило. А ну, потри мне вот тут, между плеч.

На другой день отец захворал. Жаловался на то, что голова тяжелая, дышал хрипло и с трудом, а потом и совсем потерял сознание, начал бредить. Врач сказал непонятное страшное слово «пневмония», велел ставить горчичники, держать в тепле. Мать укоряла Таню:

— Как же ты, дочка, не уберегла отца? Разве же можно было на сырой земле спать?

Таня ходила с красными от слез глазами.

Поправлялся отец долго. Еще больше похудел, в ясные дни выходил во двор, жадно тянулся к солнцу, похожий на хилый, сломанный стебелек травы, сухо покашливал. Кашель так и остался после болезни, вначале он беспокоил семью, вызывал тревожные опасения о здоровье отца, потом к нему привыкли, и когда спустя много лет Татьяна вспоминала отца, то обычно прежде всего начинал звучать в ушах его суховатый, несмелый кашель.

Неохотно, ох как неохотно уезжала в этот раз Таня в училище! Она будто предчувствовала, что вскоре произойдут события, которые перевернут все вверх дном.

На этот раз начальница не призывала молиться за новое правительство, которое образовалось в далеком Петрограде. Видимо, были у нее свои какие-то счеты с ним, потому что от сухой черной фигуры так и веяло холодным пренебрежением к представителю этого таинственного правительства, явившемуся в училище. Но весь враждебный пыл начальницы отскакивал от молодого чубатого представителя новой власти с простым румяным лицом и свежим синяком под сверкающим левым глазом. Он весело поглядывал на строгие шеренги девчат, похожих на юных монашек.

— Ну и муштруют же вас! — воскликнул он вдруг, обводя сочувственным и вместе с тем насмешливым взглядом застывших на месте воспитанниц.

По шеренге прошелестел шепот удивления, лицо же начальницы передернулось. Не удостоив своего соседа взглядом, она обратилась к выпускницам:

— Дети мои…

— Да какие же они дети! — снова воскликнул жизнерадостный представитель и сбил набекрень свою кепку. — Им уже замуж пора! Разве не так, девчата?

Что-то похожее на смех прокатилось по совсем уже сломанным шеренгам. У выпускниц весело заблестели глаза: им явно начинал нравиться этот бесцеремонный, жизнерадостный представитель новой власти.

Шокированная начальница побледнела как смерть. Подергала дрожащей рукой крест на груди, судорожно глотнула воздух и попробовала еще раз восстановить нарушенный порядок:

— Дети…

— Позвольте, гражданочка, уж мне сказать им слово.

Покачнувшись, начальница отошла, прижалась спиной к стене — как раз под тем местом, где когда-то висел портрет царя, а теперь чернел прямоугольник невылинявших обоев. А представитель новой власти энергично сорвал с головы кепочку, махнул ею в воздухе.

— Гражданки будущие учительницы! Первым долгом от имени молодой Советской власти передаю вам горячий пролетарский привет!

Он на минуту умолк, искренне удивленный тем, что выпускницы не кричат «ура», потом снова махнул снятой кепкой, будто разрубал ею воздух.

— Пролетариат всей России скинул кровопийц буржуев и помещиков, взял власть в свои руки, чтоб, значит, задушить мировую гидру — буржуазию!..

Охрипший на митингах веселый голос его разбивал извечную монастырскую тишину актового зала, все больше ошеломляя выпускниц. Размахивая кепочкой, представитель губернского ревкома сообщил, что и на Полтавщине власть перешла в руки Советов, которые будут строить социализм. А для этого, гражданки будущие учительницы, надо ударить не только по недобитой мировой буржуазии, но и по тому, что осталось у нас после нее, в том числе по сплошной неграмотности трудового народа. И хотя вы, гражданки, не пролетарских кровей, а, так сказать, из духовенства, которое тоже является темным пятном, оставшимся нам от распроклятой буржуазии, однако мы вас просим честно трудиться и не поддаваться саботажу. Вы должны учить наших детишек писать и читать, чтобы они росли грамотными, а не так, как их отцы, только чтоб, конечно, без разного там опиюма… За что и будет вам от пролетариата великая благодарность…

Он умолк, отступил, сияя веснушчатым лицом, повернулся к начальнице, которая уже едва держалась на ногах:

— А теперь, гражданочка, выдавайте документы.

Так, с благословения новой власти, вернулась Таня домой зимой 1917 года народной учительницей. На другой же день она собиралась пойти устраиваться на работу, однако отец не пустил ее:

— Посиди, детка моя, дома, пережди, пока пройдет эта смута. Хватит с меня и того, что мой сын пошел служить антихристу.

Дома творилось что-то невероятное. Отец сгорбился и постарел, часто заходился кашлем, хватаясь рукой за грудь, под сухими сверкающими глазами его лежали черные тени. Мать уже не возилась весело возле печи, а вздыхала и часто плакала, закрывая лицо фартуком, и тогда к ней лучше было не подступаться. В первый же день она накричала на Таню, а потом обняла ее, припала мокрой от слез щекой, горячо просила:

— Дочка, поговори!.. Поговори с Федьком!.. Если он нас не жалеет, то пускай хоть о себе подумает. Вернутся настоящие власти — не миновать ему виселицы!

Федько приходил домой поздно вечером — ночевать. Отец с ним не разговаривал — сразу же запирался в своей комнате, глухо кашлял, но брата, казалось, это мало беспокоило. Он врывался в дом, веселый, возбужденный, красный с мороза, ставил в угол винтовку, швырял на лавку кожух с красной широкой лентой на рукаве, громко командовал:

— Мама, дайте чего-нибудь поесть!

Мать испуганно шикала на него, трясла обвисшими щеками:

— Тс-с-с, изувер!.. Отец вон доходит, а ты кричишь, как цыган на ярмарке!

— Все еще кашляют? — спрашивал Федор. — Надо бы им лечиться.

— Да уж долечил родной сынок — хоть сейчас в могилу, — говорила укоряюще мать, подавая на стол.

Федько на это ничего не отвечал. Жадно, по-волчьи двигая челюстями, ел борщ, громко разгрызал мослы, по хате даже треск разносился.

— Зубы поломаешь, дурной! — ужасалась мать.

Она и сердилась на сына, и вместе с тем ей жалко было его, ой как жалко! Он же молодой, неразумный, того и гляди где-нибудь всунет свою голову в петлю. Разве же в наши дни далеко до беды! Все пошло шиворот-навыворот, все перепуталось на белом свете, уже и не разберешь, где верх, где низ.

— Ничего, мама, наши зубы не так легко сломать! — весело утешал сын. Он поднялся, высокий, стройный, играя мускулами и поблескивая цыганскими глазами, прижал мать к широкой груди. — Мы с вами, мама, еще тряхнем мировую буржуазию!

— Пусти, непутевый! — вырывалась мать сердито, замахиваясь на сына тряпкой. — И за какие такие грехи послал нам господь этого баламута? — жаловалась она, а Таня не сводила с брата испуганных глаз.

Брат казался ей чужим и непонятным. Его будто подменили с тех пор, как она вернулась в последний раз. Что-то новое, взрослое и мужественное, появилось в нем, и Таня теперь не решилась бы так, как прежде, положить на его голову ладонь, прижаться к нему щекой. От него так и веяло этими сборищами, демонстрациями, митингами, в которых закружилась обезумевшая от воли Россия.

Иногда брат приходил не один — приводил с собой еще и друзей. Это были чаще всего такие же молодые, как и он, хлопцы, больше ремесленники — вся эта местечковая беднота, что спокон веку гнулась от зари до зари по своим хибаркам над изнурительной однообразной работой, а по воскресеньям и праздникам пропивала с себя последнюю сорочку, забывалась в пьяном угаре. Еще год или два тому назад они решились бы зайти к ним только с черного хода, да и то на кухню, теперь же вваливались в комнату вместе с Федором, хозяевами садились к столу, спорили и кричали, не обращая внимания на раздраженный кашель отца, который разрывал ему грудь.

Теперь они не боялись ни бога, ни черта. Однажды вырвавшись из этих душных, напоенных смрадом и голодным отчаянием нор, упившись чистым воздухом и ясным солнцем, опьянев от простора, праздничного полыхания знамен, митинговых речей и революционных песен, они были полны той весенней, задорно-отчаянной силой, которая не знает помех, которая мчится напролом, несмотря на поражения и жертвы, рушит все мосты и плотины, какими бы высокими и крепкими они ни были.

Вырвавшись из вечных сумерек, они не удовольствовались бы теперь и сотнями солнц. Жители узеньких улочек и тупых коротких переулков, они теперь мерили все только мировыми масштабами, и какой-нибудь Иван или Микола, с сухарем в одном кармане и обоймою патронов в другом, в ветром подбитой шинели, в ботинках, которые держались на честном слове, пёр против всего мира, зажав в руках винтовку, и к нему не подступайся с меньшим, нежели мировая революция.

Все для них было решено, все установлено и определено раз и навсегда с такой наивной и вместе с тем с такой гениальной простотой, что культурной, высокоцивилизованной, омещаненной Европе оставалось только удивляться, ужасаться, восхищаться и молить своих захирелых угодников, чтобы этим «сумасшедшим» и правда не удалось раздуть «мировой пожар».

Такими были знакомые Федора Светличного, приходившие вместе с ним «заморить червячка», наводя на мать и сестер тихую панику.

Но кроме этих нежеланных, незваных гостей появлялись в их доме и другие гости, которым были рады и отец, и мать, и Таня.

Почти каждую неделю наведывался Виталий. Приезжал в маленьких санках, собственноручно управляя лошадью: батрак его, взбаламученный революцией, подался к «краснопузым», чуть ли не к товарищам Федора.

Виталий въезжал прямо во двор, соскакивал с санок, высокий, представительный, подтянутый, больше похожий на офицера, нежели на священника, сам распрягал коня, заводил в конюшню.

— Мы бы уж, Виталий, сами, — беспокоилась мать, суетясь возле уважаемого гостя. — Вы бы уж шли прямо в дом.

— Ничего, мама, вы не беспокойтесь, — весело отвечал зять. — Вот конь немного остынет, а потом Таня напоит его, а тогда уж пойдем в дом… Ну, а как отец?

— Ой, плохо ему, сердешному, плохо… — начинала свою тоскливую песенку мать.

Таня же хватала ведро и словно ветер мчалась к колодцу: она всегда рада была услужить зятю.

Обледенелый сруб горел под солнцем, точно огромный алмаз. Весело скрипел журавль, опуская длинный клюв в темный провал, звенела, стекая с полного ведра, вода. Таня быстро перебирала руками по гладкому, отполированному тысячами ладоней дереву, наклонившись, хватала за мокрую дужку ведро, бежала к конюшне.

— Уже… принесла… — с сияющим видом радостно говорила она гостю.

— Чего ж ты так бежала, бестолковая? — укоряла Таню мать. — Влетела как ветер, у меня даже сердце от испуга зашлось!

— А вам, Таня, кланялись.

— Кто?

— Оксен.

Наморщив лоб, Таня попыталась вспомнить, где она слышала это имя.

— А помните, как вы летом ездили в Яреськи? Соседа своего помните?

Только теперь вспомнила Таня внимательно-ласковые глаза, тихий голос, пшеничные усы.

— Почему-то он часто стал вас поминать, — лукаво продолжал зять. — Как встретимся, так и спрашивает про ту красивую панночку, что сидела рядом с ним.

Тут уж заинтересовалась Оксеном мать. Начала спрашивать, допытываться, кто он такой, холост или женат, и Таня обрадовалась маминому вмешательству, потому что вспыхнула под взглядом Виталия так, что хоть костер от нее разжигай.

Эту свою способность краснеть до слез Таня ненавидела и немало страдала от нее. Еще в детстве Федько не раз дразнил ее этим, доводил до слез. Когда ему становилось скучно, он всегда приставал к сестре:

— Таня, покрасней!

И Таня сразу же начинала краснеть. Вспыхивали, заливались румянцем щеки, краснела даже шея, ей казалось, что у нее уже краснеют и спина и руки, а противный Федько продолжал поддразнивать ее:

— Сильнее, Таня! Сильнее!

Тогда Таня, не выдержав, с ревом кидалась на брата, а он, хохоча как сумасшедший, убегал от сестры.

Отвернувшись от зятя, Таня вышла во двор. Настроение у нее было совсем испорчено. И чего этот Оксен пристает к ней? Что ему надо?

Так злилась на этого… этого Виталиевого знакомца, что, если бы тот был здесь, она подошла бы к нему и строго спросила: «Слушайте, вы!.. Что вам от меня надо? Я же вас не трогаю?»

Пусть бы попробовал что-нибудь сказать ей после этого!

Чтобы показать зятю, как он обидел ее этим неуместным приветом, Таня долго не заходила в дом. Взяла деревянную лопату и принялась расчищать стежку — от колодца на огород. Раскидывала снег направо и налево, и он разлетался белой пылью, тихо оседал в неподвижном морозном воздухе, радужно сверкал на ярком холодном солнце.

И думала про Олега.

На него тоже была немного обижена, хотя хорошо понимала, что он ни в чем не виноват… Не виноват в том, что не приходит к ней ежедневно, не встречает на улице, не берет ласково за руку и не говорит: «Какая вы, Таня, сегодня красивая!» Не виноват в том, что ей одной тоскливо, скучно до слез, что она порой просто задыхается от бездумной этой жизни и даже самая интересная книжка сейчас не может развлечь и утешить ее.

Ибо здесь нужен был только он. Чтобы вот так подошел, вот так взял за руку, вот так сказал…

«Противный, противный! — думает Таня. — Не может бросить это свое училище и приехать ко мне. А тут меня обижа-а-ают!..»

Таня не плачет, конечно, не плачет. Только почему эти легенькие радужные кружочки подплывают к самым глазам и повисают на ресницах? Дрожат, переливаются всеми цветами, не желают опускаться на снег…

— Да ты с ума, что ли, сошла сегодня, дочка, или тебя кто сглазил? — всплескивает руками мама, увидев дочку уже возле груши. — Ну куда это ты взялась дорогу расчищать?

Таня оборачивается на голос матери, смотрит на тропинку, протянувшуюся от колодца куда-то в белый свет, и не знает, что ответить матери.

— Дурная сила, девать некуда, — бурчит мать. — А ну, поставь лопату, пока она по тебе не походила, да принеси мне дров!

Топая ногами, чтобы отряхнуть снег, Таня входит в дом. Держит такую большую охапку дров, что мать снова набрасывается на нее:

— Ты что, надорваться хочешь? Вот наживи мне грыжу, наживи, кто тебя тогда, глупую, замуж возьмет?

— Не нужно мне ваше замужество! — отвечает Таня, и в голосе ее уже звенят слезы. — И Оксен тот ваш противный мне не нужен!

— Ну вот! — не выдерживает, смеется мать. — Нагадай козе смерть… Никто тебя еще не собирается сватать, а ты уже замуж готовишься!

— Никто мне не нужен! — восклицает Таня и так швыряет дрова на пол, что от грохота их жалобно звенят стекла, а мать испуганно хватается за голову: нет, все-таки кто-то сглазил ребенка!

Потом Таня утихомирилась. Сидя в комнате на старом кожаном диване, куталась в теплый мамин платок, слушала разговор зятя с отцом.

Виталий сидел за столом, помешивая в стакане чай тоненькой серебряной ложечкой. Красивая бородка оттеняла четко очерченные, красные от горячего чая губы, брови беспокойно шевелились над высоким, цвета слоновой кости лбом. Отец же нервно ходил по комнате — гонял по стенам бесприютную тень.

Они говорили о политике, и Тане, признаться, немного скучновато было слушать их. А если сказать честно, то и совсем нудно. Однако она изо всех сил прижимала ладонь ко рту, пряча зевок: боялась, что ее погонят спать.

Отец разговаривал с зятем о том, что сейчас творилось в несчастной России и как все будет потом, о святой церкви, которую слуги дьявола отделили от государства. «Гонение на веру, гонение!» — размахивал руками отец.

— Вы, Виталий, говорите о спасении России? — спрашивал с горечью отец. — А кто же ее спасет?

Виталий усмехнулся одними уголками губ, осторожно отставил стакан.

— Есть такие люди, отец… Собирается божье воинство. Белое как снег, чистое в любви и гневе своем, оно пройдет Россию из конца в конец, очистит всю землю от большевистской скверны.

— Ну, дай боже! Дай боже! — перекрестился отец, а Таня представила себе это белое воинство: белые кони, белые плащи, белые шлемы и панцири и даже белые мечи и пики.

Позже, уже год спустя, Таня увидела это белое воинство и то, как оно очищало землю от скверны.

Она каталась с Олегом на коньках по Хоролу. Была в коротенькой шубке, беленькой шапочке и держала в руках такую же белую муфту. Казалась сама себе снегурочкой, выпорхнувшей вдруг на звонкий, прозрачный лед, который просто поет под коньками, увлекает бесконечной синеватой лентой все дальше и дальше.

Они на речке только вдвоем, и им никто больше не нужен, потому что мир кажется им таким полным, что еще чьи-то счастливые глаза или радостная улыбка просто не поместились бы в нем. Здесь были только их глаза, здесь звучал только их смех — это было их царство, которое они ревниво оберегали для себя.

Правда, вон там у берега, возле самой улицы, которая, словно упрямый ребенок, поднималась вверх, в город, затем сползала вниз и снова начинала ползти вверх, были еще женщины. Они поприносили к дымящимся паром полыньям такие горы белья, будто насобирали его по всему городу, стучали вальками так, что даже лед гудел вокруг, болтали неутомимыми языками, светили на солнце красными руками и голыми ляжками, так как подбирали повыше фартуки и юбки, чтобы не намочить их в холодной воде.

Когда Таня и Олег проезжали мимо, молодицы, как по команде, выпрямлялись, но и не думали, бесстыдницы, прятать свои горевшие от холода ляжки. Таня краснела от злости на них, Олег же прятал глаза и спотыкался на ровном месте.

— Паныч, идите к нам! — весело кричали стиравшие белье женщины.

— Научите и нас кататься, паныч! А мы вас за это погреем! — смеялись они.

Немного отъехав, Таня шипела сердитой гусочкой:

— Не смотрите на них!.. Слышите, не смейте смотреть!

— Я и так ведь не смотрю! — совсем смешавшись, защищался Олег.

— А почему тогда они вас зовут? Почему только вас?..

Тут Олег терялся, не знал, что ответить. В самом деле, почему они всегда зовут только его?

Но даже эти разбитные молодицы не могли нарушить очарование их мира. Разрушило, разбило очарование другое.

Однажды перед обедом, когда они уже собирались возвращаться домой, кто-то сыпанул, будто из пригоршни, частыми выстрелами. Прогрохотал, захлебываясь, пулемет. Ах!.. Ах… Ах!.. — сердито отозвалась пушка. Над местечком прокатилась волна многоголосого рева, выплеснулась на речку, отлаженная ледяным покровом, зашуршала в камышах. На улицу выбежал человек — волосы всклокочены, шинель расстегнута, по лицу наискось, словно кто-то мазнул красно-синею краской, набухал, наливаясь кровью, след от удара. Тяжело, со стоном дыша, хватая морозный воздух широко раскрытым ртом, он прыгнул на лед, сорвал с себя шинель, полы которой путались под ногами, по-заячьи петляя, побежал в камыш.

И сразу же на другом конце улицы вырос темный клубок людей и коней, бешено покатился вниз, разматываясь, как сувой полотна, с криком, с гвалтом, свистом, выстрелами. Остановились, затанцевали храпящие кони возле молодиц, всадники замахали, матюкаясь, плетками.

— Говорите, сволочи, куда он удрал?

— Плеткой их!.. Плеткой, так их растак!..

Женщины плакали, кричали, закрываясь руками от плеток, а испуганная Таня никак не могла снять ботинок с коньком: сгоряча дернула за шнурок и затянула петлю в тугой узелок — хоть зубами грызи! Олег опустился возле нее на колено, пробовал развязать шнурок, торопливо говорил:

— Таня, не бойтесь… Таня, не бойтесь… — хотя у самого побелели от страха губы и дрожали непослушные пальцы.

— Бейте вон тех, что на коньках… Они скажут!..

Разбивая копытами коней лед, к ним подлетели два всадника.

Один из них замахнулся плеткой, блеснул золотым погоном в Танины испуганные глаза.

— Где беглец?

«Сейчас ударит», — подумала Таня, но даже не пыталась прикрыть голову руками. Как завороженная смотрела на черную гадюку, которая взвилась над ней, шевеля раздвоенным кончиком. И такою юною беззащитностью веяло от ее небольшой фигурки, что всадник вдруг засмеялся, взмахнул рукой, опустив плетку на круп коня, и помчался к своим товарищам, которые все еще безжалостно выбивали из молодиц пыль.

То ли какая-то из женщин не выдержала, сказала, куда скрылся беглец, то ли они сами догадались, увидев шинель, что лежала на льду, распластав полы, словно подбитые крылья, только вскоре преследователи выволокли раненого из камыша, бросили прямо на лед, окружили воющей злобной оравой, засвистели черными нагайками.

— Убьют!.. Они его убьют!..

Таня беспомощно смотрела на растерявшегося Олега полными слез глазами, вся дрожала, изо всех сил прижимая к груди белую муфту.

Но вот солдаты расступились, открыв лежащее на льду, исполосованное нагайками тело.

— Готов?

— Не, еще дышит.

— Живуч большевик!

— Пристрелить?

— Пускай так подыхает.

Вскочили в седла, взмахнули нагайками, гикнули и умчались в город, высекая копытами коней из льда голубые холодные искры. Женщины, стиравшие белье, как испуганные куропатки, сбежались к неподвижному телу, невольно подошла к ним и Таня: какая-то сила толкала ее в спину, девушка не могла противиться ей. Молодицы так враждебно взглянули на нее, будто это она, Таня, выдала этого человека преследователям, и одна из них сурово спросила:

— Вам чего здесь надобно, панночка?

— Могла бы я… чем-нибудь помочь? — пробормотала Таня, чувствуя, что она вот-вот расплачется.

— Хватит, помогли! Идите катайтесь себе с панычем, а тут вам делать нечего!

Опустив голову, Таня, словно побитая, отошла от молодиц. Свет сразу померк для нее, — куда бы она ни смотрела, всюду видела страшную окровавленную спину человека, неподвижно лежавшего на льду.

Она все еще остро чувствовала одиночество и неуместность этого катания на льду. Не воображала уже себя снегурочкой, боялась встретиться глазами с Олегом, прочитать в них осуждение.

Прийдя домой, Таня тихонько забралась в буфет, святая святых матери, достала самую большую банку варенья, тайком вынесла в сени. Пусть только немного стемнеет, она отнесет это варенье тому человеку, которого она узнала сразу, как только он выбежал на лед. Варенье малиновое, мама всегда угощала им Таню, когда та хворала.

Белое воинство продержалось в Хороливке недолго. Все это время Таня не выходила в город: там посреди площади повесили комитетчиков, их застывшие тела покачивались на страшных качелях и днем и ночью, засыпало снегом их расхристанные груди. Мама горевала о Федьке, Таня же таинственно помалкивала: еще в первую ночь, когда пришли белые, она помогла брату спастись от смерти.

Было это так.

К ним стали на постой два офицера — молодые, веселые, голосистые, как петухи. Въехали во двор на резвых конях, отец показал им конюшню, а когда офицеры ввели туда коней, гостеприимно пригласил к себе:

— Заходите в дом, дорогими гостями будете!.. А ты, Таня, возьми ведро воды, напоишь потом их коней.

Один из офицеров галантно запротестовал: как они могут допустить, чтобы такая хорошенькая панночка трудила свои белые ручки!.. Однако Таня молча прошла мимо, обиженно поджав губы: перед ее глазами все еще взвивались те страшные нагайки. Она вытянула из колодца ведро с водой, отнесла в конюшню. И хотя офицерские кони потянулись мордами к ней, она обошла их, подставила ведро Ваське.

— Таня! — Горячий шепот донесся до нее, казалось, прямо с неба.

Таня ойкнула, выпустила ведро, облила себе и Ваське ноги.

— Таня, не бойся, это я.

Федько смотрел на нее сверху, как домовой. Весь в сене, в пыли — зарывался, видно, в сено до самого дна.

— Таня, где они?

— В дом пошли, — едва шевеля губами, ответила Таня. — Отец их пригласил.

— Пригласил?.. Значит, они дороже родного сына?

Обиженная усмешка скривила Федоровы уста, недобрым огнем загорелись его глаза. Он схватился за балку, дрыгая длинными ногами, повис на ней, потом ловко спрыгнул вниз, на землю.

— Что ты делаешь, сумасшедший! — ужаснулась Таня. — Ведь они могут войти!

— Не войдут… Их кони?

— А то чьи же!

— Хорошие кони.

Федько погладил крайнего жеребца по изогнутой лебединой шее, перебрал пальцами гриву, и какая-то разбойничья мысль уже мелькнула в его черных глазах.

— Ты что думаешь делать?

— Ничего, — загадочно улыбнулся Федько. — Полезу опять на чердак, в сено, погреюсь. А ты приготовь мне на дорогу поесть чего-нибудь. Да смотри — дома ни слова!

Таня только головой кивнула. Еще с детства она привыкла беспрекословно подчиняться брату и теперь думала только о том, как бы незаметнее вынести из дома съестное.

Она пришла в конюшню уже в сумерки. Кони спокойно хрупали сено, стучали копытами в доски, ясли поскрипывали. Таня прислушалась, тихонько позвала:

— Федя!.. Федя!..

Брат тотчас мягко соскочил вниз, даже не стукнул сапогами.

— Ты чего так долго возилась? — недовольно спросил он, беря хлебину, большой кусок сала, пирожки с капустой и мясом.

— Не могла. Эти двое долго сидели за столом: то обедали, то договаривались с отцом о молебне…

— О молебне? Вот мы им устроим молебен, дай только время!

В темноте Таня не увидела — догадалась, как усмехнулся недобро и грозно брат. Посопел, жуя пирожок, спросил:

— А сейчас они что делают?

— Легли спать.

— Ну и пускай себе спят. А ты вот что, Таня… — Федько наклонился к сестре, горячо дохнул ей в лицо. — Я сегодня отсюда сбегу. Как только стемнеет, ты выведешь мне за ворота коня… Выведешь?

— Выведу, — покорно согласилась Таня. — Ваську?

— Не Ваську, глупая! Васька еще в хозяйстве пригодится. Вот этого жеребца. Пускай меня попробуют поймать на нем!.. Только слышишь — веди осторожно, чтобы никто не услышал! А если увидят все же, скажешь, что вывела коня прогулять. Слышишь?

— Слышу, — ответила Таня, сдерживая слезы.

— Ты чего? — почувствовав эти невидимые слезы, спросил брат. — Боишься?

— Боюсь, — честно призналась сестра. — И… и Ваську жалко: заберут у нас Ваську.

— Не заберут.

— Заберут.

— Так кого тебе жальче, Ваську или брата? — вспыхнул Федько, и Таня, пристыженная, взяла брата за руку:

— Я выведу тебе коня, Федя!

— Да не сейчас, а как совсем стемнеет, — остановил ее брат. — Я буду ждать тебя за воротами. А когда я уеду, то ты и этих выпусти во двор. И ворота не закрывай. Пускай думают, что кони сами вышли… Слышишь?

— Слышу, Федя…

Еле дождавшись, пока совсем стемнеет, Таня накинула кожушок на плечи, осторожно вышла из дома. Задерживая дыхание, сошла с крыльца, огляделась, прислушалась — нигде ни души.

Во дворе морозно и тихо. Сонный городок зарылся в глубокие снега, плотно закрыл ставни на окнах, чтобы не выпустить ни одного лучика света наружу, ни одной капли тепла. В высоком, овеянном черными ветрами небе блестели звезды, дрожали и перебегали с места на место, искали затишья. Порой какая-нибудь из них сорвется, на миг повиснет на светлой ниточке, а потом полетит прямехонько вниз, упадет на зеркальную поверхность Хорола, рассыплется на тысячи мелких осколков. Осколки эти долго подскакивают, гаснут на льду, застывают и будто плачут — вызванивают тоненькими голосками, даже сердце заходится, когда слышишь их. Занемевшими, непослушными пальцами взялась Таня за уздечку, потянула за собой коня. Жеребец горячо дышал ей в затылок, мотая головой, игриво всхрапывал, косил огненным глазом на Таню. Голубые тени шевелились вокруг, испарялись под скупым светом звезд, плавали в неподвижном морозном воздухе, загадочные и жуткие. У Тани уже не только пальцы, душа заледенела от страха, и вся она так мучительно напряглась, что казалось: крикни кто-нибудь рядом — она тут и умрет. Она шла, как лунатик, шла прямо в ужасные эти тени, а конь вытанцовывал позади, ломал звонкими копытами тишину.

За воротами ее встретил Федько. Взяв уздечку, ухватился за гриву, хищной птицей взлетел на коня, врос в седло крепко сбитым корпусом. Скрипнул седлом, звякнул стременами, блеснул зубами, улыбнувшись Тане.

— Ну, сестренка, прощай! Это я всегда помнить буду.

Таня стояла неподвижно, подняв к нему лицо, безвольно опустив руки, такая одинокая и беззащитная, что у Федора перехватило дыхание от волнения, горячая волна ударила в грудь. Он быстро наклонился, схватил в ладони нахолодавшее на морозе лицо сестры, поцеловал в губы, резко выпрямился, гикнул — пустил коня галопом, словно убегал от этого проявления нежности к Тане. Простучал, отдаляясь, топот копыт, где-то завизжала, зашлась злым лаем собака, кто-то испуганно бабахнул из винтовки — Федора и след простыл.

С замирающим сердцем прислушивалась Таня, не мчится ли погоня за братом, не свистят ли над ним нагайки. Но вокруг было тихо, густая ночная темень как бы сомкнулась, пропустив Федька, замела за ним все следы.

Прошло несколько недель — и снова стреляли из винтовок и пулеметов, долбили промерзшую землю из пушек, пролетали по улицам на взмыленных конях, и остро блестели сабли, разбрызгивая кровь по истоптанному, прибитому снегу. Белых гнали красные, с красными воевали зеленые, а где-то за городом, распустив черные знамена, носился Махно, и Тане трудно было понять, за что они так люто ненавидят друг друга, эти люди, родившиеся на одной и той же земле, гревшиеся под одним и тем же солнцем, говорившие на одном и том же языке, а часто бывало и так, что в одной и той же люльке колыхали их в детстве. В какой-то сумасшедшей мировой завирухе закрутило, завертело людей, что-то непонятное и страшное совершалось вокруг, и Таня не раз чувствовала себя беспомощной, беззащитной улиткой, пытающейся уползти с дороги в укромное место, чтобы не попасть под безжалостные колеса событий.

Весною Олег и Таня решили пожениться, как только немного утихомирится все вокруг. Таня не сказала об этом ни отцу, ни матери, носила свое счастье в себе. Она как-то притихла, движения ее утратили детскую порывистость, стали спокойнее, мягче, плавнее, глаза будто углубились, полнились скрытым теплом. И дед, вернувшийся этой весной из далекого путешествия, уже не называл ее Танькой и не дарил копейку, тем более что все копейки давно уже потеряли цену в этой кутерьме.

— Вот, Танюха, нес я тебе один камень. Зумруд. Или еще — камень жизни. Кто его носит, вовек хворобы не будет знать.

За эти два года дед очень сдал, постарел, стал маленьким, словно старый пенек. Еще недавно черные, его волосы то ли поседели, то ли покрылись какой-то серой плесенью, и не жизнью — могильным холодом веяло из беззубого дедова рта.

— Вот, Танюха, такой тот зумруд прозрачный да чистый, что если хорошенько заглянуть в него, то и утонуть в нем можно. Зеленый, как весенняя трава…

— Где же он, дедусь? — нетерпеливо спросила Таня. — Вы его принесли?

— Нес, дочка, да не донес, — сокрушенно проговорил дед. Взглянул на внучку, и в его выцветших глазах отразилась бессильная тень гнева. — Встретили меня однажды какие-то разбойники, обобрали, как грушу. Я было кинул зумруд в рот, хотел проглотить, так один из них как дал кулачищем по спине, так чуть и душа вместе с этим камешком не вылетела на дорогу… Чтоб тебя, паразита, так до смертоньки лютой стукало! — проклял своего грабителя дед.

Тане и смешно и жалко было деда, а вместе с ним жалко и камешка. Сама бы его не носила — зачем ей, она и так здорова, — а отдала бы отцу, потому что отец едва переставляет ноги.

Дед сокрушенно покачал головой:

— И что это на свете божьем творится? Люди будто с ума посходили: так и норовит каждый тебя за горло схватить!

— Революция, дед, — говорит Федор, который вместе с сестрой зашел проведать старика. Он вывихнул ногу, и его на две недели отпустили домой.

— Леворюция? — переспросил дед и вдруг рассердился: — Какая же это у черта леворюция, если доброму человеку и на улицу выйти нельзя! Власти на них, паразитов, нет — вот они и того… и делают себе леворюцию…

На этот раз, вернувшись в село, дед остановился не у соседа, а у дочки. Отцу, казалось, стало все равно, где будет жить дед, и мать вместе с Татьяной убрали амбар, наносили туда пахучей травы, поставили топчан, повесили в углу икону, и дед остался доволен своим новым жильем.

— Спасибо тебе, дочка, тут и умереть не грех.

А через неделю позвал Таню:

— Танька, кличь мать!

Когда прибежала встревоженная мать, дед уже лежал на спине, сложив руки на груди крестом, — хоть сейчас клади в гроб. Остановив на дочке погасшие глаза, шевельнул высохшими губами:

— Вот, дочка, умирать буду.

— Что с вами, тату?

— В нутре у меня все перегорает, ничего не остается… Зови, дочка, попа…

Как ни утешали деда, как ни уговаривали его, он настоял на своем: умирать буду — и конец! И умер-таки к утру — ушел в свой последний, самый долгий путь, в самое дальнее странствие, из которого никто еще не возвращался домой.

Хоронили деда незаметно и тихо. Федор запряг Ваську, отец прочитал над покойником молитву — и вот уже вырос на кладбище небольшой холмик земли, едва заметный свидетель того, что жил на белом свете человек, чего-то добивался, на что-то надеялся, куда-то шел и с каждым шагом все ближе подходил к могиле.

Для чего же ты живешь на свете, человек? Неужели только для того, чтобы в конце концов лечь в могилу на кладбище, где смерть, будто крот, неутомимо насыпает все новые и новые холмики сырой земли?

И печально, и тревожно было у Тани на душе, и долго еще стоял перед ее глазами белый, свежевытесанный крест — символ страдания людей, которые часто сами себя распинают на нем, как маленькие, неразумные дети, обламывают и калечат и без того хрупкую и короткую жизнь.

И вот дед лежал в могиле, а над ним, над кладбищем, над городом, над всем белым светом с его лугами и лесами, реками и долинами, проезжими дорогами и узкими стежками, нивами, хуторами и селами разгоралось лето. Окропляло все утренними росами. Сыпало ласковыми дождями. Проливалось ливнями. Полыхало веселыми зарницами. Кипело звездопадами. Охваченное неукротимым желанием всему давать жизнь, заключало землю в жаркие объятия, и она, укрощенная, лежала потом в томном изнеможении, покрывалась росой, устало устремляла в небо глубокие зеницы озер.

Это лето принесло Тане немало радости и еще больше печали. Радости — в начале, печали — в конце лета.

Теперь она почти каждый день встречалась с Олегом. Не могла, казалось, и дыхнуть без него. Он завладел всеми ее помыслами, так властно заполнил собой ее маленькую жизнь, что в ней уже ни для чего больше не оставалось места.

Таня думала только об Олеге, грезила им днем и ночью, не могла даже читать книжку, потому что с каждой странички смотрел на нее Олег, зачаровывал ласковыми глазами, наполнял радостным трепетом все ее существо. Если бы у нее была подруга, Таня делилась бы с ней своим простеньким, как птичья песенка, счастьем. Если бы не боялась брата, рассказала бы ему о своей любви, не утаила бы ничего, потому что все в ней просто кричало про Олега.

Хорошо было бы, если бы у нее были краски, и палитра, и туго натянутое, звонкое полотно, щедро освещенное солнцем. Если бы у нее имелась большая кисть с густой щеточкой, чтобы ею можно было бы накладывать краски столько, сколько захочешь. И только яркие, только краски самых чистых тонов. Солнечные, серебристые, малиновые, золотые, голубые, синие…

Это была бы особенная, необычная картина. Такой еще никто не видел, думала Таня. На этой картине не было бы ни деревьев, ни реки, ни земли или неба, не было бы ни цветов, ни птиц, ни людей — на ней были бы одни только краски. Торжество красок. Победное горение праздничных колеров, веселый танец самых радостных оттенков. Невиданной красы узор, которому нет ни начала ни конца…

И каждый из этих цветов на полотне звучал бы музыкой. Нежными колокольчиками звенели бы золотой и серебряный, скрипичными струнами пели бы синий и голубой, сочным, всепоглощающим звоном катился бы из конца в конец малиновый цвет…

А отцу становилось все хуже и хуже. Он уже почти не выходил из комнаты. Лежал на широкой дубовой кровати, на целой горе подушек и перин, которые будто распухали, высасывая соки из отцова тела, а сам он с каждым днем худел и худел, таял прямо на глазах. Тяжело дышал, с трудом поводил глазами. И все просил, чтобы открывали окна, и сердился, когда кто-нибудь становился против окна:

— Не задерживай воздуха! О господи, и умереть спокойно не дадут!

В такие минуты голос отца становился тоненьким, плаксивым, как у больного ребенка.

Тане болезнь отца казалась желтою кошкой, худющей, безжалостной, с горящими злыми глазами. Она душит отца, как мышонка, запускает в него острые когти — забавляется перед тем, как съесть. Порой отпустит его, отскочит, приляжет, припав к полу напряженным телом, нетерпеливо постукивая по доскам хвостом, готовая вот-вот снова схватить свою жертву.

И тогда отец немного приободряется. Не замечает ни этих когтей, которые нетерпеливо впиваются в доски, ни хищных горящих зрачков. Ну-ну, он еще поживет на белом свете! Болезнь уже проходит, он поправляется. Разве он не кашлял сегодня много меньше, чем, скажем, вчера? И совсем в эту ночь не потел. А посмотрите, сколько он сегодня съел бульону! И с каким аппетитом!

И мать, и дети — все поддакивают, слушая эти радостные уверения больного. Они и сами охотно верят этой сказке, этой надежде отца. Может, и правда злая хвороба отступила от него? Может, произошло чудо и через несколько дней отец совсем окрепнет, пойдет править церковную службу, где без него, как рассказывал церковный староста, у причта все валится из рук…

— Поправляйтесь, батюшка, да приходите скорее в церковь. А то новый священник скоро гопака будет танцевать вместо божьей службы, прости меня, господи, грешного!

И уже все начинают верить в то, что отец выздоравливает, все в доме веселеют, лица проясняются. Отец поднимается на тонкие, как палочки, ноги, опираясь на Танино или мамино плечо, выходит во двор. Сразу же садится на стул, подставляя солнцу прозрачное, словно восковое, лицо, жадно обводит ставшими большими за время болезни глазами двор, строения на нем, соседние дома, которые поглядывают любопытными окнами из-за высоких заборов. В такие минуты Тане кажется, что отец хочет глянуть куда-то дальше, нежели может достичь человеческий взор. Отец будто рвался в этот безграничный простор, который угадывался за домами, даже сюда доносил еле слышный шорох спелых хлебов, прохладу оврагов и балок, запах густой конопли, отдаленное пение стали под оселками первых косарей. Может, отец видит уже себя на легких дрожках, а мимо проплывают нивы, усыпанные мужчинами и женщинами, которые вышли собирать свой хлеб насущный, вот и вымахивают серпами и косами?.. А может, бродит над Хоролом, обнимая взглядом и речку, и луга, и густой лозняк, и далекие дубовые рощи, выделяющиеся на горизонте зелеными пятнами, и белые облачка на небе — всю божью красу, созданную на радость людям, которую они в слепом своем эгоизме так часто не замечают, не ценят, не берегут, а, наоборот, уничтожают, портят, разоряют… Может, именно над этим задумался сейчас отец, потому что печальная улыбка появляется на его обескровленных, серых устах… Таня этого не знает. Ей только жаль отца. Так жаль, что хочется плакать. Однако она изо всех сил сдерживает слезы и старается казаться веселой, полной надежд, нет, даже уверенности, что отец скоро станет на ноги.

В один из таких дней, когда болезнь немного отступила от отца, их навестил Виталий. У него было какое-то срочное дело к отцу, поэтому Виталий не стал ждать обеда, чтобы потом повести с отцом беседу, а прошел к нему сразу, не отряхнув, как говорят, прах со своих ног.

Поздоровался с отцом, сказал, что он хорошо выглядит, похлопал пухлой рукой Таню по щеке.

— Хорошеем, Таня? От женихов, должно быть, уже отбоя нет?.. Ну-ну, я пошутил.

Виталий лукаво посмеивался в кудрявую бородку, довольный тем, что свояченица краснеет — «печет рака». Таня, рассердившись на Виталия, выбежала из комнаты, забилась в соседней горнице в уютное папино кресло, развернула зачитанную книжку.

Зять о чем-то долго разговаривал с отцом. Потом открыл дверь, весело попросил:

— Танюша, позови-ка нам маму!

Все еще сердитая на Виталия, Таня даже не взглянула на него. Поднялась, пошла искать мать. Потом снова забралась в кресло.

Сколько времени они там разговаривали, Таня не могла бы сказать. Она была очень, очень уж занята, чтобы заметить это. Теперь она научилась читать книгу так, чтобы чтение не мешало ей мечтать об Олеге: нередко ставила себя на место героини, героем делала Олега, и все шло как но писаному. Они только что повенчались в церкви и сели в карету, чтобы провести медовый месяц в Париже, когда из отцовой комнаты выглянула заплаканная мать:

— Дочка, иди-ка сюда!

— С папой плохо? — встревожилась Таня, чувствуя, как холодеет, падает сердце.

— С папой все хорошо.

Таня с облегчением перевела дыхание. Но почему же тогда плачет мама? Может, с сестрою плохо?

Отложив книжку, Таня заторопилась в отцову комнату.

Здесь что-то произошло. И то, что произошло, относится к ней, Тане. Иначе все трое не смотрели бы на нее так, будто впервые видят ее и хотят узнать, что она за человек.

Таня ступила шаг, другой, остановилась, охваченная смущением.

— Вы меня звали?

Она пытливо взглянула на отца, который сидел сейчас на кровати, опираясь спиной на высокие подушки. Ночная сорочка у отца расстегнута, из-под нее виднеются острые ключицы, они двигаются при каждом выдохе так, словно стремятся сдавить тонкую отцову шею. А большие отцовы глаза как бы окутаны холодной, ледяной тенью, они тоже как бы дышат — горят беспокойным, тревожным огнем угасающей звезды, и тени то смыкаются вокруг них, то раздвигаются снова.

— Подойди, дочка, сюда, — тихо сказал отец, не спуская с Тани глаз. — Ближе… Еще ближе… Сядь возле меня… Вот так.

Отцова рука, которую он положил на Танино колено, легонькая, как соломинка. Каждая жилка, каждая косточка на ней просвечивает сквозь тонкую пергаментную кожу, видно даже, как пульсирует по этим жилкам густая черная кровь. Рука кажется такой хрупкой, что Таня боится шевельнуться, чтобы не сломать ее.

— Слушай сюда, дочка…

— Слушаю, татуся, — покорно откликнулась Таня. Она сейчас кажется себе маленькой и очень послушной. Хоть бы отец попросил ее о чем-нибудь, она с радостью сделает все без колебаний.

— Ты у меня, дочка, уже взрослая и все должна понимать…

Отцу, должно быть, очень трудно говорить, потому что твердые ключицы его все быстрее начинают сдвигаться, душат, сдавливают ему горло.

— Ты видишь, Таня, как я болен… Тяжело болен… Вчера у меня был врач, я его умолял сказать мне правду… всю правду. Это мой прихожанин, и он не мог обмануть меня… Так вот, дочка, мне уже недолго осталось жить…

Тут отец снова умолкает, а Тане кажется, будто эти сухие ключицы передвинулись на ее горло и сжимают, сдавливают его, не дают вздохнуть. Однако она проталкивает воздух в грудь и тревожным голосом начинает уговаривать отца.

Что тато такое говорит? Разве ему не стало легче? Разве татусь не выходил вчера во двор, разве не сказал, что он уже чувствует себя лучше?..

Печальная улыбка вянет на губах отца. Нет, дочка, это все самообман. Ему нисколько не лучше — наоборот, с каждым днем он все больше слабеет. Да и нечего бога гневить: бог дал ему жизнь, бог и отбирает ее, зовет к себе. Он, слава богу, пожил на свете, испытал и радость и горе и смеет надеяться, что бог простит ему все вольные и невольные грехи.

— Но я, Таня, хочу умереть спокойно. Хочу знать, что и мама и ты у меня устроены… Что вам не приведется бедствовать, горе мыкать в эти тяжкие, тревожные времена, когда человек ложится спать и не знает, доживет ли он до следующего дня…

— Я не оставлю маму…

— Да, я знаю, ты у меня хорошая дочка… Но и тебе и маме надо будет чем-то кормиться, во что-то одеваться… Иметь свой теплый угол. А я вам почти ничего после себя не оставляю…

Отцу все труднее было говорить. Реденькие росинки пота выступили на лбу, их собиралось все больше и больше — вот-вот они сольются в струйки, потекут по лицу. Надо бы их вытереть, но Таня боится шевельнуться: ведь на колене у нее лежит хрупкая отцова рука.

— Слушай, детка, сюда… К тебе посватался один человек…

«Олег!»

— Это очень хороший человек…

«Но почему же он мне ничего об этом не сказал?»

— Он, правда, много старше тебя…

«Где же много, всего на два года!»

— …но богомольный и тихий… Настоящий христианин, верный сын нашей матери — церкви… К тому же он состоятельный человек, богатый хозяин. Имеет хутор и мельницу… За ним ты не будешь знать нужды и горя и сможешь помочь своей маме и сестрам…

Только теперь Таня начала понимать, что отец говорит совсем не об Олеге. Она так была потрясена этим, что вначале не могла постигнуть всей беды, свалившейся на ее голову. Таня сделала резкое движение, и отцова рука упала с ее колена.

Разве отец не знает, что она уже обручена?

Обручена?.. С кем?..

Отец поднял руку так, будто хотел с размаха ударить дочку. Но Таня и не пыталась защищаться. Она только крепко-крепко закрыла глаза и немного сгорбилась. Пусть лучше отец ее ударит, пусть бьет сколько угодно, только не это… не это ужасное сватанье…

Но отцова рука почему-то не опустилась на Танину голову. Отец сделал рукой такой жест, будто внезапный огонь дохнул ему прямо в лицо и он пытается защититься от жгучего пламени.

Кто он?! С кем она обручилась?

— Да с Олегом же!

— С каким Олегом?

— С Олегом Мирославским, — сказала Таня, немного удивленная тем, что отцу надо еще и объяснять, кто такой Олег.

Отец резко сбросил с себя одеяло, оголяя длинные худые ноги, гневно крикнул в лицо дочери:

— Этот безбожник?! Сын того безбожника!.. Да как он осмелился даже приблизиться к моей дочери? Да ты знаешь, кто его отец?!

— Его отец врач, — ошеломленная этим взрывом гнева, заявила Таня.

— Врач… — презрительно фыркнул отец. — А какой врач? Какой, я спрашиваю тебя, врач? Да знаешь ли ты, что это самый заклятый враг нашей церкви? Губитель нашей веры?.. И чтобы я отдал свою дочку, свою кровь, в проклятую семью безбожника! Чтоб я… Чтоб я…

Голос отца прервался. Он зашелся таким судорожным кашлем, что казалось, после этого гневного взрыва вывернется все его нутро, вывернется, как рукавичка. Отец приложил ко рту платок, и на платке сразу же расцвел зловещий красный цветок.

Первой пришла в себя мать. Она вытолкнула испуганную Таню из комнаты, выпроводила зятя и осталась с отцом наедине.

После этой сцены отец три дня не разговаривал с Таней. Мать все время ходила с заплаканными глазами, она жалела отца, который таял, как свечка, и жалела дочку; все в их доме притихло, замерло, и Тане порой начинало казаться, что даже время здесь ходит на цыпочках.

Она никак не могла освоиться с новостью, которую привез в тот несчастный день зять. Не могла примириться с мыслью, что совсем чужой человек, которого она видела всего один раз, посягает на нее, хочет стать ее мужем. Ведь она так никогда больше и не встречалась с ним. Не каталась с ним на коньках. Не караулила задумчивыми летними вечерами звездное небо. Не прощалась с ним по полчаса у ворот. Не мечтала о нем беспокойными, бессонными ночами, припадая горячим лицом к подушке — молчаливой подруге, хранительнице всех ее тайн. Не давала ему слова, не обещала ничего, — так как же он посмел делать ей предложение? Кто дал ему право на это?

Таня задыхалась от гнева. Ей казалось, что человек этот поступил подло, предательски. Видите ли, он испугался, не сам приехал, а прислал Виталия, чтобы тот опутал ее своей паутиной. Сам же, как паук, где-то сидит и терпеливо ждет, пока она затрепещет в тенетах. Если бы он сейчас попался ей на глаза, она сказала бы, как ненавидит его и как любит Олега.

Но входила в комнату мама с печатью покорности на иссеченном горем лице, полными отчаяния глазами смотрела на Таню и говорила, что отцу плохо, очень плохо, — и Танина решимость начинала угасать, как огонек на ветру.

— Татусю плохо? Очень плохо? Он все еще сердится на меня, не хочет меня видеть?.. Что же мне делать? — спрашивала Таня с полными слез глазами.

Мать не говорила «да», но и не говорила «нет». Мать сама не знала, что сказать дочке, а потому лишь плакала, вытирая фартуком глаза, а Танино сердце разрывалось от жалости к больному отцу. Ведь это она виновата в том, что ее отец умирает! Разрешила ему уснуть в этом овраге, пока отец не простудился, сама же, как дурочка, заглядывала в ручеек, собирала цветы для венка, довольная тем, что отец лежит, отдыхает в холодке.

«Не уберегла!.. Не уберегла!.. Не уберегла!..» Раскаяние терзает ее, словно дятел ежеминутно долбит эти слова, клюет ее в самое сердце. А тут еще зять. Ходит за Таней неслышной, шелковой тенью, старается заглянуть в растерянные глаза свояченицы.

— Какой вы еще ребенок, Таня, — наконец говорит он, и то ли укор, то ли сочувствие звучит в его тихом голосе. — Взрослый ребенок, — повторяет он задумчиво.

— Зачем вы меня сватаете за него? — упрямо спрашивает Таня. — Я не люблю его, слышите?

— А что такое, Таня, любовь? — мягко спрашивает зять, касаясь длинными пальцами Таниного плеча. — Ребенок, ребенок, вы твердите про любовь так, будто узнали все ее горькие и сладкие плоды. И забыли, наверно, что нам завещал наш господь бог…

— Что он завещал?

— Истинная любовь может быть только к богу, — терпеливо напоминает зять. — Отрекись от отца и от матери, отрекись от мужа, от братьев и сестер своих, если они станут на пути этой святой любви, и обратись к богу. Неси ему душу свою, свое сердце, свои надежды и молитвы. Потому что там, — Виталий возвел очи горе, как бы глядя на небо, — только там истинная любовь, очищенная от греховных помыслов, земной скверны.

Таня не впервые слышала эти слова. Повторяли их и отец, и Виталий, и священник из епархиального училища. Таня тогда воспринимала все это как само собой разумеющееся.

Теперь эти слова воздействуют на нее по-другому. Почему-то бог представляется ей ревнивым, изможденным стариком, который требует, чтобы любили только его и больше никого. Она изо всех сил сжимает веки, трясет головой, чтобы отогнать этот греховный образ, навеянный безусловно нечистым, но ничего не может поделать, старый бог с подозрением смотрит на Таню желтыми глазами, твердит скрипучим голосом: «Люби только меня… Только меня».

А Виталий продолжал уговаривать свояченицу, ласковый, бархатный голос его мягонькой лентой обвивает Танин мозг, убаюкивает, обволакивает обезволивающим дурманом.

— Вы, Таня, говорите, что не любите Оксена?

— Не люблю! — ожесточенно трясет головой Таня, все еще не раскрывая глаз: не хочет смотреть на зятя, боится его гипнотизирующего взгляда.

— И не сможете его полюбить?

— Не смогу! Никогда!..

— Ребенок, ребенок, что вы в этом понимаете! А разве не страшнее погубить свою душу, отдавшись безбожнику? Разве не страшнее стать причиною преждевременной отцовой смерти, весь век мучиться сознанием того, что отец сошел в могилу, проклиная вас?..

Из Таниных закрытых глаз просачивается слезинка. Повисает на изогнутых крыльях ресниц, дрожащая и беззащитная, жалкая в своем безнадежном стремлении задержаться, не упасть вниз. Наконец слезинка срывается, вспыхивает, пронзив пересекавшую комнату солнечную дорожку, и гаснет. Таня еще крепче сжимает веки, но не может удержать слез: они катятся все быстрее и быстрее, вспыхивают на солнце и гаснут, вспыхивают и гаснут, и Виталию начинает казаться, что это капля за каплей вытекают Танины глаза. Что если свояченица раскроет веки, за ними будет лишь слепая черная пустота.

Он обнимает Таню за плечи, ведет ее, безвольную, к диванчику, осторожно сажает и сам садится рядом. Его охватывает большая жалость к этой наивной девочке, и сразу пробуждается сомнение: «А может, не она, а я ошибаюсь? Может, она правда не найдет счастья с Оксеном, будет мучиться весь век, проклинать собственную жизнь?» Но сразу же отгоняет эти мысли, как искушение дьявола. Разве он имеет право отпускать овечку в стадо нечестивых? Разве интересы святой церкви не выше наших мирских интересов? И что такое горе, страдания людские рядом с вечным блаженством в раю!

К тому же он убежден, что лучшего человека Тане и не найти. Она сейчас плачет, сердится на него, а пройдет время — станет благодарить. Ведь как взрослые призваны объяснять, указывать детям, что хорошо, а что плохо, и нередко сводят неразумных детей с опасной дорожки, несмотря на их плач и крик, так и они, пастыри, должны направлять мирян на праведный путь, хотя, возможно, путь этот ведет через страдания и слезы.

— Вы должны пожалеть своего отца, если вам не жаль себя, Таня.

Таня молчит. Странное оцепенение, равнодушие охватывают ее, тупо давят на голову. Она думает про Олега, с которым не виделась вот уже четыре дня, спрашивает себя, что скажет он, когда узнает обо всем этом. И ее охватывает дрожь. Она делает такой жест, будто кутается в теплый мамин платок, и впервые поднимает на зятя опустошенные горем глаза.

— Я пойду к отцу…

Услышав шаги дочери, отец тяжело повернул голову на смятой подушке, выжидательно посмотрел на Таню.

Он любил ее больше всех остальных детей. Таня была похожа на него: у нее такие же глаза, такой же красивый тонкий нос, такие же губы. Она так же смеялась, как он, так же отдавалась мечтам. Он пристально смотрел на дочку, похожий сейчас на замученного святого — те же заостренные черты лица, те же скорбные тени на запавших щеках, — и думал, как порой трудно бывает, когда дети не понимают родителей.

— Иди сюда, — прошептал он, не спуская с дочери потемневших за время болезни глаз. Каким-то чужим, беспокойным, страшным огнем горели они, словно кто-то безжалостно сжигал в них остатки жизни, и Таня, приблизившись к отцу, опустила голову, чтобы не смотреть в его глаза. — Вот так, — промолвил он, довольный, потому что ему хотелось, чтоб именно это сделала дочка: прижалась лицом к его наболевшей груди. Он положил высохшую руку на худенький затылок, где кудрявились мягкие волоски, ласково гладил горячими пальцами шею, обжигая ими кожу. — Вот так, — повторил он, глядя на покорно склоненную голову, на всю поникшую фигуру дочери.

Уступив воле отца, Таня не могла, однако, в последний раз не встретиться с Олегом, хотя разум и подсказывал ей, что лучше было бы этого не делать. Ведь она не была до конца искренна в своем намерении покориться отцу. Лелеяла надежду, что вот увидится с Олегом и он все решит. Как он это сделает, она не знала, но на то он и Олег, чтобы найти выход, спасти ее.

Все чаще приходило на мысль, что он просто возьмет ее за руку и скажет строго и властно: «Не пущу!» И она уже никуда не пойдет от него. Будет плакать, будет укорять, и это будет искренне, потому что ей ведь так жаль отца, но не менее искренним будет желание покориться Олегу, пойти за ним на край света, если он позовет.

Он встретил ее холодно, отчужденно. Ни для кого не было тайной, что поповская дочка любится с сыном врача, как не могло быть секретом и это злосчастное сватанье, тем более что Виталий заранее позаботился о спокойствии свояченицы: написал Олегу, что она уже просватана, и просил его больше не приходить, не искать встреч с Таней.

Потому он и принял чрезвычайно гордый вид, строго сдвинул брови в шнурочек, крепко сжал губы, чтобы обиженный трепет их не выдал его с головой, встретил ее заранее приготовленной фразой:

— Что вам еще от меня надо?

Таня, увидевшая его издали и побежавшая было навстречу, услышав эти слова, сразу остановилась, будто наткнулась на холодную стену. И он, глядя куда-то поверх ее головы напряженно застывшим взглядом, с усилием выдавил на дрожащие губы саркастическую усмешку.

— Поздравляю вас с законным браком. — И резко повернулся, ушел чрезмерно твердым шагом, подрагивая прямой спиной и прижав согнутые в локтях руки к бокам. Ушел, чтобы не показать слез, которые обожгли ему глаза.

А Таня стояла и смотрела вслед Олегу. Если бы она была опытней, то поняла бы, что и жестокие эти фразы, и преувеличенная холодность, и это бегство его — все это ненастоящее, что достаточно ей догнать его, коснуться его плеча, заглянуть в глаза, как с него сразу же спадет эта показная гордость и перед ней снова будет стоять прежний ласковый, внимательный к ней, влюбленный Олег.

Все это Таня сделала бы, если бы была немного опытней. А сейчас она стояла, и смотрела ему вслед, и опять куталась в несуществующий мамин платок, холодея душой и сердцем.

Через день произошло обручение.

Приехал Оксен, навез подарков. С полного воза перенесли в дом сало, колбасы, яйца, кур; несколько мешков крупчатки еще прошлогоднего помола также перекочевали в кладовку. Оксен сам носил многопудовые мешки, рисуясь своей силой, краем глаза поглядывая, не наблюдает ли сейчас за ним из окна его будущая жена.

Но Таня не жалась к окну, не смотрела в его сторону. Закрылась в своей комнате и на все приглашения выйти к жениху отвечала одно и то же: пусть ее сейчас не трогают, пусть разрешат в последний раз проститься с детством, с вольной, беспечальной жизнью.

— Так никто еще тебя не забирает! — сказали ей. — Сегодня же только обручение.

Таня осталась непреклонной. Знала, что завтра будет чувствовать себя иначе. Другими глазами будет смотреть на белый свет, другие мысли будут мелькать в голове. Завтра она будет уже отданной, сегодня же еще принадлежит самой себе.

Она сидела и все еще надеялась, что Олег передумал, что он вот-вот постучит в окно к ней — вызовет ее во двор. А окно все темнело и темнело, оно будто слепло, и Танина вера в то, что оттуда, из-за темного окна, к ней придет спасение, угасала.

Ее позвали вечером, когда неясные тени зашевелились по углам, поползли по стенам, поднимаясь все выше и выше. На строгие лики святых лился тихий лампадный свет, отец лежал успокоенный и торжественный, словно воскресший бог, даже грудь его не поднималась теперь так напряженно и часто, а возле кровати стоял Оксен и пристально смотрел на Таню.

У Тани кровь отлила от лица, похолодели руки и ноги, и казалось, уже не она — кто-то чужой, будто во сне, медленно подошел к отцу, покорно склоняя голову, разрешил вложить неживую свою руку в чужую шершавую широкую ладонь. Таня неподвижно стояла и смотрела на отца, который все пытался взять и никак не мог удержать в ослабевших руках тяжелую для него икону.

II

Хутор Иваськи, куда Оксен Ивасюта мечтал привезти Татьяну Светличную как свою жену, терялся среди широких степей Полтавщины, окруженный высокими яворами и островерхими тополями — живой, зеленой, шелестящей изгородью.

Тут имелось все, чтобы сделать человека богатым: широкие поля и узкие дороги, чтоб, не дай боже, не вытаптывалась понапрасну земля, заливные луга вдоль небольшой речки, щедро заросшие травой, огороды и сады с новыми дадановскими ульями под деревьями. Здесь были заботливый хозяйский глаз, который ничего не пропустит, твердая хозяйская рука, умеющая всему дать лад; лошади и коровы, свиньи да овцы, куры и гуси — все это росло, дышало, жило, ело, плодилось, обрастало салом и шерстью, несло яйца, давало молоко, покрывалось по́том, впряженное в плуг или в нагруженную повозку, чтобы превратиться потом в жесткие бумажки, в серебряные монеты, лечь на темное дно кошелька с крепкими стальными дужками, с острым, хищно согнутым когтем замка, каждый раз крепко сжимавшего эти дужки: он не хотел уступать добычу.

Кошелек тот, большой, из потемневшей телячьей шкуры, давным-давно приобрел дед. Был однажды на ярмарке в Сорочинцах да и попросил знакомого сапожника:

— Сшей мне, человече, кошелек, только хороший. А уж я за ценой не постою.

Сапожник постарался: сшил кошелек из блестящего хрома, со всякими панскими финтифлюшками — цепочками, брелоками, еще и разукрасил бронзовыми пластинками.

Дед повертел-повертел его в руках, несколько раз подкинул на широкой, как лопата, ладони, словно пробуя, сколько будет весить этот расписной кошелек, если его наполнить деньгами, и наконец вернул мастеру:

— Не подходит!

— Как не подходит? — вскочил со стула пораженный мастер. — Что вы такое говорите — не подходит! Да сам губернатор не отказался бы от такого кошелька!

Но дед стоял на своем: не подходит — и конец!

— Ты мне, человече, сшей такой, чтобы я захотел — все свое добро в него втиснуть мог. И без этих вот побрякушек. Пускай их паны носят, панам легко живется, а мне подай такой, чтобы было что в руки взять.

— Ну, хорошо, сошью вам кошелек, — уступил наконец сапожник. — Не хотите этот, так я вам другой сошью…

И правда сшил. Достал крепчайшей кожи, из которой можно было бы выкроить пару хороших сапог, заказал две стальные дуги, словно для волчьего капкана, с ястребиным когтем-защелкой посредине и, когда дед снова заявился к нему, встретил его, пряча в бороде лукавую усмешку.

— О, уж я для вас постарался! Сюда не только свое — и чужое впихнуть можете!

Дед даже крякнул от удовольствия, увидев новый кошелек. Вырвал его из рук мастера, долго мял, нюхал, открывая, звякал стальной дужкой, заглядывал внутрь. По всему видно было — доволен.

— Так какова будет твоя цена?

Прищурив глаз, мастер посмотрел на закопченный потолок, поскреб бороду.

— Да… если вам правду сказать, то с другого я больше бы взял… Вы же посмотрите, сколько пошло на него кожи! Вы знаете, какой это был теленок, с которого содрали эту шкуру? Он так мекал, что у меня просто сердце заходилось от жалости…

— Говори сколько! — нетерпеливо перебил его дед.

Мастер сморщился так, будто проглотил что-то очень кислое, втянул носом воздух, с таинственным видом поманил пальцем деда:

— Только никому… Иначе меня тут засмеют, если узнают, как я с вас дешево взял… Два рубля, ну?! — и вцепился рукой в бородку.

Дед, вместо того чтобы торговаться, молча полез за пазуху. Достал узелок, отвернулся, отсчитал два рубля, ткнул ошеломленному мастеру:

— Бери!

Дед ушел, прижимая к животу кошелек, а мастер долго еще стукал себя по голове колодкою, спрашивая, есть ли еще на свете такой дурень, как он.

Кошелек крепко прижился в семье Ивасют — переходил от отца к сыну. С годами сталь потемнела, вытерлась когда-то выкрашенная кожа, но все же он неутомимо разевал свою хищную пасть, заглатывая деньги в ненасытное нутро, и порой казалось, что, сколько ни корми его бумажками, серебряной монетой и медяками, ему все будет мало, он все будет и будет разевать рот, звякать клювом-защелкой.

Дед Ивасюта застал еще крепостное право — в молодые свои годы дослужился у пана до надсмотрщика. Заботясь о панском, не забывал и своего: когда вышла воля, купил у пана пятнадцать десятин земли — целый клин над тихой речечкой, на который давно уже нацелился глазом. Тем же летом, не обращая внимания на сетования жены, переселился из села, сломал небольшую хатенку, поставил ее на высоком, открытом месте и сразу же выкопал колодец.

Воды долго не было. Шуршала сухая земля, тяжело падала глина, пересыпался песок, а воду будто кто выпил, она никак не хотела появляться, хотя черная дыра колодца углубилась на десять саженей. Наконец на пятнадцатой сажени, когда дед уже решил бросить копать, песок быстро потемнел, пополз плывуном — веселым фонтаном ударила кристально чистая, холодная вода.

Старый Ивасюта отставил лопату, перекрестился, наклонившись, пополоскал черные ладони, набрал полные пригоршни воды, пил — даже песок хрустел на зубах — и все не мог напиться. Вода стекала по крепкому подбородку, холодная как лед, лилась за пазуху, на распаренную грудь, а он только покряхтывал, блаженно отфыркивался, как изморенный конь на водопое.

— Тату, вылезайте, а то зальет! — кричал ему сверху сын, но дед вылез только тогда, когда вода дошла ему до пояса.

Выбрался из колодца, измазанный, мокрый, широко расставил ноги — врос в землю, довольным взглядом обвел будущий свой двор, промолвил торжественно:

— Ну, сын, теперь панами начинаем жить! Слава богу, сами себе господа стали: ни к нам, ни от нас.

Сын смотрел на простоволосого отца, крепкого, кряжистого, похожего на потемневший дуб, который собирается долго стоять на земле — глушить молодые деревца, и тайком думал, что не скоро отец выпустит из рук хозяйство, передаст ему, единственному сыну.

Постепенно обрисовывались контуры широченного двора. Выросли клуня, конюшня, кошара, хлев и курятник, а недалеко от дома, опершись на массивные каменные ноги, поднялся амбар. Не пожалел дед на него лучшего дерева, и амбар стоял крепкий, словно крепость, с пудовым замком на толстых дубовых дверях, настороженно и подозрительно поглядывая злыми глазками-оконцами, сквозь которые едва просачивался свет. В его высоких сусеках-закромах, похожих на соты в улье, тяжелым золотом переливалось зерно — пшеница и рожь, шуршало под рукой маслянистое просо, темнела гречиха, а рядом стояли пузатые бочки и дежки, набитые сыром, салом, заполненные разными сортами муки.

Ключа дед от амбара не доверял никому, даже жене.

С правой и левой стороны двора были посажены тоненькие деревца, поднимался сад — яблони, груши, сливы и вишни, — а вокруг огромного квадрата, как надежные будущие сторожа, выстроились молодые тополя и клены.

Однако долго еще палило солнцем, обдувало безвозбранно со всех сторон ветрами, заметало снегами и омывало дождями беззащитную хату на бугре, и не раз морозной зимней ночью выскакивали дед с сыном Свиридом, схватив в руки топоры: волки острыми клыками и когтями рвали стены кошары — добирались до овец. Однажды волкам все же удалось влезть внутрь кошары, нескольких овец они утащили через продранное отверстие, а остальных порезали, раскидали по земле растерзанные неподвижные тушки, и тогда дед, разозлившись, купил огромное ружье с кремневым курком, с длинным граненым дулом, с тяжелым ореховым ложем. Ружье заряжалось через дуло: дед насыпал в него порядочную горсть пороху, рубил старые, ржавые гвозди вместо дроби и клал на ночь рядом с собой. Жена долго не могла заснуть — поглядывала на черную игрушку, которая, того и гляди, бабахнет, разнесет всю хату, а дед, услышав испуганный лай собаки, хватал свою «пушку», надевал валенки и выскакивал в одном белье на лютый мороз.

Ружье не стреляло — ревело во весь свой стальной зев так, что дрожали стены и звенели в окнах стекла. В огне и дыму вылетала самодельная дробь, пробивала синие тени, испуганно метавшиеся между снеговыми сугробами, — казалось, что это убегает сама ночь, волоча подбитые ноги.

Напуганный выстрелом Рябко залезал под амбар и сидел там до самого утра; всполошенно блеяли овцы, сбившись в тесный кружок, головами внутрь; храпели, били копытами кони; кудахтали куры; а дед, оглушенный грохотом выстрела, все еще стоял, раскрыв рот, и покачивался на широко расставленных ногах: ружье так отдавало в плечо, что от него не устоял бы и вол. Потому и не сходил синяк с дедова правого плеча, а сам он, встретив соседа, хвалил свою «пушку»:

— Вот ружье так ружье! Как треснет, так даже в гузне зазвенит!

С годами широкий двор порос спорышем, вдоль протоптанных стежек простлались зеленые язычки подорожника, из-под амбара к солнечным лучам протягивали кругленькие ладони калачики, а углы двора густо заросли крапивой. Зашумели яворы и тополя, струясь сверху вниз лиственным серебром, густо покрылись плодами яблони и вишни, груши и сливы — все на этой земле принималось, щедро росло и еще более щедро родило, и уже дед начал примеряться, рассчитывать, где бы поставить другой амбар, как тут ударила русско-турецкая война и сына забрали в армию.

Пошел Свирид на войну женатым человеком, еще не успев полюбить как следует молодую жену, высватанную на дальних хуторах ради богатого приданого. Жена привела на их двор пару волов, корову, овец, привезла полный воз всякого добра, разную утварь для домашнего обихода, новый, разрисованный сундук на медных колесиках — невиданное до тех пор изобретение местного кузнеца. Свирид искоса посматривал на исклеванное оспой лицо жены, но дед только сердито пошевелил бровями — и сын сразу же покорился, загнал в глубину сердца взлелеянный в мечтах образ красавицы с черными как ночь глазами, с чистым, светлым, как вода, лицом, обнял немилую жену за испуганно ссутуленные плечи и повел в амбар, где уже была приготовлена постель молодым, под холодные, вынужденные ласки.

И не пьянило, не дурманило разгоряченные головы луговое душистое сено с любистком и мятою, щедро настеленное свахами, чтобы родились крепкие, сильные сыновья и красавицы-дочки, не искали друг друга горячие, жадные руки; чужими легли в постель, чужими и встали, только еще крепче сжались твердые Свиридовы губы, а на душе черной накипью застыла обида на отца.

Вернулся Свирид с той войны с двумя медалями — за «примерную храбрость». Сатанел в бою, пёр медведем на нехристей, схватив ружье за дуло, молотил им, как цепом, — бритые лбы так и трещали под ударами сумасшедшего гяура.

Но не одними ратными подвигами горело Свиридово сердце: с каждым ударом тяжелел его ранец. Жадная Свиридова рука не оставляла ничего, что могло бы пригодиться в хозяйстве дома.

Крадучись по ночам обходил поле боя, переворачивал трупы неверных, да и своими не брезговал, вытряхивая карманы.

На постое в одном местечке стоял Свирид на карауле — пристально всматривался в ночь. Вдруг в конце улочки мелькнула сгорбленная тень, прижимаясь к высокой глинобитной стене, начала подкрадываться к городским воротам. Свирид закричал: «Стой!» — тень подпрыгнула, помчалась вдоль улочки. Ударил выстрел, тень сломалась, пошла боком-боком и упала на неровную каменную мостовую.

Пока прибежал всполошенный выстрелом караул, Свирид успел обшарить убитого турка. Под халатом на широком поясе нащупал шелковый кисет, набитый чем-то тяжелым, рванул — в нем весело звякнул металл. Дрожащими пальцами расстегнул пуговицы гимнастерки, запихнул находку глубоко за пазуху.

Свирид Ивасюта еле дождался смены караула. Таинственный кисет жег ему кожу, давил своей тяжестью на живот, все время напоминал о себе.

Сменившись, Ивасюта выбрал подходящую минуту, достал кисет, развязал, заглянул внутрь, — испуганно сбившись в кучу, маслянистым золотым блеском переливались круглые монеты чужой чеканки…

С тех пор и так обычно молчаливый Свирид еще больше замкнулся, блеск золотых монет все время стоял в его глазах, заставлял часто просыпаться ночью — ощупывать битком набитый ранец, лежавший в изголовье. Он уже не так рвался в бой — берег себя для хозяйства.

За время войны произошел со Свиридом еще один, очень обидный, случай. В какой-то разграбленной лавке он нашел чудной кувшинчик с узким длинным горлышком, запечатанный красным сургучом. Кувшинчик был тяжелый, в нем что-то тихо забулькало, когда Свирид потряс его над ухом.

Свирид сбил сургуч, выдернул затычку — в нос ему ударило густым запахом розы. Какая-то жидкость, похожая на масло, выплеснулась на широкую Свиридову ладонь, переливалась живым сребром, густая, золотистого цвета. «Гм! Вино?.. Или какая-то басурманская горилка?» Свирид осторожно лизнул — как будто неплохо. Тогда, перекрестив горлышко кувшинчика, задержал дыхание, чтобы не задохнуться, да и вылил в рот все до дна: не пропадать же добру.

Когда Свирид пришел из лавки, от него несло так, будто он вобрал в себя аромат роз со всего белого света.

На другой день командир долго принюхивался, прохаживался перед строем. Наконец вызвал немного побледневшего Свирида (его всю ночь мутило), спросил:

— Ты чего, мерзавец, нахлестался?

Свирид честно отрапортовал командиру про странный напиток. Командир схватился за голову.

— Да ты знаешь, свинья ты этакая, что ты выпил?! — закричал он на Свирида. — Розовое масло! — И, уже обращаясь к другим офицерам, сказал: — Господа, посмотрите на этого монстра: налакался, мерзавец, ароматнейшего розового масла и не задохнулся!.. А вы знаете его стоимость, господа? Оно дороже золота…

Офицеры в ответ кто смеялся, кто возмущался, а Свирид, узнав, что именно он высосал из кувшинчика, долго не находил себе места, даже похудел от огорчения и злости на себя.

С тех пор он не мог слышать про розы.

Дома его встретили уже трое: отец, жена и сынок-первогодок. Свиридова мать отдала богу душу еще перед войной. Отец неузнаваемо изменился: постарел, ослабел, сгорбился. Когда ставил в отсутствие сына мельницу и начали вкатывать по толстым дубовым бревнам стопудовый жернов, не выдержала, перегорела веревка, люди попадали. Жернов закачался, навис, как скала, вот-вот сорвется вниз. Тогда и кинулся к нему дед — уперся плечом, врос ногами в бревна. Наливаясь кровью под страшной тяжестью, прохрипел растерянным людям: «Рычаги!»

Жернов удалось удержать, иначе не видеть бы деду белого света, свалило бы его с трехметровой высоты, вбило бы в землю стопудовым камнем. Но нечеловеческое усилие той минуты даром ему не прошло: он начал жаловаться на поясницу, все больше горбил спину.

Свирид вернулся домой огрубевший, возмужалый, пропахший пороховым дымом, пылью далеких дорог. До вечера побывал в поле, в саду, на огороде, заглянул в клуню, в кошару, в амбар, а когда смерклось, сел в угол за столом — в вышитой сорочке из тонкого полотна, в синих заморских шароварах, принесенных из турецких земель, в удивительных туфлях на босу ногу, какой-то немного чужой — ждал ужина.

На столе светилась бутылка крепкой «казенки», блестел желтоватым гусиным жиром холодец, шипела на большой сковороде яичница с салом, стыл янтарный мед в глубокой обливной миске, вкусно пахли пироги с картошкой, капустой и мясом, только что вынутые из печи, и жена подала деду белую ковригу и острый как бритва нож:

— Режьте, тату, а то Свиридка проголодался, должно быть.

Дед взял ковригу, подержал ее в руках, торжественно передал сыну.

— Режь, сын, ты!

От радости у Свирида кровь прихлынула к лицу, упругими ручейками побежала по жилам: передав ему ковригу, отец таким образом передавал в его руки хозяйство. Свирид осторожно взял в руки хлеб, поцеловал, начал резать ровные куски, следя за тем, чтобы ни одна крошка святого хлеба не упала на пол.

Вечером все еще долго сидели за столом. Свирид держал на коленях сына, рассказывал о далеких боях, тяжелых походах и злых сечах с турками, отец внимательно слушал, не спуская с сына глаз, а жена все ходила от стола к посудному шкафчику — убирала посуду. За то время, пока муж был на войне, она пополнела, округлилась в стане, налилась в плечах, упругие груди натягивали сорочку, — Свирид воровато следил за нею голодными глазами, чувствовал, как сохнет у него во рту от темного желания.

Жена перехватила его взгляд, покраснела, отвернулась, — Свирид насупился, откашлялся, с преувеличенным вниманием стал слушать отца, который жаловался на нелады в хозяйстве.

— Слабый я уже стал, не гожусь больше. Надорвал проклятый жернов, бог наказал за грехи…

— Ничего, отец, теперь все будет хорошо, — утешал его сын и подумал про золото, спрятанное в ранце: даже отцу не сказал про него.

Позже дед ушел спать на другую половину — через широкие сени, положили на печь и ребенка, а Свирид с женою остались вдвоем. Свирид медленно снял рубашку, положил на скамью, сел на широкую постель, позвал жену, которая все еще топталась возле шкафчика — делала вид, будто возится с давно перемытыми тарелками:

— Иди сюда.

Он сидел неподвижный, грузный, расставив ноги, смотрел, как медленно подходит жена, и сумасшедшее желание схватить, сломать, сделать ей больно все больше овладевало им. Несколько раз сжал и разжал широкие ладони, пошевелил пальцами, спросил:

— Ну, как мужнину честь берегла?

— Свиридка, ты хоть лампу погаси, боги же вон смотрят! — простонала она, задыхаясь, млея в его медвежьих объятиях.

— Пускай смотрят: со своею, не с чужой, — буркнул он сквозь зубы.

Потом она целовала его широкую волосатую грудь, что-то шептала горячее и благодарное, а он лежал, устало разбросав руки, довольный и в то же время разочарованный: глубоко в сердце все еще гнездился образ красавицы с черными как ночь глазами и чистым, словно горная вода, лицом.

Так и не смог Свирид повернуться сердцем к жене. За семнадцать лет не обмолвился с ней ни одним ласковым словом, не подарил ей ни одной улыбки. Сам впрягся в работу, впряг и ее, зубами вгрызался в хозяйство, которое росло, ширилось с каждым годом, визжало, блеяло, мычало — раскрывало голодные пасти, не давало покою ни днем ни ночью. Жена все больше горбилась, чернела лицом и все равнодушнее смотрела на то, как ее муж прижимал в гумне батрачку или уговаривал соседку-молодицу уделить и ему частичку своей любви.

Умерла она в тридцать шесть лет, надорвавшись на тяжелой работе. Свирид в то время затеял продавать в городе сыр, складывал его в большие бочки, а чтобы он лучше сохранялся, держал под гнетом. Припер откуда-то двухпудовый камень, коротко буркнул жене: «Вот тебе гнет», и она до тех пор поднимала его на высокий край бочки, пока однажды не слегла, да больше уже и не встала.

Свирид недолго оставался вдовцом. Снова ожил в его сердце поблекший было образ красавицы, стал по ночам ему сниться, представляться среди бела дня. На этот раз он уже не гнался за богатым приданым — богатства, слава богу, хватало и своего, — привез из соседнего села синеокую красавицу, справил пышную свадьбу. И казалось, зря потерянная молодость вернулась к отягощенному годами Свириду: разгладились угрюмые морщины на лице, посветлели глаза, веселей глянули из-под насупленных до сих пор бровей. А однажды его сын от первой жены — семнадцатилетний Оксен — нашел отца возле верстака под сараем и от удивления раскрыл рот: отец пел. Засыпанный стружкой чуть не до колен, шваркал рубанком по гладкой доске, которая просто звенела под его руками, и тихонько напевал веселую песенку. Увидев сына, выпрямился, спросил:

— Как там мать? — Спросил так, будто хата была бог знает где и жены он не видел уже несколько дней.

— Хлопочут, — неопределенно ответил сын.

— Хлопочет? — смущенно повторил отец, и мечтательная, какая-то тревожная улыбка тронула его огрубевшие уста. — Ты, сынок, помогай ей, не давай поднимать тяжелого. Она же еще молодая, схватит что-нибудь и несет перед собой — недолго и до беды.

— Я помогаю, — сказал сын, упрямо обходя взглядом отца.

Свирид довольно кивнул головой, снова взялся за рубанок. А Оксен постоял-постоял и пошел в клуню — принести молодой мачехе охапку соломы.

Расстелив здоровенное рядно, столько набил в него соломы, что ее хватило бы на хороший воз, поднял, играя крепкими молодыми мускулами: по силе своей Оксен пошел в деда. Чуть пролез в кухонную дверь, высыпал солому перед печью, навалив ее почти под самый потолок, тихо спросил у мачехи, глядя себе под ноги:

— Чем вам еще помочь?

Он избегал называть ее мамой — очень уж она молода была для этого, почти одних лет с ним. Молодая, тихая, несмелая, она обращалась к отцу только на «вы», становилась как-то ниже ростом, когда Свирид входил в дом, и всегда боком обходила его, будто ждала, что он вот-вот ударит ее — собьет тяжелым кулачищем с ног.

Оксен нечаянно подслушал однажды разговор отца с мачехой. Вошел зачем-то со двора в сени, а двери в хату были приоткрыты.

— Посмотри мне в глаза.

Оксен так и замер: отцов голос. Какие-то раздраженные, недовольные нотки звучали в нем.

— Почему не смотришь в глаза? Боишься?

Оксен затаил дыхание, стараясь услышать, что скажет мачеха, но она ответила так тихо, что он ничего не разобрал.

— Да что я, разбойник какой, что ты так дрожишь передо мною? — с такой мукой воскликнул отец, что у Оксена даже сердце сжалось.

Из хаты донеслось какое-то движение, сдавленный стон или крик мачехи.

Кровь ударила Оксену в голову. Не соображая, что он делает, хлопец рванул дверь, вскочил в хату и застыл на пороге: стиснув, смяв в своих медвежьих объятиях тоненькую фигурку мачехи, отец целовал ее, широченною ладонью прижимая маленькую головку к своему лицу.

После того случая отец долго прятал от сына глаза, а потом сказал:

— Ты вот что… Ходишь — ходи, а в хату петухом не вскакивай… Вот женю — сам узнаешь, как с женою жить!

Оксен ничего не ответил отцу. Не мог сознаться ему в греховных, темных мыслях, которые бухали в голову, отравляли дьявольскими сладкими мечтами. Не раз и не два светили ему посреди ночи большие мачехины глаза — струили синее тепло прямо в его опаленную желаньем душу. В такие минуты только дьявол мог нашептывать ему одну и тут же фразу: «Вот если бы отец умер…» — и Оксен, задыхаясь от бессильной злости на себя, в отчаянии, каясь, вскакивал с горячей постели, падал на колени — молился, молился, молился, отгоняя греховные, искусительные видения.

Наутро он вставал с тяжелой головой, весь мир казался ему неприветливым и хмурым. Он горячо принимался за работу, чтоб хоть немного загладить свою невольную вину перед отцом, подавал снопы, рубил дрова, — опускаясь, тяжеленный колун свистел в его руках, — пахал, косил, работал так, что шкура на нем трещала, но сил не убавлялось, они наполняли, наливали молодое тело свежими, как весенняя березовая кровь, соками, бродили в нем — подбивали на отчаянные выходки.

Однажды он подстерег, когда дед заснул, подлез под полати, нажал плечами на широченную дубовую доску и начал ее поднимать вместе со своим предком.

Дед чуть не отдал богу душу от страха. Проснулся он на спине у внука, доска качается, словно на качелях, и тихонько поднимается к потолку: не иначе, бог живым забирает его на небо!

Деда отливали водой, а Оксена угощали чересседельником.

В другой раз он затеял борьбу с бугаем. Ухватил молодого быка за рога, прикипел к ним сильными руками, врылся ногами в землю. До тех пор дергал да крутил животное за рога, пока оно совсем не осатанело: на тупой, словно обрубленной, морде снеговым инеем выступила пена, ноздри злобно раздулись, от ярости кровью налились глаза, а по дугой выгнутой спине гадюкою бился хвост. У Оксена тоже покраснели глаза, напряглось, дрожало все тело, и, если бы у него сейчас были крепкие рога, он тоже, наверное, наклонил бы свою крутолобую голову, трахнулся бы ею о своего противника, чтобы искры из глаз посыпались.

Первой увидела эту схватку мачеха. Глянула в низенькое оконце и обмерла:

— Ой, боже, бугай Оксена бодает!

Свирид, который только что пообедал, вскочил, опрокинув стол, опрометью метнулся к окну. Потом, схватив кочергу, выбежал во двор — от удара даже застонала дверь.

Бугая загоняли в хлев вдвоем. Он глухо ревел, злобно пускал слюну, неохотно отступал под частыми ударами.

В тот же день отец позвал соседей, повалил бугая и вдел в его ноздрю железное кольцо. Когда одуревший от боли бык вскочил на ноги, замотал головой, разбрызгивая кровь, отец сердито сказал сыну:

— Тебе бы, дуролому, такое кольцо в губы! Нашел с кем мериться дурной силой!

Оксен захлопал глазами, виновато промолчал. С бугаем больше не сходился, зато все чаще приносил с вечеринок свежие синяки: нашел там подходящего себе противника.

Василь Ганжа происходил из старинного казацкого рода. До последнего времени по хутору ходили рассказы о его далеком пращуре, неимоверной силы казачине, который пришел сюда после того, как царица Катерина разорила Запорожскую Сечь, и поставил с грехом пополам хатенку на том месте, где теперь живут Ганжи, — в полверсте от Ивасют.

До самой смерти не отказался тот пращур от запорожских обычаев. Носил в левом ухе большую сережку, снятую с какого-то басурмана турка, — серебряный полумесяц с черными арабскими письменами; через день брил крепкую, как медный котел, голову, о которую пощербилась не одна вражеская сабля, оставляя длинный оселедец, а когда пил мед-горилку, то закладывал усы за уши, чтобы не утопить их в полуведерном кубке.

Несколько лет он жил отшельником: охотился на зверя по непролазным чащам и буеракам, ставил на озере вентери, закидывал на реке, которая была еще полноводной, сети и не захотел знать никакого в свете начальства, кроме бога на небе, да и с тем, кажется, не очень цацкался.

Как-то встретился ему на узкой дороге панок. Пан — верхом, пращур — пешком. Пращур стал посреди дороги, крепкий, как дуб, сипит разукрашенной трубкой.

— Ты что же, холоп, не видишь, кто перед тобой? — вскипел панок, наезжая конем на казака.

— Да что-то вижу, — вынув трубку изо рта, мирно ответил казак. — Только что-то очень мелкое. Никак, простите, не разберусь — г. . . или человек.

Пришедший в ярость панок махнул нагайкой и сбил смушковую шапку с головы пращура.

— А это уже, пане, не годится, — не теряя спокойствия, молвил казак. — Ну, если уж вы хотите похристосоваться, то у нас на Сечи вот так, пане, челомкались! — С этими словами пращур сунул трубку в карман, стянул панка с коня, стиснул в железных объятиях так, что у того глаза на лоб полезли. — Христос воскресе, пане! — Да и хрястнул паном о землю.

Попробовав этого казацкого поцелуя, гордый панок сразу утихомирился, долго лежал потом, закатив под лоб глаза.

А пращур даже не взглянул на него — поднял свою шапку, отряхнул ее от пыли, снова достал трубку, сунул в рот и пошел своею дорогой.

Со временем пращур женился, привез себе жену — польку откуда-то из-под Днестрянщины — с широко расставленными голубыми глазами, с маленьким, словно кукольным, ротиком, такую тоненькую и хрупкую, что соседи не раз говорили, будто пращур носит ее у себя за пазухой. Полька, однако, несмотря на свою хрупкость, быстро взяла в свои руки старого казака, потому что имела такую же, как у него, горячую, непокорную, беспокойную натуру: вместе с ним носилась по степям, гоняя зверя, умело орудовала веслом, плывя на легкой, неустойчивой душегубке, метко стреляла из мушкетона, сбивая птицу на лету, и удивленные люди, покачивая головами, поговаривали, что черт всегда найдет себе под пару черта, пусть даже ему для этого доведется истоптать семь пар сапог.

Весенними вечерами брал пращур свою жену на могучие руки, уносил в степь, на высокий половецкий курган. Долго сидели они, прижавшись друг к другу, слушали, как шелестит высокий ковыль, подкатываясь к ногам по шелковистому склону, как перекликается крупное и мелкое зверье, шалея в любовном экстазе; смотрели на мерцающие звезды, которые прокалывали черную небесную твердь золотыми головками, на Чумацкий шлях — Млечный Путь, такой же широкий и длинный, как и путь чумаков, отправляющихся в путешествие на соленые крымские озера за таранью и солью, — и им часто казалось, что и там, вверху, поскрипывают золотые колеса мажар, неторопливо переставляют ноги волы, неся на своих огромных острых рогах неугасимые фонарики-звезды. В такие минуты пращур часто вспоминал давние бои и походы, мысленно призывал отважное свое товарищество, которое — гей-гей! — полегло, разлетелось по всем землям, словно семена цветка в бурю, а когда-то они взойдут, когда прорастут, каким цветом расцветут и усеются ли плодами или так и останутся пустоцветом бесплодным — не ему о том знать.

Жена его, прижавшись к мужу, тоже о чем-то мечтала и вымечтала-таки четырех детей — сына и трех дочек. И пошла смешиваться горячая украинская кровь с не менее горячей польской, выводить в свет голубоглазых, в прабабушку, красавиц и черноглазых, в пращура, красавцев с его непокорной, гордой силой.

Из рода в род передавался Ганжам этот бунтарский дух, всосавшийся с молоком матери на Запорожской Сечи. Ни один из них не ломал шапки перед паном, на начальство смотрел только исподлобья, чуть что — сразу хватался за вилы: лучше умереть, чем позволить ударить себя нагайкой или розгой панскому прислужнику.

Василь Ганжа также не очень отличался от представителей своего рода: отец его не раз принимал участие в уличных кровавых схватках со Свиридом Ивасютой, сынок же как только научился сжимать кулаки, так и стал клевать ими Ивасютиного Оксена, наскакивал на куркуленка молоденьким, неоперившимся петушком.

В восемнадцать лет Василь Ганжа нанялся батрачить к Ивасютам. Но и тут не захотел уступать куркульскому сынку: работа работой, а ты мне на дороге не становись, а то быстро поверну голову так, что задом наперед ходить станешь!

Как-то поставил их Свирид в клуне к веялке (Оксен должен был насыпать в бункер зерно, а Василь — крутить ручку), а сам ушел по хозяйству. Немного погодя прислушался: что за наваждение? В клуне все словно вымерло. Подошел, приоткрыл высоченные двери, заглянул внутрь. Веялка стояла неподвижно, возле нее валялся большой совок, а на утоптанной земле, как молодые волчата, катались, дубасили друг друга Василь и Оксен. Еле удалось старику разнять забияк: обдергивая разодранные в драке сорочки, злобно хлюпая расквашенными носами, рвались они друг к другу, как злые петухи.

После драки Василь мысленно уже прощался с работой, но Свирид рассудил иначе: драться деритесь, а только делайте это так, чтобы все шло на пользу хозяйству.

На косовице он поставил их рядом: вперед пустил Василя, а за ним — Оксена. Снял шляпу, перекрестился, погасив в глазах хитрые огоньки.

— С богом, касатики!

До обеда Василь умаялся так, что хоть перевясло из него крути. Гнал прокос перед собой без передышки, да и где же тут передохнешь, если позади — вжик! вжик! — обжигает пятки острая Оксенова коса! Чуть только приостановишься или зазеваешься — секанет Оксен косой по лыткам, подсечет своего лютого врага, навсегда отучит ходить на улицу, верховодить на вечеринках.

После обеда лежали в тени под возом, словно запарившиеся бычки, — никак не могли остудить разгоряченные тела.

Отдохнув, снова заняли полосы. Теперь уже Оксен шел впереди, а Василева коса жгла ему пятки.

На другой год, в начале января, мачеха родила дочку. Отец достал с чердака почерневшую от времени люльку, повесил ее посреди хаты на железный крюк, надежно вбитый в матицу, смущенно ткнул пальцем — люлька качнулась, поплыла в воздухе разукрашенным челником.

Никто не знал, сколько ей лет, этой люльке. Ее привез сюда из старого дома еще дед, который сам когда-то качался в ней — пускал беззубым ртом пузыри, протягивая ручонки к маминой груди. Люди рождались, вырастали, старились, умирали, ложились в другие, печальные люльки, которые качала только смерть, а эта люлька неустанно колыхалась, одетая убаюкивающими, терпеливо-ласковыми женскими голосами.

И не один Ивасюта вываливался из нее, как голопузый птенец из гнезда, звонко и тяжело стукался большой головой о твердый, негостеприимный пол, а потом кричал беспомощно и жалко, пока встревоженная мать не вбегала в хату, не клала опять в люльку.

Она не злопамятна, эта старенькая бабуся. Вынянчит очередного наследника Ивасют, дождется, пока малыш встанет на ноги, и отправляется себе на чердак, в забвение и пыль, лежит, мудрая и терпеливая, как сама жизнь: знаю, мол, что я сейчас вам не нужна, что вы не вспоминаете обо мне ни зимой ни летом, но не очень печалюсь об этом. Такие уж вы все, люди, — легко забываете добро и долго помните зло. Так я полежу себе, подожду, пока снова настанет пора и вы вспомните обо мне, снимете меня с чердака, вымоете, вытрете, устелете пеленками, повесите посреди хаты — доверите мне продолжение вашего рода.

На этот раз люлька висела долго: прошел год, а маленькая Олеся все еще не могла встать на ноги. Только ранней весной начала она ползать по хате, но и тогда нигде не хотела засыпать, кроме люльки.

— Балуешь ты ее, с рук не спускаешь, так она у тебя до старости не научится ходить, — ласково укорял отец.

Мачеха молча прижимала к плечу светлую головку, словно боялась, что кто-нибудь отберет у нее ребенка.

Материнство прибавило ей еще больше красы, мягким, нежным светом наполнило глаза, и дьявольские смущающие сны не отступали от Оксена. То ему мерещилось, что он — отец и Олеся — его дочка, а мачеха — его жена. Вот она подходит к нему, обнимает за шею, прижимается лицом к его лицу, и лицо ее пылает, и губы горят, ищут его рот… То они скачут вдвоем среди ночи на черном коне, он — впереди, она — сзади; обхватила его руками, прильнула к его спине и тихонько смеется, щекочет его затылок. Оксен изо всех сил подгоняет коня, чтобы она еще теснее прижималась к нему, а конь отрывается от земли, мчится по небу, и звезды сыплются из-под его твердых копыт, словно искры, падают, гаснут в холодной траве, а мачеха шепчет ему на ухо: «Вот наши дети». — «Дети? — удивляется Оксен. — Какие же это дети, если это звезды?» — «Нет, дети, — твердит мачеха. — Разве ты не знаешь, что я божья мать и пришла в вашу семью, чтобы спасти вас от греха?» — «А я тогда кто же?» — растерянно спрашивает Оксен, но мачеха уже ничего не говорит ему, только тихо смеется над ухом и все крепче обнимает его, так, что ему становится трудно дышать… А порой приснится такое, что Оксен не знает, куда и деваться, когда на другой день вспоминал свой сон.

Но не только Оксена одолевали такие сны. В последнее время он стал замечать, что и Василь прячет глаза, вспыхивает и теряется, встречаясь с мачехой.

Не прошло это и мимо отцова внимания. Он все чаще насупливался, встречая Василя, смотрел ему вслед тяжелым, волчьим взглядом.

Свирид стал ревновать жену. Как-то пришел поздно ночью (задержался на сходке), постучал в дверь. Оксен и Василь, ночевавшие на другой половине, не услышали его стука: весь день пахали, и как легли, так и заснули — хоть их за ноги вытаскивай из хаты. Дед спал мертвым сном на печи, тонко высвистывая носом. Мачеха тоже разоспалась, сморенная поздней толчеей возле печи. Тогда Свирид, мигом охваченный подозрением, плечом высадил дверь, вскочил в хату, стал у двери, чтобы никто не мог прошмыгнуть мимо него, кресанул — сыпанул колючими, злыми искрами на трут. При каждом ударе кресала о кремень вылетал снопик огня, выхватывал из темноты ставшее неузнаваемо хищным лицо Свирида, с заострившимся, вытянутым, как у нечистой силы, носом. И мачеха, проснувшаяся от ударов кремня о кресало, забилась, испуганная насмерть, в угол кровати, собрала на груди расстегнутую сорочку.

— Ой, кто это?

— Дай огня!

Только теперь — по голосу — узнала она мужа. Дрожа всем телом, встала с постели, нащупала в темноте спички, засветила лампу.

— Боже, что случилось?

— Чего не открывала?

— Я не слышала.

— Не слышала?

Свирид подозрительно ощупал глазами все уголки в хате, даже заглянул под полати, тяжело прошел через сени в другую половину. Посветил по скованным сном хлопцам, постоял, прислушиваясь, как они дышат, успокоенный вернулся к жене.

— Ты куда? — спросила она, заметив, что он собирается выйти из дому.

— Дверь навешу, — смущенно буркнул Свирид. — Такие плохие петли, только нажал на дверь — она так и соскочила.

Потом уже, раздеваясь, сказал жене, обиженно всхлипывавшей в темноте:

— Ты вот что… плачь не плачь, а застану с кем — убью обоих, и тебя и его! Так и знай!

Но мачеху, видимо, не испугала эта угроза, а может, она забыла о ней: весной через год, как раз в ту пору, когда начали расцветать сады, она убежала с Василем, прихватив с собой Олесю.

Оксен проснулся среди ночи от того, что кто-то толкал его в бока. Вскочил, одурело поводя глазами, — белым призраком над ним стоял отец.

— Где Василь?

Не дождавшись ответа, Свирид шваркнул на пол холодную постель Василя, изо всех сил пнул ее ногой и выбежал из дома. Оксен мигом натянул штаны, махнул вслед за отцом: похолодевшим сердцем почувствовал — случилась беда!

Свирид уже метался возле конюшни, с такой злобой срывал с дверей замок — железо даже стонало. Толстая дужка застряла в скобе, замок никак не хотел поддаваться — Свирид ухватил его обеими руками, остервенело рванул, вырвал скобу вместе с мясом из толстой сосновой доски. Крикнул сыну, словно на пожаре:

— Выкатывай телегу!

Пока Оксен, взявшись за оглобли, выкатывал из сарая телегу, Свирид вывел жеребца, выкинул вслед сбрую. Почуяв волю, буланый задрал вверх голову, заржал, играя лоснящейся кожей. Свирид люто дернул за уздечку, ударил коня кулаком по морде — буланый даже зашатался от боли, присел на задние ноги, испуганно всхрапнул, — стал заводить в оглобли.

— Тату, куда?

— Садись!

Оксен послушно вскочил на телегу, оглянулся на дом: в темноте чернели открытые двери, и лишь одно окно, то, что на отцовой половине, казалось, заплывало красной кровью. «Что-то случилось с мачехой», — подумал Оксен, и только теперь в нем зашевелилась смутная догадка: есть какая-то связь случившегося с тем, что нет Василя, и с яростным поведением отца.

Конь с места рванул галопом, — они вылетели в степную лунную ночь рыцарями неукротимой мести. Широко расставив ноги, отец безостановочно хлестал кнутом жеребца, и встречный ветер рвал на отце сорочку, отдирал от спины, надувая тугим пузырем, трепал всклокоченные волосы, свистел в ушах. Испуганные грохотом, раздвигались перед ними выбеленные лунным светом поля, пригибались молодые хлеба, а густая тень черным псом гналась за повозкой, хватала зубами колеса, мелькающие спицы, падала в пыль и снова мчалась за ними бесшумно и злобно. Держась руками за доски, чтобы не выпасть, Оксен взглянул вверх: луна тоже мчалась куда-то наперегонки с ними, подминая под себя облака, а звезды брызгами рассыпались во все стороны, как испуганные птицы, и была та луна такой же молчаливой и страшной, как и отец.

Догнали беглецов уже на десятой версте, по дороге на Хороливку. Обминув их на бешеном галопе, Свирид круто развернул повозку — даже колеса оторвались от земли, — осадил назад загнанного коня, загородил им дорогу. Узнав их, Василь отдал мачехе сонную девочку, которую нес на руках, ступил вперед, закрывая собой женщину.

Свирид бросил на дно повозки вожжи и кнут, тяжело спрыгнул на землю, не спуская с батрака волчьего взгляда. Оксен начал было тоже слезать с повозки, но отец яростно бросил:

— Сиди! Я сам!.. — и медведем двинулся на своего обидчика. — Та́к, значит, ты мне, гнида, за мою хлеб-соль заплатил? Та́к за мое добро отблагодарил? — грозно спросил отец, вплотную подходя к батраку.

— За ваше добро я мозолями платил! — звонко и бесстрашно ответил ему Василь. — А что ваша жена пошла со мной, так на то ее добрая воля.

Отец захрипел так, будто его ударили в самое сердце, замахнулся на Василя кулаком.

Бились молча и яростно. Хекали, словно кололи сосновые чурки, молотили друг друга каменными кулаками с такой силой, что искры из глаз сыпались, нацеливались ударить в лицо, в душу, в сердце. Нелегко было Василю устоять против медвежьей силы Свирида, не раз и не два сгибался он до земли от удара пудовым кулаком, но сразу же выпрямлялся, как упругая лозина, и все еще стоял — не хотел поступиться ни одной пядью.

Прижав к себе дочку, молчала мачеха, неподвижно сидел в телеге Оксен, хотя у него руки чесались — так хотелось броситься на помощь отцу. Безжалостно трахали кулаки, схлестывались яростно две тени, поднималась густая пыль на избитой дороге, окутывала хозяина и батрака едким туманом, а они все бились и бились, и уже начинало казаться, что конца-края не будет этой схватке: пока будет стоять земля, пока будет светить солнце и будет ходить в небе луна, они каждую ночь будут сходиться на смертный свой поединок, злобные и беспощадные в своем гневе.

Но вот Василь стал уступать. Все чаще бил вслепую, со стоном втягивая воздух в избитую грудь, а хозяин трахал и трахал, вымолачивал из него силу, как зерно из снопа, — и повалился Василь лицом в пыль, хотел встать и не смог, и уже топчет его, бьет в ребра тяжелый, чугунный сапожище.

— Гах! Гах! Гах!.. — выдыхал из себя Свирид нерастраченную ярость. — Гах! Гах! Гах!..

Но батрак уже был неподвижен. От каждого удара слабо вздрагивало распластанное на земле тело, моталась в потемневшей от крови пыли омертвевшая голова.

Тогда Свирид бросил батрака и тяжелой тенью пошел к неверной жене.

— Дай сюда ребенка!

— Не дам! — прошептала мачеха, изо всех сил прижимая к себе дочку, — Не дам! Не дам! — заклинала она неведомо кого, а потом закричала: — Людоньки, спасите! — потому что Свирид уже вырвал у нее ребенка, схватил жену за косу, повалил на землю.

Отчаянный крик мачехи словно разбудил Оксена, вывел из странного оцепенения, охватившего парня с той минуты, как он начал биться с Василем. Лишь на какой-то миг глянули на него синие очи из того странного искусительного сна, а уже Оксен слетел с повозки, повис на отцовой руке, стал вырывать из крепко сжатого кулака намотанные на него волосы.

— Тату, не надо!

— Прочь! — заревел отец, толкая сына в грудь. — Убью!

Глаза его горели сумасшедшим огнем, он, должно быть, не узнавал сейчас сына, но Оксен скорее готов был умереть, чем дать отцу на растерзание мачеху.

— Тату, пустите!

Они долго боролись, пока Оксену не удалось освободить мачехину косу. И отец сразу же пришел в себя. Стоял, тяжело дыша, словно мехами раздувая грудь, а потом бросил сыну:

— Скажи этой сучке, пускай садится на повозку!

Мачеха, пошатываясь, пошла к телеге.

— Да байстрюка своего пускай заберет! — крикнул им вслед Свирид, потому что Олеся, которая сидела в пыли на дороге, уже охрипла от отчаянного плача.

Домой возвращались молча. Не торопили загнанного жеребца, тоненько поскрипывали-всхлипывали колеса, на повозке лежал связанный Василь, а возле него, держа на коленях дочку, закаменела мачеха. Отец сидел в передке, правил конем. За все время он ни разу не оглянулся, не вымолвил ни одного слова.

Похоронной процессией въехали в настежь раскрытые ворота. Свирид молча подошел к амбару, снял пудовый замок с двери, раскрыл ее темную пасть.

— Иди сюда!

И мачеха покорно сошла с повозки, все еще прижимая к себе Олесю, будто в дочке было ее последнее спасение, исчезла в амбаре.

Оксен уже не пытался защищать ее. Он боялся, что отец снова остервенеет от гнева, накинется на мачеху, а так даже лучше, даже надежнее: переночует в амбаре, а утром, глядишь, отец немного одумается.

Замкнув амбар, Свирид пошел в дом, вынес колун и железный клин.

— Тату, что вы хотите делать? — тревожно спросил Оксен: ему показалось, что отец хочет отрубить Василю голову. — Тату, не надо убивать его.

— Не бойся, не убью, и без того сдохнет! — ответил сыну Свирид.

Взял коня за уздечку, повел за собой — покатил мимо дома вниз, к реке.

Вначале Оксен подумал, что отец хочет утопить Василя. «Как бросит в воду, сразу же вытащу», — думал он, идя вслед за повозкой. Решил так не потому, что его сердце болело о Василе, нет, ему нисколько не было жалко этого бродягу, осмелившегося их обесчестить, — он просто боялся, что их будут судить за убийство.

Но Свирид и не думал топить своего врага.

За их усадьбой, над речкой, росла большая верба. Несколько лет тому назад ее обожгло молнией, верба засохла, печально скрипела сухим, оголенным стволом, пока ее не спилили на дрова, оставив высокий пенек. Свирид примерялся и к пеньку, да все руки как-то не доходили, но сегодня он вспомнил про него.

Остановив коня, взял колун, долго топтался возле пенька, искал, где лучше рубануть. Сейчас он был спокоен, будто и не кипел этой сумасшедшей злобой, только страшно светились, мерцали насупленные глаза.

Он нацелился, занес над головой колун, опустил на пенек.

— Гах!..

Сталь впилась в крепкое, узловатое дерево, темная трещина побежала вниз, раздирая цепкие сухожилия.

— Подай клин!

«Что они думают делать?» — спрашивал себя Оксен, следя за тем, как отец забивает клин в дерево. Клин входил в дерево все глубже и глубже, все шире расходились острые края трещины, — казалось, что какой-то допотопный, погрузнувший в землю по шею зверь неохотно разжимает зубастую, как у щуки, пасть.

Но вот отец остановился, бросил колун на землю. Наклонился над пеньком, попробовал засунуть пальцы в щель, — лишь теперь Оксен понял, что задумал отец, и у него даже заболели кончики пальцев, словно он прищемил их.

— Тату, может, не надо?

Отец ничего не ответил. Подошел к повозке, вывалил неподвижное тело Василя.

— А ну, помоги.

Оксен взял Василя за обмякшие ноги, и, когда они вдвоем несли к пеньку батрака, у того болталась запрокинутая назад голова, а руки чертили по траве, скользили по ней еще здоровыми пальцами, будто хотели в последний раз ощутить мягкое прикосновение луговой земли.

Положили батрака возле пенька, лицом к небу. Звезды сеяли на него легкую пыльцу, сердитая луна красной дежей катилась, уплывала за горизонт, — не хотела смотреть на то, что будут делать эти люди, — а Василь лежал, неподвижно, крепко сжав веки на измазанном землей и кровью лице. «Может, он умер?» — подумал Оксен. Отступил было назад, охваченный страхом, но отец приказал:

— Принеси воды. — Очевидно, он не хотел, чтобы потерявший сознание батрак ничего не видел, ничего не слышал.

Оксен послушно спустился вниз, к реке, зачерпнул воды картузом, топя в темной воде дробненькие звездочки, которые дрожащими светлячками усеяли поверхность речки, вернулся назад.

— Лей!

Оксен хлюпнул водой на Василево лицо. У того сразу же задрожали веки, замерцали узкие щелки глаз.

— Живой! — неизвестно чему обрадовался Оксен.

— Принеси еще! — сурово приказал отец.

Пока Оксен еще раз бегал за водой, Василь окончательно пришел в себя. Лежал на спине, широко раскинув руки, вздыхал голой грудью, хватая ртом воздух.

— Лей на грудь.

Оксен вылил воду на грудь.

— А теперь отойди, не мешай.

Свирид стал возле батрака на колени, будто собирался молиться, тихо спросил:

— Василь, ты слышишь меня?

Василь шевельнулся, застонал, повел на Свирида заплывшими глазами.

— Слушай сюда, — сказал Свирид, и голос его с каждым словом становился крепче, наливался тяжелой, свинцовой ненавистью. — Ты украл у меня жену, обесчестил меня перед всем светом, так и я заставлю тебя мучиться до самой смерти! Дай сюда руки!..

Взял Василя за плечи, посадил лицом к пеньку, начал всовывать его ладони в жадно раскрытую пасть. Василь молча вырывался, извиваясь всем телом, а Свирид, навалившись на него и держа руки батрака так, чтобы пальцы оказались в щели, закричал сыну:

— Выбивай клин!

Не помня себя, Оксен схватил колун, ударил по клину раз, другой. Черной стрелой вылетело железо из страшной пасти, Василь дико закричал…

Потерявшего сознание Василя утром нашли сельчане, отвезли в больницу в Хороливку. Там ему отрезали раздавленные пальцы, оставив короткие обрубки с уцелевшим большим и указательным пальцем на правой руке: успел Василь в последнюю минуту немного отдернуть ладонь.

А через неделю Свирид хоронил жену, Оксен — мачеху, а Олеся — родную мать.

Олена, запертая Свиридом в амбаре, так больше и не выходила оттуда. Каждое утро почерневший от ненависти Свирид приносил ей еду — кусок хлеба и кружку воды, — допрашивал, обжигая жену тяжелым взглядом:

— Чей ребенок — мой или Василя?

Мачеха не отвечала. Упрямо сжимала губы и уже не боялась смотреть Свириду в глаза: в ту несчастную ночь она перестала бояться немилого мужа, который до сих пор угнетал ее, заставлял покорно склонять голову.

— Кто? Кто ее отец?.. — хрипел с отчаянной злобой Свирид, подступая к неверной жене с кулаками. — Признавайся, а то вот тут и задушу!

Он протягивал к ней длинные, как у обезьяны, ручищи, растопырив крючковатые пальцы, но Олена не отстранялась, не прятала шею, не закрывала ладонями, только под нежной кожей заметнее начинала биться беззащитная жилка да расширялись, темнели зрачки ее горевших ненавистью глаз. За все годы несчастливого замужества, вечного страха и рабской зависимости она впервые почувствовала власть над мужем и теперь мстила ему этим упрямым молчанием, мстила во вред себе, во вред дочери, назло всему миру, который так жестоко сломал ее жизнь, поглумился над нею.

Была бы ее воля, она спалила бы дотла, уничтожила бы все это ненавистное гнездо — все эти амбары и клуни, кошары и конюшни с их ненасытными ртами, которые изо дня в день сосали из нее кровь, как страшные упыри, лишали и силы и воли, сожгла бы даже себя, лишь бы только вместе с нею сгорел и он, ее палач, ее мучитель, ее смертельный враг.

Она не знала, жив ли Василь или умер, но это уже не так и терзало ее теперь: у нее было предчувствие, что она и сама не выйдет живой из этого амбара. Разве мог Свирид простить ей измену? Разве он сможет когда-нибудь понять ее, он, который с самого начала, с первой же ночи, брал ее как свою собственность, не поинтересовавшись, не спросив, — не противна ли ей такая отвратительная телесная близость? Она должна была только покоряться ему и молчать. Отдаваться ему, когда он того пожелает, рожать ему детей, работать на него, умирать душой и телом, как умирает надрубленная ветка.

Теперь же она видела, как страдал он, и не чувствовала к нему ни капли жалости. Изо всех сил сжимала губы, на все его угрозы и просьбы не отвечала, молчала, молчала. Только один раз не выдержала, бросила ему прямо в лицо:

— Постыл ты мне! Противен!..

Свирид отшатнулся так, будто его ударили по лицу. Постоял, шатаясь, сжимая тяжелые кулаки, а Олену будто прорвало — подступила к нему, бесстрашная в своем гневе и презрении, кривя исхудавшее, почти детское лицо, жгла полными ненависти глазами.

— Я никогда тебя не любила!.. Ты мне всегда был отвратителен, постыл!..

— Замолчи! — сдавленно выдавил из себя Свирид.

— Что, бить будешь? — сузила горящие глаза Олена. — Бей, хоть убей, а я тебя, постылого, терпеть не могу!.. Не тебя я любила, люблю и буду любить, пока мои глаза смотрят!

— Замолчи! — закричал Свирид, но Олена и не думала ему уступать. Она была опьянена собственной смелостью и спешила сейчас сказать ему все, что носила до сих пор на сердце, скрывала от него в душе.

— Смотри сюда… Вот перед святым богом клянусь, — благоговейно перекрестилась Олена, — перед святой матерью божией — не ты мой муж, а Василь!..

С диким ревом метнулся Свирид к жене, сдавил ее шею, изо всей силы ударил в висок, — жена упала как подкошенная.

Когда Оксен вбежал в амбар, все было уже кончено. На полу лежала мачеха, а над нею склонился Свирид, и конвульсивная дрожь пробегала по его большому телу.

Свирида судили в Хороливке, дали восемь лет каторги. А вскоре вслед за Свиридом надели тяжелые кандалы и на Василя. Вернувшись из больницы, он недолго носил в себе неукротимое чувство мести. Выбрал ночь потемнее да и пустил красного петуха под Ивасютину крышу.

Сгорели дом, амбар и сарай, остальное удалось спасти, — хорошо, что ночь была тихая. Оксен без колебаний указал на Василя, во время обыска у него нашли спички, купленные в сельской лавчонке как раз перед пожаром, соседка видела, как в ту ночь Василь Ганжа подкрадывался к дому Ивасют, — и пошел бывший батрак мерить бесконечную дорогу в Сибирь, тем более что дорога эта не так уж была незнакома его бунтовщическому роду: много лет тому назад ее топтал дед вместе с турбаевскими повстанцами…

Вернулся домой Свирид уже совсем старым человеком. Отпустил бороду, словно солдат, злые сибирские морозы выбелили его голову, только густые, косматые брови нависали черными остриями — скрывали от людей глубоко посаженные глаза. Порой Свирид сузит брови, угрюмо сверкнет глазами — как-то нехорошо, не по себе становилось человеку, который встречался с ним в тот момент взглядом.

Оксен выехал встречать отца на станцию. Запряг в новую бричку пару сытых жеребцов, приказал жене положить на пружинное сиденье ковер, — ехал словно на свадьбу, хотел показать отцу, что он, Оксен, все эти восемь лет не терял времени даром: как ни трудно пришлось одному вначале, а он не растерялся, не опустил руки и теперь хозяином едет встречать отца.

Встретились они будто чужие. Оксенова тревожная радость сразу же разбилась о холодные уста, угрюмый вид отца. Свирид, казалось, больше следил за тем, чтобы не украли в толпе тяжелый, кованный железом сундучок, нежели разглядывал сына, а когда Оксен протянул было руку за сундучком, отец с каким-то подозрением сверкнул на него глазом, коротко буркнул:

— Я сам.

Увидев бричку и коней, Свирид спросил:

— Наши?

— Наши, — ответил гордо Оксен.

— А зачем так бросил? Хочешь, чтобы украли?

— Я же вас встречал.

— Невелика цаца, и сам бы нашел тебя… — ответил недовольно отец.

Подошел к коням, похлопал по лоснящейся, туго натянутой коже, пробубнил: «Хороши, крепкие», неодобрительно оглядел бричку.

— Садитесь сюда, тату, тут мягко, на пружинах! — засуетился Оксен.

Старик недоверчиво покосился на сиденье, несколько раз ткнул кулаком в пестрый коврик:

— Дурные деньги завелись?

Оксену словно жару сыпанули в лицо, пшеничные усики передернулись. Обиженно глядя в сторону, ответил:

— Это же я для вас, тату…

— А у меня зад не панский, а мужичий, перины не просит! — отрезал отец. Поднял сундучок на бричку, поставил в ногах, сел на голые доски. — Вот так-то будет лучше.

Долгое время ехали молча. Оксен прятал в себе обиду на отца, а Свирид сидел с безразличным, каким-то сонным видом на огрубевшем, преждевременно постаревшем, изрытом морщинами лице. И позже, когда он спросил, как там, дома, все ли хорошо, и Оксен стал рассказывать о домашних делах, это равнодушное выражение оставалось на лице у отца, сковывало Оксена, мешало ему говорить, и он невольно начал отвечать на скупые отцовы вопросы короткими, вялыми фразами.

Как его жена? Слава богу, здорова. Как дети? Тоже ничего. Как дед? И дед не изменился, такой же, каким и был. Что нового слышно? А что там слышать? Как было, так и есть.

Отец спрашивал, казалось, по обязанности, потому что надо было спросить. И только когда подъехали к хутору, отец беспокойно заерзал на досках, спросил, показывая на желтеющий участок озимых:

— Наше?

— Наше.

— Останови.

Оксен остановил лошадей, тпрукнув и натянув ременные вожжи. Отец тяжело сполз с брички, боком подошел к ниве, наклонился над дозревающей пшеницей, проводя ладонью по колючим чубчикам колосьев. У него задрожали плечи, поникла седая голова, и Оксен, охваченный жалостью к старику, тоже слез с брички, подошел к отцу. Свирид оглянулся на сына — остро и зло блеснули слезы на его глазах, — снова отвернулся и все гладил, гладил, не мог оторвать руки от чубатых колосков пшеницы.

— Там нас и не подпускали к хлебам, — тихо сказал он, и в горле у него заклокотало.

Уже когда подъезжали к своему хутору и навстречу им двинулись высокие тополя и яворы, зеленым прямоугольником выстроившиеся вокруг просторного двора, отец тихо спросил:

— Мачеху… где схоронили?

— Возле матери.

— Поезжай, сын, прямо на кладбище.

Кладбище раскинулось на высоком бугре, утыкав его крестами, усеяв могилами. Одни кресты давно покосились, другие стояли прямо, одни могилы затерялись в высокой траве, другие зеленели продолговатыми четырехугольниками, аккуратно оправленные, выложенные дерном, усеянные цветами. Но все они — и старые, и новые, и давно забытые, и свежие, — все до одной казались такими маленькими, будто здесь хоронили только детей.

А может, и правда все эти люди, умерев, возвращались к родной матери земле, которая их породила, вырастила, всю жизнь кормила и одевала, водила по широкому миру, снова возвращались к ней маленькими детьми, и она, любящая, всепрощающая, принимала их, добрых и злых, искренних и лукавых, принимала в свои вечные объятия и клала рядом — врага с врагом, друга с другом, — умиротворяла раз и навсегда своих беспокойных детей.

Оксен хотел повести отца, показать, где могила, но Свирид возразил:

— Я сам.

— Так я вас хоть подожду.

— Не надо… Поезжай, сын, домой, я скоро приду.

Оксен, проводив глазами отцову сгорбленную фигуру, повернул коней к дому.

Свирид долго еще не возвращался домой. Проходили час за часом, уже и солнце повернуло на запад, а отец будто сам лег в могилу на том кладбище. На столе остывал обед, Оксенова жена, Варвара, нервно мяла фартук в руках, дети ждали-ждали деда, который должен был привезти гостинцы, а потом, схватив по куску хлеба, шмыгнули во двор, только Олеся не отходила от окна, жалась к нему, ждала и тревожилась, боялась встречи, — ведь она не помнила своего отца, не представляла, какой он с виду. С далеких тех дней, когда еще жива была мать, туманным пятном вставало перед ней воспоминание об огромном, всегда суровом, никогда не улыбающемся человеке, которого она очень боялась, — с плачем шла к нему на руки. Время от времени Олеся отрывалась от окна, поворачивала к Оксену худенькое, с острым подбородком и с синими, как у матери, глазами лицо, спрашивала тоненьким голоском:

— Братец, тату скоро придут?

Дед каждый раз при этом все больше и больше сердился на сына: ему хотелось есть.

— Что это за порядки, к чертовой матери! — бурчал он, сердито поблескивая голодными глазками. — Нас бросил, с мертвыми целоваться пошел. Что, мертвые не могут подождать?..

Наконец отец пришел, еще более сгорбившийся и хмурый, нежели при первой встрече с сыном. Не заметил, казалось, ни нового дома из четырех комнат, ни других новшеств на дворе, — какая-то мысль угнетала его, не давала покоя. С таким же отсутствующим видом он сидел и за столом, ел, что дают, пил водку не пьянея, неохотно отвечал на вопросы деда, который, наевшись и выпив, перестал сердиться на сына и все хотел знать, как там, в Сибири, люди живут.

— Да живут, — отвечал с плохо скрытой досадой Свирид.

— И хлеб сеют?

— Да уж не куколь!

— Так как же он на том морозе растет? — искренне удивлялся дед, потому что, по его убеждению, в Сибири не было ни весны, ни лета, только лютовала зима. — Это, значит, там такую пшеницу сеют, что зимой родит?.. А ты привез той пшеницы?

— Зачем она вам?

— Как это зачем? — даже руками ударил о полы дед, пораженный такой бестолковостью сына. — Да засеяли бы — собирали б два урожая: один зимой, другой летом!

Олеся, забившись в угол, боязливо посматривала на бородатого, седоголового дядьку, который был ее отцом. Она чувствовала себя так, словно ее обманули.

Нет, не таким представляла она себе отца, когда мечтала о нем долгими зимними ночами, когда, полная детской обиды на взрослых, звала к себе отца — несла ему свое чистое сердце.

Тот, взлелеянный в детских грезах, отец был чутким и добрым, имел любящие глаза и ласковые руки. Этот же даже не обнял, не улыбнулся ей; нашел ее тяжелым взглядом, как-то сердито позвал:

— Иди сюда!

И когда Олеся робко подошла к нему — у нее при этом забилось сердце и онемели ноги, — когда глянула прямо на отца синими глазами, он даже отшатнулся, прикрыл ее глаза широкой ладонью, легонько оттолкнул:

— Ну, хорошо… Хорошо!.. Иди себе играйся, — так, словно девочка обожгла его своим взглядом.

Больше он ни слова не сказал ей. Не обнял, не приласкал, будто встретил чужого ребенка, а не родную дочь.

«Родную?» — спрашивает себя Свирид, и снова возникает перед ним непокорное лицо Олены, открытой ненавистью горят глаза, обжигают слова: «Не ты мой муж, а Василь…» «Так чья же ты дочь — моя или Василева?» — мысленно спрашивает Свирид притихшую девочку, которая сидит в углу, как божья кара, как вечное проклятие. Многое он отдал бы, чтобы узнать правду! Сегодня над могилой неверной жены стонал-просил: «Скажи!» Но могила упорно молчала. Протягивая руки к небу, молил бога: «Просвети!» Но и бог не откликнулся ему. И он не знал, у кого еще спрашивать, кому молиться, кого просить, — весь мир, казалось ему, восстал против него.

Потому и не слышал он, что говорил ему сын, потому и раздражали его дотошные расспросы старика, давно уже впавшего в детство, и Оксен в конце концов решил, что отец просто устал с дороги и ему надо отдохнуть.

Это была беспокойная, безрадостная ночь.

Дед ворочался на печи, все никак не мог успокоиться из-за того, что Свирид не привез домой сибирской пшеницы, все сердился на несообразительность сына.

Невестка думала, что у свекра тяжелый характер и ей нелегко будет ему угождать. Все молчит, сопит, порой буркнет слово-другое, сверкнет глазами, как волк, — так и пойдет мороз по коже! Настоящий каторжник, только что нет на лбу клейма.

Олеся тихонько плакала, теперь уже звала мысленно мать, а не отца, который так обманул ее надежды.

Свирида одолевали воспоминания, стояли в голове, толпились, заглядывали в глаза — хмурые, нерадостные, а часто и страшные. То он видел труп Олены и как у нее подвернулась рука, когда она упала бездыханная. И как он не выдержал — освободил эту руку, хотя знал, что Олене уже все равно, что ей уже не больно. Но было больно ему, и сейчас снова начинает болеть, словно эта боль дремала в нем все эти восемь лет, а теперь опять проснулась, зашевелилась, поползла по нему гадюкою, качая ядовитой головкой, показывая раздвоенный язычок, — выбирала, куда больнее ужалить.

То к нему приходил Василь, тыкал прямо в глаза укороченные руки, издевательски смеялся: «Ты мне прищемил пальцы, а я твою душу прищемил, потому что ты до самой смерти не узнаешь, чья Олеся дочка!» — «Скажи чья, не мучай меня, не устраивай пытки!» — «Не скажу, — отвечает Василь, — не проси — не скажу, потому что Оленка взяла с меня страшную клятву молчать до могилы». И скрежещет зубами сонный Свирид, стонет и тяжело дышит, а Оксен прислушивается к этим стонам — их слышно даже через дверь, — и ему становится страшно и жалко старика, он ведь догадывается о том, что терзает отца.

Оксен и сам еще недавно только терпел Олесю: не мог простить ей синих, словно подснежники, глаз, подаренных ей матерью. Как встретится с ней взглядом, так и грызанет за сердце старая, невысказанная обида: у него было такое чувство, будто мачеха и ему тоже изменила.

Но однажды поехал Оксен под Новый год в лес — хотел услужить батюшке, привезти ему елку.

Долго ходил между деревьев, увязал в глубоком снегу, пока не выбрался на широкую поляну, окруженную островерхими соснами. Посреди поляны на тоненькой ножке стояла замерзшая елочка — протягивала навстречу ему на зеленых ладошках белые коржики снега, словно просила: «Дядя, купите! Дядя, купите!..» — как это делают детишки городской бедноты в дни ярмарки в Хороливке. Оксен подошел, осмотрел елочку: «Хороша будет», — ударил обухом по тоненькому стволу. То ли дерево, то ли железо ойкнуло, елочка затрепетала, роняя шапку снега, и Оксену вдруг показалось, что деревце пытается убежать от него к тем вон высоким соснам, убежать, схватиться руками за ствол одной из них, зарыться остреньким личиком в кору. Хочет убежать, но не в силах сдвинуться с места: очень уж крепко вмерзла в землю единственная ножка. И безвольно опустились Оксеновы руки, уже поднявшиеся, чтобы рубануть, топор ткнулся острым, хищно расплющенным клювом в мягкий, податливый снег, а не в тоненькое деревце. Оксен и сам не знал, что с ним случилось, только его словно заворожили, а то, может, дед-лесовик, подкравшись сзади, дохнул ему в душу жарким укором: «Смотри, человече, какую красу хочешь убить!» И показалось вдруг Оксену, что меж зеленых густых колючек жалобно светятся-смотрят глазенки, молят его о милосердии.

Оксен со страхом оглянулся, провел ладонью по глазам, отгоняя белый призрак, и больше не осмелился поднять топор. Странное умиление охватило его, почудилось, будто он пожалел чьего-то ребенка, спас ему жизнь. Сам хорошо не понимая, что он делает, смущенно улыбаясь и пожимая плечами, Оксен пригоршнями брал снег и клал на зеленые ладошки елочки. А потом ушел с поляны, стараясь ступать по своему следу — ему жаль было топтать эти нетронутые снеговые наметы, целомудренно белевшие вокруг елочки.

Он сел на сани, надвинул на глаза шапку, дернул вожжами и еще долго мягкая, задумчивая усмешка блуждала на его губах, и он покачивал головой, удивляясь собственной детской растроганности, которая заглянула к нему из далеких тех лет, когда он мог в деревьях, цветах, во всех растениях видеть живые существа, которым было больно так же, как и ему.

Уже выехав из леса, Оксен спохватился, что так и не срубил елочки, но возвращаться не стал: чувствовал, что не сможет сейчас срубить какое-нибудь деревце.

Дома, едва он въехал во двор, Оксен увидел Олесю. Сестра стояла возле обледенелого корыта, сбивала ледяные наросты — сыпала на землю холодный огонь. Она была в старом платке, в Оксеновой ветхой свитке, от холода у нее побелело лицо, скрючились пальцы. Увидев брата, Олеся опустила руку с тяжелым молотком — смотрела прямо на него большими глазами, печально и серьезно. И была она сейчас страшно похожа на ту елочку посреди поляны — такая же трогательно-беззащитная, такая же слабенькая и нежная. Да еще, как нарочно, подняла замерзшую ногу, спрятала ее под свитку. И Оксен, может быть впервые, подумал о том, какое у нее одинокое, безрадостное детство, лишенное материнского тепла, и непривычная нежность тоненькой иголочкой уколола его в сердце — оно защемило, забилось, влажной теплой волной ударило в глаза. «Это же моя сестра, моя кровь, а я не хочу ее знать, отворачиваюсь от нее. А чем она провинилась передо мной?»

Оксен выскочил из саней, пошел к сестре, ласково позвал:

— Олеся!

То ли удивление, то ли страх мелькнул в глазах Олеси. Она качнулась, опустила из-под свитки ногу, шевельнула губами.

— Иди сюда, Олеся!

И когда сестра подошла, несмело подняла на него глаза, он не выдержал — схватил ее на руки, прижал к груди. Она вначале сжалась, замерла испуганно, потом порывисто охватила его шею руками, жарко зашептала ему на ухо: «Братик!.. Братик!..» — и такой жаждой любви повеяло на него в тот момент, таким нерастраченным желанием отдать кому-нибудь свое чистое детское сердце, что Оксен не выдержал, на глазах у него навернулись слезы.

Он плакал и не стыдился своих слез, думая о том, что отныне он станет отцом для своей маленькой сестренки, если настоящий ее отец отрекся от нее.

С того дня Олесю будто подменили. До этого времени нелюдимая, малоразговорчивая, боязливая, она понемногу оттаивала, впервые за свою короткую жизнь обласканная братом. Пока Оксен был в доме или возился по хозяйству во дворе, Олеся ниткой тянулась за ним, старалась быть поближе к нему. Стоит и светит на него голубыми глазами, а то подойдет, тронет его за рукав, и Оксен понимал, что сестре больше ничего от него не нужно, кроме этого легкого прикосновения. А все же спрашивал:

— Ты что, Олеся?

— Так, — отвечала, застыдившись, сестра.

— Ты бы побежала на улицу. Смотри, как там весело играют дети.

— Мне и тут хорошо, — возражала она. — Я лучше вам помогу. — И начинала поднимать тяжелую доску, когда Оксен что-либо мастерил, или бралась за вилы, если он выбрасывал навоз из коровника или конюшни, готовая из сил выбиться, лишь бы только угодить брату.

Однажды она серьезно сказала Оксену:

— Знаете, братец, я никогда не выйду замуж!

Оксен надул щеки, сдерживая смех, отвернулся, делая вид, что старательно разглядывает новые грабли, которые только что смастерил. Потом спросил:

— А это почему же, Олеся?

— Тогда ведь меня куда-нибудь увезут, а я хочу быть здесь, с вами, — объяснила сестра. И, подумав, добавила: — Так что пусть никто и не присылает сватов!

— Хорошо, что ты, сестра, заранее об этом сказала, — с серьезным видом ответил Оксен. — Теперь буду знать, сколько сажать этих гарбузов, а то, не дай боже, не хватит нареченных выпроваживать.

Но смех смехом, а даже жена заметила, как присохла сердцем Олеся к своему взрослому брату.

— Словно какого-то зелья опилась, без тебя дохнуть не может. — И с внезапными ревнивыми нотками в голосе добавила: — Так ты из-за своей сестрицы скоро и родных детей забудешь!

— Грех так говорить, Варвара, — упрекнул жену Оксен. — Она мне родная сестра, отца-матери у нее нет, кому же ее и пожалеть!

— Так ли уж и родная… — поджала губы жена, но Оксен так глянул на нее, что Варвара сразу прикусила язык, молча отошла к печи.

«Нехорошо отец поступает с Олесей», — думал Оксен, лежа рядом с женой. Вспомнил, как сестра ждала отца, как расспрашивала о нем, какие у нее были глаза, когда Оксен однажды рассказал, как отец воевал с турками, и жалко ему стало сестру, и обида брала на отца. «Разве она виновата в том, что учинила когда-то ее мать? И разве не грех перед богом всю свою обиду на жену перекладывать на невинное дитя?..»

Отец вернулся каким-то чужим, еще более суровым и неприветливым, нежели был восемь лет тому назад. Еще тогда прозвали отца по-уличному «басурманом», «турком», хотя отец всегда ходил в церковь. И не раз и не два злобно бросался маленький Оксен в драку, услышав эти позорные прозвища.

Помнит, как однажды, вернувшись домой после очередной такой стычки, спросил отца:

— Тату, а чего они нас не любят?

Отца, казалось, нисколько не удивил вопрос Оксена. Вогнав в колоду топор, он выпрямился, серьезно ответил:

— Потому, сын, что нам завидуют.

— А чего завидуют? — никак не мог понять Оксен.

— Потому, что мы — хозяева, а они — голодранцы. Так уж на этом свете ведется, сын: кто умнее, богаче, тому и завидуют, того и не любят.

— И бьют?

— А ты тоже не смотри в зубы, — поучал отец мальчика. — Тебя бьют, а ты сдачи давай. Тебя ударят раз, а ты его два раза. Теперь, сын, такая жизнь, что, если не будешь держаться на ногах, враз наземь собьют, в землю втопчут…

— Меня не собьют, я сам всех их посбиваю! — похвалился Оксен.

Скупая одобрительная усмешка промелькнула на твердых губах отца. Он оглядел крепкую фигуру сына, заметил воинственные огоньки в серых глазах, ласково ответил:

— Вот так, сын, и живи: не жди, пока тебя первого ударят. В нашем деле кто повалил, того и верх, за того и царь и закон.

Много, очень много лет прошло после этого разговора. Оксен вырос, женился, уже и сам поучает детей, как жить на белом свете, а и до сих пор помнит эти отцовы слова, ставшие для него вторым евангелием. И пусть его ненавидят, как когда-то отца, пусть на него перешло, прилепилось к нему это басурманское прозвище, он ни на йоту не поступится своим, не отдаст, не выпустит из рук, выдерет из горла.

Вернувшись с каторги, Свирид как-то отошел от хозяйства. Стал разводить пасеку. Вначале сажал пчелиные рои в колоды, со временем привез из Яресек несколько ульев, а потом и сам стал их мастерить — ставить под развесистыми яблонями аккуратные пчелиные домики. Построил хороший курень и, как только становилось теплее, перебирался туда. Не приходил домой даже поесть; еду ему носили внуки, а порой и Олеся. Шли узкою тропинкой по саду через густой вишенник и попадали на пасеку, где стояли строгие шеренги ульев с летками, повернутыми к солнцу.

Здесь было чисто, как в доме на рождество или на пасху. Нигде ни соринки, тщательно выкошенная трава стлалась ровным ковром, алебастрово отсвечивали побеленные известью стволы яблонь, солнечные блики не метались испуганными зайчиками, а спокойно ложились золотой фольгой, и детям казалось, что дед прикалывал их к траве, деревьям и ульям. Тут даже задиристый ветер боязливо складывал свои широкие крылья, тихонько покачивался на ветвях деревьев, со страхом поглядывая на широкоплечего хмурого человека, который медленно похаживал в пчелином царстве своем, оглядывая ульи.

И только пчелы чувствовали себя здесь легко и свободно: золотыми пульками пролетали над головами, ткали тоненькие, невидимые струны, наполнявшие воздух тихим гудением, усеивали летки, облепляли соты, — деловитые, трудолюбивые, неутомимые, они с раннего утра до позднего вечера несли и несли мед в свои восковые кельи.

Свирид все больше увлекался пасекой, и Оксен, хотя и упрекал порой отца, что тот совсем безразличен к хозяйству, в душе был доволен: пасека тоже начинала давать немалую прибыль, а отец еще и похвалялся, что будущим летом, если, даст бог, все будет хорошо и они не проморгают рои, будет стоять в саду полная сотня ульев.

При слове «сотня» Оксен даже вздрогнул.

Всюду, куда бы он ни шел, о чем бы ни думал, к нему привязывалась эта цифра. Весомая, соблазнительная, она все больше овладевала им, сделала его почти суеверным. Он даже деньги начал считать сотнями и, если в кармане у него звенело семьдесят, восемьдесят, пятьдесят или сорок копеек, не мог успокоиться, пока не округлял их до сотни.

Когда собирались на ярмарку и жена несла на воз тяжелую кошелку с яйцами, он спрашивал:

— Сколько яиц положила?

— Двадцать с половиной десятков. А что?

— Не могла триста?

— Да откуда ж их взять, если куры не нанесли?

— Тогда пятьдесят оставь дома. Другим разом продадим.

И добивался своего, вез на базар ровно две сотни яиц.

Эта цифра забрала над ним силу с тех пор, как Оксен задумал округлить восемьдесят семь своих десятин до ста. Десять купил как раз перед войной у пана: надоедал его управляющему, возил ему подарки, пока тот не уговорил панка продать тот кусок поля, который прилегал к Ивасютиному, «потому что на нем, скажу я вам, Микола Трохимович, будто черти топтались: что ни посеешь — ничего не родит!..».

Пан, спасибо управляющему, взял небольшую цену. Правда, пришлось еще подбросить управляющему, но все же обошлось дешевле, нежели в том случае, если бы он сунулся прямо к пану.

Теперь осталось докупить всего три десятины. И их не приходилось далеко искать, они были рядом. Вклинились в Ивасютино поле, словно заноза, не давали покою ни днем ни ночью. Если бы они принадлежали пану, то давно бы уже перешли к Оксену: он не постоял бы за ценой, только бы стать собственником этих десятин.

Да, на беду, поле то принадлежало самому упрямому человеку во всей Полтавщине — Протасию Некованому.

Сколько знали Протасия, все он делал не так, как все люди, а наоборот. Еще когда он был маленьким, отец сдирал с него кожу за это ослиное упрямство. Собирается, бывало, Протасий на улицу выйти поиграть с ребятами, а мороз такой стоит, что земля трескается. Отец и говорит:

— Надевай, сынок, кожух и валенки да не забудь рукавицы, а то придешь и без ног и без рук: вишь, какой холодище на дворе.

Протасий, уже начавший надевать валенки, вмиг передумывает:

— И совсем не холодно. Это вам, тату, так только кажется.

— А, вражья душа, так ты отца не хочешь слушаться! — закричит отец, ухватит здоровенную хворостину и начнет хлестать упрямого выродка.

Поревет, поплачет Протасий, а все-таки протянет руки за плохонькими сапогами — ведь на улице «нисколечко не холодно»!

Возвращается с улицы посиневший, пальцы сводит от боли, а ног и совсем не чувствует — стучат, как деревяшки.

— А не говорил ли я тебе, вражья душа, что замерзнешь? — встречал его с укором отец.

— И совсем не замерз, — вызванивая зубами, отвечал упрямец и лез на печь, в горячее просо, выгонять злую боль…

Женился Протасий только потому, что отец советовал ему еще несколько лет подождать, не спешить с этим делом.

— Ты же еще, сынок, молодой, еще и не нагулялся как следует.

— А зачем мне гулять?

Отец взглянул было на кочергу, что с годами заменила кнут, а потом безнадежно махнул рукой.

— По мне, захотел в петлю — суй туда свою дурную голову! Засылай сватов хоть сегодня, если тебе так приспичило!

Протасий не был бы Протасием, если бы не возразил:

— И не сегодня, а завтра.

Отец с досадой вылетел из хаты, схватил новые грабли и изломал их на куски о дубовую колоду.

Женился Протасий, отпустил густые усы, которые, однако, не свисали вниз, как у всех порядочных людей, а упрямо задирались вверх, стремясь проткнуть глаза хозяину, но разума не прибавили ему ни жена, ни годы. Детей у него не было, — возможно, только потому, что другие имели их, — во дворе не было ни пенька, ни деревца. Люди сажали вишни и яблони, груши и сливы, Протасий же поехал куда глаза глядят, навез сосенок и дубков, навтыкал вокруг халупы: «Вырастут — лесом торговать буду!» Лес так и не вырос, молоденькие деревца не прижились, высохли, но Протасий еще долго их не выкапывал: «Приживутся». Люди копали колодцы посреди двора или рыли небольшой колодец возле речки, Протасий же выперся на высокий бугор далеко от дома — и то только потому, что не было вокруг более высокого места. «Там вода будет вкуснее», — ответил он на плач и заклинания своей несчастной жены.

До воды он долго не мог докопаться, хотя и выкопал шахту саженей на двадцать, но лопату не бросил, и однажды его здорово привалило землей. На крик жены сбежались люди, спустились в колодец, откопали Протасия, откачали на свежем воздухе. Протасий поднялся, пошатываясь, подошел к темному провалу, с сожалением сказал:

— Вишь ты, завалился. До воды еще раз копнуть осталось, а он взял и завалился.

И опять полез в колодец.

Вода и правда появилась в тот же день, отчего Протасий еще больше уверовал в свою непогрешимость. Была она, правда, какая-то горьковатая на вкус, даже скот неохотно пил ее, но Протасий твердил, что вкуснее воды не найти даже в Яреськах, не то что на других хуторах.

Не ладилось у Протасия во дворе, не родило и на земле. Хлеба тоже как бы переняли упрямый нрав своего хозяина, и если у Ивасюты буйно колосилась пшеница, то у Протасия едва поднимала над пашней ершистые колоски, словно хотела сказать: «Вот назло не принесу урожая!» Если на соседнем поле от арбузов даже земля прогибалась, то на Протасиевом редкие плети тыкали твердые зеленые кукиши прямо под нос: «А что, вышло по-твоему?» Ивасюта с батраками на воз накладывал такие тяжелые снопы, что колеса трещали в арбах, Протасий же швырял жалкие снопики на убогий возок, да еще и похвалялся перед опечаленной женой:

— Все равно наше зерно будет лучше! И мука более высокого сорта…

С таким человеком и пришлось Оксену иметь дело.

Как-то, встретив Протасия в селе, Оксен пригласил его в шинок. Сам непьющий, Оксен заказал большую кварту горилки, налил полную чарку и одним духом опрокинул ее.

— Крепка царская водичка!

— Да где у черта крепкая, если Янкель ее пополам с водой смешивает? — Протасий, раззявив огромный рот, выплеснул в него горилку из своей чарки, громко клацнул большими, волчьими зубами — Оксена даже передернуло при этом. — Разве это мясо! — продолжал Протасий, беря здоровенный кусок баранины.

— А и правда, — поддакнул догадливо Оксен, — что-то на баранину и не похоже. Хитрит, наверное, Янкель.

— Кто? Янкель? — переспросил Протасий. — Да где ему, дурному, хитрить, если у него для этого уменья не хватает? Разве это шинкарь? Нищий, а не шинкарь. Сам ни гроша за душой не имеет, и дети его в лохмотьях ходят.

— Правду говорите, Протасий, бедно, очень бедно живет наш шинкарь, — пробовал подделаться Оксен к Некованому.

— Да где, человече, бедно, коли у него золота полные мешки! — воскликнул Протасий. — Ого-го! Если бы мне его заработки, я бы и горя не знал!

Совсем сбитый с толку Оксен только рот раскрыл в растерянности: не знал уж, что и сказать, чтобы попасть в тон соседу. Схватив недопитую кварту, потянулся к Протасиевои чарке:

— Выпьем еще по одной.

— Подожди, куда спешить, — остановил его Протасий, но только Оксен поставил кварту на место, как тот уже раздумал: — А впрочем, оно можно и выпить, греха большого не будет.

За второй квартой, хорошо изучив Протасиев характер, Оксен дипломатично начал:

— Проходил я мимо вашего поля — хороша земелька у вас, Протасий. Чернозем, куда ни ткни…

— Какой там у черта чернозем, один супесок!

— Но родит все же там неплохо.

— Родило бы у вас так, давно зубы на полку положили бы!

— Ну, не знаю, как вы, а я от такого клина ни за что бы не отказался, — гнул свою линию Оксен. — Вот давали бы мне хоть и триста рублей — не продал бы!

— А я и думать не стал бы, продал бы! — горячо воскликнул Протасий.

У Оксена забилось сердце, задрожали руки. Он помолчал, чтобы успокоить волнение, и с самым равнодушным видом спросил:

— А сколько бы вы, Протасий, к примеру, за свой участок взяли?

— Кто? Я?

— Да вы же, Протасий, вы! Какую бы вы, к примеру, назначили цену?

— А зачем мне ее назначать?

— Да вы же не против того, чтобы свое поле продать? — начал горячиться Оксен.

— Да за каким чертом я его продавать буду?

— Да вы же сами только что сказали, что продали б! — рассердился наконец Оксен.

— Я?.. Я сказал? Да что я, глупый, чтобы такое вам сказать!

Оксену не оставалось ничего другого, как расплатиться с шинкарем за понапрасну затеянное угощение, надвинуть шапку на лоб и сердито ретироваться из шинка.

Приобрести этот участок поля помогла Оксену война. Протасия мобилизовали через неделю после того, как батюшка зачитал притихшим, понурым селянам царский «манихвест», и он как ушел на фронт, так будто в воду канул — ни слуху ни духу. Несчастная жена его бегала к другим солдаткам, просила написать — спросить у своих мужей, где ее «золотко», и через какое-то время ей ответили, что Протасий пока что живой-здоровый, а писать домой и не собирается: «Зачем писать, коли я живой? Как убьют, тогда и без меня напишут».

Вот так и переписывалась жена с Протасием — через чужих жен и их мужей.

Весной она лишилась коня. Выпустила голодную скотинку на пастбище, та объелась росной травы, а утром неподвижно лежала посреди конюшни. Когда земляки узнали об этом из писем своих жен и сказали Протасию, тот ответил: «Чего это я по скотине убиваться буду, коли тут о людях плакать слез не хватает? Дай бог, вернусь живым — другую лошадь заведем». Но на это надежды было мало, хотя Протасий твердо верил, что его «ни поранит, ни убьет». Ходил по траншеям, словно по улицам в своем селе, — не пригибался, хотя пули так и свистели вокруг его серой солдатской шапки, а потом выли голодно и злобно, стонали, пролетев мимо.

— Тебе, подлец, што, жизни не жалко? — кричал на Протасия взбешенный взводный. — Не видишь разве, как он стреляет?

— Так она же, ваше благородие, все мимо летит, — спокойно отвечал Протасий и пёр себе дальше, дразня высокой шапкой вражеские пули, которые злобными шершнями носились вокруг.

И одна таки уцелила — черкнула по упрямой голове, даже в глазах потемнело, и покатилась пробитая шапка вниз, и сам Протасий, заливаясь кровью, мягко осел на расквасившееся от частых дождей дно неуютной, похожей на длинную могилу траншеи.

— Это, видать, не немецкая… — успел еще прошептать он, теряя сознание.

Как тяжелораненого, его отправили в далекий тыловой госпиталь, а жене написали, что Протасий, слава богу, живой, что пуля его пожалела, только поковыряла черепок, а «мозгив не затронула». Была в том письме скрытая зависть к земляку, которому повезло — вылеживается он теперь, как тот пан, на белых простынях, глядишь, доживет еще до конца этой проклятой войны, которой конца-краю не видно. Но Протасиева жена не воевала на фронте, не гнила в окопах, не повисала на колючей проволоке, прошитая вражескими пулями, поэтому до нее эта зависть не дошла: охватила женщина свою голову руками, заголосила, будто по покойнику.

Но плачь не плачь, а жить как-то надо. Весна кончалась, кто смог, давно уже отсеялся, Протасиха же вскопала лопатой огород, посадила картошку, тыкву, фасоль, лук, посеяла укропу, петрушки и морковки, чтобы было чем заправлять супы да борщи, на поле же махнула рукой; поправится хозяин, вернется домой — тогда уж пускай сам дает ему лад.

Так и осталось бы это поле невспаханным и незасеянным. Зарастало бы оно пыреем, высоким, в рост человека, бурьяном, служило бы приютом для волчьих стай, дичало бы не один год и не два, — ведь что могут с ним сделать слабые женские руки? Так и лежало бы оно заброшенное, выделялось бы мрачною заплатой на праздничном золотистом ковре Ивасютиных хлебов, если бы не Оксен: не мог он видеть такое запустение на выношенном в мечтах участке и однажды пошел к Протасиевой жене.

На другой день Оксен уже пахал вместе со старшим сыном Протасиеву ниву. Трещал, цеплялся глубокими корнями на землю пырей, в плотные колтуны сплетался бурьян, волы, шагая в борозде, выгибали от натуги сильные спины. Оксен крепко держал рукоятки, и резал острый лемех всю эту зеленую нечисть, выворачивал к солнцу жирные скибы чернозема — поле снова становилось полем, а не рассадником бурьяна.

Осенью Оксен еще раз перепахал ту ниву, густой бороной повыдергивал весь бурьян, засеял озимыми — отборным зерном. Протасиха уж не знала, как его и благодарить: Оксен пообещал ей выделить половину из будущего урожая.

Но так и не пришлось женщине попробовать обещанного хлеба. То ли пуля что-то перевернула в голове ее мужа, то ли, может, бог, листая старые книги с записями молитв, наткнулся на Оксенову просьбу наслать на упрямца просветление — продать ему, Оксену, поле, а может, и сам батюшка при случае упрекнул всевышнего, который не прислушался к самому верному рабу своему, только впервые за всю войну получила жена от Протасия письмо.

Протасий писал собственной рукой, что он, слава богу, жив и здоров и понемногу поправляется, что харчи тут плохие, все «булон да булон», похлебаешь — только кишки прополощешь, а чтобы дать раненому воину кусок сала или миску борща, «дак про это тут и не заикайся». От тех «булонов» он еще очень слабый и приказывает ей продать поле, потому что сказал ему один умный человек, что как только закончится война, то выйдет указ всех солдат бесплатно наделять землей — по десять десятин на брата. Половину тех денег она пусть перешлет ему на «усиление» питания, а половину пусть оставит себе, — ведь он знает, что ей живется там не сладко.

«А поле наше купит Оксен, только ты с ним, глупая женщина, крепко торгуйся, он тебе скажет одну цену, а ты ему другую, потому что у него зимой снега не выпросишь, с чем и до свидания. Протасий».

Поплакала, посмеялась, слушая это письмо, Некованая да и пошла к Оксену.

Хотя у Оксена и ёкнуло сердце, когда он выслушал Мокрину, однако он сделал вид, что не очень заинтересован в покупке Протасиева поля.

— Сейчас ведь, Мокрина, война, каждый думает только о том, как бы самому это лихое время пересидеть, а не то чтобы там покупать что-то.

— Верно, верно, — покивала головой Мокрина, соглашаясь с богатеем. Повела глазами по большой комнате с крашеным полом, с городским кожаным диваном, с крепким дубовым столом, застланным такой красивой скатертью, что просто глаз не оторвешь, подумала про себя: «Живут же люди!» — Только Протасий написал мне, что вы когда-то хотели у него купить…

— Э, когда это было! — небрежно махнул рукой Оксен. — Это было, Мокрина, другое время, тогда о другом и думали. А теперь — сегодня жив, а завтра, может, и богу душу отдашь.

— Что правда, то правда, — снова покивала головой Мокрина. — Только Протасий написал, чтоб я к вам пришла, так вот я к вам и пришла…

— Что же нам делать, Мокрина? — Оксен сделал вид, что он растерян. — И вас мне жалко, но и себя не хочется обижать.

Мокрина на этот раз промолчала. Сидела, высокая, худая, с потемневшим лицом, точно святая Варвара вон на той иконе, что в самом низу киота, печально смотрела большими, угасшими от тяжких испытаний и ежедневных нерадостных забот глазами. Каким-то безразличием, тупой покорностью веяло от всей ее иссохшей фигуры, будто она говорила: «Мне все равно, купите вы эту землю или не купите, но если Протасий написал, то я все-таки должна была прийти к вам».

— Сами же, наверно, знаете, какие теперь могут быть достатки, — продолжал Оксен. — Все съедает война, все в ее пасть пихаем. На одного бога только и осталась надежда, если бог не смилостивится над нами, все до одного пропадем! Не от голоду, так от болезней, эпидемий всяких…

«Ну, вы еще не так скоро пропадете!» — будто хотела сказать, повела на Оксена глазами Мокрина. Однако привычно вздохнула, печально покачала головой.

— Верно, верно, святую правду говорите. Только вот Протасий все пишет и пишет: иди, Мокрина, да спроси, не хочут ли купить, — так я вот и пришла.

— Вишь, теперь он умным стал, ваш Протасий! — не удержался, упрекнул Оксен. — А тогда, бывало, и не подступись к нему.

— Верно, верно… Только вот он пишет: иди к Оксену… А если что не так, то вы уж звиняйте.

Мокрина вдруг поднялась, вытерла тыльной стороной ладони сухие губы, померцала темными глазами на Оксена.

— Так бывайте здоровы!

— Постойте, чего же вы?.. — испугался Оксен. Вскочил, взял Мокрину за руку, опять посадил на лавку. — Я ж не сказал, что совсем не хочу покупать.

Мокрина покорно, равнодушно подчинилась, села. Что ж, она может и посидеть, ей спешить некуда, малые дети не пищат на печи, а коровы, слава богу, спокон веку не было, доить нечего. Если бы Протасий не написал, она сюда и не пришла бы. А то вот пишет и пишет: пойди продай поле Оксену…

Оксен нервно постучал пальцами по столу, искоса поглядывая на женщину. Наконец, проглотив слюну, набежавшую в рот так, словно он три дня ничего не ел, осторожно спросил:

— А сколько вы, к примеру, за эту земельку запросили бы?

Мокрина словно очнулась от глубокого сна. Провела тыльной стороной ладони по бескровным губам, посмотрела на Оксена так, будто не расслышала его слов или не поняла.

— Вот если бы я и правда захотел у вас купить, сколько бы вы запросили с меня? — повторил Оксен и сразу же, испугавшись, что выдал себя, сказал: — Только примите во внимание, Мокрина, сейчас с деньжатами трудно! Ой, как трудно!..

Мокрина сухой рукой, будто смычком, снова провела по губам, как бы собираясь заиграть на них. Сколько она хотела бы? А откуда ей, глупой бабе, знать об этом? Разве она торговала когда этой землей, продавала или покупала, чтоб сейчас знать, что стоит ее нива? Могла бы точно сказать, сколько пролила на ней пота, сколько ночей недоспала, сколько здоровья потратила, вспахивая, засеивая ее, убирая урожай, потому что все это было, тому свидетели вот эти корявые и жесткие, как подошва, ладони, эта плоская грудь, эта сутулая фигура и преждевременно поблекшее лицо с сухими, потрескавшимися губами. А сколько стоит эта нива, она не знает. Чего не знает, того не знает. Не написал об этом и Протасий. Сказал только: «Крепко торгуйся!» А как она будет «крепко» торговаться, если не может даже цену назвать?

Наконец Мокрину как бы осенило:

— Так уж вы скажите, Оксен, сколько хотите дать?

— Вот тебе и раз! — развел руками Оксен. — Где же это видано было, чтобы покупатель да назначал цену? Вы видели что-нибудь такое на ярмарке, Мокрина?

Но Мокрину уже трудно было сбить с того пенечка, на который она взобралась. С чисто женской логикой, отвергающей все доводы здравого смысла, она твердила одно:

— Говорите уж вы, Оксен.

И Оксен вынужден был сдаться. Что ты сделаешь с глупой бабой, если ей так захотелось? А может, оно и лучше? Видать, она не знает настоящей цены своего поля, потому и не хочет ее называть!

Повеселевший Оксен начинает издалека:

— Вы сами знаете, Мокрина, что земля на вашем поле не очень того… А если прямо сказать — плохонькая землица. Там спокон веку ничего как следует не родило. Не родило ведь?

— Да, не родило, — соглашается Мокрина и пробует воспроизвести на губах тоскливую мелодию, проводит по ним рукой.

— Ну вот… Какая земля, такая ей и цена. Ведь если вы покупаете хорошую корову, то платите одни деньги, а если покупаете плохую, платите другие… Ведь так?

Мокрине никогда не приходилось покупать корову, тем более охотно соглашается она с богатеем.

— Так как вы думаете, Мокрина, могу ли я дать много денег за эту вашу землю? — тянет Оксен, потому что, по правде говоря, его немного мучит совесть. Конечно, он хорошо знает: земля на том поле нисколько не хуже, чем на его полях, — чернозем жирный, хоть на хлеб его намазывай. И уже кажется Оксену, что даже бог, как он ни благосклонен к нему, и тот с укором посматривает с иконы на хозяина дома. «Господи, если куплю землю по сходной цене, поставлю тебе сотню свечей, — пообещал Оксен. — Ты же сам, господи, видишь: лежит та земелька необработанная, нет от нее никакой пользы людям. А ты же сотворил землю для того, чтобы ее пахали, чтобы ее засевали… Потому и не могу я видеть, как пустует земля».

Суровый лик бога как будто становится мягче. Оксен встает, поправляет фитиль в лампаде, набожно крестится. Крестится вслед за ним и Мокрина.

— Мне не так уже и надобна эта ваша земелька, со своей едва управляюсь, — лукавит сам с собой Оксен. Он искренне сейчас верит в то, что одно только сочувствие к бедной женщине руководит им, вынуждает помочь ей, выручить из беды. А все же лучше было бы, чтобы она назвала хоть какую-нибудь цену. Пусть даже немного выше той, которую он собирается ей предложить. Не пожалел бы лишней копейки, только бы остаться чистым перед богом.

Но Мокрина не слезает с пенечка:

— Да уже вы говорите, сколько. Если бы тут был Протасий, он бы сказал, а так уж говорите вы.

«Поставлю сто свечек и пожертвую десять рублей на храм», — в последний раз обращается к богу Оксен и называет цену.

Цепа смехотворно низкая. Такую цену Оксен не осмелился предложить даже помещику после того, как позолотил ручку его управляющему. Но так уж повелось исстари, что один набивает цену, а другой сбивает ее. Так почему же должен отступать от этого обычая Оксен? Вот Мокрина подумает-подумает да и скажет свою вдвое, втрое высшую цену, вот тогда они и начнут торговаться… Но почему она так долго молчит? Возможно, она не расслышала?

Но Мокрина расслышала, только не знает, много это или мало. Ведь она же никогда не торговала землей. Вот если бы это были яйца, или куры, или гуси — о, тут бы она за себя постояла! Назвала бы цену и стояла за нее до конца. А землю ей продавать не приходилось. Чего не продавала, того не продавала.

Но Протасий написал: «Крепко торгуйся», и она должна торговаться. Она поднимает на кулака выцветшие глаза, несмело спрашивает:

— А вы не могли бы еще накинуть?

— По скольку же, Мокрина? — надрывает свое сердце Оксен.

— Да-а… хоть по десять рублей.

Сказала и сама испугалась. А ну как Оксен рассердится, не захочет больше с ней и говорить!

— По десять? — переспрашивает Оксен, — Гм, по десять… Ну что же, Мокрина, пусть уж будет по-вашему, а то я, признаться, торговаться не люблю… А теперь, как водится, и запить это дело не грех.

Обрадованный покупкой, Оксен достает бутылку, две чарки, миску с тоненько нарезанным салом, луком и огурцами.

— За здоровье вашего мужа, Мокрина! Пусть ему будет удача, чтоб вернулся, домой живым!

Мокрина никогда не пила горилки, но за Протасия нельзя было не выпить. Конечно же нельзя. Как вспомнит про какие-то там «булоны», которыми морят ее мужа в далекой Московии, так горький ком и перехватывает горло.

Хмель от крепкой горилки сразу бросается в голову; Мокрина тихо смеется, пытается взять кружочек огурца, но он выскальзывает из пальцев.

— Да вы сало берите, Мокрина, не церемоньтесь! — гостеприимно угощает ее Оксен. Глаза его празднично светятся, он с приязнью смотрит на женщину. И, чтобы сделать ей приятное, начинает расхваливать ее мужа: — Хороший человек ваш муж, Мокрина. Набожный, смирный, никогда никому зла не сделал. Такой и у бога в сердце и у людей в почете.

— А, такой, такой! — растроганная, вытирает слезы Мокрина. — Он, Протасий, такой…

— Вот пошел на войну и там добрым воином стал, — продолжает Оксен. — Начальство им довольно, глядишь, еще «Георгия» домой принесет… Что ж, царь нас, детей своих, не забывает… Вы думаете, Мокрина, я тоже воевать не хотел? Так начальство же не пустило, сказало: ты у отца один, у тебя молотилка, вот и обмолачивай людям хлеб да засевай свою землю, так как солдатам тоже что-то есть надо. Вот и должен был остаться, если начальство повелело. Ведь на то оно над нами и поставлено, чтобы мы его слушались…

— А, так, так, — привычно поддакивает Мокрина, мало понимая, о чем говорит Оксен: казалось, в ее затуманенную голову влетел вдруг шмель, гудит и гудит там, мешает слушать.

— Так выпьем еще по одной — за дорогих наших воинов!

Мокрина уже поднесла было ко рту чарку, да вдруг оставила, поджала губы.

Ее охватило подозрение. Не хочет ли Оксен споить ее, чтобы не отдавать все деньги? Скажет потом, что была пьяна, где-то по дороге потеряла, — кто ее будет слушать, кто ей, бедной женщине, поверит?

Мокрина отодвигает подальше от себя чарку, осторожно кладет ненадкушенный кусочек сала на край поливной миски.

— Спасибо вам за угощение, а я больше пить не буду… — И, немного поколебавшись, спрашивает: — Так деньги вы сейчас отдадите или, может, завтра за ними прийти?

— Деньги? — искренне удивляется Оксен. — Так мы же, Мокрина, еще и купчей не составили. Вот поедем с вами в город, подпишем купчую, а тогда уж я и отдам ваши деньги.

На Мокринином лице такое нескрываемое разочарование, что Оксен снова пугается, как бы женщина не передумала.

— Впрочем, ладно, где уж мое не пропадало, дам я вам сегодня задаток… Учтите — это только для вас делаю, Мокрина. Другому и копейки вперед не дал бы. Ведь теперь, знаете, какие люди пошли: возьмет — да и поминай как звали!

Оксен поднимается, идет к большому пузатому сундуку, что стоит под окном. Осторожно снимает ковер, отмыкает внутренний, со звоном, замок, поднимает тяжелую крышку, обклеенную цветными картинками лубочных изданий. И хотя Оксен встал так, чтобы закрыть широкой спиной сундук, Мокрина все же находит способ кинуть в него глазом.

«Боже, сколько добра у человека! — тихонько ахает она. — Если бы мне хоть десятую часть этого, я бы и горя не знала!»

Оксен достает из ящичка тяжелый дедов кошелек и, уже совсем отвернувшись от женщины, звякает стальным запором — открывает крепко сомкнутые дужки.

Он долго шелестит бумажками — отбирает более потертые. Зачем бедняку новые деньги? Все равно они не удержатся у него, не лягут на дно полного сундука, а покрутятся-покрутятся меж пальцев, да и будь здоров.

— Вот вам, Мокрина, целых пятьдесят рублей задатку! — Оксен кладет перед женщиной помятые кредитки. — А остальные отдам, когда подпишем купчую.

Дрожащими пальцами пересчитывает Мокрина деньги. Раскладывает на пять равных кучек — по десять рублей, так как умеет считать только до десяти. Потом набожно завязывает в уголок платка, зажимает в темный кулак: теперь легче оторвать у нее руку, нежели вырвать деньги.

— Так я уж пойду, — говорит она, боясь, что Оксен раздумает и отберет этот задаток.

— Идите с богом! — желает ей счастья Оксен и, провожая женщину, еще раз напоминает: — Глядите же, завтра поедем в город!

А под вечер, когда уставшее за день солнце, отдав тепло Ивасютиным нивам, спешило опуститься на отдых за горизонт, Оксен стоял посреди только что купленного поля. Вокруг лоснилась пашня, как бы ласково хлюпала невысокими длинными волнами, а он стоял, обрызганный вечерним солнцем, превращенный его лучами в бронзу и медь, тяжелый, неподвижный, вросший в землю, и не было, казалось, такой силы на свете, которая сдвинула бы его с места, заставила бы его поступиться, отдать хоть кусочек земли.

Где-то в своей хате еще раз пересчитывала деньги Мокрина, раскладывая их на маленькие кучки. Где-то хлебал опостылевшие «булоны» Протасий и ждал от своей жены помощи «на усиление питания». Где-то ползали в залитых вонючей грязью окопах его земляки — «расейские солдатики», бежали в атаку, падали, захлебываясь собственной кровью, с застрявшим криком в горле повисали на колючей проволоке, догнивали в братских могилах, стонали в госпиталях и умирали от голода в бараках для военнопленных. Где-то гнулся возле вагранки, пышущей адским жаром, Василь Ганжа, который не захотел после каторги возвращаться домой, подался искать лучшей доли в Донбасс. А он, Оксен Ивасюта, стоит на своем поле, посреди своих ста десятин, о которых он столько мечтал, и никогда еще ему не дышалось так свободно и легко, и уже иные искусительные думки вьются в его голове, затуманивают ее приятным, легким туманом.

«Господи, не введи во искушение…» — привычно шепчут Оксеновы уста, так как удваиваются, утраиваются в его воображении отары овец, коней, волов, коров и свиней, которыми и без того заполнен его большой двор.

Это были самые счастливые минуты в жизни Оксена, и они запечатлелись в его сердце живым, неувядающим воспоминанием.

А потом все начало рушиться, перемещаться, наползать одно на другое, точно в дни весеннего половодья, когда крепкий и надежный, казалось бы, ледяной покров на реке вдруг поползет, затрещит, закачается у тебя под ногами, все быстрее и быстрее понесется вниз по течению — и горе тебе, неосмотрительный человек, если ты не успеешь добежать до берега, отыскать хоть кусочек твердой, надежной земли! Вмиг сомнет тебя, сломает, затрет между льдинами, захлестнет черной, как смола, водой, ошпарит холодным душем, и только твой отчаянный птичий крик пронесется над страшным пенящимся водоворотом, — оглянутся люди, а от тебя уже и следа не осталось, лишь наползают, злобно лезут одна на другую льдины да яростно кипит, бушует вода.

Свирид Ивасюта был первым, кого захватил тот страшный ледоход.

Еще в шестнадцатом по глубоким яругам и глухим хуторам начали скрываться «зеленые» — первые ласточки неблагополучного положения на фронтах. Большинство дезертиров просто прятались — отсиживались до лучших времен, а часть из них, озлобленная, разложившаяся на фронтах, группировалась в банды, выходила на дорогу с «бонбами», обрезами и «гвинтами» — винтовками, а порой и с пулеметом, встречала пешего и конного, а со временем начинала шастать и по хуторам, вытрясать душу из богатых мужиков. И не раз, не два темной ночью вырывалось из разбитого окна отчаянное: «Спа-си-и-те!» — катилось степью и затихало, бессильное, так и не найдя отклика, где-то на холодной, неприветливой пашне.

Услышав о появлении одной из таких банд, Оксен навесил на окна толстые дубовые ставни, прикрепив к ним железные болты — до утра не перегрызешь, — а к дверям приладил пудовые засовы. На ночь спускали с цепи двух привезенных аж из-под Яресек волкодавов: налетит такой — прощайся, человече, с жизнью! Ложась спать, Оксен клал возле себя острый топор, а Свирид достал из кладовой дедову гаковницу, вытер с нее пыль, вставил новый кремень, насек полмешка дроби из толстых ржавых гвоздей, припас литровую банку пороха да и спрятал весь этот арсенал на печи, «чтобы всегда был под рукой». Бедная Оксенова жена после этого боялась туда ткнуться, волчьим глазом светило на нее это страшилище: загремит — не соберешь костей! А дед, вспомнив прошлое, все рассказывал, как он стрелял когда-то из этой гаковницы по волкам, те даже хвосты теряли от страха, убегая.

— Теперички разве ружья! Вот раньше были ружья, — как стрельнет, так и душа из тебя вон!

Бандиты налетели не ночью, когда их можно было ожидать, а среди бела дня. Оксена не было дома, еще с вечера уехал вместе с Олесей и старшим сыном Иваном на маслобойню — в десяти верстах от дома — и должен был вернуться после обеда. Отец, дед и младший Оксенов сын Алексей как раз завтракали, а Варвара управлялась возле большой дежи, вымешивая тесто, когда во дворе залаяли собаки, прозвучал топот копыт, матерная ругань, один за другим ударили выстрелы, разнесся предсмертный собачий визг, за окном быстрыми тенями промелькнули какие-то люди, ударили в наружные двери чем-то тяжелым, должно быть прикладом, ворвались в дом — все в военной форме, увешанные оружием, заросшие, страшные, наполнили комнату запахом прелых портянок, конской сбруи, крепкого водочного перегара.

— Кто хозяин?!

Варвара как стояла, так и окаменела возле дежи, только крупные росинки пота вмиг усеяли лоб, задрожали, свисая с изломанных страхом бровей. Дед уронил ложку, она громко стукнулась о дубовую крышку стола, брызнула молочной кашей, а у самого деда мертво обвисла нижняя челюсть, зачернел беззубый рот. Алексей притих, как птенец, только поблескивал испуганно черными, как терн, глазами. Один Свирид сохранил более или менее спокойное выражение на своем всегда хмуром лице.

— Вы хоть бы шапки снимали, входя в дом! — укоряюще молвил он. Встал за столом, почти доставая головой до потолка, повел рукой на образа: — Людей не стыдно — бога побойтесь!

— А вот мы тебе язык укоротим! — пообещал Свириду самый высокий из бандитов. Ростом он мог бы помериться со Свиридом, только был у́же в плечах, тоньше в талии и имел удивительно маленькое, подвижное, беспокойное лицо. Он был, наверно, у них атаманом, потому что приказал: — А ну, заприте всех в кладовой, кроме хозяина!

Деда вывели под руки, Алексей, тихо всхлипывая (плакать громко он не решался), дергал мать за юбку: «Мамо, пошли… Мамо, пошли…» — а Варвара никак не могла выдернуть из дежи руки: тесто будто закаменело, не отпускало ее.

— А ты что тут копаешься? — подошел к ней атаман.

Варвара задрожала, шевельнула бескровными губами.

— Да не бойся! — засмеялся бандит, явно потешаясь над страхом женщины. — Я таких, как ты, не кусаю… Хлеб собралась печь?

— Пироги, — еле смогла выговорить слово Варвара.

— Пироги? С капустой?

Высокий жадно втянул носом воздух, заглянул в дежу, потыкал в белое пышное тесто грязным, прокуренным пальцем.

— А что, хлопцы, попробуем и мы пирогов? — обратился он к своим спутникам. — Не одним же богатеям наслаждаться ими! — И под одобрительные возгласы и смех приказал бандиту, который уже взял Варвару за плечи: — Женщину оставь, пускай напечет нам пирогов, пока мы с хозяином словом перекинемся.

Непослушными, дрожащими пальцами выгребала Варвара на стол тесто, молилась про себя: «Господи, спаси!.. Господи, заступись!..» Стиснула зубы, рада была и уши закрыть, и глаза, оглохнуть и ослепнуть, потому что бандиты уже занялись Свиридом.

— Где спрятаны деньги?

— Куда девал золото?

Разбили сундук, вывалили все на пол, выпотрошили кошелек, но этого им было мало.

И опять они подступили к Свириду:

— Признавайся, зануда, куда девал золото?

Свирид стоял на своем: золота у них не было и нет.

— Не было, говоришь? — переспросил высокий и недобро усмехнулся. — У тебя, хозяин, короткая память, придется поворошить ее… А ну, хлопцы, свяжите ему руки, чтобы не брыкался!

Свириду заломили руки за спину, крепко стянули вожжами.

— Тащите к печи!

Подтянули старика к печи, посадили на скамью, вцепились в плечи.

— Так нет, говоришь, золота?

— Нет, — ответил Свирид, глядя прямо в печь, которая полыхала, дышала невыносимым жаром, где плавились кровавым золотом дубовые угли.

— Нет?

— Вот клянусь богом — нет.

— А ты не спеши клясться, не греши перед богом, — зловеще уговаривал Свирида высокий. — А ну, хлопцы, помогите хозяину вспомнить, куда он спрятал свое золото!

Бандиты схватили железную заслонку, нагребли на нее раскаленных углей, положили возле Свиридовых ног.

— Ставьте, хлопцы, его ноги — пускай погреется!

Свирид дернулся изо всех сил, побледнел как смерть, застонал.

— Хватит, хлопцы, хватит, — приказал атаман, не спускавший глаз со Свирида. — Вижу, что хозяин уже что-то вспомнил.

Свирид дышал тяжело, с хрипом. Водил помутневшими от боли глазами, — должно быть, ничего не видел сейчас. Но вот он встретился взглядом с цепкими глазками атамана, и глаза его налились такой ненавистью, что бандит даже отшатнулся.

— Ого! Так где же, хозяин, твое золото?

Свирид повел глазами по комнате, задержал взгляд на печи. Какая-то мысль мелькнула в его глазах, затрепетала жарко и мстительно.

— Развяжите.

— А скажешь, где золото?

— Скажу.

— Вот это другой коленкор! — обрадовался высокий. — Люблю, когда к людям возвращается память!

Свирида развязали, он, опираясь руками на скамью, попробовал встать на обожженные ноги, но не смог.

— Подсадите меня на печь… там золото…

Свирид возился на огромной печи, а бандиты нетерпеливо ждали внизу. Особенно проявлял нетерпение высокий: становился на цыпочки и, вытягивая длинную шею, пытался заглянуть на печь, торопил, посверкивая золотыми огоньками в глазах:

— Хозяин, скоро там?

— Сейчас, — глухо, как из могилы, отзывался Свирид.

— Достаешь там, хозяин?

— Сейчас достану!

Свирид натряс на полку гаковницы пороху, взвел стальной курок, перекрестился, прижал тяжелый приклад к плечу.

— Забирай, атаман, свое золото!

Атаман торопливо вскочил на нары, потянулся к Свириду, подставил руки.

Стоголосой пушкой грохнула гаковница, оглушила всех, кто был в хате. Атамановой головы как не бывало, упало на пол обезглавленное тело с коротко обрубленной, как у цыпленка, шеей.

Варвара покачнулась, согнулась пополам, цепляясь руками за стол, осела на пол, провалилась в темноту. Свекор, пока его стащили с печи, успел еще двоим раздробить головы тяжелым прикладом гаковницы, а третьему железными пальцами сломал шею, но бандитов было много, всех не передушишь, гуртом навалились на него, связали, потянули, как собаку, к реке и долго отводили душу, терзали под вербами.

О незваных гостях сообщил Оксену соседский мальчик — примчался на маслобойню на лошади. Оксен, вскочив на повозку, подгонял жеребцов, не жалея кнута, а Иван, который успел вскочить вслед за отцом, изо всех сил держался за грядки.

С горы до хутора кони не бежали — летели, распластавшись в сумасшедшем галопе. Ветер обрывал с них клочья пены, брызгал прямо в лицо Оксену горячим дождем.

Прогремели под колесами разбитые ворота. Вытянутыми тенями промелькнули мимо клуня, кошара, сарай, кони обогнули их и остановились на месте. Не успел еще Иван повернуться, как Оксен, схватив топор, спрыгнул с телеги. Простоволосый, задыхаясь, вскочил в хату, в черный провал дверей, и застыл на пороге: на залитом кровью полу валялись трупы бандитов, а возле стола, на полу, сидела Варвара и из теста, перемазанного кровью, делала пироги…

Оксен нашел отца под вербами. Весь изрезанный, с изорванной кожей, которая кровавыми лоскутами свисала с груди, с черными провалами выколотых глаз, Свирид еще дышал — не хотел так легко поддаваться смерти. Его осторожно перенесли в дом, положили на скамью, прямо на голое окровавленное тело накинули мокрую скатерть, все время поливали ее водой, и Свирид через какое-то время пришел в сознание.

Отец умер на другой день. Все просил поднять ему голову и повернуть к окну: надеялся, должно быть, увидеть на прощанье хоть крошечку света. А перед этим ночью, когда разошлись соседи и Оксен остался один на один с отцом, Свирид подозвал его к себе слабым голосом:

— Оксен… Оксе-ен…

— Что, тату? — склонился над ним Оксен, изо всех сил кусая губы, чтобы не расплакаться.

— Батюшку… покликали?

— Скоро будут… Лежите спокойно, тату, батюшка вот-вот приедут… Я послал за ними Ивана, — говорил Оксен; он боялся жуткой тишины, которую заполняло, колыхаясь в ней кровавым туманом, предсмертное хрипение отца.

— Схороните… у Олены… в ногах…

— Хорошо, тату… Вы только не мучьте себя, лежите… спокойно…

Но покой как раз и не приходил к Свириду. Отец возил распухшей головой по подушке, будто подушка эта была набита не пухом, а острыми камнями, страдальчески сдвигал брови над залепленными засохшей кровью веками, и черные тени беспокойных мыслей не переставали мелькать на его лице.

— Оксен…

— Что, тату?

— Олеся… дома?

— Я отослал ее к соседям. Может, позвать?

Тени снова затрепетали на отцовом лице, потом сбежались в кучку, заполнили провалы под бровями.

— Не надо… ты… вот что… Виноват я перед нею… Бог… мне этого… не простит…

— Что вы такое говорите, тату! — запротестовал Оксен, запротестовал тем более горячо, что и сам, когда отец был здоров, думал так же.

— Не простит… Так ты… вот что… Оксен… Будет выходить Олеся… замуж… отдай ей… двадцать десятин земли… эти… с войны… что я купил…

«Те, что над буераком!» — охнул Оксен с отчаянием, но бог, который висел прямо над отцовой головой, посмотрел на Оксена такими глазами, что он не посмел возражать старику.

Свирид почувствовал, что сын колеблется. Собрал последние силы, и голос его прозвучал почти так же, как тогда, когда Свирид был здоровым:

— Ослушаешься — с того света прокляну! Из могилы встану!..

— Хорошо, тату, — покорно согласился Оксен.

Так на кладбище выросла свежая могила, а со временем темненьким вытянутым холмиком появилась еще одна: схоронил Оксен и свою жену, которая, помешавшись, недолго жила на свете — лепила пироги до последней своей минуты.

С тех пор как умер отец, Оксеново сердце, где Олеся всегда имела тепленький уголок, наполнилось холодком: не мог он простить сестре этого отцовского завещания. Знал, что это грех, что сестра ни в чем не повинна, — и ничего не мог поделать с собой. Как вспомнит про эти двадцать десятин, как подумает, что та земля — лучшая, что нигде больше так не родит пшеница, как на тех десятинах, так и наливается жгучей ненавистью к сестре, которая, будто назло ему, с каждым днем все больше хорошела, привлекала к себе синевой глаз, завораживала улыбкой, веселым смехом.

И таки наворожила: ранней осенью, дразня палкой злого пса, завернули в дом хорошо подвыпившие сваты — один в чумарке, другой в кожухе, оба в высоких шапках, хотя погода была еще жаркой. Тот, что был в чумарке, проехался непослушными ногами до самого стола, пока попал на скамью, и уж тогда догадался снять шапку и поздороваться с хозяином. Сват в кожухе вел себя немного пристойнее, однако тоже поспешил прилепиться к спасительной скамье.

— А вы знаете, хозяин, зачем мы пришли?

— Откуда же мне знать? — ответил недовольно Оксен. — Скажете — будем знать.

— Мы пришли сватать, вот! — качнулся в сторону Оксена дядька в кожухе, а потом толкнул своего соседа локтем под бок: — Да говорите уж дальше вы, Иване, потому что я не такой мастак, как вы… Вы, хозяин, только послушайте, что он вам скажет… Да ну же, говорите уж, Иване, мы вас уже слушаем!..

Иван пободал-пободал головой, будто собирался с кем-то драться, и начал молоть вздор про охотника, про куницу — красную девицу да про след, который привел их на Ивасютин двор. «Чтобы вам повылазило!» — проклял их Оксен, но дядька в кожухе думал иначе: он вертелся, причмокивал языком, подмаргивал, откровенно восторгаясь красноречием своего товарища, то и дело восклицал, наставляя на Оксена толстый потрескавшийся палец: «О!.. Вы слышите, что Иван сказал?.. Ну уж и сказал — как припечатал, сто колючек ему в бока!» — и в искреннем восхищении толкал Ивана под бок.

— Так что же вы, хозяин, нам скажете: отдадите нам куницу или, может, мы не в тот двор попали?

— Надо об этом, как водится, у самой куницы спросить, — криво усмехнулся Оксен. — Олеся, иди-ка сюда!

Сваты враз раскрыли рты, будто заранее готовились выпить из чарки, которую вот-вот должна была вынести им на тарелке под рушником желанная куница. Но Олеся не откликалась. Тогда Оксен, не глядя на сватов, вышел в соседнюю комнату — за сестрой.

Олеся стояла возле окна, смотрела во двор. Солнце обливало ее золотыми лучами, накинуло поверх ее платья свой воздушный убор — легкий, еле заметный глазу. От того убора сестра казалась более тонкой, нежели была в действительности, и в сердце Оксена вдруг шевельнулась жалость к ней. Но сразу же он вспомнил про сватов, которые пришли отбирать у него землю, и недоброе чувство заглушило то, первое чувство, мрачным огнем зажгло глаза.

— Там к тебе сваты… Может, рушники будешь доставать?

Сестра повернулась к нему, обрывая солнечные лучи, опутавшие ее золотой паутиной, и Оксен остолбенел: Олеся плакала. Крупные слезы набегали на глаза, губы дрожали, всегда ласковый взгляд ее был полон горького удивления, мучительного непонимания.

— Братец, я вам так надоела, да?..

Эти слова резанули Оксена по сердцу. Жалость к сестре сдавила грудь, смела все недобрые мысли, до сего времени терзавшие его, а Олеся подошла к нему, несмело коснулась пальцами руки брата:

— Я никуда от вас не уйду, братец!

Сестра будто сняла этим ласковым прикосновением тяжесть, которую взвалили на Оксеновы плечи сваты. Он нежно взглянул на Олесю, положил на ее худенькое плечо тяжелую руку.

— Глупенькая, откуда ты взяла, что я хочу выпихнуть тебя замуж?

Сестра всхлипнула, слезы еще сильнее заструились по обе стороны прямого носика, и она, то ли стыдясь этих слез, то ли не в силах больше сдерживать свою любовь к брату, припала лицом к его груди.

— Только знай одно, сестра: если встретишь хорошего человека, я не стану на твоем пути.

Голос Оксена задрожал, он ласково поглаживал гладко причесанную Олесину головку, готовый сейчас пообещать сестре все, что она только пожелает: никогда еще в своих мыслях Оксен не был так искренен и никогда еще так свято не верил в эту свою искренность. Гнал от себя мысль, что причиной этому являются двадцать десятин, которые остаются в хозяйстве, не хотел и вспоминать о них, призывая в свидетели бога: «Господи, ты же видишь — она сама не хочет выходить замуж!»

Сваты ушли, так и не попробовав горилки, Олеся успокоилась, впав в игривое настроение, хотела было вынести им гарбуз, но брат отсоветовал: ему сейчас жалко было сватов.

Повеселевший Оксен вежливо проводил их за ворота, даже предложил запрячь в бричку коней — подвезти сватов до дому. Но смертельно обиженные сваты отказались:

— Спасибо, дойдем уж на своих!

Да и побрели, надвинув шапки на глаза, чтобы не набираться лишнего сраму от встречных людей: охотились, вишь, за красным зверем, а получили отказ.

Еще не было, должно быть, такого уютного вечера в доме Ивасют, как в тот раз. Ласковые синие сумерки медленно застилали комнату — вначале пол, потом скамьи, постели, стол и посудный шкафчик, повисли на стенах, мягко, покачиваясь при малейшем движении от самого легкого дыхания, ложились на лица людей задумчивыми тенями.

Утомленные нелегким дневным трудом, Ивасюты сидели за столом, тихими голосами перекидывались одним-другим словом, больше, однако, прислушиваясь к собственным тихим мыслям.

Потом, когда уже совсем стемнело и первая звезда золотым своим клювом клюнула в стекло, словно любопытный цыпленок: «А есть ли тут чем поживиться?» — Оксен засветил лампу, повесил вверху, под матицей, и ровный свет разлился по комнате, теплым, мягким языком лизнул глаза людей, оставив в них по маленькому огонечку.

Огоньки те то угасали, то снова вспыхивали, то пригибались, то поднимали чубатые головки, в зависимости от того, поворачивались ли Ивасюты к лампе лицом или отворачивались от нее, смотрели в другую сторону, но уже всем казалось, что эти крохотные светлые язычки всегда теперь будут в доме, что они осторожно и ласково будут снимать с души тревогу и печаль, отчаяние и беспокойство, злобу и подозрительность, будут делать глаза такими же чистыми и прозрачными, как родниковая вода, отстоявшаяся в глубоких колодцах.

Олеся, неизвестно с какой радости надевшая праздничную юбку и вплетя в косы ленты, не спеша двигалась по хате, подавала на стол ужин. Оксен посматривал на нее, на притихших сыновей и растроганно думал, что он никогда больше не женится: вот поставит на ноги сыновей, найдет им хороших, работящих жен, а себе — почтительных невесток, и заживут они большой дружной семьей, расстраивая, если мала станет, хату, расширяя, если тесно станет, свои владения, а сестра если и правда не найдет себе пары, так и слава богу, — разве ей тут плохо живется, разве кто может упрекнуть его, Оксена, в том, что он когда хоть словом обидел Олесю?

Но идиллия продолжалась недолго. Сваты будто с ума посходили — не находили другой дороги, кроме той, что вела к Ивасютиному двору, и еще не раз и не два с горечью спрашивал Оксен Олесю, не подавать ли рушники, а потом прижимал к груди сестрину голову, а порой, измученный тревогою за эти двадцать десятин, угрюмо думал, что, может, лучше было бы, если бы Олеся вышла замуж. Легче один раз оторвать от своего сердца тот участок, переболеть, перемучиться, нежели почти каждый день мучить себя мыслью, что рано или поздно, а придется все-таки отдавать эту землю в чужие руки, потому что не может же Олеся весь век ходить в девках.

И кто его знает, может, эти беспрерывные сватанья и довели бы Оксена до того, что он возненавидел бы родную сестру, может, и разошлись бы они врагами, если бы не революция, если бы не Василь Ганжа, который вернулся в двадцатом году домой таким же бессемейным бродягою, как и его далекий прадед, только с совсем другими намерениями в беспокойной, посеченной ранней сединой голове.

Удивительно и необычно сложилась судьба Василя, и сам он не раз думал о том, что с ним было бы, если его судьба сложилась иначе.

Может, вернулся бы с каторги настоящим разбойником, озлобленным на весь мир, который так несправедливо поступил с ним, погубил его молодость. Связался бы с такими, как сам, отступниками, рыцарями большой дороги, темной ночи и глухих пустырей. Убивал бы виновного и невинного, грабил бы и бесславно кончил бы жизнь на виселице, до последней минуты своей пылая неизлечимой обидой, черной злобой ко всем «братьям во Христе», которые преследовали, травили его, как бешеного волка.

А может, пришел бы с каторги с погасшими глазами, с посеревшим, бесцветным лицом, и чудился бы ему каждую ночь похоронный звон кандалов, которые не только ноги и руки — душу сковывали тяжеленной цепью.

Доживал бы свою жизнь, равнодушный ко всему на свете, неспособный уже ни радоваться, ни печалиться, и если бы он умер, мало кто и заметил бы, что не стало Ганжи, — бродила какая-то тень по земле и исчезла без следа.

Все это могло бы произойти с Василем, но, к своему счастью, попал Ганжа к «политическим», к тем самым, о которых только шепотом, да и то с оглядкой, чтобы не услышал часом урядник, рассказывали друг другу подвыпившие дядьки страшные истории. Потому что это все убийцы царя, которые спят и видят, как бы швырнуть «бонбу» во «всероссийского батюшку».

Прежде, слушая все эти мужицкие разговоры, маленький Ганжа представлял себе всех «политиков» примерно такими: волосатые, страшные, с злодейскими ножами, с раскосыми глазами, они носят «бонбы» за пазухой, которая отдувается, словно в ней краденые яблоки. И не раз с испугом просыпался Василько, когда ему снился «политик».

Теперь же он благодарил судьбу за то, что она свела его с ними. Не укорял судьбу даже за каторгу, потому что там, среди этих революционеров, «политических заключенных», нашел он своих учителей, которые не только не дали его душе одичать, не только научили читать и писать, но и постепенно сняли с глаз этого забитого крестьянина пелену.

Он узнал, что в мире существует несправедливость не потому, что над ним жестоко надругались Ивасюты (это мелкое проявление несправедливости; такого, например, могло с вами и не случиться, Василь, однако вы все равно не нашли бы себе счастья в жизни), а потому, что так устроено все наше общество. Веками, Василь, богатый эксплуатирует бедного, а бедный гнет спину на богатого. Ваш дед был крепостным, он проливал пот на помещичьих землях, а вы хоть и считались свободным, тоже, по существу, были закрепощены. Разве вы не ходили наниматься в батраки к кулакам Ивасютам? Разве не заставлял он вас работать с утра до ночи, разве не измывался над вами как хотел? Вы, Василь, вместе со своими земляками, такими же, как вы, гнули и гнете горб на помещиков и богатеев, а тысячи, миллионы таких бедняков, как вы, Василь, обогащают своим трудом заводчиков и фабрикантов.

Раскрыв рот от сильного умственного напряжения, слушал Василь эту простенькую, применимую к его жизни и потому такую понятную ему политграмоту. И как ни удивительно, мысль, что не только он страдает, мучится на белом свете, приносила ему некоторое облегчение: он уже не рвал на груди рубашку по ночам, задыхаясь от слепой ненависти, вспоминая тот вербовый пенек.

Другие мысли одолевали теперь разгоряченную голову Ганжи: как бы это так сделать, чтобы всем Василям, всем таким, как он, хорошо жилось на свете? И чем больше он ломал над этим вопросом голову, тем упорнее возвращался к одной и той же мысли. Мысль эта была крайне простая, и Василь удивлялся про себя, как это умные люди не додумались до нее раньше.

Однажды, не выдержав, он поделился своим планом с товарищами по каторге:

— Я убью нашего стражника.

— И что из этого получится? — спросили у него.

Василь от волнения сбивчиво стал пояснять:

— Я убью этого… А другой — еще одного… Так мы всех их и перебьем: ведь нас больше, чем их!

— А дальше что же, Василь?

— Что дальше? А дальше пусть каждый, кого притесняют, угнетают, убьет своего угнетателя, пусть перебьют всех кулаков, всех помещиков, всех панов, всех фабрикантов, генералов и офицеров — вот тогда и некому станет над нами измываться.

— И как вы это думаете сделать, Василь?

— Что сделать? — не понял вопроса Василь.

— Как вы можете подговорить всех каторжников, всех заключенных, всех рабочих, крестьян и солдат сразу, в один день, в один и тот же час, убить по кулаку, по фабриканту, помещику и стражнику? Ведь если вы сегодня убьете одного стражника, завтра на его место поставят другого, а вас казнят. Если рабочий убьет какого-нибудь фабриканта, то на место убитого сядет один из его наследников, и того рабочего тоже спровадят на тот свет. Значит, это надо делать одновременно, всем сразу, Василь. А как вы этого добьетесь?

У Василя гаснут глаза. Он даже горбится, придавленный непосильной задачей, которую задали ему «политические». Значит, нет им спасения, все останется таким навсегда, пока будет существовать этот мир. А те, помолчав, чтобы Ганжа полностью осмыслил всю абсурдность своей идеи, снова начали терпеливо объяснять ему, как надо жить на белом свете:

— Неужели вы думаете, Василь, что никто не искал путей, которые привели бы к освобождению? Проходили столетия, годы и годы, а люди только тяжко трудились, умирали с голоду и холоду и никогда не задумывались над тем, так ли уж справедлива наша жизнь, как об этом твердят паны… Кстати, известно ли вам, Василь, что в России были и есть люди, которые придерживаются приблизительно таких же взглядов на методы борьбы, что и вы?

Ага! — снова оживает Василь. Значит, не он один додумался до такой простой вещи? Выходит, есть люди, которые думают так же, как он?

— Не торопитесь, Василь, не торопитесь. Эти люди, в противовес вам, решили начинать не с урядника, не с офицеров или генералов даже, а с самого царя. Они рассуждают так: нами сейчас управляет злой царь, он не желает прислушиваться к голосу своего подневольного народа, вот мы и убьем его, чтобы трон занял царь добрый, и тогда всем нам сразу станет легче… Это были смелые, самоотверженные люди, Василь, они сознательно шли на смерть, но вся трагедия их в том, что они шли и идут неверным путем. Ведь царь, каким бы добрым человеком он ни был, плох потому, что он помещик, фабрикант, уже по своему общественному положению сосет кровь из рабочих, хотя он, возможно, никогда не ест мясного. Как комар не сможет жить на свете, не напившись крови, как хищник погибнет голодной смертью, если не станет убивать более слабых по сравнению с ним, так и эксплуататор не может существовать без эксплуатации, без грабежа. Таким образом, дело не в добром или злом царе, хорошем или плохом помещике, — дело во всей несправедливой системе, которая разрешает богатому эксплуатировать бедного, сильному угнетать слабого. Поэтому надобно думать, Василь, не о том, как убить урядника, помещика, генерала или царя, — надо думать о том, как разрушить весь строй, уничтожить всю эту несправедливую систему, ликвидировать всех стражников, всех помещиков одним могучим ударом. Для этого необходимо, чтобы и рабочие и бедные крестьяне, все угнетенные и эксплуатируемые Васили выступили как один, единой организованной силой, — и тогда ничто не сможет вам противостоять! Именно для этого и существуют во всем мире революционные партии, и мы принадлежим к такой партии, Василь!

Вот так учили Василя его новые учителя, учили долго и терпеливо, и слова их падали не на твердый камень, где ничего не растет, жадно впитывал их Василь своим горячим сердцем, выпестовал, взлелеял, — они стали его собственной твердой точкой зрения на явления действительности. За них, за свои новые убеждения, вернувшись с каторги, он горячо агитировал на екатеринославских заводах, за них воевал на фронтах гражданской войны — комиссаром в красноармейских подразделениях, с ними, с этими убеждениями, вернулся в родное село — строить Советскую власть, ломать проклятые вековые обычаи, которые держатся иной раз крепче вражеской армии: врага можно разбить, уничтожить, рассеять стремительной атакой, стреляя в упор, рубя саблей сплеча, а тут кого будешь рубить? Солдатку Параску, которая ест сухой хлеб с остюками, а тоже кричит против «совдепии», так как «совдепия», видите ли, хочет позакрывать все церкви и идет против самого господа бога… В кого стрелять? В кума Петра, который потрескавшимися пятками закроет все свое бедняцкое поле, да еще и прихватит соседское, а горло дерет против коммуны так, будто он самый богатый помещик на всю Полтавщину…

— Да вы хоть нюхали ее, что так надрываете глотку?

— Не нюхал и нюхать не хочу.

— Так откуда же вы знаете, что в коммуне плохо?

— Добрые люди сказали!

Ох эти «добрые люди»! Не однажды в отчаянии хватался за голову Василь, не зная, что дальше делать, какие слова сказать людям, чтобы ему поверили. И ему еще много придется испытать: и проводить бессонные ночи, и терять уверенность, и горячо спорить, так горячо, что порой сорочка с груди будет лететь клочьями, и выслушивать злые сплетни, которым почему-то тем охотнее верят, чем они бессмысленней, и узнавать об измене, казалось бы, самых преданных людей. Все это ждет Василя в родном селе, которое он и ненавидит и любит, которое иногда готов поджечь и без которого не может на свете жить.

Но все это будет потом, а пока что Василь, решивший прежде всего перевезти в село свою хату, неожиданно встретился с Оксеном.

Наверно, нечистая сила выперла Оксена на дорогу именно в тот момент, когда Василь, проезжая мимо на взятых у соседа лошадях, пустил их с горы легкой рысцой, и Ивасюта, дав волю своему застоявшемуся жеребцу, на полной рыси выехал со двора, — вот и сцепились насмерть оглоблями, запутались упряжью.

— Эй, ты! — со злостью закричал Василь, не узнав в первый момент Оксена. — Тебе что, повылазило?!

Но Оксен сразу узнал Ганжу. Да и как не узнать эти короткие, с обрубленными пальцами, ладони, которые он когда-то помогал отцу втискивать в черную пасть пенька!

Василь соскочил с повозки, медленно подошел к Оксену, который торопливо распутывал упряжь, бил своего жеребца в оскаленную, высоко задранную морду.

— Подожди, не горячись, — уже миролюбивее проговорил Ганжа.

Оксен оглянулся, взгляды их встретились. Тонкие, будто нарисованные, брови Василя, не выцветшие на каторге, не выгоревшие у раскаленных печей на заводе, дрогнули, строго сдвинулись, стянулись в шнурок:

— Оксен, ты?

Оксен виновато и растерянно усмехнулся, протянул руку, зачем-то обтерев ее об чумарку — поддевку, заискивающе молвил:

— С приездом вас, Василь!

— Нет, руки я тебе не подам, — тихо, словно говорил это самому себе, отозвался Василь. — Не подам я тебе руки, Оксен, — повторил он уже громче, и нерастраченная ненависть наполнила его суровые черные глаза. — На ней же нет пальцев, как же я без пальцев пожму твою?..

Оксен Ивасюта больше не смог выдерживать Василев взгляд — он прожигал его, казалось, насквозь. И потому Оксен смотрел себе под ноги, на свеженачищенные сапоги, которые, однако, успели уже покрыться пылью. Призывал бога в свидетели, что он не хотел тогда зла Василю, заступался за него перед бывшим в ярости отцом.

— Так заступался, что даже руки мои втискивал в пень?

— Кто из нас без греха! — смиренно вздохнул Оксен. — Молодой был, глупый… Сколько времени прошло с тех пор, Василь!

— И все бурьяном поросло? — насмешливо спросил Ганжа и сразу же решительно и сердито заявил: — Нет, не поросло! На этой дорожке, Оксен, ни один стебелек бурьяна не вырос. Я его своими искалеченными руками изо дня в день вырывал. Ходил этой дорожкой, протаптывал ее, чтобы не забыть…

Голос Василя прервался, будто его внезапно схватили за горло.

— Жаль, пса старого уже нет на-свете, — немного спокойнее продолжал он. — Ходил я на кладбище, когда приехал, проведывал. Лежит в ногах Оленки, как собака цепная, даже мертвую ее стережет…

— Грех так о покойнике говорить, Василь, — все еще не поднимая глаз, с мягким укором отозвался Оксен.

— Грех? — сразу вскипел Василь и поднес искалеченные руки к Оксенову носу. — А это вот не грех? А Оленку живой в могилу положить не грех?..

— Мачеху я тоже защищал.

— За руки держал? — перебил его Василь. — Чтобы легче было убивать?

Оксен даже дернулся от неожиданной обиды, кровь так и хлынула ему в лицо, потемнело в глазах. Кто он такой, этот батрак, который когда-то осмелился опозорить их семью, довести отца до каторги? По какому праву он судит Оксена, он, укравший чужую жену?..

Все это выплеснул бы Оксен в лицо Ганже, будь другое время. А сейчас промолчал. Стиснул зубы и молчал. Только молил бога, чтобы тот укрепил его дух, дал силы выдержать все, не вступить в ссору с этим голодранцем. Может, Василь нарочно затеял этот разговор, чтобы раздразнить его, Оксена, разозлить, а потом расправиться с ним? Ведь теперь — его власть, его суд и закон, за ним, значит, и сила. И Оксен, сдержавшись, снова примирительно сказал:

— Зачем старое поминать, Василь? То было одно время, тогда люди по-другому жили, по-другому и думали…

— Тогда, значит, и Оленку можно было убить? — с горечью спросил Ганжа и, не ожидая, пока Оксен ответит, заговорил другим, страшно усталым голосом: — А ведь мы, может, любили друг друга… Я, может, и не женился до сих пор из-за того, что она мне сердце любовью своей начисто все выжгла… Только пепел остался… Это как забыть, Оксен?.. И как вы там хотите, а могилу Оленки я перенесу, — угрюмо добавил он. — Я уже и место для нее нашел — подальше от вашего кулацкого отродья. Хорошее место, солнечное, и цветы вокруг цветут… Вот позову людей на подмогу и перенесу туда Оленку…

— Воля ваша, Василь, коли уж и мертвые вам мешают… — начал было Оксен, но Василь гневно перебил Ивасюту, и голос его теперь зазвенел, как хорошо закаленная сталь, не побережешься — обрежешься:

— А ты, Оксен, лучше не путайся у нас под ногами! Слышишь? Не путайся!.. Потому что попадешься — затопчем, и мокрого следа от тебя не останется. Ты нам пальцы когда-то рубил, теперь свои побереги!.. Но!

Он дернул вожжами, кони тронули с места, покатили тяжелый воз. Василь не попрощался, не оглянулся, а Оксен стоял и смотрел ему вслед. И уже казалось ему, что это шел за возом не Василь — чужой, незнакомый человек в засаленной кепке на большой голове. Старенькая, потертая кожанка так и влипла в могучую, слегка сутулую спину, а внизу, возле пояса, отдувается, и из-под нее виднеется кусочек желтой кобуры — наган! Галифе у Василя кавалерийского покроя, сапоги со сбитыми каблуками, на задниках натерты дужки — след от шпор. «Комиссар», — подумал Ивасюта, с ненавистью глядя на обтянутую кожанкой спину, на всю его фигуру, которая непреклонно и твердо отдаляется, а захочет — так же непреклонно и твердо пойдет на него, и ненависть эта обжигает глаза Оксена, и прокаленный ею взгляд его становится таким пронзительным, ясным, что он, казалось, видел каждую черточку, каждое движение этого человека. И знал, что где бы он ни был, что бы ни делал, а уже не отвязаться ему от Ганжи, не избавиться, обоим им не хватит места на этой такой широкой земле.

Оксен хмуро завернул жеребца, покатил назад, во двор: после стычки с Ганжой он не мог куда-то ехать, с кем-то еще встречаться и разговаривать. И утро, которое перед этим радовало его своими чистыми и веселыми красками, и широченный двор, покрытый перламутровым росным ковром, в котором еще и сейчас играло, переливалось яркое весеннее солнце, и большой дом, над которым до сих пор курился мирный дымок, и цветущий сад, будто облепленный белыми и розовыми бабочками с душистыми тоненькими крылышками, — все, что перед этим радовало его, наполняло душу бодростью и спокойствием, вдруг увяло, померкло, словно на все вокруг упала горькая тень, словно и здесь прошелся своим непреклонно твердым шагом Василь, смял всю траву, сбил росу, оборвал белый цвет, обломал солнечные лучи и швырнул их на землю.

И Оксен, чувствуя, как в нем растет раздражение, не зная, на ком сорвать злость, с такой силой ударил носком сапога пустое ведро, попавшееся ему на дороге, что цинковая посудина жалобно зазвенела, из гнезда выскочила дужка. Ведро махнуло дужкой, словно сломанной рукой, подскочило, упало набок, докатилось до самого колодца и испуганно забилось под корыто.

Оксен сразу же поднял его, начал выпрямлять глубокую вмятину, но так и не смог до конца выровнять ее; вставил дужку в гнездо, но и дужка уже не так крепко держалась после этого — повизгивала сломанным зубчиком.

Дальнейшие события развивались так: Василь поставил хату и перенес Оленкины останки на новое место, а у Оксена отобрали землю, оставив ему десять десятин.

Хата Ганжи стояла на краю села, на вытоптанном скотиной выгоне, но это обстоятельство его не очень печалило. «Вот придет осень — посажу деревья». Через неогороженный его двор ходили и люди и скот, сокращая свой путь, но и на это Василь поглядывал равнодушно: «Ходят — и пусть себе ходят на здоровье, а плетень городить не буду, не к тому идем», — и до поздней ночи светилось маленькое оконце, и тот свет приманивал к себе людей, как огонь бабочек, налетающих на него из темноты: одним он обожжет крылья, других согреет, одни сгорят на нем, другие наберутся новых сил, потому что жизнь есть жизнь и каждый идет своей дорогой, не зная, куда она его приведет и где ее конец.

Могла ли подумать Оленка в последнюю минуту свою, что Василь еще вернется, придет к ней, чтобы хоть после смерти вырвать ее из цепких Ивасютиных рук. Вот он стоит над новым гробом, в который переложили останки его любимой, гроб весь обит черным перкалем — Василь достал его в самой Хороливке, — сделан из крепких дубовых досок, век будут лежать в земле — не сгниют! Вот он, Василь, стоит, смяв в искалеченной ладони плохонький пролетарский картузик, ветер перебирает побитый сединой чуб, и лицо его суровее, чем обычно, потому что Василя душат слезы, но он не хочет, чтобы видели, как плачет большевик, а люди застыли вокруг с лопатами и тоже молчат, уважая чужое горе.

Наконец Василь махнул рукой, будто дал невидимому оркестру команду играть похоронный марш, только из этого ничего не получилось, так как вокруг только перешептывалась высокая трава, покачивали беленькими головками ромашки да где-то вверху вызванивал нехитрую свою песенку жаворонок. Тогда Василь коротко бросил: «Начинайте» — и пошел от могилы, нетвердо ступая: не хотел видеть, как станут забрасывать землей его первую и последнюю любовь, не хотел слышать, как глухо застучат комья земли о гроб, на этот раз окончательно укрывая от белого света, от ясного солнца, от душистых трав ту, что испепелила его сердце ненасытной любовью.

Он шел, не видя перед собой дороги, и трава ласковыми зелеными усиками обметала пыль с его порыжелых сапог, и цветы сочувственно склоняли перед ним душистые свои головки, и деревья набрасывали на него прохладные тени-свитки, будто хотели остудить его растравленное горем сердце. Так и шел он, простоволосый, смяв старенькую кепку в искалеченной руке, и кто знает, когда бы и где бы он остановился, если бы не набрел на могилу Свирида.

Тяжелый дубовый крест уже успел почернеть, вгрузнуть в землю, но все же он был самым высоким среди других крестов. Крест этот широко расставлял свои темные руки, словно хотел сказать: «Вот до сих пор — мое, и я никого сюда не пущу», — понуро оберегая покой своего хозяина. Василь постоял над могилой, пнул несколько раз носком сапога прибитый годами холмик земли, на котором жадно и тесно кустилась трава, словно хотел разбудить того, кто лежал под этим холмиком.

«Вот ты лежишь мертвый, а я стою над тобой живой, хотя ты и хотел меня убить. Ты спрятал от меня в могиле самого дорогого мне человека, без которого я уже не буду знать счастья, да и сам зарылся в землю у ее ног, чтобы и после смерти не отпустить ее от себя. А я вот пришел, забрал ее у тебя, потому что она любила не тебя, а меня, — стереги теперь пустую могилу!.. Ты никого не щадил в своей жизни, рубил даже пальцы, протянутые к тебе за милостыней, — не будет же пощады и всему твоему роду. И сын твой ляжет сюда, и внуки твои — все змеиное племя твое примет в себя эта бесплодная могильная земля, чтоб оно сгнило, сотлело, рассыпалось в прах, а я все буду живой. Я буду пахать твою землю, засевать ее, буду собирать на ней урожай и раздавать хлеб людям, к которым ты всегда поворачивался спиной, а не лицом, — попробуй теперь помешать мне в этом, Свирид!.. Жаль, что ты не дожил до этих дней: хотел бы я поглядеть, как бы ты сам грыз свои пальцы, когда мы станем делить твою землю! Так-то…»

Надвинув кепку на глаза, он пошел с кладбища — прямо через Ивасютино поле.

Оксен же, потеряв землю, впал в мрачное отчаяние. Несколько дней он просидел дома, не выходил даже во двор, отмахивался от сестры и сыновей, которые пытались советоваться с ним по хозяйственным вопросам, — делайте, мол, как знаете, хоть по ветру все пустите, только оставьте меня в покое. А потом запряг кобылу, сел в бричку и покатил со двора, не сказав, куда отправился и когда вернется.

Если бы это случилось до революции, он понес бы свою обиду в волость, а не помогло бы — подался и выше, дошел бы до самого губернатора, а своего добился бы. А сейчас — куда он пойдет, где будет искать правды? У Василя Ганжи? Или у таких, как Ганжа, заправил, стоящих теперь у власти?.. Один бог остался от старого доброго времени, он все видит и все слышит, и без его воли ни один волосок не упадет с головы. Он всегда был милостив к Ивасютам, своим верным детям, всегда заботился об их интересах, как хороший хозяин. Своевременно посылал дожди на их нивы; оберегал от болезней скотину; следил за тем, чтобы куры хорошо неслись и овцы вовремя ягнились; набивал на ярмарке цену на те продукты, которые продавали Ивасюты, и сбивал целы на товары, которые они собирались покупать; охранял их добро от лихого, завистливого глаза, от черного злодея, от огня и воды и следил за тем, чтобы батраки работали не за страх, а за совесть. Он делал все, чтобы росло, крепло из года в год их хозяйство, и каждый Ивасюта мог твердо положиться на этого надежного, доброжелательного бога.

— Так за что же ты караешь нас теперь, господи всемилосердный и всемогущий, чем я, раб твой, провинился перед тобой, что ты наслал на меня эту совдеповскую саранчу, которая отныне будет пожирать мой хлеб, пасти на моих лугах свою сухоребрую скотину? Чем я не угодил тебе, господи, что ты дал волю этому беспалому сатане издеваться надо мной? Скажи мне, боже, скажи устами своего слуги, если я недостоин слышать твой глас!..

— А не много ли вы хотите знать, Оксен, в гордыне своей? — Голос отца Виталия, всегда такой мягкий и ласковый, ныне звучал сурово, осуждающе. Строгое, иконописной красоты лицо обращено к Оксену, большие глаза отца Виталия смотрят с укором. — А я думал, Оксен, что вы более тверды в вере своей…

Оксен стоял, растерянный, посреди большой комнаты. Признаться, не на такой ответ надеялся он, придя со своей обидой к батюшке.

Он молился перед этим горячо и искренне, как, должно быть, молился только в детстве. Почти всю церковную службу простоял на коленях, усердно клал кресты, бил земные поклоны. «Господи, просвети! Укрепи! Помоги!» А потом подождал отца Виталия возле церкви и отправился с батюшкой к нему домой. В комнате спокойно и тихо. Тускло светятся золотые корешки в книжных шкафах, мягкие кресла и стулья, мягкий ковер на полу и рассеянный, смягченный темно-зелеными занавесками дневной свет, который не соперничает с тихим светом лампады перед образами, не забивает его, наоборот, гармонирует с ним, дополняет, неторопливый, приглушенный стук больших, в темном ореховом футляре, часов — все это располагает к неторопливым движениям, спокойной, продуманной речи.

— Садитесь, Оксен, — пригласил отец Виталий, так как Оксен все еще стоит посреди комнаты, пораженный неожиданным укором батюшки.

Когда Оксен сел, пристроился на мягком стуле, батюшка прошелся по комнате раз, прошелся другой. Задумчиво подергал молодую шелковистую бородку (ах, как ее любила целовать матушка!), пошевелил бровями, поглядывая на своего притихшего гостя.

— Не знаю, что вам, сын мой, сразу и ответить, — начал отец Виталий, садясь напротив Оксена и дотрагиваясь до его колена холеной рукой с длинными, аристократическими пальцами. — Все мы теперь как слепые, обиженные дети, сбившиеся с дороги, никак не можем выйти на потерянную дорогу. Над нами смеются, а мы должны молчать. Нас забрасывают камнями, а мы не смеем и руки поднять, чтобы защититься. Нам наносят раны, мы же только прикрываем их своими слабыми ладонями…

Оксен просто замер, боялся дыхнуть: так хорошо, так проникновенно говорил сейчас батюшка. «Да, мы как дети, обиженные дети…» И что-то уже сдавливает Оксенову грудь, горячит, затуманивает, и — странно! — легче становится на измученном бессонными ночами, беспросветными мыслями сердце. Озлобленность уступает место растроганности, отчаяние — трепетной надежде.

— Тяжелые, неимоверно тяжелые испытания послал господь бог в безграничной милости своей грешным детям своим… Знаю, Оксен, все знаю, — предупреждающе поднял отец Виталий ладони, ибо Оксен так и потянулся к нему — рассказать о своей новой обиде. — И как бандиты замучили вашего отца, этого святого человека, как надругались над его памятью и как вас ограбили, отобрав землю и скот… Но разве вы один пострадали, Оксен? Разве вы первый сидите в этой комнате, вспомнив в тяжелую для вас минуту про господа бога? Оглянитесь, Оксен: сколько обиженных этой, от лукавого, властью сынов святой нашей матери церкви идут сегодня к ней, ищут защиты, просят утешения!.. Да, трудно вам, очень трудно. Но разве первым христианам было легче? Разве не охотились на них, как на диких зверей, не подвергали самым лютым истязаниям, самым тяжким мукам, которые может подсказать человеку только дьявол, лишь бы только они отреклись от Христа, господа нашего… Их была всего горсточка, против них стояла вся Римская империя с ее непобедимыми, казалось бы, легионами, со всем ее неисчислимым богатством, империя, которая владела половиной мира. Достаточно, казалось бы, ей шевельнуть пальцем, чтобы раздавить эту горстку первых христиан, бедных, обездоленных, беззащитных, но твердых — слышите, Оксен? — твердых в вере своей!.. И что же случилось, Оксен? Римская империя погибла, от нее осталось только печальное воспоминание, а учение Христово, очищающее людские души от скверны, разлилось по всему миру, как весеннее половодье. Бог всеединый и всемогущий, который держит наше будущее в святой деснице своей, творец всего живого и неживого, что окружает нас, не допустил, чтобы погибла праведная вера, и не допустит этого никогда, Оксен. Как первые христиане, в эту страшную для всех нас годину мы должны свято верить в него, в его волю и мудрость, которую нам, рабам его, никогда не дано уразуметь… Бог посылает нам испытания, чтобы проверить, насколько крепка и непоколебима наша вера в него. Бог бросает нас на самое дно неимоверных страданий, чтобы потом, очищенных муками, вознести еще выше, сделать еще более счастливыми. Все в руках божьих, Оксен, надо только верить во всемогущего и не допускать в душу свою никаких сомнений…

Успокоенный, с просветленной душой уехал Оксен домой. Будущее уже не казалось ему таким беспросветным, как до сих пор. У Ивасюты появилась надежда, что бог не допустит, чтобы утвердилась эта дьявольская власть, не отдаст в жертву ей обиженных детей своих и рано или поздно, а отобранная земля снова возвратится к нему.

Он достал из сундука Библию, «Жития святых», Псалтырь, положил все это на полку под образами. Каждый вечер собирал всех к столу — читал вслух при зажженной лампе. Строго следил за тем, чтобы все молились, когда положено, придерживались постов, каждое воскресенье посещали церковь.

И, укрощенный, выехал на то поле, что оставил ему Ганжа со своими подручными, собирать урожай.

На жатву, как и заведено, выезжали всей семьей — Оксен, оба сына, сестра. Недавно еще вместе с ними выходили в поле и батраки, а то и соседи, — работы, слава богу, хватало всем, — этим же летом Оксен решил, что управятся в поле сами.

Еще вчера отбили косы, вставили в грабли новые зубцы, выкатили из-под повети арбу, проверили упряжь, а Олеся нарезала сала, наложила полный чугун варенной в шкурке картошки, налила жбан холодного и резкого квасу: на обед решили домой не возвращаться, чтобы не терять времени.

Встали до рассвета, с первыми петухами. В небе мерцали яркие звезды, не остывшая за ночь земля дышала паром — легкий туман тянулся по лугу, до самой речки, пытался пробраться и на огороды, но не хватало силы, и он сползал вниз, оставляя на траве седую росу. На востоке, у самой земли, невидимое солнце раскидывало по небу белую кисею, закрывая ею звезды, а месяц выставил острые рожки, как разъяренный бычок: «Не подходи, а то забодаю!» «Хороший будет денек», — подумал Оксен, и привычно торжественное, радостное настроение, как всегда, когда он выезжал на жниво, охватило его. Но радость тут же и погасла: он вспомнил про девяносто гектаров отобранной земли и уже сердито крикнул в дом, чтобы не мешкали, пошевеливались, а то так и до вечера можно прособираться. На этот окрик первыми вышли сыновья, протирая заспанные глаза и зевая.

— Хоть бы лицо свое умыли! — резко бросил Оксен, и сыновья послушными бычками подались к колодцу, начали поливать друг друга в сложенные лодочкой ладони прямо из ведра.

Вслед за ними появилась и Олеся в старенькой кофте и юбке, в белом платочке, повязанном низко, до самых бровей, чтобы не обгореть на солнце, с двумя узелками, в которых была приготовлена еда на весь день. Девушка посмотрела на восток веселыми глазами, спросила Оксена:

— Братец, молока тоже взять?

И когда Оксен ответил, что не надо, мол, обойдутся с квасом, сестра пошла к арбе, обмывая ноги росой и оставляя за собой две темные полоски на траве.

После того, как впрягли в арбу кобылу Мушку (жеребца и еще одного коня забрали эти голодранцы), из дома вышел скрюченный ревматизмом дед, придерживая обеими руками штаны — порвался пояс. Штаны сваливались с высохшего до костей тела, но дед, не обращая на это внимания, торопливо семенил к арбе, тряс всклокоченной бородой.

— Подождите, и я с вами!

Хлопцы прыснули в кулак, а Оксен с досадой сказал:

— Да куда уж вам ехать, дед! Сидите дома да грейте кости…

Но дед, словно упрямый ребенок, старался взобраться на арбу. Хлопцы уже откровенно смеялись, Олеся, сдерживая улыбку, отвернулась, Оксен же все еще пытался уговорить старика:

— Кто же за хозяйством присмотрит, если вы с нами поедете?

— Пускай вон Алешка остается!

Дед уж взобрался на арбу, врос в доски острым задом, ухватился посиневшими руками за грядки, умрешь — не оторвешь. Оксен только плюнул, послал Алексея за сеном — подстелить под старого дурня, чтобы не растрясло его кости, и обрадованный сын припер такую охапку, что ее хватило бы на всю арбу.

— Ты что, совсем с ума спятил? — закричал на него Оксен.

— Так вы же сказали — принести… — оправдывался тот.

— А скотину чем кормить будем? — уже совсем рассердился Оксен. — Разве только твою глупую голову вместо сена в ясли бросим… Неси назад да не тряси по дороге. Ведь вам только скажи…

Оксен отделил немного сена, расстелил на досках.

— Садитесь, дед, сюда, а то вас там растрясет.

Пока выехали со двора, уже совсем рассвело. В небе еще не рассеялась ночная муть, оно было какое-то бесцветное, поблекшее, как вода во время половодья. Кое-где еще мерцали звезды, но и они быстро угасали, опускались в мглистую глубину, как увядшие листья. Только месяц все еще наставлял на солнце надломленные рожки, пробовал его испугать, а сам уже — задом, задом — отступал, поплыл за своими стадами звезд, которые побрели на иные пастбища.

Румяное, веселое, ясное всходило солнце, клало четкие, свежие тени, играло на росистой траве такими радужными вспышками, что даже больно было глазам. В этом утреннем свете хлеба стояли торжественно-задумчивые, как воины перед последней битвой; высокие стебли пшеницы выстроились строгими рядами, склоняя свои тяжелые головы, полные золотого зерна, касались друг друга колючими усиками, будто говорили последнее «прости». И невольная печаль охватит в первую минуту хлебороба, когда он станет с остро наточенной косой или зубчатым серпом против этого безоружного войска: жалко уничтожать такую божью красу!

— Опоздали! — буркнул недовольно Оксен, потому что не было на его памяти случая, чтобы они не выезжали на жниво первыми.

Сейчас же поле было усеяно людьми, конями и повозками с поднятыми вверх оглоблями, обвешанными узлами и лишней одеждой, и первые нетерпеливые косцы уже пробовали косы, прокладывая первый ряд, поблескивая казавшимися золотыми на солнце брусками, — сталь перекликалась со сталью, звенела из края в край.

Дед будто проспал все эти годы и только сейчас проснулся. Привстал на арбе, растерянно оглядел огромное поле, усеянное косцами.

— Оксен, зачем ты столько жнецов нанял?

— Кто их у лешего нанимал! — хмуро ответил Оксен.

— Оксен, что ты, ослеп, что ли: они же наши хлеба жнут! — возмутился, задрожал от злости дед.

— Они уже не наши…

— Как так не наши?! Наше это поле, я сам его у помещика покупал…

— И поле не наше. Разве вы не знаете — отобрали у нас поле.

— Так чего ж ты стоишь? Беги к уряднику, пусть вытурит их к чертовой матери, а зачинщиков посадит в холодную.

— Да вы что, дед, с того света свалились или действительно весь свой ум растеряли? — не вытерпел наконец Оксен. — Плетете такое, что ни в какие ворота не лезет. Где же теперь урядники?

Дед страшно рассердился, бранился, брызгая слюной, злобно тряс головой.

— Пропадет! Все пропадет к чертовой матери при таком хозяине! Да ты, лоботряс, хотя бы о своих сыновьях подумал: как они жить будут, если ты все нажитое добро в чужие руки отдаешь?

Оксен уже не отвечал деду, молча налаживал косу, только руки его мелко дрожали да горько сжимались губы.

Накричавшись, дед плюнул в сторону внука, слез с арбы и заковылял по дороге к дому, сердито подметая мотней улежавшуюся за ночь пыль.

— Чтобы тебя мои глаза не видели!.. Теперь я рядом с тобой и с. . .ть не сяду.

Иван кинулся было запрягать кобылу — подвезти прадеда до дому, но Оксен остановил сына:

— Оставь, пусть пройдется, — может, хоть немного дурь из головы выветрится.

Дед благополучно добрался до хутора, а вечером, как только косцы въехали во двор, встретил Оксена новой причудой:

— Отдай, разбойник, кошелек!

— Зачем он вам, дед? — миролюбиво поинтересовался Оксен; утомленный целодневной работой в поле, он не хотел ни спорить, ни ссориться со стариком.

— Не твоего глупого ума дело! — снова затрясся от злобы дед. — Мой кошелек, я его у сапожника купил, когда тебя, сопливого, еще и на свете не было. Что захочу, то с ним и сделаю!

— Да ладно, отдам! — устало ответил Оксен, ему хотелось хоть как-нибудь отвязаться от деда. — Вот распрягу кобылу и отдам.

Тогда дед поднял вверх тяжелую палку, подступил к внуку:

— Отдай, нечестивец, сейчас, а то так и трахну по голове!

Что оставалось делать Оксену? Не начинать же драку со стариком, на потеху детям и сестре.

Он пошел в дом, открыл сундук, достал кошелек, вынул из него деньги, подал деду:

— Забирайте, только оставьте меня в покое!

И дед уже не расставался больше с кошельком. Таскал его с собой с утра до вечера, по ночам клал под подушку; часто просыпался, нащупывал его под головой, проверял, не украл ли кто.

Как-то кошелек выскользнул из-под подушки, упал на пол, и дед, проснувшись, поднял такой крик, что хоть святых вон выноси.

— Спа-а-а-сите! Украли! — вопил с расхристанной грудью дед, словно безумный выпучив глаза.

Увидев внука, вскочившего в дом, пристал к нему:

— Отдай, подлючий сын, гаман, а то я с того света тебя проклинать буду!

— Да вот он лежит! — заметил пропажу Иван.

Наклонился, поднял кошелек, подал деду. Дед мигом схватил его, прижал к груди.

И досадно и смешно было Оксену от такого дедова чудачества.

А кошелек понемногу наполнялся, раздувал свое потертое чрево, и правнуки не раз ломали себе голову над тем, что дед в него прячет.

Однажды у Алексея исчез новый, только что купленный им кожаный пояс — сверкающий, украшенный медными пластинками, не пояс, а мечта. Хлопец весь день проходил с покрасневшими глазами, перерыл все, перевернул вверх дном, по сто раз спрашивал: «Вы не видели пояса?» Но пропажа так и не нашлась.

У Оксена пропал брусок, которым он точил бритвы, Иван недосчитался праздничного картуза, темно-зеленого, с черным лаковым козырьком, а Олеся никак не могла вспомнить, куда она девала красные бусы.

Через год дед умер. Сели обедать — нет деда. Стали звать — не откликается. Нашли его в саду под развесистой яблоней. Свернувшись калачиком, дед лежал, будто уснувший ребенок, прижимая к груди разбухший кошелек.

Чего только не оказалось в том кошельке, когда в него заглянули! И царские ассигнации, и керенки, и банкноты Директории, и даже немецкие марки, — каждое правительство оставило в руках Ивасют свои денежные знаки, и только по этим деньгам оценивали Ивасюты каждую власть: чем больше денег попадало в руки, тем лучше и власть. Теперь эти деньги стали никому не нужными бумажками, не пригодными даже на цигарки, и только дед в своем болезненном воображении видел в них какую-то ценность.

Оксен подержал-подержал их в руках, взвешивая, и хотел было выкинуть, но передумал: а вдруг когда-нибудь опять пригодятся?

Нашли в кошельке свои пропажи и все домашние: Алексей — пояс, Оксен — брусок, Иван — картуз, а Олеся — бусы. Были там еще какие-то черепки, совсем уже ненужные бумажки, гвозди, пуговицы, гайки, — дед все запихивал в кошелек в жадном стремлении снова разбогатеть.

Похоронили деда, как доброго христианина, с батюшкой, дьяконом, певчими. Отец Виталий сказал волнующую проповедь о бренности этого и вечности того света, женщины растроганно сморкались, дядьки понурили простоволосые головы, покаянно шевелили усами.

Потом справляли поминки: сели за столы, расставленные прямо во дворе, под двумя огромными грушами, которые посадил еще дед. Все обошлось тихо и пристойно, никто не свалился под стол, только дьячок под конец начал вытирать тарелку посиневшим носом, но Оксен позвал сыновей, и те взяли духовную особу под руки и отвели в амбар, положили на рядно, чтоб отоспался.

Отец Виталий и Оксен почти не пили. Сидели рядом, Оксен почтительно угощал уважаемого гостя, но батюшка ел очень мало — попробует кушанье и отставит в сторону.

После поминального обеда пошли в сад: батюшка захотел прогуляться, осмотреть Оксеново хозяйство.

— Хорошо тут у вас, как в раю, — похвалил он, оглядываясь вокруг, — тихо, спокойно, божья благодать. Жаль, что матушки с нами нет.

— А вы и матушку привезли бы к нам, — сразу пригласил Оксен. — Пожили б здесь, сколько их душенька пожелала…

— Спасибо, Оксен, может, как-нибудь и соберемся, — пообещал отец Виталий. Потом, уже уезжая, пригласил Оксена к себе: — Заверните в будущее воскресенье ко мне. — И будто между прочим добавил: — Возможно, у меня гости будут, обещала приехать Таня.

Горячий румянец обжег смуглые Оксеновы щеки, он смущенно откашлялся, отвел глаза: с тех пор как познакомился с этой светловолосой девушкой, она частенько-таки занимала его мысли.

Он знал, что стар для нее, не смел даже надеяться на то, что она сможет полюбить его, но ничего не мог поделать с собой: юное лицо ее не раз выплывало в обманчивом свете ночной гостьи — луны, которая колдовала, заглядывая в окно единственным совиным глазом. Лицо Татьяны колыхалось перед Оксеном, подплывало к нему вплотную, трепетное и привлекательное, лукаво сверкало глазами. «Я так нравлюсь тебе?» — «Очень нравишься!» — «Так чего же ты не целуешь меня?..»

И не раз вскакивал с постели Оксен, держась за сердце, которое колотилось как сумасшедшее, шел к ведру, мочил холодной водой голову, чтоб остудить ее, а потом выходил во двор. Луна, как озорной ребенок, отскакивала от окна, чуть только хлопала наружная дверь, взбиралась по тонким, высоким яворам на какой-то там небесный припечек и выглядывала оттуда с невинным видом: «Я ничего не знаю, я ничего не слышала…» Долго стоял Оксен во дворе, тяжело дыша, а ночь колдовала над ним, терлась о его расхристанную грудь мурлыкающей кошечкой, касалась сердца мягкой лапкой: «Я хорошая, я добрая, доверься мне, и я дам тебе то, чего ты больше всего желаешь». И уже выводила из таинственно замершего сада легкие девичьи тени, вытканные из серебряного лунного света, и эти призрачные фигурки изгибались в дразнящем танце, манили его куда-то, звали за собой. «Свят! Свят! Свят!» — в страхе отступал Оксен к порогу, но в дом не уходил, потому что ночь, припав к его уху, продолжала колдовать, нашептывала свое и этот шепот проникал в самое сердце: «Чего же ты стоишь? Бери любую, какая тебе больше всех нравится, потому что все они любят тебя!»

И уже какая-то дьявольская сила толкает его в спину, и Оксен идет с замирающим сердцем в сад, но чуть только приближается к девичьим фигуркам, как они с жалобным звоном рассыпаются на мелкие серебристые осколки по густой мураве.

«Свят! Свят! Свят! — опомнился наконец Оксен, кладет крест на себя, потом начинает крестить сад, дом — все четыре стороны света, чтоб сгинула нечистая сила, которой недолго и погубить человека. — Господи Исусе Христе, помилуй мя, грешного, царица небесная, спаси нас, великомученица Варвара, моли бога о нас», — шепчет Оксен простенькую молитву, которой научила его мать в далеком детстве на все случаи жизни. Но ни святой крест, ни молитва не могут до конца уничтожить чары, потому что они уже завладели Оксеном, слились с ясными глазами русоволосой панночки, недавно сидевшей рядом с ним за столом. «В конце концов, не так уж я и стар для нее, — думает Оксен, — а мне рано или поздно, а надо привести хозяйку в дом. Олеся уже давно невеста, не сегодня завтра выйдет замуж, как только попадется хороший человек, а что тогда мы втроем дома делать будем? Сам видишь, господи, что у меня безвыходное положение, и потому прости верного раба своего за его невольные грешные помыслы…»

На следующей неделе запрягает Оксен Мушку и едет к священнику Виталию в гости — не столько затем, чтобы повидаться с батюшкой, как увидеть его молоденькую свояченицу, которая, даже не зная об этом, сама того не желая, запала в сердце сорокапятилетнего человека, на свое несчастье приворожила его…

III

Когда-то, мечтая о своем замужестве, Татьяна Светличная представляла его себе так: высокая белая церковь с веселыми колоколами, гранитная паперть с красными ступеньками, и она легко спускается по ним в золотых туфельках. Церковь, рисовавшаяся ей в мечтах, за годы девических лет подверглась некоторой метаморфозе, — не менялись только колокола: они были из звонкой стоголосой меди, из чистого серебра и золота, потому что только такие и могли быть в той церкви, где она будет венчаться.

Когда-то, мечтая о замужестве, Татьяна видела себя рядом с высоким, стройным юношей в черном элегантном костюме. Черные лаковые ботинки его отражают золотой блеск ее туфелек, крепкая рука ласково и сильно поддерживает ее на этих ступеньках, влюбленный взгляд ловит каждое легкое изменение Таниного лица, — он никого и ничего не видит, кроме своей очаровательной жены.

Вначале юноша не имел определенных черт, он был просто носителем «идеи», завладевшей легкомысленной Таниной головкой, являлся фоном, без которого вся эта свадебная картина была бы невозможна. С годами «он», все больше завоевывая Танино воображение, начинал приобретать более конкретные черты. То он был очень похож на учителя истории, которому она когда-то пыталась подарить вышитую ею салфетку. То молоденьким офицером с такими симпатичными усиками, что Таня готова была целовать их с утра до вечера. То, после замужества сестры, — Виталием с его неземной красы лицом! И наконец — Олегом.

В данном случае юноша приобрел самые конкретные черты. Он просто-напросто не мог уже быть кем-то другим. Никогда и никем, только Олегом.

И вот свадебные колокола звучат над нею, — почему же они отлиты из самой темной меди? Куда девались серебро и золото, которые своим ясным, веселым, солнечным блеском должны были скрасить этот похоронный звон? Может быть, неизвестный мастер в минуту отчаяния добавил в эти колокола металл, из которого куют кандалы и цепи?

Вот рядом с ней идет ее муж, — почему же он более чужой для нее, чем самый чужой из чужих? Какой злой колдун заменил им Олега, отдал ее в руки человека, годящегося ей разве что в отцы?

И Таня уже рада, что нет гранитной паперти с красными ступеньками, нет высокой белой церкви, потому что ее испуганное сердце будто обернули черным платком монастырской сестры-черницы.

Сразу же из церкви они пошли навестить могилу отца.

Благословив дочку на горький этот венец, отец вскоре умер: словно боялся, что не выдержит, пожалеет ее, и потому поспешил спрятаться от Тани в могилу. Схоронили его не возле церкви, где лежали все священники, а там, где хоронили прихожан, — такова была последняя воля отца. «Положите меня возле наших людей, там мне будет веселее лежать». И вот он лежит рядом с ними — Василями, Миколами, Оникиями, рядом с теми, кого он утешал в несчастье и горе, кому обещал царство небесное после смерти, — что же он скажет теперь Татьяне, которая, как послушное, покорное дитя, не осмелилась нарушить слово, данное отцу?

Молчит могила, неподвижная и немая, молчит белый крест, символ страдания и горя, — и Тане уже кажется, что отец и отсюда куда-то перебрался, спрятался от нее. Закрывает почерневшими ладонями глаза, не хочет видеть дочкиного печального лица. Забивает закаменевшей глиной уши, не хочет слышать Таниного прерывающегося голоса. Обещает ей счастье лишь в царстве небесном, а не здесь, на земле.

Так и не поговорив с отцом, Таня послушно дает отвести себя домой, а потом собрать в дорогу — в другой, чужой и неизвестный ей дом, который отныне, и присно, и на веки вечные должен стать ее домом. Там она будет жить, родит этому чужому человеку детей, там и состарится, а потом умрет, там ее положат на вечное успокоение — там, а не здесь, не возле отца и матери, потому что она теперь отрезанный ломоть, который, как ни прилаживай, ни за что не пристроишь на старое место.

Оксен забирал свою молодую жену поздней осенью, уже после того, как сжали и обмолотили хлеб. На голых полях печально желтела стерня, только кое-где торчали копны и полукопенки, поднимались на цыпочки, выглядывая своих заленившихся хозяев. Вылинявшие под щедрым летним солнцем цветы медленно увядали, вспаханные нивы просили дождя, а дождя все не было, и уже небесная голубая пашня покрылась бледной, пересохшей пылью.

Вокруг стояла грустная осенняя тишина, когда все если и заговорит, то только вполголоса, если и крикнет, то только вполсилы — и тогда слабый отголосок эха не зазвучит, не раскатится звонко по степи, не взлетит до самого неба, а, сложив усталые крылья, сразу падает где-то на пашне. Даже ветер, разленившийся на щедрых осенних хлебах, не носился по полю, а тоже искал затишного уголка, чтобы прилечь, подремать, сладко смежив веки. Либо забиться в лесок с пожухлой листвой, под раскидистый клен, и задумчиво срывать листок за листком, выпуская их из невидимых ладоней, смотреть, как, тихо покачиваясь в воздухе, они медленно плывут, опускаются вниз, словно опаленные горем души, ложатся меж своих навеки притихших братьев.

Всю дорогу молодожены ехали молча. Таня уже вся закуталась в этот черный платок, в который обернули ее сердце, чуть только батюшка вложил ее руку в Оксенову; Оксен же чувствовал себя неловко перед этой городской барышней, к которой он все с большей жадностью стремился все эти годы, которая снилась ему почти каждую ночь, приходила на холодную постель вдовца. И хотя то, во что он даже боялся верить, сбылось, Оксен уже знал, что не сможет сейчас ни обнять ее, хотя теперь имел на это право, ни тем более поцеловать, хотя поцелуй этот был бы самым естественным сейчас поступком.

Возможно, именно эта ее беззащитность так повлияла на него, а может, воспоминание о том, единственном пока в ее жизни, поцелуе в церкви сковывало Оксена, — и то, как повернула она к нему побледневшее лицо, как испуганно отшатнулась, почувствовав прикосновение его усов, а потом крепко закрыла глаза, словно ждала немедленной кары за это, и как ее губы даже не дрогнули под его жесткими горячими губами, — только он сейчас просто боялся встретиться взглядом со своей молодой женой.

Только один раз решился Оксен произнести слово — когда ему показалось, что кобыла Мушка потеряла подкову.

Оксен натянул вожжи, бричка остановилась, позолоченная солнцем пыль потянулась двумя узенькими облачками вдоль колеи, обгоняя переставшие крутиться колеса.

Привязав к передку вожжи, Оксен ловко соскочил на землю, запылив новые хромовые сапоги, сшитые специально к свадьбе, подошел к кобыле. Наклонился, стукнул ладонью под бабку, коротко бросил: «Ногу!» — и лошадь покорно подняла копыто.

Так и есть, подковы не оказалось на ноге, только торчали сбитые головки гвоздей.

«Ах ты господи!»

Оксен досадливо поморщился, постоял в нерешительности. Подкова была новенькая, он вчера, перед тем как выехать в Хороливку, побывал у кузнеца — и вот тебе на, потерялась подкова!

«Ах ты господи!»

Оксен украдкой взглянул на Таню. Она сидела безразличная ко всему, смотрела куда-то в степь. Тогда он прошел немного назад, надеясь, что подкова соскочила недавно.

Но подковы на дороге не было.

И хотя Оксену неловко было перед молодой женой, беспокойство об утерянной подкове пересилило чувство неловкости, и он, подойдя к бричке, сказал:

— Вернусь и поищу… — А так как Таня равнодушно молчала, добавил: — Подкова совсем новенькая, я ее только что поставил…

Таня снова промолчала.

Оксен прошел назад, видимо, с версту — подковы не было. Встретился прохожий, Оксен не упустил случая, спросил, не находил ли тот подковы.

— Подковы? — переспросил дядька, довольный случаем перекинуться словом с добрым человеком.

— Эге ж…

— А какая она была — новая или старая?

— Да новая, только что от кузнеца! — с надеждой, что дядька сейчас вынет пропажу из кармана, объяснял Оксен.

— Те-те-те! — сочувственно покачал головой дядька. — И сколько же вы, добрый человек, заплатили за нее?

— Да полкоробки муки! — все еще не терял надежды найти подкову Оксен.

— Полкоробки! — ударил руками об полы дядька. — Да еще, может, крупчатки?

— Крупчатки! — потерял терпение Оксен. — Да говорите уж толком: нашли вы подкову или не нашли?

— Подкову? — так удивленно переспросил дядька, будто Оксен до сей поры ничего ему об этом не сказал. — Да как бы я ее нашел, если вы ехали шляхом из Хороливки, а я только что на него вышел? Разве вы не знаете, что я вон с того хутора? — ткнул он пальцем куда-то за спину.

Оксен, тихонько выругавшись, повернул назад.

Приехали домой, когда уже начало смеркаться. Короткий день опустил усталые руки, а ночь уже дышала предвечерней синевой, и тень окутывала поля, готовившиеся к тяжелому осеннему сну.

— Вон уже и наш дом, — показал Оксен кнутовищем на мелькнувшие впереди островерхие тополя, выраставшие словно из-под земли прямо на глазах, и пустил Мушку рысью.

Таня качнулась, чуть не упав от толчка, схватилась рукой за холодный железный поручень, и это прикосновение так и пронизало ее всю — будто железо было сковано морозом и она не ладонью, сердцем коснулась его!

По той причине, что Оксен был вдовцом, он не затевал пышной свадьбы, не приглашал полный дом гостей — этого не полагалось. За свадебный стол сели только отец Виталий с Таниной сестрой Зинаидой, Оксеновы сыновья, сестра и дальний родственник Михайло Гайдук с женой Марфой.

Гайдук тоже считался кулаком, как и Оксен. Только у Оксена отрезали землю и забрали коней, а Гайдука еще и выселили в халупу, что стояла на краю села, подставляя свои полуобвалившиеся стены всем ветрам.

До войны в этой халупе жила одинокая женщина, девка — не девка, вдова — не вдова. Принимала проезжих на ночь, не чуждалась и мужчин из своего села — и не раз вылетали стекла в этой хате, не одна женщина таскала за пышные косы злую разлучницу, которая посмела пригласить на ночь ее мужа, самим господом богом отданного ей, законной жене, таскала и кричала на все село, проклиная чрезмерно хлебосольную молодицу. Проклинала ее вся женская половина села, а мужчины только помалкивали, потому как не один тайком забегал попробовать этого сладкого меду, без которого и жизнь не в жизнь.

В гражданскую Марина — так звали эту молодицу — бросила осточертевшую хату, оседлала коня, пристегнула к своему крутому бедру саблю да и начала носиться по широким украинским степям с атаманом Волком — одним из тех многочисленных «батьков», что плодились, как поганые грибы, на залитой кровью украинской земле.

Завернула Марина как-то во главе буйной ватаги и в родное село. Ветром промчалась по улице, остановилась посреди широкого выгона: синие галифе с красными генеральскими лампасами, кожушок чуть не треснет на груди, на боку сабля и наган, еще и высокая, лихо заломленная шапка на голове из решетиловских смушек. Скомандовала собрать молодиц, которые не так давно навещали ее с рогачами и скалками, — и пошла потеха на все село.

— Окна, дорогая сестрица, била?

— Так к вам же, Маринко, муж мой ходил, — холодея всем телом, отвечала Хвеська — Мокрина — Федора.

— А зачем он ко мне ходил?

— Да это уж вам лучше знать.

— Потому ходил, что ты сухая, как черствый корж, куда ж человеку деваться! Так вместо того, чтобы прийти ко мне да любенько поучиться, как мужа возле себя удержать, ты косы мне выдирала?.. А ну, хлопцы, возьмите эту дуреху да всыпьте ей жару, чтобы не дремала под мужем!..

И брали несчастную Хвеську — Мокрину — Федору, и клали чуть ли не под копыта Марининого коня, и оголяли ту часть тела, которую грешно и на свет божий показывать, разве что ссорясь с соседкой, да и всыпали жару — только свистели нагайки.

Вот так отплатила Марина за выбитые окна и умчалась прочь, оставив посреди выгона охрипших от крика женщин. И не успели еще зарубцеваться следы от нагаек, как в село докатилась весть: где-то возле Псла нашла свой бесславный конец бандитка Марина.

Настигли бандитов красные курсанты, загнали, как волков, на высокий берег, и только Марина подняла коня на дыбы, чтобы прыгнуть с высокой кручи в речку, как чмокнула пуля в белый лоб — и не стало веселой молодицы, и сгнило в наспех вырытой яме пышное тело, что во всеобъемлющей щедрости своей поило сладкой отравой не одного мужчину.

А хата еще долго стояла как зачумленная на краю села — зияла выбитыми окнами, чернела гнилой крышею, и по ночам люди со страхом обходили ее: кто-то будто бы видел, как мертвая Марина приезжала туда на коне и входила внутрь — не иначе как на свидание с нечистою силой.

В эту хату и переселил Гайдука комбед. И хотя хозяйственные Гайдуки за одно лето привели ее в порядок — вставили рамы и стекла, обновили крышу и двери, построили новую клуню и хлев, сплели из гибкой лозы такой высокий плетень, что у проходившего мимо дядьки только верхушка островерхой шапки видна была со двора, пустили на туго натянутой проволоке косматого черта, который просто горло рвал себе цепью, если кто чужой заходил во двор, — хотя все в лад привели Гайдуки, однако старик не мог простить революции ни отобранного дома, ни отрезанного поля, ни уведенных со двора коней и волов, гнувших теперь спины на голытьбу, а не на него, Гайдука.

Потому и не успел он выпить чарку-другую за здоровье молодых, а уже зашевелилась в нем, обожгла сердце незабываемая обида, и Гайдук, прижимая к сухой груди жилистые кулаки, допытывался у отца Виталия:

— Батюшка, за что?.. За что они меня так обидели? Разве я у бога теленка съел, что он наслал на меня такую кару?

Отец Виталий отложил вилку, вытер снежно-белым платком мягкий рот.

— Напрасно вы обижаетесь на бога, Михайло Опанасович, — начал он ласково уговаривать старика. — Не нам, слепым детям его, знать, что хорошо, а что плохо, где его святая милость, а где его кара… Бог никогда не забывает нас, только и мы не должны забывать о нем, надо уповать на его милосердие. Потому что сказано: без его воли ни один волосок не упадет с головы… Знайте — бог неисчерпаем в милосердии своем.

— Да где же, батюшка, это милосердие, если меня «совдепия» так ограбила? — возразил Гайдук. — Пускай бы уж коней и волов забрали, пускай уж и землю, а то ведь и из дома выгнали, как собаку! Это разве порядок? Это справедливость?.. Нет, нет порядка на земле, нет его, видно, и на небе!

— Что вы такое говорите! — Оксен даже подскочил, услышав такие богохульные речи. — Остановитесь. Разве можно вот так против бога?!

— Хорошо тебе, Оксен, богомольным быть, когда тебя из дома не вытурили! А я? За что они меня наказали? Что я, хуже тебя? Так у тебя же сто десятин земли было, а у меня только сорок пять.

— Я ваших десятин не считал… — начал было Оксен, но тут в разговор вмешалась Гайдучиха.

Сухонькая и низкорослая, как и ее муж, повязанная темным платком, она похожа была на старую монашку: сидела за столом, с постным видом поджав губы, клевала из тарелки угощение, а теперь, обеспокоенная тем, что между мужчинами назревает ссора, решила перевести разговор «на божественное»:

— А что я, батюшечка, слышала! — И так как Гайдук тоже порывался вставить слово, она дернула его за рукав: — Да ну же, Михайло, оставь, ты послушай лучше, что я слышала!..

Отец Виталий одобрительно посмотрел на женщину, которая так своевременно пришла на помощь. Невольно заинтересованные, повернулись к Гайдучихе и другие.

Только Таня как села за стол, так и не шевельнулась. Руки лежали на коленях, глаза уперлись в тарелку, губы крепко сжаты, все в ней напряжено до предела, каждая жилка натянута, дрожит — вот-вот оборвется. Тогда Таня либо зарыдает, упав головой на стол, либо выбежит из дому, махнет в темную ночь…

Оксен то и дело поворачивается к жене: то подложит чего-нибудь на тарелку, которая и так полна, то подаст ей вилку, то пододвинет воду; сестра, которая сидит с другой стороны, тоже что-то нашептывает ей, раз даже обняла, прижала к себе — Таня только ссутулилась при этом. И когда закричали: «Горько!» — и ей пришлось встать, повернуться лицом к Оксену, — даже тогда она думала только о том, чтобы сдержать эту нервную дрожь, которая все сильнее охватывала ее. Потому и казалась она удивительно спокойной, даже сонной, и Олеся, поглядывая украдкой на невестку, потихоньку жалела ее: «Несчастная, как она, наверно, устала!» — хотя у самой руки и ноги просто гудели: она управлялась по дому с раннего утра, не присела ни разу.

И потому, когда Гайдучиха заговорила, все, кроме Татьяны, повернулись к ней.

— Рассказывали мне, батюшка… не знаю, правда ли, нет ли, за что купила, за то и продаю… Так рассказывали мне, что в одном селе дьяк с ума спятил.

— Как так — с ума спятил? — удивились все.

— А вот так: взял и с ума спятил… — Гайдучиха провела тыльной стороной ладони по губам, развязала платок, — как видно, затем, чтоб свободнее было говорить. — Был в том селе дьяк, лет, должно быть, двадцать дьяком служил. Говорят, что более умного человека отродясь в тех местах не бывало. А теперички взял и с ума спятил!

— Так он и до сих пор дьяком служит?

— Да где там! До леворюции был дьяком, а теперички в каком-то приюте заведует. Еще как брали его в солдаты, так люди всей епархией за него стояли, а он теперь вон какой! Еще ничего, если бы там такой, как мой Михайло… или, простите на слове, Оксен… а то ведь разумнейший человек был, а теперички взял да и спятил с ума: бога нет, говорит… ничего нет!..

— Так он ни во что не верит?

— Да ни во что на свете! Говорит: все это природа создала.

— А как же его фамилия?

— Этого уж, звиняйте, не знаю. Сказали только, что разумнейший человек был, а вернулся с войны — с ума сошел, пропал человек!

— А я что вам говорил: нет ладу на земле, нет и там! — опять ткнул пальцем в потолок Гайдук. — Коли уж слуги божий от святой веры отрекаются, то куда уж дальше! Вот так досидимся, пока нас лиходеи всех сожрут!

Он с такой силой стукнул кулаком по столу, что даже тарелки подскочили, опрокинулась рюмка — по скатерти расползлось темное пятно. Олеся тотчас подбежала — раз-раз! — ткнула рушником в мокрое место, поставила рюмку, а Оксен, которому и так до черта надоели все эти раздражавшие его разговоры о земле, о комитетах бедноты и продразверстке, быстренько налил ее снова.

— Давайте, дорогие гости, хоть сегодня забудем об этих обидах, пускай они против наших врагов обернутся. Выпьем, дядька Михайло, да ударим лихом об землю, да запоем какую-нибудь веселую, а то наша молодая вон совсем запечалилась.

Таня только бровью повела, Гайдук же с упрямством пьяного возразил:

— Хорошо тебе забывать обиды, когда ты в своем доме живешь!

— А и правда, давайте споем, — вмешалась Зина, которой тоже начали надоедать эти мужские разговоры.

На поповских харчах она раздобрела, молодое ее тело налилось, стало пышным, как сдобная булка, ровный легкий румянец лег на щеки, спокойным счастьем светились большие черные глаза, и Таня рядом с ней казалась совсем еще девочкой: худенькое, бледное личико, старательно зачесанные, прилизанные волосы, под светлым платьем девственно и беззащитно обрисовывалась маленькая грудь. «Боже, чем же она детей своих кормить будет? — неодобрительно оглядывает эту городскую приезжую старая Гайдучиха. — Что это за груди — там же на полраза куснуть! А руки — как палочки! Завязнут в деже с тестом — мужу придется вытаскивать. Ой, нагорюется с нею Оксен, будет ему в хозяйстве не помощь, а немощь!» Но ничего этого она вслух не сказала, только поддержала матушку:

— А и правда, что это мы как на поминках! Давайте-ка споем. — И толк мужа в бок: — Начинай-ка ты, Михайло, у тебя же когда-то был голос.

— Был, да сплыл, — сразу вспомнил еще одну обиду Гайдук. — Лишили меня, старуха, голосу, теперички мы безголосые, как та рыба в неводе.

— Да ну, Михайло, хватит уж тебе об этом! — не отставала Гайдучиха, она была рада случаю услужить матушке. — Так какую мы запоем?

Гайдук отодвинул тарелки, будто расчищая место для песни, пригладил обеими ладонями седые волосы, откашлялся. Лицо его сразу стало торжественным, как у слепых лирников, которые поют по ярмаркам и возле церквей, получая за это «подаяние», он даже глаза закатил вверх, глядя в потолок, будто выискивал там песню.

— Разве вот эту…

Гой, колись ми панували.

А тепер не бу-гудем, —

завел Гайдук, страдальчески сдвинув брови. И не успел отзвучать его старческий, но еще сильный баритон, еще разносился, трепетал он в комнате печальными октавами, а песню уже подхватили высокие тоскливые женские голоса:

Того щастя, тої долі

Повік не за-габудем…

Хорошо поет Зина, а еще лучше старая Гайдучиха, — как только смогла она уберечь этот необычайно чистый альт, который сейчас звенит, выделяя в песне каждое слово, точно наболевшую струну? И уже становится грустным лицо отца Виталия, хотя ему и не полагалось бы увлекаться «мирскими» песнями, печально насупливается Оксен, хотя ему совсем не к лицу печалиться возле молодой жены, словно старушка, оперлась щекой на ладонь Олеся. Даже Алешка и тот, пораженный, застыл с открытым ртом; видно было, что и его детское сердце охватила тоска, которая так и звенела в комнате. А про Таню — что уж про Таню и говорить! Она еще больше напряглась, замерла — подалась вперед и пристально смотрела на старого Гайдука, словно только он и мог ей сейчас посоветовать, что же дальше делать, как жить в этом чужом доме, куда ее забросила злая разлучница судьба.

И не успели еще допеть эту песню — вылить всю ее тоску и печаль, как не выдержало надорванное сердце Гайдука, упал он грудью на стол, возил мокрыми седыми усами по скатерти и горько рыдал.

— Сорок десятин как от сердца оторвали!.. Я ж ее по кусочку собирал, вершок к вершку прислонял, а они взяли и отняли… Так пускай же они подавятся ею, пускай она родит им только отраву и куколь за мою страшную обиду!..

Его гуртом уговаривали, давали холодной воды, а он все не успокаивался: бил себя кулаками в грудь — даже гул разносился по комнате, полоскал в пьяных слезах изрезанное глубокими морщинами лицо свое, скалил желтые, прокуренные зубы.

— Не могу, людоньки добрые, не могу!.. Сорок же десятин самой лучшей земли!.. Светлой, как солнце!.. И лошадей, и волов… Го-го-го!..

И кто его знает, когда бы удалось успокоить старика, если бы не заглянули в дом непрошеные гости.

Первым известил о них Полкан — поднял такой лай, будто полнехонький двор набилось воров. Женщины так и застыли на месте, а Оксен метнулся к двери, за ним старший сын Иван. Уже на бегу Иван наклонился — выдернул из-под лавки топор, и Олеся со страхом ойкнула, испуганно закрыв ладонью рот: точь-в-точь ее таточко, когда вернулся с каторги. Такому не попадайся на пути: рубанет не задумываясь.

А Полкан просто зашелся лаем, даже рычал от злости. Спустя немного времени в доме услышали, что Оксен крикнул, топнул ногой на него, еще и хорошенько перекрестил, должно быть, палкой, так как пес завизжал, еще раза два обиженно гавкнул и потянул, бедняга, тяжелую цепь под амбар: догавкался! В доме облегченно вздохнули: свои!

В сенях затопали, зашумели, донесся Оксенов льстивый голос:

— Да заходите в хату, дорогими гостями будете!

В сенях несколько раз тяжело простучали, затопали сапогами о пол, будто снег обивали с ног, и на пороге появился человек в старой черной кожанке с оборванными пуговицами, в стоптанных, порыжелых сапогах на упругих, сильных ногах — в комнату вошел Василь Ганжа. И по тому, как Гайдук напрягся, словно натянутая струна, не спуская злобных глаз с запоздалого гостя, как смял он скатерть в жилистой руке, Таня догадалась, что в дом вошел кровный враг старика, может быть тот самый, кто отбирал у него и землю, и дом, и волов, и коней.

Ганжу, как видно, нисколько не смутили ни напряженное молчание присутствующих, ни горевший злобный взгляд Гайдука. Он стоял, широко расставив ноги, в старенькой приплюснутой кепочке на голове, и крупное, диковатое лицо его с хищным орлиным носом, с черным как смоль, тронутым ранней сединой чубом и с такими же черными глазами дышало уравновешенностью, спокойствием, словно даже любопытством. Будто вошел Василь Ганжа не в чужой — в собственный дом, увидел в нем непрошеных гостей, что понаезжали без него и напихались за стол. «А ну, посмотрим на вас, кто вы такие! — как бы говорил он. — Стоит ли мне с вами есть саламату из одного котла и пить мед-горилку или выгнать вас в три шеи к чертовой матери?!»

Ганжа пришел не один, рядом с ним стоял паренек в плохоньком пиджачке, в домотканых, навыпуск, штанах и в какой-то непонятной обуви — ботинках не ботинках, постолах не постолах, а так, черт его батька знает, что напялил на свои ноги человек! Русый чуб его прикрывала шапка с головы солдата-фронтовика, который принес ее с империалистической и передал, наверно, сыну. Войдя в дом, паренек снял было ее, а потом, увидев, что Ганжа и не думает поднимать руку к кепке, и себе снова натянул шапку, надвинул ее по самые уши, — теперь снимешь ее разве что вместе с головой. Неподвижно стоя у двери, он голодно и зло смотрел исподлобья на кулацкие разносолы, расставленные на столе.

— Да садитесь же, дорогие гости, за стол! — увивался возле них Оксен, и Тане сейчас стыдно было за него. — Василь, вы же здесь как свой, не один год у нас прожили!

Василь шевельнул широченными плечами, будто сбрасывая с них это прилипчивое Оксеново гостеприимство, насмешливо спросил:

— А по какому случаю это вы тут разгулялись?

— Хозяйку в дом привез, Василь, — охотно объяснил Оксен. — Себе законную жену, детям мать.

Черные глаза Василя пробежали по лицам гостей, остановились на пышной красавице Зинаиде, и то ли настоящее восхищение, то ли притворное отразилось в этих глазах.

— Везет вам, Ивасютам: даже жены у вас крупитчатые. А наши — из ячменной муки с остюками.

Отец Виталий, поняв, кого принял Ганжа за новую хозяйку дома, нахмурился, беспокойно заерзал на стуле. У Зинаиды же до самых плеч разлился жаркий румянец, небольшие уши загорелись огнем. Таня впервые немного ожила: бросила быстрый взгляд на сестру, закусила губу, опустила голову. Только Оксен, казалось, ничего не заметил.

— Да, на бога не жалуемся, — самодовольно ответил он и повернулся к Тане: — Таня, чего же ты сидишь, приглашай дорогих гостей к столу!

Тане, хочешь не хочешь, пришлось встать, тихо сказать: «Просим к столу». Василь удивленно уставился на Таню, — вначале какое-то смятение, потом откровенная жалость загорелась в его глазах, и Тане впервые после венца захотелось плакать. Она все еще стояла, беспомощно опустив руки, и очень похожа была сейчас на «шленку» из епархиального, которая чем-то провинилась перед начальницей.

«Городская». — Василь заметил и бледное, незагорелое лицо, и тонкие руки, не знавшие тяжелой работы. И ему вдруг вспомнились другие руки — шершавые и натруженные — и то, как он их целовал, прячась в вишеннике за этим вот домом от стерегущего Свиридова глаза, как горячо обещал беречь Олену — не допускать до тяжелой работы, и уже не сочувствие, а злоба к этой тоненькой барышне зашевелилась в нем. «Этой, наверно, не дадут переработаться, эта, наверно, будет жить только для любовных утех и забав!»

И изменившийся, теперь уже враждебный, даже язвительный взгляд Ганжи тоже заметила Таня и, не понимая, чем его объяснить, какое зло причинила она этому человеку с тяжелой, диковатой красотой, уже не приглашала его к столу — села, насупившись, обиженно отвернулась. Ганжа только улыбнулся в ответ на эту демонстрацию: «Ишь, господская косточка, не понравилось!» — и, уже не обращая внимания на гостей, повернулся к Оксену:

— Не сядем мы за твой стол, Оксен. Куда уж нам, голодранцам, садиться к кулацкому столу! Ты лучше вот что, — хотел я сделать это сейчас, но, чтоб не портить тебе свадебного настроения, прошу — завтра возьми ружье и принеси в сельсовет.

— Какое ружье? — удивился Оксен.

— Сам знаешь какое. То самое, что твой дед домой принес.

— Да боже мой, куда же оно годится? Разве что воробьев им пугать!

— А это уж не твоего ума дело! — сурово перебил его Ганжа. — Раз ты классовый враг, значит, мы должны отобрать у тебя все оружие.

— Какой же я враг… — начал было Оксен, но тут в разговор вмешался Гайдук.

До этой минуты он еще сдерживался, хотя его просто трясло всего от возбуждения, но сейчас не выдержал, вскочил с места, с кривой улыбочкой на лице, не обещавшей ничего хорошего, подбежал к Ганже.

— Почему же это дорогие гости нами гребуют? То ли хоромы наши им не подходят, то ли наши корявые морды им не нравятся?

Ганжа повел на Гайдука черным глазом, а Оксен, боясь, что старик заведет ссору с председателем сельсовета, торопливо заговорил, обращаясь к Василю:

— Хорошо, принесу уж, Василь, коли оно вам так требуется, — и загородил, заслонив собой, Гайдука от бывшего батрака своего.

Но старик чертиком выскочил из-за Оксеновой спины, заговорил снова:

— Вот так, Оксен, и делай: власть только пальчиком шевельнет, а ты с себя шкуру сдирай, да еще и сам отнеси, чтобы она, власть, не дай боже, не натрудилась…

— С вас сдерешь! — дернул бровью Василь и, уставившись на Гайдука суровым взглядом, приказал: — Ты вот что, старик, — выпил лишнего, так сиди и молчи, пока мы тебе язык не укоротили!

На Гайдука словно сыпанули жаром. Оттолкнув Оксена, который все еще стоял на его пути, он подскочил к Василю, свирепея от ярости, душившей его, выкатил глаза:

— Ты… Ты… Голодранец проклятый!..

— Михайло! — кинулась к нему Гайдучиха. Схватила за руку, хотела было оттянуть мужа в сторону, но Гайдук, впившись в Василя осатанелыми глазами, так толкнул старуху, что она, вскрикнув, схватилась руками за бок, упала на лавку.

— Михайло Опанасович, побойтесь бога! — поднялся и отец Виталий.

Но тут уж вмешался сам Ганжа, предостерегающе поднял руку, останавливая святого отца:

— Подождите, батюшка, дайте человеку высказаться. Мне тоже интересно послушать, что тут про нас думают.

— Что думают?! Что думают?! — восклицал Гайдук, злобно брызгая слюной. — Что вас всех перевешать надо, вот что тут про вас думают!

— Ого! — удивленно сказал Василь. — На какой же веревке вы собираетесь всех нас вешать?

— Да что вы такое плетете, дядька Михайло! — воскликнул, побледнев, Оксен. — Не слушайте его, Василь, разве вы не видите, что он совсем пьяный! Не знает, что говорит…

— Почему же не знает?.. Знает! — возразил Василь. — А что самогонкой глаза залил…

— Залил, да своею! — продолжал кричать Гайдук, — А вы за русскую водку всю Украину комиссарам продали!

— Ну, дед, хватит! — оборвал его Василь. Голос его окреп, стал металлическим. — Погавкал — и в будку! И чтобы с побрехушками этими на люди не лез, не рыпался!

— Что? Горло заткнешь? Да плевал я на тебя с высокой башни!

— На меня можешь плевать, а на Советскую власть…

— И на «совдепию» вашу вшивую плевал! Вот вашей власти, нате, съешьте от меня! — И он сунул огромный кукиш Ганже в глаза.

Такого надругательства Василь уже не мог стерпеть. Знал, что он представитель власти, что коммунист, что об этой стычке завтра будут звонить все бабы на селе, но не мог допустить, чтобы пьяный кулак безнаказанно глумился над его родной властью, — развернувшись с правого плеча, ударил обрубленной рукой прямо в раскрытую, смердящую самогонкой пасть! И, уже не глядя на Гайдука, загремевшего под стол — только раскинутые руки мелькнули в воздухе и ноги взлетели чуть не до потолка, — ни на кого больше не взглянув, вышел из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стены, а вслед за ним загремел, затопал самодельной обувью и паренек.

Оксенов старший сын бросился вслед, но отец перехватил его на пороге, остановил, сжал в сильных руках.

— Не вмешивайся, какое тебе дело!

Молча боролись некоторое время, — Иван все дергался, вырывался, пытаясь выскочить в сени, потом враз обмяк, понурив голову, попросил: «Пустите». Оксен тотчас отпустил его. Иван подошел к ведру, зачерпнул полный ковш, поднес ко рту, проливая воду на праздничную рубашку, а в комнате стояла такая тишина, что все слышали, как позвякивали его зубы о край луженого ковша. Гайдук все еще неподвижно лежал под столом, раскинув ноги в стоптанных сапогах. «Убили!» — спохватился, похолодел Оксен, и вместе с тем подленькая радость сверкнула в его душе ледяными глазками. «Не миновать теперь Василю тюрьмы, вот побей меня бог — не миновать!» Но Гайдук будто только и ждал того, чтобы Оксен поддался искушению, — пошевелил одной ногой, потом другой, будто пробовал, на месте ли они, и стал выползать из-под стола, упираясь локтями в пол.

Хмель, видно, уже вылетел из его головы, потому что глаза смотрели ясно, осмысленно. Из разбитой губы стекала на подбородок кровь, капала на вышитую рубашку густым вишневым соком, но он и не пытался вытирать ее. Стоял, покачиваясь, с таким сосредоточенно-задумчивым видом, будто что-то очень важное вспоминал и все никак не мог вспомнить. Оксен метнулся к дверям, зачерпнул полный ковш воды, поднес старику. Гайдук досадливо отвел его руку — подожди, мол! — и снова полез под стол.

Долго там шарил, наконец стал пятиться назад, с кряхтеньем разогнулся, прошамкал опухшим, окровавленным ртом:

— Чуть не забыл, — и показал выбитый зуб.

Только теперь подала голос Гайдучиха. До этого она сидела на лавке согнувшись — отходила после мужниного «угощения», — теперь же кинулась к нему, заголосила, как над покойником:

— Ой, убили, уби-или!.. Ой, людоньки добрые, да что же это такое делается, если человеку одним махом все зу-убы выбивают!

— Цыц! — прикрикнул на нее Гайдук, и старуха покорно умолкла, продолжая хлюпать носом и вытирать слезы.

Гайдук старательно вытер зуб, осмотрел его со всех сторон, будто примериваясь, куда его теперь вставить, а потом спрятал в кошелек — не пропадать же добру! — и уже потом пошел за Оксеном к посудному шкафчику. Долго брызгал, плескал водой на окровавленное лицо, даже попросил: «Плесни на голову», и вернулся к столу, как после святой купели: мокрые волосы приглажены, в глазах загадочно-довольный блеск:

— Так вот как, значит, батюшка, нас угощают? Видели теперь, чем эта власть нас кормит?

Гайдучиха снова попыталась заголосить. Гайдук только метнул на нее суровый взгляд, и женщина испуганно закрыла ладонью рот.

— Что вы на это скажете, ваше священство? Другую щеку подставлять? Один зуб выбил — пускай и другой выбивает?.. — А так как батюшка смущенно молчал, не найдя сразу, что ответить, то Гайдук сам ответил за него: — Нет, батюшка, теперь одними заповедями Христовыми на ногах не удержишься! Теперь такие волчьи законы пошли, что подставишь другую щеку, так и всю голову вместе со щекой оторвут. Зуб за зуб, око за око — вот теперь наша заповедь… А этот бродяга пускай поостережется! — погрозил Гайдук кулаком в сторону села. — Это ему не двадцатый год — наганом из мужика душу вытряхивать! В губернию, в Харьков, пойду, все хозяйство по ветру пущу, а наказания для него добьюсь!

На этом и закончилась невеселая свадьба Ивасюты. И хотя Оксен, которого немного мучила совесть (не вступился же!), не пускал: «Да куда же вы торопитесь, еще рано!» — приглашал к столу, угощал: «Выпейте же еще хоть по одной — погладьте себе дорогу!» — Гайдук как отрубил: «Пора!» Желание мести так оседлало его, что казалось, умри он сейчас — в гроб не ляжет, из могилы выгребется, чтобы расквитаться с Ганжой. Таков уж был род Гайдуков, с деда-прадеда упрямый, сутяжный, неуступчивый: задень только — весь век не расплатишься. Этим всегда и брали. На этом и стояли. И лихорадили, будоражили все село из рода в род, от старого до малого.

«Что ж, удастся дядьке Михаилу поквитаться с Василем — дай ему боже здоровья, — раздумывал Оксен, провожая Гайдуков за ворота. — Пора бы уже унять этого гайдамака: распоясался — удержу на него нет!»

Оксен постоял немного, провожая взглядом две фигуры, что сухонькими тенями уходили в ночь, растворялись в темноте. Потом по привычке посмотрел на небо: какая завтра будет погода? Прямо над ним из темного яичка проклюнулась звездочка, светлым пушистым цыпленком побежала-понеслась вниз и затерялась среди своих небесных сестер. Круглая луна озабоченной наседкой-квохтухой взбиралась на небо, пыталась собрать в кучку непослушных детей. «Будет хороший денек, — подумал Оксен, — вишь, ни тучки в небе. Значит, завтра можно будет переложить тот стожок сена, что начал затекать. И говорил же Ивану: «Присмотри за ним», — так пока сам не доглядишь, порядку не добьешься!..» Тут привычное течение мыслей перебил далекий лай собак. Оксен повернулся в ту сторону, куда ушли Гайдуки: вдали, на темном горизонте, тлели, перемигивались реденькие огоньки — село! В селе хата жалась к хате, они переплетались плетнями, отмежевывались одна от другой рвами, прорезались улицами — там шла беспокойная сельская жизнь. Там не спрячешься от всевидящего соседского глаза, от настороженных ушей: высмотрят, вынюхают, подслушают, хоть закопайся в землю! Только здесь, на хуторе, хорошо чувствовал себя Оксен и сейчас стоял, упиваясь широким простором, окружавшим его со всех сторон, протянувшимся невидимыми в темноте нивами, и легко, вольно дышалось ему.

И так было сейчас хорошо Оксену, что он стоял бы, наверно, тут до самого утра, если бы не мысль о жене, сидевшей в доме, — она ждала его, испуганная, тревожная, замершая на месте, как и полагалось молодой, — и он торопливо зашагал к дому, протянувшему к нему две светлые руки от ярко освещенных окон.

Таня в это время горячо шептала на ухо сестре, просила ее:

— Зиночка, ложись рядом со мной.

Зина едва удержалась от улыбки, представив себе, какое лицо было бы у Оксена, если бы она послушалась сестру и легла рядом с ней. А когда заглянула в неподвижные глаза сестры, смех ее угас, так и не разгоревшись: она обняла Таню за худенькие плечи, прижала к себе.

— Глупенькая, чего ты боишься? Это сначала страшно, а потом страх пройдет.

— Ложись со мной! Хоть на эту ночь! — умоляла Таня, будто не понимала всей бессмысленности своей просьбы.

— Ты думаешь, одной тебе страшно? Все мы проходим через это, и никто, однако, еще от этого не умирал…

— Ты любила Виталия! — воскликнула Таня так громко, что все удивленно оглянулись на них. — Ты его любила! Любила!.. — обиженно твердила она дрожащими губами.

— Тс-с-с! — зашикала на нее испуганная сестра, еще крепче прижимая к себе Таню.

— Ты любила его? Любила? — упрямо допытывалась Таня.

— Да, — вынуждена была признаться Зина.

— Так разве можно сравнить… ту твою… ночь… с этой?..

Последнее слово было сказано сквозь слезы. Слезы эти были горькие, жгучие, обиженные и потому, наверно, не прозрачные, мутные. Только и того, что они не были видны другому, их можно лишь почувствовать.

Зина не знала, что сказать в ответ, и все крепче обнимала Таню, словно это объятие могло успокоить сестру!

В комнату весело вошел Оксен. Потер, будто с мороза, руки, сказал:

— Хорошую погоду посылает господь.

Отец Виталий, будто только и ждал этих слов, поднялся, поблагодарил хозяев за ужин, повернулся лицом к иконам, взмахнул широким рукавом шелковой рясы, осеняя себя крестом, и за ним все набожно перекрестились, благодаря бога за то, что накормил, напоил, не обошел их своею милостью. Перекрестились все, кроме Тани, которая, казалось, ничего не понимала.

Рядом с Оксеном стояли оба его сына, немного в стороне — Олеся. Все они широко крестились, клали горячие поклоны.

Не лишай, боже, и дальше нас, рабов твоих, своей милости, спаси нас от голода, холода и мора, уготовь каждому из нас счастливую судьбу. Землице нашей — родить, скотине — плодиться, богатству — множиться. Защити нас от завистливого ока, от лихого наговора, от злого человека. Вот мы, Ивасюты, рабы твои верные с деда-прадеда, стоим перед тобой всей семьей, несем тебе такую дружную молитву, что ты не можешь ее не услышать. Мы породнились со слугой твоим, принявшим в лоно свое сестру его жены, — теперь ты еще милостивее отнесись к нашему роду. Мы покорно подходим под благословение слуги твоего, боже, покорно и смиренно, — смотри же, смотри на нас, господи, и не лишай нас благодати своей!

Первым к руке отца Виталия подошел Оксен. Склонился набожно, смиренно попросил:

— Благословите, батюшка!

— Господь благословит. — Отец Виталий взмахнул рукой, положив широкий, щедрый крест.

А когда Оксен отошел, отец Виталий повернулся к свояченице, рука поднята вверх, три белых пальца сложены вместе — бог-отец, бог-сын, бог дух святой, — подходи, Таня, принимай благословение на страшную для тебя ночь, на общую постель с немилым для тебя человеком. Клони, Таня, голову, складывай покорно ладони, целуй, Таня, руку, которая привела тебя в этот дом, оторвала тебя от Олега. Ведь ты слышишь — отец благословляет тебя с того света, видишь — грозит тебе из могилы, призывая к покорности!

И Таня, прикрыв ресницами глаза, чтобы зять не заметил ненависти, которая сейчас вспыхнула в ней, прикладывается к белой душистой руке Виталия, прикладывается, до боли сжав зубы: изо всех сил борется с желанием вцепиться в эту руку зубами.

Гостей положили в большой комнате, молодые ушли в маленькую. Здесь не было света, только горела лампада — остренький язычок пламени подрагивал, скользил по фитилю. Слева, у стены, бесстыдно белела приготовленная постель, и даже боги на иконах целомудренно отводили глаза, сурово грозили длинными пальцами. А по правую руку, прямо под образами, стояли два сундука — большой и маленький. Большой — Ивасют, маленький — Танин. Сундук Ивасют, пузатый, кованный медью и железом, горой нависал над Таниным маленьким сундучком, наваливался на него черной тенью. И Таня вдруг подумала, что за ночь от ее беззащитного сундучка и следа не останется: съест, проглотит его пузатый сундучище!

Охваченная страхом, Таня рванулась было, хотела убежать, но ноги уже не слушались ее; хотела крикнуть — позвать сестру, но и голос отказал ей. А Оксен уже берет ее за руку и ведет, молчаливую, безвольную, к постели…

Добившись своего, Оксен сразу же уснул, а Таня отодвинулась на край широкой кровати, замерла, не решаясь шевельнуться: больше всего боялась сейчас, что он проснется, снова потянется к ней. Только осторожно высвободила из-под одеяла руки, вытянула их, положила ладонями вверх — стыдилась дотронуться ими до собственного тела, словно оно стало чужим для нее.

Лежала, неслышно дышала — гнала от себя мысли об Олеге, которых еще больше стыдилась, чем собственного тела, а они подползали, подкрадывались с другой стороны: «Ты изменила!.. Изменила… Предала… Ты больше никогда не увидишь его!..»

Тане хотелось плакать, но слез не было. Хотелось застонать, но боялась — может проснуться Оксен. И тогда она выпрямилась в постели, сжала кулаки, приказала себе замереть, ни о чем не думать, ничем не терзаться. «Боже, я все сделала, что от меня требовали, — пошли же мне покой, помоги мне уснуть!»

Но бог, должно быть, все еще был недоволен Таней, потому что она никак не могла уснуть, сон бежал от нее, прятался где-то по закоулкам, словно шаловливый котенок.

Тогда Таня начала прислушиваться: может, где-нибудь раздадутся шаги, кто-нибудь заговорит — отвлечет ее внимание от всего того, что случилось с ней… И удивительные, непонятные и в то же время очень знакомые звуки донеслись вдруг до нее. Они жили где-то возле двери, а может, вон там, под печкой, раздавались тихонько и беспрерывно.

Таня подняла голову, задержала дыхание, силясь разобрать, что это такое. И тотчас поняла — сверчок! Тот ночной скрипач, неутомимый музыкант, который, начав наигрывать с вечера, не кладет смычка до самого утра.

Но где же, где еще она слышала такую песенку? Такую музыку? Не такую, а другую, другую, очень напоминавшую ей эту…

И наконец вспомнила…

Сколько ей тогда было лет — пять или семь, Таня сейчас определенно не может сказать. Просто была тогда очень маленькая — отцов высокий сапог доходил ей до подбородка.

Она была на какой-то сельской свадьбе. Помнит только гомон и дым да красные запыхавшиеся пары, которые стучат каблуками в пол, словно подрядились продолбить его насквозь. Но не на этих неутомимых танцоров смотрит маленькая девочка, даже не на своего немного подвыпившего отца — все ее внимание приковано к Янкелю.

Таня помнит его продолговатое лицо с длинными пейсами, впалый рот, кривившийся в усмешке, и большой печальный глаз. Второй Янкелев глаз был завязан грязным платочком. В одной руке он держал скрипку, а другая летала туда-сюда, полная какого-то лихорадочного беспокойства, движения, и, возможно, поэтому даже от самой веселой Янкелевой музыки веяло печалью.

— Янкель, ударь гопака!

— Янкель, веселей играй!

— Янкель, ударь так, чтобы поджилки затряслись!

И Янкель уже не только скрипкой — играл всем своим телом: извивался, прищелкивал, качал головой в такт музыке, подмигивал единственным глазом, показывая, как ему весело — ой, как ему весело! — а печаль не проходила. Печаль пронизывала каждый звук его скрипки, такой же убогой, обшарпанной, как и ее хозяин.

Таня стояла, замерев, зачарованная, завороженная этим удивительным сочетанием веселья и грусти, не в силах оторвать от скрипки глаз.

И когда немного позже гости, натанцевавшись, снова подсели к столу, а Янкель вышел во двор подышать свежим воздухом, Таню словно кто-то взял за руку и повел следом за ним.

Должно быть, светила полная луна, потому что все крыльцо было белым, словно его облили молоком. Янкель стоял, подняв кверху худое лицо и опустив длинные руки со скрипкой и смычком. Таня подошла к нему, остановилась возле скрипки, потянулась пальчиком к струнам.

— Ну, что скажешь? — повернулся к ней Янкель.

Он присел на ступеньку, провел ладонью по Таниной головке, почему-то вздохнул.

— Какая хорошая девочка!.. Кто твои папа и мама?..

Таня молчала, и Янкель снова спросил:

— Хочешь, я сыграю для тебя? Вот так…

Прижав к подбородку скрипку и глядя на девочку печальным глазом, он начал наигрывать тихую мелодию, проникавшую в Танино замершее от волнения сердце. Доиграв, Янкель поднялся, дунул на струны — сдул остатки этой простенькой песенки, сыгранной специально для Тани. Не спросил у девочки, понравилась ли ей песенка, а достал из кармана круглый медовый пряник, подал Тане и опять зашаркал ногами, пошел в дом — веселить людей.

Пряник тот Таня так и не попробовала — где-то потеряла, мелодия же песенки, сыгранная только для нее, долго еще звенела в ушах.

И вот она снова слышит ее, — казалось, Янкель, чтобы утешить Таню, превратился в сверчка и прилетел к ней из минувших лет. И Таня слушала нехитрую песенку сверчка и не заметила, как к ней подкрался сон.

Она спала и не слышала, как где-то над домом, а может, и выше, под самыми звездами, загудело-закружилось колесо исполинской прялки и извечная неутомимая пряха, послюнив пальцы, начала сучить из кудели человеческих судеб тоненькие нити — одни обрывала, другие переплетала, сматывала в причудливые клубки — событий, поступков, следствий, где все обусловлено и все случайно, как эта стычка Гайдука с Ганжой.

И надо же было Василю припереться к Оксену именно в тот момент, когда там сидел пьяный Гайдук, и хочешь не хочешь, а он должен был тогда дать отпор кулаку! Должен был! Обязан! И не видел в этом никакой вины со своей стороны. Так и сказал в уездном комитете и стоял на этом твердо, как вросший в землю камень: хоть руки оборвите, а с места не сдвинете!

— Но поймите же, товарищи, — больше всех горячилась Ольга, женорг, в красной косынке поверх коротко подстриженных русых волос, вся небольшая фигурка ее дрожала от справедливого возмущения, — поймите: это позор для коммуниста — применять жандармские методы воспитания! Позор!

— Ты не только себе, всей мировой революции нанес вред этим белогвардейским ударом, — поддержал товарища Ольгу и начальник ГПУ Ляндер.

— Ты, товарищ, белогвардейщину мне не пришивай! — вспыхнул Ганжа и сделал тяжелый шаг к Ляндеру, который сидел в кресле, по-военному подтянутый, весь опоясанный ремнями. — Белогвардейцы кого — пролетария в кровь избивали… А я вражескую пасть заткнул!

— Здорово заткнул, — скептически усмехнулся Ляндер. — Полон рот зубов накрошил.

— Бью, как умею, — хмуро отрезал Ганжа. — В панских пансионах не учился.

— На кого это ты намекаешь? — покраснел начальник ГПУ.

— Товарищи, давайте спокойнее, — вмешался секретарь укома Григорий Гинзбург, а попросту Гриша, как его называли в уездном центре.

Приятное впечатление от интеллигентного лица с широким лбом портил нервный тик: когда-то стоял Гриша возле исклеванной пулями стенки под деникинскими карабинами. В последний момент спасла его от вражеской пули бешеная атака красных конников — на память остался только шрам на плече и беспрестанное подергивание правой щеки: казалось, будто Гриша все время старался подмигнуть кому-то. Голова его была покрыта такими густыми и непокорными кудрями, что ни один гребешок не выдерживал — выщербливался при первой же попытке навести хоть какой-нибудь порядок в этих непролазных чащах. Поэтому, должно быть, Гинзбург никогда не носил ни шапки, ни картуза, так и ходил с непокрытой головой, наводя панику на местечковых ребе, и только в самые злые морозы прикрывал плохоньким шарфиком весело оттопыренные уши. Они и сейчас торчали у него, как фонари, не соответствовали солидному тону его. — Давайте, товарищи, ближе к делу…

Гинзбург постучал по столу карандашом, повернул его, постучал еще и другим концом, и всем было ясно, почему секретарь укома медлит, нерешительно мнется за столом: все симпатии его на стороне Ганжи, он и сам, может, двинул бы в зубы того, кто при нем осмелился бы плюнуть по адресу Советской власти, но порядок есть порядок, и, в конце концов, они коммунисты, черт вас всех возьми! И секретарь укома, собравшись с духом, официально, с хмурым видом, спросил у коммуниста Ганжи:

— Товарищ Ганжа, ты нам можешь дать торжественное обещание, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не поддашься на провокацию и не применишь рукоприкладства?

Василь отвечает не сразу. Он стоит, возвышаясь, как гора, весь на виду — от старых сапог со сбитыми каблуками до плохонькой рабочей кепочки в правой, беспалой руке. Хмурое лицо его еще больше супится, взгляд тяжелый, непокорный.

— Не могу.

— Вот видите! — сердито и звонко восклицает товарищ Ольга, глаза ее пылают праведным гневом. — Это же деклассированный элемент, а мы с ним цацкаемся!

«Сама ты элемент! — косится на нее Василь. — Послать бы тебя к нашим мужикам, не то бы запела!»

Кто-то из членов бюро сердито смеется, кто-то тихонько ругается.

— Товарищи, придерживайтесь порядка! — снова стучит карандашом по столу Гинзбург. — Не забывайте, что вы не на ярмарке, а на заседании укома партии… Какие у кого будут предложения, товарищи?

Первой снова откликается товарищ Ольга. Лицо у нее сейчас решительное, обдернув гимнастерку, она воинственно выпятила грудь: не подступишься — так и пришьет к стенке! С презрением глядя на понурого Василя, она предложила, будто отрубила:

— Исключить из партии! Судить показательным революционным судом!

— Ого!

— Ну, это уж ты, Ольга, чересчур! — поморщился Гинзбург.

— Я своего предложения не снимаю! — И она села, демонстративно отвернувшись от Василя.

Ляндер покачал-покачал носком хромового начищенного сапога, небрежно поднял вверх палец:

— Разрешите мне!

— Валяй! — кивнул головой Гинзбург.

— Я думаю, что предложение товарищ… э-э… товарища…

— Ковальчук, — подсказал кто-то сбоку.

— …товарища Ковальчук, — благодарно кивнул головой Ляндер, — чрезмерно сурово. Товарищ Ганжа учинил, конечно, большой проступок перед революцией, но мы не должны забывать, в каких условиях он работает. А также должны учесть, что этот товарищ впервые, так сказать, сорвался, что он чисто пролетарского происхождения, из крестьян-батраков… Я думаю, что достаточно будет, если мы вынесем ему выговор…

— Чтобы он снова зубы дробил?

— Я вас, товарищ… э-э… Ковальчук, не перебивал.

Ляндер сел, поскрипел ремнями, умащиваясь в кресле, опять закачал носком хромового сапожка.

— Ну что же, товарищи, других предложений не будет? — спросил у присутствующих Гинзбург, — Тогда переходим к голосованию.

За первое предложение проголосовала только товарищ Ольга. Она же была единственной, кто поднял руку против предложения Ляндера.

Василь не прощаясь натянул кепку, тяжело зашагал к двери.

— Ты подожди, мы скоро закончим! — крикнул ему вслед Гинзбург. — Ты мне еще нужен.

В коридоре укома партии было накурено и людно. В ободранные, давно не беленные стены навеки въелся едкий запах табачного дыма, смазанных дегтем сапог, крепкого человеческого пота. Всюду — на полу, на лоснящихся от долгого употребления лавках, на подоконниках — валялись маленькие и большие «бычки», старательно притоптанные и брошенные просто так — пускай дотлевают — окурки цигарок, искуренные настолько, что от цигарки уже ничего не осталось, а хозяин все еще смалил ее, обжигая губы, и, наконец, плотненькие, щедро набитые табаком, купеческие. Все эти «бычки» мирно уживались с шелухой тыквенных семечек и подсолнухов, и постороннему человеку, впервые попавшему сюда, казалось, что здесь во веки веков не убиралось, не подметалось.

Но Василь знал, что подметают здесь ежедневно — вечером, после рабочего дня, он даже однажды видел своими глазами, как Гинзбург вынес длинный плакат, который он сам написал («Мусор и табак — враги революции»), и повесил на стене. Плакат этот повисел недолго, его потихоньку извели на цигарки, отрывая по кусочку, семечки же и после с увлечением лузгали, чтобы обмануть голод, который не очень заглушался тощими пайками, и Гинзбург в конце концов махнул рукой: были дела поважнее и более неотложные.

Василь постоял в коридоре, угрюмо, с замкнутым видом, выкурил большую самокрутку из крепчайшего, как сто чертей, табака, а потом вышел на крыльцо: люди его сейчас раздражали. Там его и нашел секретарь укома.

— А я думал, что ты уже сбежал, — весело заговорил он, пытаясь попасть рукой в рукав коротенькой кожанки: Гинзбург всегда одевался на ходу. — Голодный?

— Нет.

— Все равно пойдем поедим, я голоден как волк.

Василь покорно дал отвести себя в соцвосовскую столовую, в которой кормился почти весь советский и партийный актив уездного города. Столовая сияла чистотой бедности. Столы хотя и не имели скатертей, зато были чисто выскоблены, деревянные ложки — будто только что куплены, обливные миски не напоминали неопрятного человека, на губах у которого всегда остаются следы от позавчерашнего обеда. И веселая молоденькая девушка, сразу же подбежавшая к ним, тоже светилась этой опрятной бедностью: ношеное-переношенное платьице, серенький фартучек, еще материнские, должно быть, ботинки, но все зато чистое, выглаженное, а серые глаза так и сияют веселой доброжелательностью. Ганже неловко стало за свои порыжевшие, пыльные сапоги, которые уже давно просили ваксы (а где ее у чертовой матери найдешь!), огрубелые, плохо вымытые руки с черными, обломанными ногтями на оставшихся двух пальцах. Он провел ладонью по подбородку, — и борода отросла, не успел побриться, теперь страшный, должно быть, как черт.

— Чем вы нас, Саша, угощать будете? — весело спросил Гинзбург и, взглянув на Ганжу, который все еще хмурился, добавил: — А то вот товарищ голоден, видите, каким волком смотрит!

Пересказывая, чем она сегодня их будет кормить, Саша долго еще стояла возле их стола, зато мало подавала. На первое — суп (он был синий, как покойник, крохотный кружочек жира ловко убегал от ложки, а картофелину можно было выловить разве только густым бреднем), на второе — перловая каша, сдобренная прогорклым маслом, на третье — по стакану взвара.

— Ого, какие мы сегодня щедрые! — воскликнул Гинзбург и с аппетитом принялся хлебать суп, у него даже уши заходили, зашевелились от удовольствия.

«Хорошо же вы живете!» — с жалостью посмотрел на худенькую фигуру секретаря Василь. И недавняя обида, когда его «песочили» на укоме, стала таять, он уже спокойнее, без внутренней настороженности, без предубеждения, мог разговаривать с Гинзбургом.

Тот успевал и есть и расспрашивать Ганжу о сельских новостях: охотно ли крестьянин сдает продразверстку, многие ли земли обложены, как прошла чистка комитета бедноты, что слышно о школе.

— Так охотно, что даже караул кричат! — сердито ответил на первый вопрос Василь. — Еще год вот так с крестьянина шкуру подерем — он нам насеет! Бурьян будем косить, волков пасти в нем!

Гинзбурга, казалось, не удивила, не поразила такая контрреволюционная отповедь Ганжи. Он только оглянулся, шутливо зашикал:

— Ша, хватит… — И, сразу став серьезным, отставил пустой стакан, из которого долго и упрямо пытался вытрясти еще хоть капельку взвара, вытер ладонью губы. — С продразверсткой будем кончать, переходим на продналог.

— Когда? — обрадованно дернулся Василь.

— С нового года. Сам Ленин сказал: хватит! Война кончилась, цепляться дальше за военный коммунизм — значит угробить все хозяйство…

— Правильно! — рубанул ладонью по столу Василь.

— Осторожнее, стол разобьешь! — засмеялся Гинзбург. И опять принял серьезный вид: — Это пока еще неофициально, чтобы не было лишних разговоров… А теперь скажи мне вот что: что там у тебя с комитетом бедноты?

— А вот что: чистить комитет бедноты все равно не дам, — сердито отрубил Василь. — Ты знаешь, товарищ, сколько неверующих в нашем селе?

— Любопытно, любопытно…

— Я да Максим. Вот и все, хоть лопни. Так кто же тогда в комитете бедноты останется, если всех верующих вычистить?

— Так…

— Вот тебе и так! А Ляндер одно дудит: чисть — и никаких гвоздей! А того не понимает, дурень, что комитет бедноты не бычок.

— Да, Ляндер, правда, тут перегнул, — согласился Гинзбург и вдруг, сердито покраснев, накинулся на Василя: — А ты чего до сих пор молчал? Почему в укоме ничего об этом не сказал? Что, может, Ляндера испугался?

Василь тоже рассердился.

— Испугался бы — так послушался бы… Просто не до этого было. Вы же меня на заседании укома точно мокрым рядном накрыли. А особенно эта… товарищ…

— А, Ольга! — весело засмеялся Гинзбург. — Та никому спуску не дает. Ей на зубок не попадайся! Вот подожди, придет она к тебе когда-нибудь и возьмется за ваших женщин…

— Я тогда все мосты на дороге к нам разберу, — хмуро пообещал Василь.

Уже прощаясь, Гинзбург вспомнил:

— А как у вас дела со школой?

— Да как… — замялся Василь. Он потянулся было рукой к затылку, а потом с досадой махнул рукой. — Не куется и не мелется! И школа-то есть, товарищ, хорошая есть школа… Да что толку от школы, если в ней учить некому?

— Как некому? — удивился Гинзбург. — Помню, вам еще в прошлом году прислали учителя.

— Да, прислали, — невесело согласился Василь. — Только лучше бы вы его себе оставили… Беда это наша, а не учитель. Куда ему с чужими детьми возиться, если он скоро со своими детьми справляться не будет!

— Он что, многодетный?

— Ну да, многодетный: уже третья девка вот с таким животом от него ходит… А он, гад прыщавый, еще с одной собачью любовь закрутил!

— Ну, это уже ваш недосмотр, — возразил Гинзбург. — Вы должны были его перевоспитать…

— Его и без меня наши люди обещают перевоспитать. Пусть только поймают еще возле какой-нибудь — они ему кобелиные орешки вылущат. Выкинут и понюхать не дадут… А я его, такого, и на порог в школу не пущу! Совесть моя партийная того не дозволит…

— Придется подыскать вам нового учителя, — согласился Гинзбург. — А ты сам не жди, пока тебе его на тарелочке преподнесут, зайди в наробраз, — может, на твое счастье, кто и найдется.

— Да я-то зайду, зайти не штука…

— Зайди, зайди! — подал на прощанье руку секретарь. — Ну, бывай здоров, коли что — не забывай!

И они разошлись: Гинзбург — в уком, Ганжа — сначала в наробраз, потом на почту, за свежими газетами, а уж потом в родное село.

Там его ждали и не ждали. Когда усталый Ганжа поздней ночью подходил к своему дому, от стены отделилась темная фигура, двинулась ему навстречу.

— Кто там? — строго спросил Ганжа, нащупывая рукой ребристую ручку нагана.

— Дядька Василь!..

— Максим? Ты чего тут торчишь?

— Значит, вас отпустили, дядька Василь?

Голос у парня дрожал от радости, он топтался возле Ганжи в своем стареньком кожушке молодым медвежонком, стучал обувкой по звонкой, уже подмерзшей земле.

— Отпустили? — удивился Василь. — Да кто это меня должен был задержать?.. Постой, постой, а это что у тебя?

— Да-а… это так… — смущенно пробормотал Максим, стараясь спрятать за спиной Ивасютину гаковницу. Только куда ее к черту спрячешь, эту здоровенную пукалку, если она своим граненым дулом чуть не достает парню до уха!

— Так это ты меня тут оберегал! — догадался наконец Василь и, обняв парня за плечи, на миг прижал его голову к своей кожанке. — Ну, спасибо, брат, спасибо… А теперь иди домой, а то мать, наверно, уже и глаза проглядела…

— Так вы, дядька, значит, вернулись! — с довольным видом повторил Максим и послушно отправился домой, затопотал косматой тенью по дороге.

А Ганжа долго еще стоял возле дверей, держа руку на скобке: заходить в дом почему-то не хотелось.

«Хороший парень этот Максим, вишь, полночи простоял здесь, меня дожидаясь», — растроганно подумал он, и, должно быть, впервые ему пришла в голову мысль, что уже ради одного этого стоит жить и бороться, ночевать в этой пустой, необжитой хате, лишенной домашнего тепла и уюта, который вносят заботливые женские руки. «Да, неудачно как-то оно у меня получается, неудачно, — с горечью раздумывал Василь, все еще стоя у своих дверей: здесь ему сейчас казалось уютнее, теплее на сердце, чем в пустой хате. — Вдовец не вдовец, парень не парень, а так, черт его батька знает что, как тот пес на привязи. Может, и правда, стоит завести какую-нибудь вдовушку, пускай бы согрела хату?.. Только ничего не выйдет у меня, — сразу же сам себе возразил Василь, и перед ним, словно он позвал ее, выплыло лицо Олены, обожгло его сердце синими, как небо, глазами. — Проклятье мое, мука моя!.. Отравила ты душу мою и ушла, так и не дала мне упиться твоей любовью! Что же тебе еще от меня надо?.. Посмотри: я уже седой, уж однолетки мои повыдавали дочек замуж, переженили сыновей и стали дедами, а ты все еще заставляешь меня ждать — неизвестно чего, надеяться — неизвестно на что… Вот возьму да и женюсь на первой попавшейся, женюсь только затем, чтобы ты отвязалась от меня. Так разве ты отвяжешься? Разве ты бросишь меня?.. Станешь между нею и мной, ослепишь своими глазами, скуешь мою душу… Мне ведь порой кажется, что они и в гробу не угасли, эти глаза твои, Олена, и из-под сырой земли сияют они синими звездами и будут сиять до тех пор, пока я не лягу там, возле тебя… Успокоишься ли ты хоть тогда, Олена?»

Василь дернул скобку, и она жалобно зазвенела, а в темной хате тихонько гудело, постанывало: где-то в трубе гнездился неугомонный ветер, который забрался туда на ночевку и никак не мог умоститься, никак не мог согреться: дрожит, бедняга, посвистывает в кулак, уже и не рад тому, что попал в пустую, необжитую халупу. «Что ж, брат, посвищем вместе в кулак да и ляжем спать, — невесело пошутил Василь, раздеваясь. — Прости, дорогой гость, что печь не топлена, что обед не сварен: сам видишь, как живем…» Ветер еще немного поскулил-поскулил да и затих в каком-то уголке, — должно быть, пригрелся, сердяга, — а Василь долго еще не спал, ощущая пустоту и холод на сердце; лежал навзничь, подложив руки под голову, тоскливо уставившись в потолок бессонными глазами, и широкая необласканная грудь его томилась по женской головке — по теплой щеке, жарким устам, шелковистой коже. Пусть бы спала сейчас у него на груди — не ворохнулся бы, не вздохнул бы до самого утра.

И то ли эта обида, нанесенная в укоме, то ли тяжелые ночные раздумья, только Василь с неделю ходил сам не свой — будто заспанный, будто больной — все время прятал глаза, хмурился, разговаривая с людьми. «Здорово все-таки влетело ему за Гайдука!» — догадывались в селе, и одних этот слух наполнял радостью, других злил: «Гайдук же первый к нему полез, — выходит, значит, тебе на голову накладут, а ты и вытереться не смей! Видать, новая власть не очень-то разбирается, что к чему».

Сам же Гайдук не скрывал своего недовольства. Вот как, значит! Ворон ворону глаз не выклюет. Пошел в уезд и вернулся ненаказанный. Будто его, Гайдука, зуб ничего не стоит. Вот вам, люди добрые, какая новая власть, вот где ее правда! Мало того, что последнее зернышко со стола подметают, чтобы накормить этот ненасытный пролетариат, так еще и в морду безнаказанно бьют! Одна теперь только и осталась надежда, что на господа бога. Если бог за нас не вступится, не покарает этого бродягу, разбойника, тогда уж разве что Страшного суда нам ждать!

Еще кое-что добавил старик к этой своей гневной речи, а может, и не сказал вслух, только подумал, так разве от этих чертовых соседей скроешь свои мысли. И однажды поздним вечером, вернувшись домой из сельсовета, Ганжа застал возле своей хаты Приходько Ивана.

Комбедовец Иван имел «небольшую» семейку — жену и двенадцать детей. Обсеялся ими, как мелким маком, — не успеет еще один малыш встать на ноги, а уже другой выглядывает из люльки, словно галчонок, раскрывает голодный рот.

— Бог дал, — каждый раз объяснял Иван, смущенно скребя в затылке.

— Бог-то бог, но и ты, Иван, видать, подпрягся к богу! — смеялись соседи.

— Э, что вы такое говорите, при чем тут Иван! — возражали другие. — Мы, слава богу, тоже не лопухи, а видите, далеко от него отстали. Это у него, видать, Хведора такая…

— А при чем тут, сосед, Хведора?

— А при том, сосед, что у нее натура особенная…

Мужчины смеялись, а Иван не очень-то обращал внимание на эти подтрунивания — пусть смеются себе на здоровье, с насмешек людьми становятся, а вот подрастут сыновья да выведет он двенадцать орлов в поле, тогда посмотрим, дорогие соседушки, кого завидки грызть будут!

— Да где же ты, Иван, столько земли наготовишься? Двенадцать сыновей — это же двенадцать хозяйств!

— И земля будет, — не поддавался Иван. — Это если бы раньше, при царе, росли бы мои сыновья нищими, а теперь — го-го!.. Теперь наша власть, она моих сынов в обиду не даст!

Приходченки росли дружными и смелыми, горой стояли друг за друга: как навалятся на кого гуртом, ты их одним кулаком, а они тебя двенадцатью. Даже предпоследний (самый маленький, еще в люльке), выставив из-под коротенькой рубашонки грязный живот, тоже лез вместе с братьями в драку — ткнуть противника и своим кулачком!

Каждую неделю Хведора водила детей в церковь. Самого маленького несла на руках. Выступала впереди всех, словно пава, пышная, краснощекая («Этой Хведоре родить — что яйцо снести», — с завистью говорили женщины), а за нею, взявшись за руки, цепочкой тянулись одиннадцать сыновей: старший — впереди, предпоследний — сзади, шагал вперевалочку, спешил, чтобы не отстать от других.

Еще не так давно Иван не вылезал из долгов — не так легко накормить с двух десятин этих птенчиков.

— И куда все это у вас девается, Иван? Вы же недавно смололи?

— Да смолоть-то смолол, только и мои касатики, спасибо им, не дремлют. Еще не успеет, простите на слове, вылупиться, а уже большую ложку хватает.

— Они и вас так съедят, Иван!

— Даст бог, не съедят, потому что я жилистый. Да еще если дадите в долг мешок пшенички, то я уж как-нибудь уцелею: кину им по куску — они про родного отца и забудут.

Вот так пошутит-пошутит да, глядишь, и идет с мешком за плечами домой.

Теперь Ивану легче: прирезала новая власть большой кусок поля, выделила коня и плуг, и Приходько сердцем прирос к комитету бедноты и его руководителю — Василю Ганже.

Вот и сейчас — стоит возле его хаты, будто просто так, случайно, оказался на этом дворе.

— Ты кого караулишь?

— Это ты, Василь! А я и не узнал. Вижу — движется какое-то чудище, бугай не бугай, а что-то на него похожее…

— Говори, зачем пришел, — нетерпеливо оборвал его Ганжа: он устал сегодня, хоть в сноп его вяжи, шел, мечтая поскорее нырнуть в постель.

— Кто? Я?

— Да ты же!

— А я так — шел и зашел. Стал и стою.

— А вот я тебе по затылку надаю, ты у меня и постоишь, — пригрозил Ганжа. — Ты что, другого места не нашел — глаза пялить?

— И чего ты, Василь, такой бешеный? — опасливо отступая от Ганжи, спросил Иван. — Как вернулся тогда из уезда, так будто кто тебе кольцо в губу вставил: все бу да бу! А нет того, чтобы по-людски поговорить!

— С тобою, чертом, попробуй по-людски… Говори лучше, зачем тут стоишь, а то, ей-богу, прогоню.

Иван еще дальше отступил от Ганжи.

— А сердиться не будешь?

— Чего бы это мне сердиться?

— Ну хорошо, скажу. Следим, чтобы твою хату не сожгли.

— Хату? — удивился Ганжа. — А кто ее может сжечь?

— Да откуда я знаю!.. Люди говорят, Василь, а уж как люди заговорили, так рано или поздно, а накаркают… Вот мы и решили: ночевать у тебя по очереди.

— Это, значит, чтоб вдвоем веселее гореть было?

— Вот-вот! — засмеялся Иван. — Так, может, в хату пустишь, а то в ногах правды нет?

— Что же с тобой сделаешь, заходи, спасатель!

В хате Ганжа засветил лампу, пригласил гостя сесть. Не спеша достал кисет, стал свертывать цигарку. Иван тоже засуетился, пошарил в одном кармане, хлопнул по другому, с досадой молвил:

— Вот же чертова жинка!

— Что там такое?

— И сказал же: «Насыпь в карман табаку», — так она подсолнухов насыпала… А чтоб тебе чертяка жару за пазуху насыпал!

— На моего.

— И чего мне так не повезло в жизни, Василь? — продолжал сетовать Иван, когда, свернув цигарки, они закурили от одной спички. — У людей жены как жены, а у меня черт с рогами! Я ей — стриженый, она мне — бритый. Вот так и любимся весь век, аж стены в хате дрожат… Вишь, подсолнухов насыпала. Знала же, чертяка рыжая, что я со своим больным зубом этих семечек видеть не могу, так нарочно насыпала!

— А может, и не знала, — вяло возразил Ганжа, — может, и не нарочно!

— Да как же, Василь, не нарочно, если я вчера в Хороливку к доктору со своим зубом ходил!

— Ну и что, помогло?

— Как мертвому кадило, — махнул рукой Иван. — Разве теперь доктора! Пол-Хороливки обегал, пока нашел доктора. Нашел, показываю ему зуб: «Поможите, говорю, а то и жить через него, распроклятого, не хочется», — так он и смотреть не захотел!..

— Не захотел? Ты ему, должно быть, ничего не принес?

— Да где же у дьявола не принес! — рассердился Иван. — Кусок сала на стол положил. Да он все равно не захотел смотреть. «Я, говорит, голубчик, доктор по ртам, да не таким, как у тебя. Гинеколог я». Да и выпихнул меня с моим зубом за дверь… Спасибо, хоть сало отдал… Василь, а гинеколог — это не по лошадиной части?

— Может, и по лошадиной, — равнодушно отозвался Василь.

— Эх, дурья ж я голова, не спросил! — загоревал Иван.

— Что, у тебя кобыла захворала?

— Да нет, слава богу, здорова. А ну как что случится, вот и не надо было бы искать!

Покурили, помолчали. Иван, все еще, должно быть, находясь под свежим впечатлением от своего путешествия в Хороливку, немного погодя поинтересовался:

— Василь, ты не знаешь, чего это городские бабы начали такие короткие юбки шить? Материи нет или распоряжение такое вышло?

— Может, и распоряжение, — впервые усмехнулся Василь. — А что, очень короткие?

— Да как бы тебе сказать, не сбрехать — выше колена. И хоть было бы что показать, а то такие тощие, как поросята у плохого хозяина: сколько ты в него ни пихай, а он все ребрами светит. Гузенце такое, ну, ей-богу, в горсть вобрать, вскочит, наденет туфли на каблучках да и прыг-прыг перед глазами, хоть палкой отгоняй… Видно, похлебает пустого супа да и прыгает с большой радости, — сделал вдруг вывод Иван, презрительно сплевывая на пол.

Он помолчал, потом спросил:

— А скажи мне, Василь, когда наконец магазин у нас откроется?

— Скоро, Иван, — пообещал Ганжа. — Сам знаешь, что нам буржуи в наследство оставили — голод и руины. Так прежде чем что-то сделать, построить сначала надо.

— Так хоть бы керосину привозили, да мыла, да соли, — продолжал сетовать Иван. — Был вот я в Хороливке, думал новую косу купить, да где там, и не подступишься! Такую цену заломили, аж волосы дыбом стали. «Побойтесь бога, — говорю, — разве можно такую цену с живого человека лупить! Кто же вас, чертей, кормить будет, если вы мужику в руки косы не дадите? Будете один только бурьян косить да ворон ловить». А они еще и хохочут: «Ничего, мы найдем, что поесть, а ты у власти своей спроси, когда она свои ножницы сомкнет, вот тогда и косы подешевеют». — «Хоть бы они сомкнулись, — говорю им, — на ваших шеях!..» Плюнул и пошел без косы от этих спекулянтов.

— Будут и косы… Все будет, Иван, дай только время.

— Дай-то боже нашему теляти волка забодати, — отозвался Иван. — Оно бы и так можно было жить потихоньку… Войны, слава богу, нет, банды тоже как будто перевелись… Так продразверстка дышать не дает!.. Ты в уезде бываешь, что же ты им ничего не говоришь? Что они там себе думают?

— Думают, Иван, думают, — вспомнил Ганжа разговор с Гинзбургом. — И не только думают — готовят новый закон… — Какое-то мгновение он колебался: сказать или промолчать? А потом решил: сказать! От кого тут прятаться? — С нового урожая обещают твердый налог ввести. Собрал, обмолотил, сколько положено, сдал, а что осталось — делай что хочешь: хочешь — продавай, хочешь — сам съешь…

— Твоими устами, Василь, да мед пить…

— Ну, давай, Иван, ложиться, — перебил Приходьку Ганжа. — Не знаю, как ты, а я сегодня как будто цепом намахался.

— А если подожгут?

— Да бес с ними! — равнодушно откликнулся Ганжа. — Когда еще кто-то соберется поджечь, а я из-за этого всю ночь спать не должен?

— Так, может, я еще покараулю во дворе?

— А зачем его караулить? Как надумается, так и без тебя подпалит.

— Оно-то так, — согласился Иван и начал разуваться — готовиться ко сну…

Прошла одна ночь, и вторая, и третья. Комбедовцы приходили ночевать к Ганже, и хата стояла как завороженная: лихо сбивала на затылок соломенную шапку, смело сияла окнами. И Василь каждый раз, уходя из дому ранним утром, боролся с искушением похлопать ладонью по стене: мол, так-то, брат, видать, нас и огонь не берет!

А загореться все-таки должно было. Если люди начали говорить, то уж хочешь не хочешь, а рано или поздно надо было ждать пожара. Поэтому Ганжа не очень удивился, когда на четвертую ночь, как раз после первых петухов, пришлось ему, вскочив с нагретой постели, убегать из охваченной огнем хаты с сапогами и кожанкой в одной руке, с наганом в другой, на освещенный пожаром двор.

Василь стоял посреди двора, простоволосый (кепку забыл на лавке в хате, а теперь уже поздно было возвращаться за ней), весь обмытый подвижными красными бликами, метавшимися по его тяжелой, словно из бронзы отлитой, фигуре, и смотрел, как в яростно бушующем пламени корчилась, догорала его хата. Хотя первый осенний морозец уже погулял по земле, подышал на травы, покрывая их белым инеем, Ганжа не чувствовал холода: вокруг него, по всему широкому неогороженному подворью растекался черный, исходящий паром, круг, прогревал остывшую землю, высушивал мокрый спорыш. Ганжа стоял, не спуская глаз с хаты, и ему казалось уже, что это не огонь — огромный черный коршун прямо с неба хищно упал на хату, и рвет ее на куски, и терзает, взмахивает огненными крыльями, стремясь оторвать свою добычу от земли и унести куда-то за тридевять земель, в огромное огненное гнездо. На крышах соседних хат встревоженными аистами суетились люди, лили воду, натягивали мокрые рядна, перекрикиваясь друг с другом, и уже рядом ударилась в плач какая-то молодица, ей откликнулась другая — заголосили, как по покойнику, но Василь ничего этого не видел и не слышал. И только когда во двор ворвались запыхавшиеся комбедовцы — кто верхом на коне, кто пешком — и метнулись с ведрами, вилами, крюками к хате, Василь остановил их и угрюмо сказал:

— Спасайте соседние хаты. Моя уж и так догорит.

Когда хата догорела, Василь сел прямо на землю, обулся, затем натянул свою кожанку, сунул в карман наган и ушел со двора. И до самого утра ходил по селу как неприкаянный. Люди видели, как он подходил ко двору Гайдука, долго стучал в ворота. На этот стук и злобный собачий лай вышел один из сыновей Гайдука, здоровенный парень с косматым чубом. Цыкнув на пса, он сердито крикнул в сереющую темноту:

— Кого там в ночное время носит?

— Где отец?

Сын Гайдука, должно быть, сразу узнал голос председателя сельсовета, так как не стал больше спрашивать, кто это стучится к ним, крикнул:

— Их нет дома!

— Где же он?

— Уехал на маслобойку.

— Давно уехал?

— Еще с вечера.

Ганжа больше не стал спрашивать. Отошел от ворот, немного постоял и двинулся дальше, вдоль темной улицы, которая словно вымерла — закрыла уши и глаза черными ладонями ночи: я ничего не слышала и не видела, и вы меня лучше не спрашивайте, потому что я все равно ничего не скажу. Всею спиной чувствовал Ганжа эти сторожащие взгляды соседей, следивших за ним, готовых, однако, тотчас исчезнуть, только бы он не заметил их. «И так испокон веку: позалезают в щели да и сидят в них, как улитки в раковине, — я не я, и хата не моя! Ты, сосед, хоть караул кричи, лишь бы моя хата не горела. И в этом — вся наша беда, наше проклятье. Вишь, из каждого окна смотрят, — знаю, что смотрят, следят за каждым моим шагом… видели они и поджигателя… А попробуй-ка спросить кого-нибудь из них о нем — умрет, не скажет… Вот и делай людям добро!» — с горькой обидой размышлял Ганжа, и тут его обожгло воспоминание о том, как влетели комбедовцы на его двор, — казалось, не на пожар, на смертный бой прилетели! — и как Максим не спал, караулил его дом с Ивасютиной винтовкой в окоченевших руках, и как ночевали комбедовцы в его хате три ночи подряд, пока он не сказал им: «Хватит». И обида на односельчан отодвинулась, уступила место другому чувству, которое пробилось наконец наружу, отразилось на суровом лице Ганжи, разгладило ласковыми пальцами морщинки, дохнуло теплом в опечаленные глаза, смягчило твердо сжатые губы. И Ганжу впервые после пожара потянуло на курево. Достав кисет, он долго свертывал цигарку и еще дольше чиркал спичками о коробок. Спичечные головки, вспыхнув на миг звездочкой, с тихим шипеньем срывались и гасли, еще не долетев до земли, а Ганжа упрямо чиркал ими, будто решил зажечь посреди пустынной сельской улицы такую же звезду, которая сияла прямо над его головой. И он таки зажег ее и понес перед собой в губах, упрямо раздувая веселый огонек, яркой искрой дерзко пронизывавший темноту.

Утром Василь вернулся на свой двор. Все, что могло сгореть, сгорело, только печально чернела на пепелище обгоревшая печь да осенний ветер раздувал, выискивая, догорающие угольки. И там, где он пробегал, легкий пепел взвихривался серыми змейками, плыл в воздухе и медленно оседал на прокаленную землю. Сильно пахло горелым, едкий чад еще не рассеялся, вокруг царила тишина, как на кладбище. Василь неподвижно стоял на пожарище, широко расставив ноги, крепко сжав губы, а в черных глазах под надвинутыми бровями блестели едва заметные слезы.

Ганжа никогда не жалел об утраченном добре. Может быть, потому что и добра-то у него было всегда, как говорится, на одну понюшку табаку, а может, и из-за того, что люто ненавидел всякую собственность, которая опутывает человека липкой паутиной, слепит ему глаза, разъедает душу, делает черствым его сердце и в конце концов лишает его всех тех радостей, ради которых только и стоит жить на белом свете, — может, потому только никогда и не жалел Ганжа об утерянном — пропало, и черт его забери, туда ему и дорога! — а вот сейчас такая боль сдавила ему сердце, что хоть волком вой на этом пепелище.

И хоть бы хата была как хата, а то так себе, мазанка, державшаяся на честном слове. Ее поставил еще прадед Василя, слепив хату кое-как — лишь бы она могла защитить от ветра да обогреть в морозные дни: испокон веков не гнались Ганжи за хоромами. Подслеповатые оконца, низенькая дверь, хочешь не хочешь, а поклонишься, входя в хату, потолок чуть не на голову садится, потому что все равно не втиснешь сюда весь степной простор — те безграничные поля, широкие луга и глубокие овраги, по которым когда-то гарцевал на резвом коне их далекий пращур, где обнимал под открытым небом пылкую и гордую польку, так обнимал, что и до сих пор не успокоилась, кипит его кровь в далеком правнуке. Казалось бы, не было никаких причин горевать об этой сгоревшей пустой халупе, — а вот непрошеные слезы жгут ему глаза, пробиваются наружу, хоть он и хмурится и клонит голову.

Так ведь не сгоревшее добро — черт с ним, с добром! — другое растравляет ему душу.

Тут жил его дед. В эту сгоревшую дверь привел его молодой отец молодую мать Василя, на этих сгоревших нарах он родился, под матицей, что исчезла в огне, он качался в люльке, тут он учился ходить, разговаривать, радоваться, — материнский ласковый голос и отцова скупая улыбка не исчезли из этой хаты после их смерти.

Незримыми добрыми тенями жили они в этих стенах и часто приходили к нему то в мгновенных воспоминаниях — какое-то слово, улыбка, жест вспыхивали в памяти сквозь годы, — то в тихих разговорах с добрыми людьми: «А помните, Василь, как вы еще были маленьким, еще вот таким… когда, звиняйте, еще и штанов не носили… А я с вашим отцом, царство ему небесное, хомуты вот туточки ладил. Так им, бывало, как надоест… горячие же были… так хватят, бывало, хомутом об пол, аж загудит: «А, трясца его матери, кой черт эту работу выдумал!» Бросят хомут вот так и скажут: «А ну, кум, запоем-ка лучше…» Да как заведут, заведут — откуда только у них голос брался!..» Приходили, согревая душу, напоминали о себе: «Мы с тобой, Василь, всем родом с тобой!» Куда же они девались после этого пожара? Сгорели в огне и лежат теперь, испепеленные, убитые навсегда, вот тут, под ногами? Пройдут дожди, смоют пепел, и следа от них не останется… Или ушли в ночь и слоняются теперь, бесприютные, под холодными осенними ветрами, и некуда им будет деваться в зимние тоскливые вечера? Вот об этом и горюет Ганжа на пепелище, потому что кажется ему, что сгорели в огне и добрая улыбка матери и ласковый голос отца. За это и будет он мстить неведомому пока врагу, хотя он уже и сейчас догадывается, очень хорошо знает, чья рука не пожалела огня под его крышу.

Пока что он поселился в сельсовете — небольшой комнате при клубе. Устроил себе неплохую постель из старых, порыжевших газет — клал их под бок и под голову, а укрываться и совсем не надо было: каждый вечер сторож сельсовета дед Хлипавка накалял печку так, что дышала она адским жаром до самого утра, беспощадно вгоняя в пот и Ганжу и самого деда, который с той поры, как председатель сельсовета поселился здесь, и сам перебрался ночевать сюда, поближе к начальству: «Нельзя, люди добрые, бросать его одного в такое трудное для него время!»

— Вы, дед, хотя бы дров пожалели! — вытирая влажную от испарины голову, заметил после первой ночи Ганжа.

— А что их жалеть, дрова общественные, — с философским спокойствием рассудил дед. — Ты, Василь, делай свое дело, а за мной не пропадешь!

— Да вижу, что не пропаду, только от жары вашей сдохну.

— От жары еще никто не умирал…

— Ну вот что, дед: топите не топите, а только не разводите мне больше такой бани! — оборвал деда Ганжа.

Дед Хлипавка умолк, побрел к дверям, бурча что-то под нос: не знал Василь, как жестоко обидел старика своими словами о бане.

До прошлой зимы дед Хлипавка жил у сына, который работал в уездном городе на станции. Жил бы, может, старик там и до сего времени, сын, спасибо ему, не попрекал его лишним куском, невестка тоже не заглядывала ему в рот, так захотелось деду поработать на государственной работе.

Насел на сына, пристал как с ножом к горлу: «Устрой, такой-сякой, на работу, не хочу даром хлеб переводить!» Сын сперва уговаривал, но отец будто на пень наехал и все-таки добился своего, Грицко устроил старика в только что построенную баню.

Баню открывали торжественно, с митингом, с речами и лозунгами. Самый большой лозунг категорически требовал крепко ударить по вшивости, грязи и тифу. Самый короткий, принесенный учениками с молоденькой учительницей во главе, несмело говорил о том, что вода, мыло и полотенце — наши лучшие помощники в борьбе за чистоту.

После того как Гинзбург выступил с горячей речью, а местный оркестр сыграл «Интернационал», после того как перерезали ленту и Гинзбург, передавая ключи от бани Хлипавке, растроганно сказал: «Глядите же, дедусь, чтобы все было как следует», после того как все разошлись, дед остался тут самым главным начальником.

Отправляясь на работу, дед выглядел торжественно, как апостол. Еще с вечера вымыл пышную бороду (долго сидел потом над плитою — сушил белые волосы, а внуки не сводили глаз с дедовой бороды, терпеливо ждали, когда она загорится), а утром, до рассвета, расчесал, пустил пышным веером по груди, точненько так, как видел однажды у одного генерала, когда служил в солдатах, под бородой прикрепил на лацкан пиджака медаль «За спасение утопающих». Медаль эту дед купил по случаю на ярмарке у цыгана. Цыган клялся и божился, что такие знаки отличия носят только генералы да особы царского роду, и дед Хлипавка не устоял перед искушением, заплатил целых полтора рубля за нее, да еще николаевскими.

С пышной бородой и при «мендали» дед имел очень важный вид.

Было сказано, что в первый день после открытия в бане будут мыться женщины. Охотниц набралось страшно много, и дед Хлипавка просто запарился, пока роздал номерки, выделил шайки. И вот наконец женщины ушли в раздевалку, и старик смог немного передохнуть. Спустился в кочегарку, подбросил под паровой котел дровишек, а потом вернулся в предбанник и сел, стал просматривать газету.

Тут его и нашел кум, далекий родич по жене-покойнице. Дед отложил газету и завел с гостем беседу. Слово за слово, и они наконец перешли к делу.

— Такую должность не грех и обмыть.

— Нельзя.

— Да почему же, кум, нельзя?

— Потому как я при службе. Женщин стерегу.

— Да что им, бесхвостым, сделается? А ты посмотри лучше, какая самогоночка! Сама в горло просится.

Дед Хлипавка скользнул взглядом по заткнутой пробкой бутылке, которая соблазнительно выглядывала из кумова кармана, проглотил слюну.

— Разве что попробовать?

— Вот-вот! — обрадовался кум, доставая пузатую бутылку. — Мы только попробуем.

Они выпили. Понюхали кулаки, покряхтели.

— Так как, кум, прятать или не прятать?

— А не выльется?

— То-то и оно, что выльется! А на дворе мороз, как же я в мокрых штанах домой пойду? — запечалился, загоревал кум.

— Ну, разве чтобы не вылилась… — поддался на уговоры дед Хлипавка.

Они хлебнули во второй раз. Снова понюхали кулаки. Снова покряхтели и помолчали.

— Хороша, чертяка, да мало! — с сожалением вздохнул кум.

— Нельзя, я при службе! — неколебимой скалой стоял перед искушением дед Хлипавка.

— Что нельзя, то нельзя, — согласился кум. — Только службу эту все-таки не грех и обмыть… А знаете что, кум, пока эти патлатые моются, сходим ко мне домой!

— А что у вас, кум, дома?

— Да еще пузатенькая есть. И наливочка в кладовке стоит, выпьешь — губ не разомкнешь.

Долго ли искушал кум деда, об этом история умалчивает. Возможно, долго, потому что, возвращаясь с кумом поздно ночью в баню и подметая бородой заснеженную улицу, дед Хлипавка все еще боролся с искушением:

— Нель-зя, я при службе!..

— Мы… при службе! — поддакивал кум, отталкивая ладонями землю.

А в остывшей бане голосили голые женщины. Старательный на службе дед, покидая с кумом баню, замкнул и раздевалку, чтобы какая-нибудь шустрая не убежала, прихватив чужое. И женщинам, посиневшим от холода, совсем окоченевшим, оставалось разве что прикрываться шайками, которые должны были покончить с грязью, вшивостью и тифом.

Отсыпался дед Хлипавка уже в каталажке. Не посмотрел Ляндер ни на пышную бороду, ни на генеральскую «мендаль», не посмотрел и на то, что дед изо всех сил отбивался и кричал: «Нельзя, я при службе!» — приказал отправить старика в уездную тюрьму.

И пока дед отлеживался на узкой тюремной койке и воевал во сне с голыми женщинами, которые порывались поколотить его шайками, Ляндер завел на него дело. И пришлось бы деду сидеть за решеткой, если бы, к его счастью, этим делом не заинтересовался Гинзбург.

Что он сказал Ляндеру, осталось тайной, только после этого разговора тот пришел в тюрьму и сердито скомандовал Хлипавке:

— Забирай свои лохмотья — и шагом марш отсюда! И чтобы через двадцать четыре часа и духу твоего тут не было!

Напуганный старик забежал на минуту к сыну проститься и тотчас отправился к младшей дочери в село. Однако и здесь не смог долго усидеть без дела, — как видите, устроился сторожем в сельсовет: топил каждый вечер печь, стараясь поджарить председателя сельсовета, готовил для себя и для него ужин («Кто ж его, беднягу, накормит!»), подметал клуб («Погибели на вас нет, опять нащелкали целые горы шелухи!»), а в свободные минуты, когда Василь не очень поздно возвращался из села и садился ужинать, затевал с ним дипломатичный разговор:

— Смотрю я на вас, Василь, — мужик как мужик, здоровый, при теле, а живете бог знает как. Ни богу свечка ни черту кочерга! Хоть бы к какой-нибудь молодице определились, если уж законным браком сосчитаться не можете…

— Что?.. Что?.. — чуть не подавился картошкой Ганжа.

Закашлялся, замахал на деда рукою, а тот закричал, будто глухому:

— Сосчитаться, говорю!..

— Ох, дед, молчите лучше! — вытирал веселые слезы Ганжа.

Совсем обиделся дед. Но долго молчать он не мог, не тот характер. И спустя немного времени снова заговорил:

— И когда уж мировая леворюция будет, Василь?

— А зачем она вам? — поднял Василь голову от газеты.

— Как зачем? — ударил руками об полы Хлипавка. — Так тогда же продразверстку на всех разложат, может, брать будут меньше!

— Продразверстка не оттого, что революция, дед, — терпеливо начал объяснять Ганжа.

— А отчего же?

— Оттого, что мировая буржуазия навалилась на нашу республику, хочет голодом нас задушить. До последнего времени как вопрос стоял: выдержать, выжить любой ценой! А ведь все было разрушено. И поля не засеяны… Так где же нашему брату — пролетариату русскому и украинскому — хлеб тот брать, если мы с ним не поделимся? Он нас землей наделил, за наше будущее жизни своей не жалел, кровь проливал, он нам сторицей заплатит за эту нашу поддержку. Разве вы, дед, не поделились бы куском хлеба со своим родным братом, чтобы спасти его от голодной смерти?

— Поделился бы… Только одно дело, Василь, Дать по моему доброму согласию, а другое — когда силою берут. Вон налетели продкомиссары, как грачи, выклевали все до зернышка. Только и того, что на семена оставили да пуда по три на едока…

— Так ведь не все по доброму согласию поделятся, дед. Попробуйте у Гайдука либо у Ивасюты что-нибудь выпросить — много дадут?

— Да те известно, — согласился дед, — у тех и зимой снега не выпросишь…

— Вот то-то и оно!

Дед Хлипавка на минуту умолк, но не успел Ганжа взяться за газету, как снова раздался его старческий надтреснутый голос:

— Василь, а правду большевики говорят, что бога нет?

— Конечно, правду! — уже нетерпеливо ответил Ганжа: ему газету дочитать надо, а тут дед пристал с вопросами, как малый ребенок.

— Да куда же он девался?

— А его и не было.

— Да как же не было, если вон сколько церквей ему понастроили! И батюшки, и иереи разные — все это слуги его. Так как же так — слуги есть, а господина нет?

Пришлось Василю, окончательно отложив в сторону газету, прочитать деду лекцию. Дед Хлипавка слушал его внимательно, раскрыв рот, черневший между бородой и усами, от времени до времени удивленно причмокивал языком и крутил головой, если Ганжа говорил что-нибудь очень уж невероятное, по мнению деда. «И выдумают же чертовы души: люди произошли от обезьяны! А куда же тогда хвосты подевались? Разве что в дровяник да топором, чтоб злее были! Хи-хи-хи!» — смеялся потихоньку дед, представив себе такую неимоверную картину. Но в конце лекции Василя не выдержал:

— Нет, Василь, что вы там ни говорите, а я от обезьяны вести свой род не согласен! Не согласен — и конец! Хоть в ступе меня толчи!

— Ну и хорошо! — устало ответил Ганжа, по горькому опыту зная, что не так-то легко втолковать что-нибудь непривычное, новое в старческую забитую голову. — Давайте спать, время позднее.

— Спать так спать, — соглашается дед.

Расстилает на полу возле печки голландки кожух, кладет под голову шапку. Шапка у него из решетиловских смушек, ей и сносу нет: еще прадед молодым красовался в ней, а когда дед умрет, кто-нибудь из внуков будет ее донашивать. Шапка вначале будет сползать внуку на уши, на глаза, и паренек будет, как конь, трясти головой, сдвигая дедов тяжеленный гостинец с глаз, трясти до тех пор, пока не подрастет и шапка не станет ему впору. Известно ведь, что весь род Хлипавок головастый: как народится мальчишка, все клюет носом землю — голова перевешивает.

— Опять нажгли печку, жарко, как в пекле, — недовольно говорит Ганжа, расстегивая нижнюю рубашку, чтобы хоть немного остудить тело. — Вам говори не говори — как об стенку горохом!

Дед виновато молчит. Тихонько дышит в шапку, смежает веки, а сон не идет. Не идет, проклятый, — и конец, хоть ты что!.. И от бессонницы, от мыслей просто распухает, раскалывается дедова голова. Вот, к примеру, так, размышляет дед, если бога нет, откуда же тогда солнце взялось? И месяц, и звезды, усеявшие небесную твердь?.. Разве что у Василя спросить?

Но Василь уже спит. Раскинул могучее тело на постели из газет, беспокойно дергает головой, стонет во сне, скрипит зубами. Тревожно спит председатель, видать, и во сне ему отдыха нет. И зачем человеку так мучиться? Жил бы себе тихо, мирно, без лишних забот, обрабатывал бы себе земельку да растил детей — какой тебе еще лихоманки надо? Так нет же! Мотается с утра до вечера, как загнанный конь, а что это ему дает? Только и добра, что эта его кожанка да пара сапог. Все людям да людям, а для себя — ничего. Вот и завтра затеял всем комитетом бедноты вспахать поле у вдовы. И не будет стоять где-нибудь в стороне, как надлежит председателю сельсовета, не будет важно покрикивать на других, чтобы лучше пахали, — сам впряжется, как лошадь, и не выпустит из рук плуга до самого вечера. А люди что… люди на благодарность не очень щедры. Вишь, пустили красного петуха под стреху — валяйся теперь на столе в сельсовете!..

«Эх, грехи наши, грехи!» — привычно кряхтит дед и все никак не может уснуть: не дают проклятые мысли, заботы. Такие уж у них, у Хлипавок, головы, что ты ее хоть отруби, а она все будет думать! О чем думать — не так важно: все на свете интересно, ко всему надо приглядеться, все оценить. Хотя бы вот это: если люди от обезьяны пошли, куда же тогда хвосты подевались? Нет, вы Хлипавку хоть вешайте, а он с обезьянами быть в родстве не согласен!

Пускай твои пращуры, Василь, в давние времена цеплялись хвостами за ветки, а мои пошли от Адама и Евы…

И тут деда одолевает дремота. Она наползает из мягкого кожуха, обнимает волосатыми руками, прижимает к ласковой груди. Но и во сне не хочет отдыхать дедова голова: представляется Хлипавке, будто он все-таки обезьяна. «Горюшко мое, как же я его в штаны впихну!» — замирает от страха дед, оглядываясь на длиннющий, в три сажени, хвостище. Но тут бежит покойница жена. «Ты жива?» — удивляется дед. «Жива, — говорит старая ведьма и подступает к деду с кулаками. — А что это ты, черт бородатый, без меня нажил?» Да и хвать рукою за хвост! «Не трогай меня, так как я уже не твой муж, а обезьяна!» — кричит ей дед, готовый кем угодно стать, только бы избавиться от любимой женушки. «Обезьяна? А вот я сейчас из тебя человека сделаю!» Да за топор, да в дровяник, да как тюкнет — и до самой репки…

И дед Хлипавка вскрикнул таким замогильным голосом, что Ганжа вскочил как ошпаренный.

— Дед, что с вами?

— О-о-ох! — одурело тряс головой дед. — О-о-ох… Дровяник!

— Какой дровяник?

— Подожди, Василь, дай в себя прийти. — А сам тихонько начал щупать рукой — нет ли хвоста. «Фу-фу, слава богу, ничего нет… И представится же такое, помилуй нас, господи!..»

После этого дед уже спал сном праведника. Не проснулся даже тогда, когда Василь тихонько слез со стола, обулся и, накинув на плечи кожанку, ушел из сельсовета: пора отправляться к Марте, где вот-вот соберутся комитетчики.

Выйдя во двор, Ганжа взглянул на небо. Звезды уже померкли; а голый, как бубен, месяц, бледнея от любовной тоски, печально бродит посреди своего опустевшего гарема. С каждым вздохом из Василева рта вырывался белый пар, вода, налитая еще с вечера в корыто, обжигала разгоряченное сном лицо.

Скинув рубашку, Ганжа плеснул водой на мускулистые плечи, на широкую грудь, густо заросшую темным волосом, изо всех сил стал растирать кожу ладонями: красота! Подождал, пока тело обсохнет (даже полотенца не удалось спасти из огня), торопливо оделся, вышел на улицу.

Село уже просыпалось. Светили в хатах каганцы либо лампы, затапливались печи, — каждая хата как бы разжигала в этот день свою первую трубку: пых! пых! — и потянулся клубочками дым прямехонько в небо. Где-то недалеко, за тонкой стеной повети, звякнул подойник, женский заспанный голос терпеливо уговаривал: «Ногу, Маня, ногу!» — и тотчас зазвенели, запели тугие струйки: цив-цив, цив-цив! Ганже ударил в лицо запах парного молока, он даже языком по губам провел, вспоминая, как в детстве всегда дожидался мать, которая пошла доить корову. Прямо на пороге встречал ее с большим обливным кувшинчиком: «Мамо, мони!» — и неизвестно, что было больше, ребенок или тот кувшин. Однако мать по неизменной щедрости своей наполняла посудину до краев. «Пей, Василек, пей и расти счастливым!»

Горькое же было, видно, мама, то молоко, если не принесло сыну счастья!

Мартино поле было далеченько — верстах в пяти от села. Ехали туда на двух подводах: на передней — три плуга и бороны, а на заднюю сели пахари и сама хозяйка. Конями задней подводы правил Протасий; фронтовая еще шапка-ушанка хлопала отворотами на ветру, — казалось, что это какая-то птица взмахивает крыльями, пытается поднять Протасиеву голову к небу, — грязная шинель облегала изогнутую колесом спину.

Протасий принес с фронта шинель длиной чуть не до пят и вздумал укоротить ее. Разостлал на столе, взял овечьи ножницы и, как протестующе ни голосила жена, отчекрыжил сначала одну полу, потом другую. Шинель сразу укоротилась, но полы получились неровные, одна короче другой. Протасий недовольно гмыкнул, снова разостлал шинель на столе, клацнул по-волчьи ножницами, примеряясь, где резануть, и все-таки добился своего — обрезал полы по самую репицу.

— Чего голосишь, глупая! — утихомиривал он потом жену, которая теперь только всхлипывала, собирая изрезанные куски сукна. — Все равно надо было ее подрезать.

Жена только махнула рукой, у нее уже не было сил спорить со своим муженьком.

С тех пор Протасий ходил как журавль — из-под коротко обрезанной шинели видны были длинные ноги.

— Зато не забрызгается, — утешал себя Протасий. — И опять же, пойдешь до ветру — полы отворачивать не надо!

Возле Ганжи примостилась Марта. Молодица изведала немало горького на своем еще недолгом веку: в двадцать три года осталась вдовой с двумя малыми детьми — один уже гоняет на пастбище свиней, а другой еще ходит под стол. Бывало всякое — и голод, и холод, и темные бессонные ночи, когда в хате будто в гробу и подушка намокает от слез. Были и обиды, и беззащитность, когда оставалось только забиться в темный уголок, поплакать втихомолку, заклиная мужа хоть словечком обмолвиться из солдатской братской могилы, затерявшейся в необозримых болотах Полесья. Бывало всякое… А вот не поддалась, не померкла щедрая украинская краса ее, сияет блестящими карими глазами, играет шелковистыми бровями, цветет улыбкой на полных красных губах, из-под грубой свитки выпирает упругая грудь, дразнит мужчин.

И дядьки — кха-кха! — смущенно дымят самосадом, прячут друг от друга глаза: чертова молодица, словно яблочко, так и тянет куснуть!

Да не к ним, к Ганже пододвигается Марта, налегает туго налитым плечом.

— Ой! — вскрикивает она с нарочитым испугом на выбоинах. — Ой, держите меня, Василь, а то я упаду! — и хватается за плечо председателя.

— Эге, держите ее, Василь, а то упадете сразу вдвоем! — хохочут дядьки, но Марта только пожимает плечами: «Пхи, надо мне падать вдвоем!» — и опять светит на Василя белозубой усмешкой:

— Чего это вы такой, Василь?

— Какой? — недовольно спрашивает Ганжа: Марта раздражает его и вместе с тем влечет к себе, но разве может он дать повод болтать завистливым людским языкам! Чтобы про него, коммуниста, чесали языки потом по всем улицам? Нет, Марта, как ты ни намыливай, а стирать вместе не будем!

— Да такой… все будто на кого-то сердитый…

— Таким уж уродился, — невесело шутит Ганжа и, отодвигаясь от прилипчивой молодицы, достает кусок газеты. — А ну, ребята, сыпаните, у кого покрепче!

Мужчины достают кисеты, развязывают их каждый по-своему: один — так, чтобы только два пальца можно было просунуть в кисет (черта с два наберешь больше, нежели на тоненькую цигарку!), другой же рассупонивал кисет на полную завязку — бери, человече, не жалко! И как-то так случилось, что Ганжа полез рукой в тот кисет, который был широко открыт, хотя владелец его был самым бедным, а кисет старым-престарым, залатанным и с одной и с другой стороны, да еще и не очень богатым и табаком — так, всего на три-четыре цигарки. Однако он быстрее всех покинул карман своего хозяина, очень гостеприимно был протянут Василю.

Таким уж был Петро Нешерет, он не только табаком — последним мог поделиться, лишь бы к нему обратились с просьбой. Петра частенько обижали, пользуясь этой его ребячьей щедростью, а он только доверчиво помаргивал глазами, не становился со временем бережливей. Бывало, попросит у него сосед мешок пшеницы в долг, Христом-богом клянется, что отдаст из нового урожая, а там, глядишь, и забыл о своем обещании. Петру Нешерету впору самому брать мешок в руки и идти к людям: в доме муки ни пылинки, все как ветром выдуло, и пять голодных ртов, — а он не осмеливается пойти к соседу, попросить взятое в долг; лучше умрет, нежели напомнит про тот мешок! Вот так и получилось, что прохозяйствовал человек до сорока лет, а нажил только мозоли на руках.

Возле Нешерета примостился Максим. Спустил ноги с грядки, покачивая ими, не смотрит на Ганжу: обиделся. Сразу же после пожара он предложил дядьке Василю жить у них, — мол, хата большая, их только двое, мать и он, так что места всем хватит, — но Ганжа отказался: «Спасибо, Максим, я уже нашел себе квартиру в сельсовете».

Пока смалили цигарки да жаловались на засушливую осень («Дождя бы теперь — все уши подняло бы!» — «Это бог нас наказывает: отвернулись от бога, вот и он нас забыл!» — «Да-а, молебен бы заказать…» — «Молебен? Хватит уж, весь век молимся, а много ли нам бог помог? Только и того, что этим патлатым последний кусок несем!» — «Ой, что вы такое, Василь, говорите! Мне даже сидеть возле вас страшно!» — «Так и не сидите, пройдитесь пешком…» — «Пересаживайся, Марта, к нам, мы богомольные!» — «Эге, богомольные, а куда это вы свои глаза запускаете?» — «Так это же он, Марта, причаститься хочет!» — «Вот как расскажу вашим женам, бесстыдники, они вас причастят!»), пока вот так беседовали комбедовцы, они и не заметили, как доехали до Мартиного поля.

Остановились, выпрягли коней, поснимали плуги, прошлись по давно не паханной, не сеянной, заросшей бурьяном земле, и у каждого хлебороба даже сердце забилось при виде этого.

— Так-так, — протяжно молвили сразу ставшие серьезными мужчины и больше ничего не сказали. Молча повернулись к возам, стали налаживать плуги.

Первым пошел за плугом Ганжа. Провел из конца в конец, натянул, как струну, тугую черную борозду и, когда остановился, оглянулся, ему показалось, что она зазвенела под упругим, напористым ветром. А уж вслед за ним провели свои борозды остальные пахари — крепко держали плуг в руках, чтобы не сделать огреха, выворачивали широкими лемехами землю, пласты ложились бурьяном вниз, и с каждым загоном все ширился и ширился жирный черный ручеек, разливался небольшой речкой, а потом и рекой, а затем уже целое озеро разлилось-расплескалось на заброшенном, неухоженном поле.

— Эгей! — летит над разлившимся черным озером звонкий Мартин голос. Она стоит возле возов, у дороги, машет призывно рукой, а позади нее поднимается, тает в воздухе легкий дымок. — Оралики, обе-е-дать!!

«Обедать?» — удивляются пахари. А и в самом деле время уже обеденное. Не заметили, как солнце облетело полнеба и покатилось тихонько на запад.

Подходили к костру, молчаливые и степенные, как после молитвы, выпрягали потных лошадей, вешали им на морды торбы с овсом, чтобы не потерялось ни зернышка. Неторопливо снимали шапки (кто крестился, а кто и с некрещеным лбом), садились в кружок возле котелка со вкусно пахнувшим кондером. На вышитом петухами полотенце аккуратно нарезанный хлеб, старательно вытертые деревянные ложки, темная соль в чистой тряпочке. Брали каждый по ломтю, круто солили, ели перед тем, как приняться хлебать кондер. О том, чтобы чем-то прополоскать пересохшее горло, никто и не заикался — грех. Это уж пусть потом, вечером, когда возвратятся в село и если расщедрится хозяйка, а сейчас нельзя.

Марта стояла в сторонке, следила за тем, чтобы всем хватило хлеба, не села бы ни за что вместе с пахарями — не полагалось. Вдруг прислушалась, повернулась в сторону села, приложила ко лбу козырьком руку.

— Как будто кто-то бежит?

Максим, у которого глаза были молодые и самые зоркие, разглядел первым:

— Какой-то парнишка…

Вскоре все увидели: по разбитой за лето дороге, поднимая пыль, чешет к ним что было силы мальчишка, картуз повернут козырьком назад, пиджачок треплется на ветру, руками размахивает так, будто собирается вот-вот взлететь в небо.

— Дядьку Василю-у!.. Дядьку Василю-у!..

Ганжа положил ложку, поднялся навстречу парнишке. Тот, задыхаясь, пулей влетел в круг мужиков, ткнулся Василю в живот, долго не мог отдышаться: бежал, глупенький, видимо, от самого села.

— Ну, что там?

— Ой, дядько Василь… Идите скорее, а то там милиция людей забирает!

— Как забирает? Куда?

Круглые глаза мальчишки смотрели испуганно, рот жалобно кривится — вот-вот паренек заплачет.

— Налетели на лошадях и давай в сельсовет водить… И отца моего повели… И дядьку Ивана… И Гайдука…

— Ты подожди, — никак не мог взять в толк Ганжа. — За что их забирают?

— За то, что хату вашу сожгли. Так мама сказали, чтобы я бёг что есть силы за вами, а то их в уезд собираются гнать!

— Максим, коня!

Максим поймал серого жеребца, забранного у Гайдуков, взнуздал, приладил на крутую спину мешок, подвел к Ганже.

— Может, и я с вами?

— Оставайся тут. Допахивайте…

Ганжа подвел жеребца к телеге, оттолкнулся ногой от колеса, птицей взлетел на коня, с места пустил его галопом.

И комбедовцы невольно залюбовались им: сразу было видно, что человек служил в кавалерии, вишь, как погнал — только локтями да густым чубом встряхивает. Марта даже на дорогу выбежала — вся подалась за ним, да где ж его теперь догонишь! Взлетел на бугор, спустился в балку — только пыль повисла над дорогой.

Ганжа промчался по сельской улице так, будто спешил на пожар. Теряя перья, с кудахтаньем разлетались во все стороны из-под копыт коня перепуганные куры, какой-то петух даже взлетел на поветь и уже оттуда прокричал свое сердитое «кукареку», проклиная сумасшедшего всадника; где-то позади заливались лаем собаки, рвались с цепи, натягивая проволоку. Ганжа остановил разгоряченного галопом жеребца только на выгоне возле сельсовета. Из плотной женской толпы навстречу ему ударил плач, и не успел он слезть с коня, как женщины уже окружили его, стали хватать за руки, закричали и заголосили еще громче, будто над покойником.

— Да погодите, бабочки, не все разом! — умолял их оглушенный криком и плачем Ганжа, продвигаясь к крыльцу — там стоял милиционер в красной фуражке, с винтовкой в руках.

— Ой, забрали ведь их, забрали!.. Ой, спаси их, Василь, а то мы больше их и не увидим! — голосили женщины, цепляясь за Василя как за свою последнюю надежду.

Ганже наконец удалось добраться до крыльца.

— Тише, женщины, сейчас во всем разберемся! — крикнул он в толпу и поставил ногу на ступеньку.

— Назад! — вырос перед ним милиционер, наставив винтовку и загораживая дорогу.

— Товарищ, я председатель сельсовета, — терпеливо объяснял ему Ганжа, но милиционер, одуревший от женских воплей, все твердил: «Назад!» — и загораживал ему путь винтовкой.

— А ну, пропусти! — рассердился в конце концов Ганжа, а так как милиционер все еще упирался, он схватил винтовку за дуло, рванул, сбросил милиционера с крыльца.

Тот пробежал немного и упал (фуражка красной сковородой покатилась под крыльцо), но сразу же вскочил, щелкнул затвором, посылая в патронник патрон.

— Стой, а то стрелять буду!

— Я тебе стрельну! — пригрозил Ганжа. — А ну, опусти свою пукалку, а то шею сверну!

Милиционер раскрыл рот, хотел что-то сказать, но тут из сельсовета вышел Ляндер — брови нахмурены, глаза строго поблескивают, правая рука на кобуре с маузером.

— Что за шум? — начальнически загремел он на женщин. И повернулся к милиционеру: — Товарищ, так-то вы следите за порядком?

— Так вот они приехали и привязались ко мне! — пожаловался милиционер, тыча дулом в сторону Ганжи.

— А, товарищ председатель! — только теперь заметил Ляндер Ганжу и протянул ему руку. — Где это ты пропадал? Я тебя с утра жду.

— Товарищ Ляндер, по какому праву ты арестовываешь людей? — сердито спросил Ганжа, будто не замечая протянутой к нему руки.

У Ляндера вспыхнуло лицо, он отдернул руку, схватился ею за ремень, потом за пуговицу: видимо, не знал, что с нею делать. Наконец овладел собой, официальным тоном предложил:

— Может, пройдете в кабинет?

И, не ожидая согласия, повернулся, исчез в сенях, поскрипывая новенькой амуницией. Ганжа тяжелой тенью двинулся за ним; женщины позади уже не кричали, притихли.

Войдя в кабинет, Ляндер резко повернулся, приблизился к Василю, сердито бросил:

— Товарищ Ганжа, ты мне тут демонстраций не устраивай!

У Василя недобро сузились глаза, он судорожно глотнул воздух, глухо спросил:

— По какому праву ты сажаешь людей?

— Позволь мне не отчитываться перед тобой! — Голос Ляндера сорвался, зазвенел петушиным фальцетом. — Я, как начальник…

— Да плевал я на то, что ты начальник! — не выдержал наконец Ганжа и грозно, как гора, надвинулся на Ляндера. — Я здесь Советская власть, а не ты! А ну, выпускай людей…

Ляндер — боком-боком — отступил от Ганжи и сел за стол. И уже за столом почувствовал себя в полной безопасности, заговорил строго:

— Товарищ Ганжа, ты мне тут анархии не разводи!

— Ты будешь освобождать людей? — подступил к столу Ганжа. — Выпускай сейчас же, иначе я тебя отсюда не выпущу!

— Не имеешь права!

— А вот увидим, имею или нет!

Ганжа выдернул из кармана наган, взвел курок, твердо проговорил:

— Товарищ Ляндер, именем Советской власти ты арестован! Будешь сидеть здесь, пока не выпустишь людей. А ну, убери руку! Руку!..

Ляндер отдернул от кобуры руку, прилип спиной к стене. Он рад был бы пролезть сквозь стену, лишь бы спрятаться от нагана, смотревшего прямо ему в живот зловещим черным глазом.

— Что тебе надо? — облизывая пересохшие губы, спросил он у Ганжи.

— Выпусти людей. Где список?

Не спуская завороженных глаз с нагана, Ляндер дрожащими руками расстегнул карман френча, достал сложенный вчетверо листок бумаги.

Положив наган на стол (Ляндер тотчас обмяк, опустился на стул), Ганжа прочитал длинный список, подумав немного, подчеркнул твердым черным ногтем фамилии Гайдука и Ивасюты:

— Этих двоих забирай, не жалко, а остальных освободи мне сейчас же!

Ляндер только кивнул головой — все еще не мог справиться с противной слабостью.

Через полчаса, отпустив перепуганных крестьян (каждый, выходя из каталажки, надвигал шапку на глаза и торопливо уходил отсюда — подальше от беды, пока начальство не раздумало), непрошеные гости готовились в дорогу. Все милиционеры — на конях — окружили Ивасюту и Гайдука. Оксен опустил голову, отдавая себя в руки божий, Гайдук же отыскал злыми глазами Ганжу, который вышел на крыльцо, закричал:

— Василь, бог тебя накажет за то, что измываешься над невинными!

— Ладно, ладно, паняй себе, праведник, там разберутся, — угрюмо ответил Ганжа, и Гайдук только сплюнул злобно в дорожную пыль.

На породистом коне — не конь, а картинка — к крыльцу подъехал Ляндер. Холодно козырнул, скупо бросил Ганже:

— Встретимся в укоме.

Ганжа тотчас представил себе кабинет Гинзбурга и особенно товарища Ольгу с ее грозно выставленной вперед грудью и тоскливо подумал: «Заест, чертова баба! Загрызет теперь насмерть!» И дернул же его черт поднять наган! Да еще на кого — на самого Ляндера!

В тот же вечер Василь напился. Пригласила его Марта ужинать — поймала возле сельсовета, когда Ганжа возвращался с поля: бродил как неприкаянный, пока не стемнело. Видно, долго караулила его, потому что замерзла, даже зубами дробь выбивала: дед Хлипавка не пустил ее в сельсовет.

— Нельзя… В нерабочее время не положено…

Услышав, что он будет в гостях не один, Василь уже не колебался. А почему бы и в самом деле не зайти, не посидеть со своими соседями, не разогнать горькие мысли, не согреть душу? Пусть там, в укоме, делают что хотят, а правда все же на его стороне, и, если бы этот Ляндер еще раз приперся в село и начал хватать направо и налево крестьян, он снова приставил бы ему наган к животу: выпускай, гад, невинных людей! «Ведь оттого, что он потом накажет меня, коммуниста Ганжу, Советская власть не пострадает, а если хватать вот так людей, не разобравшись, прав ли человек или виноват, — тогда и нашей власти конец. Убьете вы в крестьянской душе доверие к ней…»

— Где же хлопцы? — остановился Василь посреди пустой хаты.

Под матицей висит лампа, бросает свет на выбеленные стены и свеженамазанный пол, на стол с мисками и двумя бутылками с высокими затычками, на старательно завешенные окна, — увидел все это Ганжа, и уютно ему показалось в хате, тепло, так и лег бы на эти вот полати, устланные подушками и прикрытые клетчатым одеялом. Лег бы, раскинул руки, расслабил все мышцы тела, уставшего от жесткой постели из пожелтевших от времени газет, которые давят в бока, шелестят всю ночь, разгоняя сон.

— А и в самом деле, где же хлопцы? — забеспокоилась и Марта.

Она озабоченно прошлась по хате, заглянула под печь, под стол, будто надеялась увидеть там пахарей; пожала плечами, пряча от Ганжи разгоревшееся лицо. И Ганжа, сразу догадавшись, почему она смутилась, не ушел сердито из хаты, чего больше всего боялась Марта, а сказал только: «Ладно…»

«Ладно, Марта, не пришли так не пришли, побудем вдвоем. Такое настроение у меня сегодня, дорогая моя Марта, что не могу я идти в тот осточертевший кабинет и ложиться на старые газеты да слушать надоедливую болтовню Хлипавки, который с большого перепугу сегодняшнего заговорил бы меня до смерти, а печь натопил бы так, что к утру от меня остались бы одни головешки. Потому лучше я сниму свою кожанку да сяду к столу… Только полей мне сначала, Марта, на руки… Да не туда смотришь, молодица, не заглядывай мне в глаза, смотри лучше, куда льешь… Потом сядем к столу да выпьем этой чертовой самогонки, против которой мы вот уже не один год воюем — разбиваем аппараты, выливаем брагу, а она будто из-под земли бьет родником…»

— Где твои дети, Марта?

— Спят на печи, Васильку… Они нам не помешают, Васильку.

— Да уж, если ты решилась, сам черт не помешает, — соглашается с нею захмелевший Василь. — Не пришли, значит, пахари, Марта?

— Значит, не пришли.

— Так хоть выпьем за них, Марта, потому что я сегодня хочу напиться.

— Выпьем, Васильку, — покорно берет чарку Марта и налегает тугой грудью на Василево плечо. — Ой, держите меня, Васильку, а то я уже и без самогоночки пьяна!

А чертова лампа уже не светит — лукаво подмаргивает и начинает тихонько покачиваться, отчего у Василя еще больше шумит в голове.

— Хватит, — говорит Василь, отставляя вновь наполненную чарку, — хватит, а то я и до кровати не дойду.

Он поднимается, и Марта с замирающим сердцем припадает к нему, и уже тянутся ему навстречу бесстыдные, раскрытые, набухшие жгучим желанием губы. «Ой, целуй меня, Васильку, а то я тут и помру!»

Лампа покачалась-покачалась да и прижмурила свой огненный глаз: то ли керосин выгорел, то ли Марта ухитрилась между поцелуями ввернуть фитиль, теплая темнота обняла обоих, и уже бьется в сильных руках Василя сладкое тело вдовушки, настоянное на долгом ожидании, бессонных ночах, неутоленной жажде.

— Олена! — как безумный шепчет Василь, изо всех сил сжимая в объятиях Марту. — Олена!.. Оленушка!..

— Я — Марта! — стонет, смеется вдовица, задыхаясь от его поцелуев.

— Нет, ты Олена! — возбужденно возражает Василь, вырывая из могильной темноты ту, кто полонила его на всю жизнь.

— Марта я!.. Марта!.. Ой, не души так, а то я тут и помру!..

Утром Василь проснулся от какого-то шороха. Две детские головки высунулись из-за печной трубы, уставились любопытными глазенками, пискнули, встретившись с ним взглядом, шмыгнули, как мыши, в свою темную норку.

А на плече у Василя, припав к нему горячей щекой, спала чужая ему женщина, которую он этой ночью обнимал и называл Оленою.

И пока Василь тяжко раздумывал над новой западней, которую ему подставила жизнь, мы должны вернуться к Ляндеру.

По дороге к городу Ляндер передумал жаловаться на Ганжу.

Не был уверен, как отнесется Гинзбург к этому аресту крестьян.

Чтобы показать свою объективность, он решил самым тщательным образом провести следствие, найти поджигателя и предать суду — суровому революционному суду, который не знает пощады врагам революции. Пусть видит Ганжа, что Ляндер, несмотря ни на что, всегда стоит на страже революционного порядка, строго придерживается революционной законности.

Добравшись до города, он приказал отвести арестованных в тюрьму, посадить в отдельную камеру — изолировать от остальных арестантов, как особо опасных преступников.

В камере они вели себя по-разному, Ивасюта и Гайдук.

Угнетенный неожиданным арестом, Оксен сел на узкую тюремную кровать и в отчаянии застыл, как каменный. «Господи, за что? За что караешь раба твоего верного, чем я провинился перед тобой?» Ивасюта искал свою вину перед богом и не находил. В церковь ходил каждую неделю, выстаивая там долгие часы, а когда ктитор начинал обходить прихожан с огромной медною тарелкой, всегда первым клал на нее деньги: чтобы заметили и батюшка и бог. «Да разве я поскупился в чем-нибудь ради тебя, господи? Не любил, правда, подавать нищим, потому что с деда-прадеда научился ненавидеть бездельников. Но разве ты сам, господи, не завещал в поте лица своего собирать хлеб свой? Дома с крестом вставал, с крестом и ложился, не ел в пост скоромного, не осквернял уста свои богохульной бранью, не произносил всуе имя божье — так за что же ты караешь верного сына своего, всеблагий и всемогущий?»

А самым болезненным было воспоминание о Тане. Оно, словно червяк, точило сердце. Вспоминал, как она стояла посреди двора, смотрела полными испуга глазами на двух милиционеров и молчала, прижимая кулачки к груди. Не плакала, не голосила, как это делали крестьянки, молча стояла, растерянная, беззащитная, в темненьком сатиновом платьице, не чувствуя, наверно, холодного ветра, который обдувал ее безжалостно и злобно.

Он шел между конвоирами и все оглядывался: ждал, что крикнет ему, скажет хоть слово, хотя бы махнет на прощанье рукой, но, пока мог видеть, не шевельнулась ее тоненькая фигурка, лишь ветер рвал-раздувал ее темное сатиновое платье.

С тех пор как привез Оксен молодую жену, прошло больше месяца. Пора бы уже, казалось, прижиться, привыкнуть к своему мужу, но каждый раз, ложась в постель, чувствовал Оксен, как напрягалось, замирало ее юное тело, каждый раз он натыкался на скрытый протест. Словно улитка, пряталась она в невидимую раковину и старалась оставаться в ней до самого утра. Ни разу Татьяна не поцеловала его, — целуя ее, он натыкался на крепко сжатые губы; не обняла — руки ее лежали неподвижно, словно перебитые, он до сих пор не знал вкуса ее губ, не почувствовал нежности ее объятий. Она похожа была на цветок не-тронь-меня, который свертывался при первом же прикосновении.

Оттого не раз в нем просыпалась злость. Хотелось ударить, сжать ее в своих объятиях так, чтобы раздавить эту раковину, освободить заключенное в ней тело. Хотелось укусить помертвевшие губы, чтобы они, наполнившись кровью, раскрылись в жарком поцелуе. Однако он сдерживал себя. После каждого такого взрыва темных желаний вставал с постели, долго стоял перед образами, остужал разгоряченную кровь.

Молитва приносила успокоение, кровь уже не бухала в голову, тело не наполнялось жаром. Он тихонько ложился в постель и засыпал, стараясь нечаянно не задеть жену.

И сейчас его больше всего мучила мысль: жалеет ли Таня его? Почему она стояла так неподвижно, когда его уводили со двора, что означал этот застывший взгляд? За то, чтобы получить ответ на эти вопросы, Оксен отдал бы не один день своей жизни, об этом он и молился сейчас про себя.

Гайдук же злобно бегал по камере, грозил сухоньким кулачком в слепую тюремную дверь:

— Погибели на вас, проклятых, нет! Продали москалям Украину, голодранцы, а теперь и нас в яму толкают… Да мы еще посмотрим, кто кого! Еще увидим! Не таков я, Гайдук, чтобы меня голыми руками взять!..

К вечеру он немного утихомирился. Когда уже легли спать, тихо позвал:

— Оксен!

— Чего вам? — спросонья откликнулся Оксен. Он уже задремал, и в нем зашевелилась досада на старика: зачем так истязать себя?

— Я ведь в ту ночь у тебя ночевал. Слышишь, Оксен?

— В какую ночь? — не сразу понял Оксен.

— В ту, когда у этого нечестивца хата сгорела.

— У Ганжи?

— А у какой же еще собаки?

— Так это вы, дядька, хату его спалили? — Удивленный Оксен даже привстал, опершись на локоть.

— Не я, а бог! — сурово ответил Гайдук. Пошевелился сухонькой тенью, кровать только рип-рип, с накипевшей злостью добавил: — Думал, и он вместе с хатой сгорит, а вот же и огонь его не берет, распроклятого!

— Так это вы, значит, спалили?.. — промолвил задумчиво Оксен.

— Не твоего это ума дело! — отрубил недовольно Гайдук. — А ты так на допросе и скажи: мол, у меня ночевал дядька Гайдук — и конец! Потому как если мы не будем стоять друг за друга, нас комиссары быстро к стенке поставят!

У Оксена мороз пробежал по спине. Казалось, будто уже стоял, прижавшись спиной к нахолодавшей стене, босой, раздетый, а в грудь ему нацелились черные жала винтовок…

«Нет, нет, ты не допустишь, всемилостивый, безвинной погибели раба твоего! Ты спасешь меня, боже!» И так жалко себя стало Оксену — даже слезы закипели на глазах. А вместе с тем и загорелась злоба на Гайдука. Зачем было связываться с Ганжой, зачем было поджигать его хату? Сейчас их власть, их сила, — живи себе тише воды ниже травы, жди, пока что-нибудь изменится. А теперь и сам пропадает, и его в петлю тянет.

— Слышишь, Оксен? — требовательно звучит голос Гайдука.

— Да слышу, — неохотно отвечает Оксен. — Спите уж…

Но на старика словно нашло. Только Оксен, немного успокоившись, смежил веки, только стал окунаться в сон, как ему прямо в ухо ударил горячий шепот Гайдука:

— Оксен, ты еще не спишь?

— Да начал уже дремать… Спите и вы, дядька, скоро ведь утро.

— Да где у черта заснешь, коли я забыл сказать своим лоботрясам, чтобы дыру в хлеву залатали! — сердито отозвался Гайдук. — Сучок в доске вывалился, и там такая дырка — кулак твой пролезет! А ну как кабанчик попадет в нее ногой — пропадет, ногу сломает! Ох ты господи, что же теперь делать?

— Да уж ждите, пока выпустят…

— А если скоро не выпустят? Хоть бы старуха приехала, так я бы ей сказал, а то пропадет кабанчик ни за понюшку табаку! — продолжал горевать Гайдук. — Собачьи эти головы только об улице и думают, если сам недоглядишь, все по ветру пустят… И как это я забыл им сказать?

Долго еще расстроенно бубнил Гайдук, беспокоился о кабанчике, а Оксен молчал — снова задумался о своем. О хозяйстве не горевал, Иван, слава богу, пошел в деда, за всем присмотрит, всему даст лад. Только Таня стояла перед его глазами, занимала все его мысли…

Думал о ней и не знал, что Таня собирается в дорогу. Еще вечером пришла к ней Гайдучиха. Скорбно подняла глаза, прошелестела тонкими губами:

— Собираюсь завтра проведать своего. Может, с нами поедете?

Таня тотчас же подумала о матери: надо навестить ее, узнать, как живет, как здоровье. Обрадованно вспыхнула, протянула к старухе худенькие руки.

— Поеду!.. Непременно поеду!.. Остановимся у моей мамы, там есть где переночевать!..

Гайдучиха подозрительно посмотрела на молодую женщину: чего это она так радуется? Муж в тюрьме, а она вся светится от радости. И старуха неприязненно промолвила:

— Так завтра в обед и поедем. Прощевайте.

Таня проводила ее за ворота. Чувствовала себя немного неловко за эту невольную вспышку радости, пыталась убедить себя, что едет только к мужу, но ничего не могла поделать с собой…

В тот же вечер она начала собираться в путь. Затеяла испечь свежий хлеб и пирожки — отвезти передачу Оксену. Она привыкла за этот месяц к тому, что на стол никогда не подавали свежего хлеба: мол, меньше съедят. Но теперь Оксен в тюрьме, ему стыдно было везти черствый. Помогала ей Олеся. Ласковая золовка с первого же дня приросла сердцем к своей молоденькой невесточке, ходила за нею, как за малым ребенком. Уже на другой день после этой печальной свадьбы, когда Таня сидела в своей комнате, боясь показаться на люди (Оксен поехал провожать гостей), Олеся тихонько приоткрыла дверь, просунула милое, приветливо улыбающееся лицо:

— Таня, можно к вам?

Таня, вспыхнув от неожиданности, только кивнула головой. Она едва сдерживала слезы, сидела, как несправедливо обиженный человек, стыдилась глянуть в сторону кровати, которая нахально лезла всем в глаза.

— Почему вы не идете завтракать, Таня? — ласковой пчелкой села золовка возле невестки.

— Не хочу, — ответила Таня, упрямо пряча от Олеси лицо.

Олеся же вдруг обняла ее, прижала к себе, подышала в русые волосы.

— Почему вы так невеселы, Таня?.. Он хороший, он добрый, и мы все будем вас очень любить.

И будто кто-то очень родной дохнул в Танину грудь теплом. Она плакала и терлась мокрым лицом о полотняную Олесину сорочку, вышитую красными и черными крестиками — с детства милым сердцу узором.

С тех пор единственной отрадой, единственной подружкой Таниной стала Олеся.

Таня вскочила рано утром, как ни хотелось спать. Собрала один узелок Оксену, а другой — маме. Еще с вечера решила отвезти маме муки, а теперь заколебалась. В амбаре стояло три полных мешка, и хотя Оксен горевал, что это все, не хватит, мол, до нового урожая, Таня хорошо знала: у него было припрятано еще и зерно. Оксен сам отмерял муку, когда надо было испечь хлеб.

И она наконец решилась. Взяла небольшую сумку, фунтов на десять, вошла в амбар. Только набрала совок муки, как в амбаре стало темно — в дверях вырос Иван.

— Разве в тюрьме и муку принимают?

У Тани задрожала рука, совок стал тяжелым, как пудовая гиря. Она почувствовала себя маленькой девочкой, пойманной на шалости.

— Это я маме.

— А отца спросили?

Рука еще сильнее задрожала, не удержала совок, он обвис, белый ручеек муки полился вниз. Разбился о пол, пыхнул белым облаком, обволакивая Танины ноги.

— Вы хотя бы муку не рассыпали! — сердито закричал Иван.

Подскочил к мачехе, выхватил совок, спасая то, что еще не высыпалось на пол, высыпал обратно в мешок.

А когда он вышел, Таня швырнула под ноги сумку, обиженно надув губы, ушла к себе в комнату. «Не поеду никуда… Ни в го… род… никуда…» Толкнула приготовленные узелки раз, толкнула второй, рука соскользнула, пальцы больно стукнулись о дубовую скамью. Таня прижала их к губам, пососала, заплакала. Плакала и слушала, как на кухне, через сени, ссорились Иван и Олеся.

— Это если каждый начнет брать, то и нам ничего не останется! — кричал Иван. — Другим глотку затыкать будем, а сами с голоду помирать?!

Олеся ответила тише — боялась, очевидно, чтобы не услышала невестка, — и немного погодя Иван, изо всех сил хлопнув дверью, выбежал из кухни.

— Головою стукнись, глупый! — звонко крикнула вслед ему Олеся.

Таня так и не взяла муки, как ни уговаривала ее золовка. Хотела даже оставить приготовленный для матери узелок с гостинцами, но Олеся расплакалась:

— За что вы меня обижаете?

Пришлось взять узелок. Уже выйдя во двор, она увидела Ивана — он выносил на вилах навоз из коровника. Заметив мачеху, Иван отвернулся, скинул навоз на рыжую кучу, от которой шел пар, снова нырнул в черную пасть дверей, и уже оттуда донесся его сердитый голос:

— Ну, ты, покрутись мне, покрутись! — И, видимо вилами, шлепнул корову по боку.

Та протопала копытами, вздохнула, почти застонала. «Вот не вернусь больше сюда! — решила вдруг Таня, с ненавистью глядя на амбар, рассевшийся жадною бабою посреди двора. — Останусь у мамы, — лучше с голоду умереть, чем жить здесь».

Погода тоже выдалась невеселая — под Танино настроение. То стояли удивительно ясные, погожие дни, прихваченные, правда, первыми заморозками, а сегодня небо хмурилось, будто изо всех сил сдерживая слезы, закуталось в серый платок, а к обеду захлюпал нудный дождик. И тотчас потемнели, утратили последние праздничные краски нивы, голо, неприветливо, неуютно стало в поле.

Чем дальше они ехали, тем сильнее шел дождь: сеял и сеял прозрачные зерна на почерневшую стерню, на разбухшие пашни, на дорогу и на людей, которых лихая минута выгнала из дому. Копыта коней разъезжались в грязи, она налипала и на колеса, отваливалась тяжелыми кусками. Вот уже и первые лужи появились на дороге — не весенние, полные слепящего солнца и голубого неба озерца, а мутные, холодные, свинцовые, будто оспою исклеванные дождевыми каплями.

Проезжали мимо опустевших сел и хуторов: люди попрятались от ненастья; казалось, хаты глубже надвинули крыши-шапки на белые лбы, просвечивая маленькими оконцами из-под мокрых островерхих крыш. Уже не попыхивали дымом в небо трубы, — он катился тяжелыми сизыми клубами, опускался до самой земли и расплывался над мокрым спорышем, подорожником и калачиками. Только голые деревья не прятались от дождя, шевелили застывшими ветками-пальцами, стряхивали воду, собиравшуюся капля по капле в каждой складке коры и извилистыми струйками сбегавшую вниз.

Пока добрались до Хороливки, совсем стемнело. Но каждую улочку, каждый дом вспоминала истосковавшимся сердцем Таня. Откинула кобеняк, и хотя дождь сек ей прямо в лицо, она не защищала ладонями широко раскрытые, полные надежды, ждущие глаза. Ей сейчас казалось, что все это — и принудительное замужество, и хутор, и слезы, и отчаяние, — все это осталось позади, навсегда исчезло в этой темной ночи, и как только она переступит порог своего дома, так и станет тотчас прежней беззаботной, счастливой Таней. И все худенькое лицо ее с темными тенями под глазами, с заострившимся подбородком, с порозовевшими от волнения щеками светилось такой надеждой, что грешно было бы обмануть ее ожидания, если бы у нас была хоть малейшая возможность изменить ее судьбу.

Впервые за всю дорогу Таня ожила, заговорила, показывая рукой то в одну, то в другую сторону, нервно смеясь и возбужденно вертясь на месте:

— А вон то — больница!.. А там — магазин!.. А прямо — церковь!..

И все боялась, что как-нибудь прозевают, проедут их улицу.

Когда же лошади свернули на тихую, стиснутую высокими заборами, такую знакомую, что даже дыхание перехватило, улицу и слева показался их дом, приветливо поблескивая окнами, Таня соскочила с повозки и, оскальзываясь на мокрой тропинке, побежала вперед, всем телом припала к калитке, начала открывать ее и никак не могла открыть, все искала и не находила задвижку. А со стороны казалось, что Таня, припав лицом к калитке, ласково гладит рукой почерневшие от дождя, мокрые доски…

Получив передачу и записку от Тани (свидания им не разрешили, еще не закончилось следствие), Оксен перестал колебаться: чего ради он должен лезть в яму, которую копает ему Гайдук!

Танина записка, написанная крупным детским почерком (она так и не научилась писать «по-взрослому»), и взволновала его и растрогала.

Не называя мужа по имени, она спрашивала Оксена, как он себя чувствует, что привезти ему в следующий раз, скоро ли его выпустят на свободу, и закончила словами: «Мы все очень ждем».

Оксен стиснул записку в руке, на глазах закипели слезы, и он отвернулся, чтобы Гайдук не заметил их. Тот тоже возился со своей передачей, недовольно бурчал на жену, что столько напихала в узелок: «Я это и съесть не успею, зачерствеет все, пропадет к чертовой матери!» Оксен лег на койку лицом к стене, еще раз перечитал записку, впитывая каждое слово, каждую букву, выведенную ее рукой, а особенно это «очень ждем», пасхальным звоном отозвавшееся в его душе. Вконец растроганный, закрыл глаза, попробовал представить себе жену, но видел только ее распростертое, беззащитное тело, ее девичью грудь с маленькими, темнеющими в неясном утреннем свете сосками, детские ребра, проступавшие на худенькой фигурке, и себя — переполненного темным желанием, без всякой надежды на ответную ласку.

— Оксен! — позвал его Гайдук, который все еще колдовал над передачей. — Ты что, среди бела дня спать улегся?! Вот так хозяин!

Всю передачу он уже аккуратно разложил на застланной сереньким одеялом тюремной койке — пирожок к пирожку, булка к булке.

— Как ты думаешь, Оксен, нужно дать что-нибудь надзирателю?

— Как хотите, — равнодушно буркнул Оксен.

Гайдук выбрал самое дробненькое яйцо, самый маленький пирожок, долго взвешивал их в руках, наконец решил:

— Пожалуй, не надо. Им глотку ничем не заткнешь, а из тюрьмы все равно не выпустят.

— Надо было вам Ганжу поджигать, — не удержался, попрекнул Оксен.

Гайдук засопел, поскрипел койкой, сверкнул злым глазом.

— Ты что, может, продать меня собрался?

— Кто вас там будет продавать!

— Гляди!

И они надолго замолчали.

Как всегда в самые трудные минуты, Оксен обратился к богу. Молил его пылко и искренне, чтобы вразумил, просветил, указал путь к спасению, а Танина записка тихонько шевелилась на груди, нашептывала горячо и ласково: «…очень ждем… ждем… ждем…»

Уже под утро Оксен твердо решил: он не будет лгать. Ведь сам господь бог завещал не осквернять уста свои ложью, говорить только правду. И он пойдет к следователю, как на исповедь, ничего не убавит и ничего не прибавит лишнего к тому, что было. «Сам видишь, господи, не ради того, чтобы спасти свою шкуру, а только придерживаясь святых твоих заповедей, я не оскверню уста свои ложью!»

Помолившись, со спокойным сердцем и ясным лицом Оксен крепко уснул.

После того как Ивасюта сказал следователю, что Гайдук у него не ночевал во время пожара, им устроили очную ставку.

— Гражданин Ивасюта, вы подтверждаете данные вами показания о том, что Гайдук не ночевал у вас в ту ночь, когда загорелась хата Ганжи?

— Подтверждаю, — тихо ответил бледный Оксен.

— Оксен! — страшно закричал Гайдук, выкатив глаза. — Говори правду, Оксен!

— Вы свидетельствуете, что это правда?

— Как перед богом свидетельствую!

— Оксен! Я по твою душу и с того света приду!

— Выведите арестованных!

Через два дня состоялся суд. Ивасюту оправдали, Гайдука приговорили к расстрелу.

Гайдука вел из здания суда худенький конвойный с совсем юным, которого еще не касалась бритва, лицом. Он грозно хмурил светлые брови, покрикивал на прохожих, которые останавливались поглазеть: «Проходите, проходите!» Наставлял штык тяжеленной винтовки в сгорбленную спину старика.

Гайдук шел все медленнее и медленнее. Внимательно поглядывал направо и налево, а недалеко от тюрьмы вдруг покачался-покачался, колени его подогнулись, и он лег на звонкую, мерзлую землю.

— Ох, сил моих нет!

— Вставайте! Слышите, вставайте! — толкал его кончиком штыка боец.

Вокруг тотчас начали собираться любопытные, уже зазвучали полные сочувствия, а то и осуждения голоса:

— Вишь, загоняли старика!

— Боже, что только делается на белом свете!

— Да ты зачем его штыком колешь? Не видишь разве — он и так помирает?

Гайдук повернулся на спину, жалобно скривил заросшее грязной бородою лицо.

— Люди добрые, помяните раба божьего Михаила!.. Ох, не толкай меня, сынок, я и без того помру!

Вконец растерянный, конвоир переложил винтовку в левую руку, а правую, наклонившись, подал Гайдуку, чтобы помочь старику встать на ноги.

Этой минуты и ждал Гайдук. Еще в суде он твердо решил бежать. Тихонько вытряс из кармана табак, зажал в руке и так шел, ожидая подходящей минуты. И когда боец наклонился над ним, Гайдук сыпанул ему табаком в глаза.

Вскрикнув от неожиданности, боец схватился руками за глаза, а Гайдук, хищным зверем вскочив на ноги, подхватил винтовку, щелкнул затвором:

— А ну, кто смерти хочет?! Ну!..

Теряя шапки и платки, испуганные доброжелатели сыпанули во все стороны — прыгали через плетни, ломились в калитки и ворота, спасаясь от злой пули. Гайдук взглянул на бойца, который слепо крутился на месте («Пристрелить?.. Так еще охрана услышит…»), перехватил в руках винтовку, взявшись за ствол, и швырнул ее в огород, а сам махнул через плетень — откуда только сила взялась в старческих ногах.

Неделю он блуждал по степи, не решаясь заглянуть домой. Загнанным волком скрывался по оврагам, каждый шорох, каждый треск заставляли его вскакивать и всматриваться в таинственную, враждебно затаившуюся темноту. В такие минуты он жалел, что не захватил с собой винтовку: все же было бы веселее, надежнее, а то вот что он будет делать с голыми руками, если его застукают в конце концов?

Гайдук подбирал на стерне почерневшие, вымокшие под дождем колоски, вылущивал зерна, жадно ссыпал в рот. На третье утро подстерег пастушка, гнавшего скот на пастбище, отобрал у него полотняную сумку с харчами, пригрозил, страшно выкатывая глаза:

— Скажешь кому — под землей найду, задушу, как щенка!

Продуктов, отнятых у пастушонка, хватило ненадолго. А когда голод стал нестерпимым, Гайдук наконец решился — глухой ноябрьской ночью прокрался огородами к своей хате, оглядевшись, постучал в окно. За окном зашуршали, завозились, в запотевшем стекле показалось белое пятно лица, глухо, как из могилы, послышался голос сына:

— Кто?

— Это я, открой, — прошептал Гайдук, похолодевшей спиной чувствуя, как впиваются в него из темноты чьи-то настороженные глаза.

Гайдук со страхом оглянулся, присел. «Слава богу, показалось…»

Сын сразу узнал отца, метнулся в сени, звякнул задвижкой, открывая дверь.

— Тиш-ше, чер-рт! — зашипел на него старик, звяканье задвижки выстрелом отдалось в его ушах.

Гайдук вскочил в сени, запер дверь и только тогда почувствовал себя в полной безопасности.

— Все дома?

— Да, все…

— За мною приходили?

— Были из района. И Ганжа все наведывается…

— Завесь окна… Постой, сначала разбуди мать, пусть поможет.

Он подождал в сенях, пока завесили окна, засветили лампу, и после этого вошел в хату.

Увидев мужа, Гайдучиха хотела было заголосить, но муж так зашипел на нее: «Цыц, старая ведьма, комиссаров накликать захотела?» — что она только жалобно сморщилась и стала сморкаться в подол фартука, не спуская с мужа испуганных глаз.

— Может, хоть поесть дашь?

Старуха метнулась к печке, вытащила чугун — по хате разнесся запах упревшего борща. Гайдук вдруг согнулся, схватился за живот, застонал: от острых спазм в желудке, несколько дней почти не принимавшем пищи, давно не мытое лицо его покрылось холодным потом.

Ел он жадно и торопливо. Молотил ложкой, как цепом, пока не вымолотил большую миску борща, не умял почти полковриги хлеба.

После этого отвалился от стола, глянул перед собой посоловевшими глазами.

— Как там кабанчик? — поинтересовался он, немного передохнув и закурив цигарку.

— А что ему сделается! — пожал плечами старший сын, Петро.

— А то, что ногу мог сломать! — сразу рассердился старик. — Там в доске дырка была…

— Так мы же ее, отец, залатали! — радостно перебил младший, Микола.

Гайдук, собиравшийся уже побранить сыновей, осекся, начал сердито сосать цигарку, пряча за дымом маленькие, но зоркие, как у коршуна, глаза. Посмотрел на обоих сыновей, которые стояли перед ним, высокие, крепкие, широкоплечие, с хищно очерченными, Гайдуковой породы, носами, с твердо сжатыми губами, стояли так, будто вросли в пол, — попробуй толкни! — и острой иголкой кольнуло в сердце: «Эх, хлопцы, хлопцы, растил я вас, думал — хозяевами будете!.. А оно вишь, как повернулось…» И еще ожесточеннее засосал здоровенную цигарку, злобно докуривая ее и пряча глаза под нахмуренными густыми бровями.

Потом лицо его стало строгим и решительным, он бросил окурок, растоптал каблуком, поднялся.

— Ну, хлопцы, собирайтесь в дорогу.

— Куда ты их забираешь? — метнулась к нему Гайдучиха.

— Не бойся, за границу не поведу, — криво усмехнулся Гайдук. И тотчас закричал на жену, которая уже в отчаянии кривила губы, прижимала к тощей груди темные жилистые руки: — Поплачь мне, поплачь! Поголоси, чтобы все село собралось сюда!.. Сказал же — далеко не поведу, чего ж еще надо?

Привыкшие во всем повиноваться отцу, сыновья начали собираться в дорогу.

— Потеплее одевайтесь, — командовал Гайдук, — а то, может, придется где-то и зимовать… А ты, старая, приготовь нам побольше сала, да пшена, да других харчей: надо будет как-то первые дни перебиваться!

Кусая губы, чтобы не заплакать, не закричать, Гайдучиха возилась с сумками, набивая их всем необходимым для сыновей. «Ой, сынки вы мои, сынки, — молча голосила она, терзала свое изгоревавшееся сердце, — лучше бы мне в гробу лежать, чем так вот провожать вас! Что же я буду делать без вас, одна-одинешенька во всем свете, как же я жить буду?» И уже капали тяжелые, горячие слезы на хлеб — не надо будет сыновьям солить его!

Даже Гайдука взяли за сердце эти печальные сборы. Лицо его задрожало, теплый огонек — отблеск далеких лет — загорелся в глазах при взгляде на жену, горбившуюся над мешками, как над гробами, и голос его стал хриплым, когда он сказал:

— Что ж, присядем перед дорогой.

Все тяжело опустились на скамью, вслушиваясь в могильную тишину, стоявшую в хате. Наконец Гайдук поднялся, перекрестился, повернулся к старухе:

— Благослови сыновей, старая, даст бог, скоро увидимся.

Ничего не видя из-за слез, заполнивших глаза, Гайдучиха принялась класть кресты — взмахивала рукой над покорно склоненными головами сыновей, а они по очереди целовали ее вторую, будто неживую, будто перебитую, руку.

— Будут спрашивать, где сыновья, скажешь — ушли в Полтаву на заработки, — приказывал тем временем Гайдук, надевая шапку. — Ну, хватит уж вам целоваться, путь долгий, а ночи осталось с гулькин нос…

— Где же мне вас, сыночки мои, искать? — простонала Гайдучиха.

— Надо будет — сами объявимся, — успокоил ее Гайдук. — Ты тут получше за хозяйством приглядывай, кабанчика береги, чтобы ноги не сломал, а нас черт не возьмет!.. Ну, с богом…

И Гайдуки ушли — растаяли в темноте. Не дорогой пошли, не тропинкой даже — огородами пробирались, а потом полем, чтобы не встретилась ни одна живая душа, не увидела, не продала, чтобы не попасть в руки Ляндеру или комбедовцам Ганжи, которые подстерегают их, должно быть, и день и ночь.

Что же, подстерегайте, если вам хочется, ловите, если сумеете поймать, только смотрите не обломайте коготки — не на таких напали. Гайдуку ведь не привыкать к темным ночам и глухим окольным дорогам: еще в гражданскую он был два года у атамана Волка, рыскал вместе с ним по степям Украины, пускал красного петуха бедноте и зарубал коммунистов, а когда солоно пришлось, когда все сильнее и сильнее начали теснить их красные отряды, трепать в ежедневных боях, нагрузил Гайдук одной темной ночью на самую большую повозку столько добра, сколько смог загрести, и, не простившись со своими братьями волками, погнал лошадей к дому.

Где-то гниют кости «батьки» атамана, разметало, разбросало в бесславных сечах тела его неудачливых «детей», один только Гайдук сумел спастись, выскочить сухим из воды: вынырнул в своем селе святее святого, невиннее невинного. Только за много верст от села, в глубоком овраге, в тайной землянке, лежало, хранилось кое-что из прошлой бандитской жизни — лежало до поры до времени, до подходящего случая. И сейчас Гайдук вел туда своих сыновей этой глухой, беспросветной ночью, вел по пустынным полям и оврагам, обходя села и хутора, остерегаясь попасть на глаза лихому человеку.

Шли Гайдуки до самого утра, а потом решили передневать в небольшом перелеске, разросшемся на песчаных холмах. Забились в заросли молодого сосняка, стучали от холода зубами, жались друг к другу, стараясь хоть немного согреться. Петро хотел разжечь костер, но отец запретил: могут заметить люди. Дойдем, мол, до места, там и отогреемся. Поэтому они еле дождались ночи, чтобы согреться в дороге.

А на рассвете добрались до желанного места.

Сотни лет по этому оврагу сбегали весенние талые воды, пробивая себе путь к речке. Все глубже и глубже зарывалась вода в землю, подмывала отвесные стены оврага, уносила землю и глину за много верст и в конце концов вырыла такую глубокую пропасть, что и костей не соберешь, если упадешь, загремишь на ее дно! Даже в самые жаркие дни из этого оврага тянуло студеной прохладой, сыростью, словно из глубокого колодца, потому что солнце не успевало прогревать его крутые склоны, густо заросшие кустами терна и боярышника, — не пролезешь, не продерешься, весь изранишься об острые колючки. Потому и не удивительно, что испокон веков добрые люди обходили эти мрачные места; водилась тут только нечистая сила да рыли глубокие норы, устраивая свое логово, клыкастые волки: встретятся — до смерти загрызут!

Начинало уже светать, когда Гайдуки стали спускаться в этот овраг. С румяного востока надвигался погожий день, размахивал светлой метлой, сметал со своего пути туман и легкую дымку, раскидывал оставшиеся клочья темноты, — и в овраге просто кипела молочно-серая масса, катилась вниз, пронизывала до костей ледяной сыростью.

Беглецы шли долго, тяжело дыша от усталости, ноги оскальзывались на влажной земле. Свернули за один изгиб, миновали второй, — казалось, конца-краю не будет этому оврагу, будешь спускаться в него все глубже и глубже, пока не дойдешь до самого пекла.

Но вот старик остановился, глухо проговорил: «Здесь». Пошарил под кустами, пригибаясь почти до земли, нащупал узкую стежку, стал продираться вверх. Сыновья устало двинулись за ним.

Узенькая стежка долго вела их по терновнику, петляла то вверх, то вниз, пока не вывела на маленький пятачок, свободный от кустов.

— Слава богу, пришли! — перекрестился старик и весело повернулся к сыновьям: — Вот тут, хлопцы, и будем жить!

Петро и Микола, горбясь под большими мешками, недоверчиво оглянулись: вокруг чернели одни только кусты.

— Что, не видно? — довольный, засмеялся Гайдук. — Тут и днем-то ничего не увидите, не то что сейчас… Вот здесь наша хата! — ткнул он рукой прямо перед собой.

Но и теперь ничего не увидели сыновья — вокруг еще не рассеялась темнота. Петро ступил было вперед, но старик остановил его:

— Подожди, сын, дай мне первому пройти, — и, наклонившись, будто в землю нырнул, пролез в черное отверстие землянки.

Затхлостью, чем-то кислым ударило ему в лицо и еще каким-то резким, тревожащим смрадом. Гайдук не успел понять, чем это так смердит, как в темноте послышалась возня, прямо перед ним блеснули зеленые злые огоньки, тяжелое черное тело с разгону ударило в грудь, перескочило через него, мазнуло по лицу жесткой вонючей шерстью. «Волк!» — обмер Гайдук, покрываясь по́том. В землянке снова что-то зашуршало, и Гайдук, дико вскрикнув: «Волк!» — перевернулся со спины на живот, встал на четвереньки и бросился вон из землянки, втянув голову в плечи.

Именно это и спасло старика, потому что Петро, прозевав первого волка, уже стоял, широко расставив ноги и подняв вверх тяжелую суковатую палку. И только Гайдук высунулся косматою тенью из отверстия землянки, сын так перетянул палкой родного отца, что тот только охнул, ткнулся лицом в мокрую траву и затих, хоть шкуру с него снимай.

— Чтобы ты, сын, снопы так молотил! — стонал Гайдук, придя в себя.

Сыновья уже раздели отца, прикладывали мокрый платок к спине, вдоль которой кровавою змеей набухал синячище.

— Так я же думал, тату, что это волк, — оправдывался Петро.

— А где были твои глаза? — чуть не плакал старик. — Вишь, волка выпустил, а отца чуть на тот свет не отправил.

Да бранись не бранись, делу не поможешь. Немного опомнившись после сыновнего «гостинца», Гайдук медленно поднялся, охая, полез в землянку. Сыновья потянулись за ним.

Нащупав каганец, старик отер с него двухлетнюю пыль и, чиркнув спичкой о коробок, зажег фитиль. Остренький язычок огня лизнул удушливую темноту, осмелев, потянулся вверх, покачивая любопытною красной головкой.

Мрак отступил в углы, под грубо сбитый дощатый стол, беспокойно заметался под стенами. Петро и Микола, побросав на утоптанный земляной пол мешки, невесело оглядывались вокруг. Кроме стола, двух пеньков, служивших, наверное, вместо стульев, были тут еще широченные дощатые нары, а в углу стояла железная печка, сделанная из бочки.

— Вишь, где он, проклятый, был!

Гайдук наклонился, начал выгребать из-под нар истертую солому, от которой остро разило псиной, обгрызенные кости, крылья больших и маленьких птиц.

— Неплохо жил серый!

— Как же мы, тату, здесь жить будем? — печально спросил Микола, с отвращением глядя на эти волчьи следы.

— А так, как до нас тут люди жили! — спокойно ответил Гайдук. — А ну, Петро, пошуруй под нарами!

Петро опустился на колени, выставив палку перед собой: видно, все еще боялся волков. Затем полез под нары, долго там шарил, искал, потом крикнул:

— Тут ничего нет!

— Ищи правее, дурень! — рассердился отец.

— Есть! — сразу отозвался обрадованный Петро. Сперва выкинул из-под нар ржавую лопату, потом топор, а затем еще одну лопату.

— Вылезай! — скомандовал Гайдук, и, когда сын вылез, весь черный от пыли, как черт, старик подошел к стене напротив дверей, Потопал ногой, сказал про себя: — Тут, — а потом повернулся к сыновьям: — А ну, хлопцы, берите лопаты и копайте!

Заинтересованные сыновья схватили лопаты, поплевали на руки и начали копать — только комья полетели во все стороны! Рыли землю старательно, даже чубы взмокли. Вскоре железная лопата глухо звякнула о дерево.

— Осторожнее… Осторожнее… — засуетился вокруг них Гайдук. — Обкапывай… Обкапывай… Вот так… А теперь поднимай… Да не здесь берись, куда лезешь своими дурными руками!.. За край бери… За край!..

Покраснев от усилий, сыновья вытянули на край ямы длинный дубовый ящик, похожий на гроб, поставили его посреди землянки, очистили от земли. Старик взял топор, принялся поднимать — отдирать верхние доски. Вот он снял сверху промасленные тряпки, и на свету тускло блеснула вороненая сталь, показались лоснящиеся от долгого употребления, потертые приклады. Затаив дыхание следили Петро и Микола за тем, как отец осторожно вынимает из ящика оружие, раскладывает на нарах: положил одну винтовку, другую, третью, достал ручной пулемет… наган… патроны в лентах и цинковых ящиках… гранаты с длинными ручками…

Опорожнив ящик, старик выпрямился, посмотрел на оружие, перевел взгляд на сыновей:

— Это, дети, теперь наши цепы и наши косы. Будем молотить ими наших врагов так, чтобы их кости трещали. Под корень выкашивать!

За какую-то неделю Гайдуки обжили свое новое жилище, и недавней землянки, дышавшей смрадом и запустеньем, теперь нельзя было узнать. Приладили у входа дверь, прорубили небольшое оконце, наносили на постель сухой травы, натаскали дров — хоть всю зиму топи, — и почти уютно было в ней в долгие осенние вечера, когда в железной печи весело трещали дрова и огонь отбрасывал на стены, на потолок, на трех молчаливых людей жаркие отблески. Только удушливый волчий запах так и не выветрился из этой землянки.

IV

Где только не носили черти Федора Светличного все эти годы! Всю гражданскую войну он не слезал с коня. Носился по Украине, только ветер свистел над головой, рубил саблей направо и налево — и катились головы врагов в дорожную пыль, и разрубленные пополам тела их, мертво взмахнув руками, валились с коней на землю, а Федор будто самому сатане душу продал: ни одной царапинки не было за все эти годы на его выдубленной, овеянной всеми ветрами, обожженной то морозами, то жарким солнцем смуглой коже. И хоть бы остерегался, не лез в схватку, не перся под пули! Где там! Где случится самая большая кровавая кутерьма — там и Федор. Где быстрее всего можно вспахать носом землю, наесться ее, горячей, туда его и несет! Сабля в правой руке, маузер — в левой, конь горячий и земля горячая под ним, небо горячее над ним, кровь горячая в жилах; даже сама смерть бежит от него: не глядит, что она с косой, налетит, рубанет — катись, контра, к своему господу богу!

Он и коня добыл себе под пару. Черный как ночь, злой как собака, так и старается ухватить зубами за голову или за плечо, ударить острым, как бритва, копытом прямо в грудь. Однажды один из бойцов зазевался и вмиг заболтал ногами в воздухе: схватил его проклятущий жеребец зубами, задрал голову высоко вверх и носит по двору! Да черт с нею, с шапкою, шапка — дело наживное, но вместе с шапкою попал в крепкие зубы и густой черный чуб, который, на свою беду, растил и холил красноармеец. И если бы не Федор, светить бы этому бойцу голым, как яйцо, черепом на потеху товарищам, на смех девчатам. Жеребец только одного Федора и подпускал к себе. «Черт на черте ездит!» — говорили бойцы, глядя, как их командир смело подходит к коню. Взлетит в седло, натянет поводья, заложит два пальца в рот, издаст такой разбойничий свист, что просто колени подгибаются, — беги прочь с дороги, если тебе жизнь дорога! — и лишь пыльный вихрь взметнется вдоль дороги да случайный встречный, едва успев отскочить в сторону, придержит испуганно шапку: только что был всадник, и уже нет его — мелькнул черной молнией, пронесся бешеным карьером, и степь, словно бубен, загудела ему вслед!

Всей своей беспокойной душой полюбил Федько эти красноармейские будни. Бесконечные переходы и скитания. Бешеные галопы. Ветром наполненную грудь. Тяжелую саблю в руке. Щекочущий холодок в груди от свиста пуль: твоя — не твоя? Громовый топот копыт. И грозное, наступательное: «Даешь!»

Беспокойная походная жизнь пошла Федору на пользу: крепкой силой налились его широкие плечи, все тело так и играло стальными мускулами; он нажил хриплый басок, завел себе усы. Не усы-сморчки, глядя на которые можно подумать, что это вовсе и не усы, а так просто ткнули пальцем в сажу и провели под носом две противные полоски — с одной и с другой стороны. Не тоненькие усики-пьявочки, что присосались над самой губой, — черт их знает какие, даже плюнуть на них неохота! И не опущенные вниз, внушительные, хозяйственные усы, вызывающие уважение к их владельцу. Нет, это были настоящие конармейские усы, гусарские, черные, молодые, лоснящиеся, закрученные вверх двумя острыми саблями, будто нарисованные на покрытом смуглым румянцем лице усищи. И Федор Светличный гордо носил их — на страх врагам, на радость друзьям, на погибель женщинам и девчатам. Встретив какую-нибудь из них, он так многозначительно гмыкнет, так обожжет взглядом черных глаз, так закрутит свои усы, что любовная отрава тотчас хлынет в податливую женскую душу и она, эта молодица или дивчина, уже как бы сама не своя, а Федорова.

В двадцатом году кавалерийская бригада, в которую входил эскадрон Светличного, напоролась под небольшим западноукраинским местечком на польские пулеметы. Сгоряча бойцы бросились было в атаку, но тотчас откатились, оставив на плоской равнине с десяток убитых.

Комбриг вызвал Федора и приказал ему обойти местечко с тыла — промерить, какой картошкой угощались паны шляхтичи за завтраком.

— Что-то они сегодня, сынок, очень храбрые! Вишь, сыплют овечьим горошком! — сердито кивнул комбриг в сторону вражеских пулеметов и похлестал по сапогу толстой, как гадюка, плеткой.

Федор молча козырнул и повел свой эскадрон в обход. И хотя с той стороны местечка тоже строчили пулеметы и такая же плоская, как стол, равнина подступала к самым домам, где засели вражеские вояки, Светличный и не подумал отступать, повел эскадрон прямо в лоб, под шляхетские пули, которые так и облепили их злым роем, — раскидал половину своих бойцов по широкому полю, но в местечко ворвался.

И катились наземь рассеченные пополам конфедератки, и лопались головы пулеметчиков, как перезрелые арбузы, заливая кровью своей почерневшую брусчатку.

Пока бригада занимала местечко и выкуривала одиночек вояк шляхты, не хотевших сдаваться, Федька уже и след простыл: он повел свой эскадрон дальше на запад и, потрепав по дороге небольшую вражескую часть, остановился на постой в графском дворце, который привлекал к себе красными башнями, выглядывавшими из-за деревьев густого, тенистого парка.

Сам хозяин дворца не стал дожидаться Светличного с конармейцами, позорно бежал, захватив с собой жену и детей, испуганная челядь тоже разбежалась кто куда, спасая свои забитые головы от кровожадных «касаков», которые будто бы ловят детей, варят их в огромном котле и едят, запивая свежей кровью, а с женщинами делают такое, что спаси нас матка боска и Иисусово сердце! «Хватают, пшепрашам, пани, своими волосатыми ручищами и вырезают все, что составляет красу женщины: тутай… тутай… и тутай…» — «Матка боска, а тутай для чего?» — «А для тего, жебы потему скушать, ласкова панунця». И панунця, охваченная ужасом, бросала все и торопливо убегала на запад, спасая свое «тутай… тутай… и тутай».

Поэтому не приходится удивляться, что несчастная француженка гувернантка, которую хозяин, убегая, забыл захватить с собой, замерла в смертельном ужасе, когда увидела страшных «касаков», забилась в графскую спальню, закрыла лицо руками, заранее прощаясь с жизнью, со всем белым светом.

Там и нашли ее конармейцы. То грохотали сапогами, блуждая по графским апартаментам, перекликались сильными голосами, от которых даже стекла в окнах звенели, а тут застыли от удивления, как дети, уставились на заморское чудо, которое прислонилось к позолоченной стенке и не сводило с них полных страха и слез голубых глаз. И вся она была такая румяная, такая сдобная, такая аппетитная, словно булка, только что вынутая из печи, — хлопцы даже носами повели, ошарашенно захлопали глазами. Да и как тут у черта не захлопаешь, если у француженки две булочки спереди, две булочки сзади, ткни пальцем — и захрустит нежная корочка! — и все это райское добро прикрыто чем-то таким, что соткано как бы из воздуха, так что и видно его, а вместе с тем и не видно, и проглядывает оно, а вместе с тем и скрыто, — одним словом, умеет проклятая буржуазия жить на свете, и жалко будет, если мировая революция вместе со всею нечистью сметет и вот таких пташек!

А заморское чудо уже катило слезинки по своим нежным щечкам, и хлопцы еще сильнее таращились на него, сопели и смущенно переминались с ноги на ногу, и неизвестно, чем бы закончилось это взаимное оглядывание, если бы Федько не спросил:

— Ну, чего онемели?

— Да ты только посмотри, командир, — как завороженный глядя на француженку, проговорил один из бойцов и ткнул в ее сторону своим черным пальцем, намозоленным рукояткой сабли и спусковым крючком нагана. — Ты посмотри, какая контра!

Светличный глянул на гувернантку и потянулся рукой к усам. Крутнул их раз, крутнул другой, поиграл кошачьим глазом, оглянулся на бойцов:

— Ну, вы, хлопцы… того… идите себе, не пугайте барышню… А я расспрошу у нее, куда граф удрал…

Бойцы, все еще оглядываясь, двинулись к двери, оставляя своего командира наедине с француженкой, которая смотрела теперь только на этого красавца «касака» такими глазами… такими лучистыми глазами, что пусть бы уж и резал, только чтобы не очень больно!

Светличный, пообещав своим бойцам поговорить с заморской красавицей, сам был не очень уверен в том, что разговор состоится: он знал по-французски всего два слова — «мсье» и «мадемуазель». «Мсье» в данном случае не подходило, значит, оставалось только одно слово, и Светличный решил обойтись им, дополнив его языком жестов. А жесты у Федора были достаточно красноречивы, и француженка очень быстро поняла, куда гнет этот совсем уже не страшный «касак». И вмиг высохли, заблестели глаза, нежным румянцем залились щеки, ослепительно засияли зубы меж красных, созданных для крепких мужских поцелуев губок «мадемуазель».

Разговор быстро пошел на лад, а в перерывах Федор учил свою новую знакомую пить вино прямо из бутылки и выговаривать срамные слова.

Только утром разыскал Светличного разъяренный комбриг. Взбежал вместе со своим адъютантом по широкой лестнице, переступая через тела опьяневших бойцов, рванул высокую позолоченную дверь, за которой бухали выстрелы, и замер, пораженный, с открытым ртом.

Всякого насмотрелся комбриг за свою жизнь, а такого еще ни разу не видел. На пышной графской постели, сбросив к черту кружевные одеяла, посреди пустых бутылок из-под вина, сидели в чем мать родила Федько и француженка. Федько только зачем-то надел сапоги со шпорами, а раскисшая от вина и любовных утех француженка, хихикая, целилась в большой графский портрет, висевший напротив кровати в тяжелой черной раме.

— Пришей эту контру, чего он, гад, смотрит! — подзадоривал Федько подругу, поддерживая ее розовый локоть.

— А, трах-тарарах! — заревел комбриг, опомнившись. — Там мировая революция погибает, а вы тут публичный дом устраиваете!

Светличный, вскочив, щелкнул каблуками (дзинь-дзинь! — издали шпоры малиновый звон), вытянулся, поедая глазами начальство, а глубоко цивильная француженка, незнакомая с военным уставом, пискнула, бросила тяжелый маузер, попыталась натянуть на себя простыню, но комбриг злым чертом подскочил к ней — и плеткой, плеткой! Гувернантку как ветром сдуло.

А за француженкой, взяв с места в карьер, рванул Федько, спасая от беспощадной плетки свои поросшие густой волчьей шерстью («к счастью», как сказала когда-то повивальная бабка) мускулистые, как у призового рысака, половинки.

Комбриг долго еще воевал в графской спальне — бил плеткой по подушкам, сбивал со столиков статуэтки, флаконы с дорогими духами, баночки с кремом, кричал, сумасшедше выкатывая глаза:

— Засеку!.. Расстреляю сукиного сына!

Устав, он хлестнул еще раз на прощанье по грешной постели, сбежал вниз — только ступеньки загудели вслед, вскочил в седло, яростно рванул поводья: поехали!

Долго ехал молча, и напуганный адъютант, скакавший рядом, не смел слова вымолвить. Уже перед самым местечком комбриг, вспомнив что-то, раз фыркнул в саблевидные усищи, второй раз, наконец склонился на луку седла, одолеваемый смехом.

— Кавале… рист, собачий сын! И тут шпоры надел!

И адъютант с облегчением подумал, что Светличный теперь спасен от ревтрибунала.

Хотя комбриг и не передал дело Светличного в ревтрибунал, все же разжаловал его в рядовые и посадил на десять суток в карцер.

Два дня и две ночи давил Светличный вшей в карцере, канючил у часового хотя бы щепотку табаку и, тяжело вздыхая, вспоминал француженку. На третий день его привели в штаб бригады, и комбриг, сердито хмуря брови, сказал:

— Скажи спасибо, что революция не кончилась, а то бы ты узнал где раки зимуют!.. Бери пятерых хлопцев и двигай в разведку… Да смотри мне: еще раз застукаю на мокром — голову оторву!

Сразу повеселев, Федор Светличный гаркнул: «Есть!» — и вихрем вылетел от командира.

И как же сжалось от волнения огрубевшее в боях, прокопченное пороховым дымом сердце Федора, когда он подбежал к своему коню и тот обрадованно заржал навстречу, влажно дунул в лицо, положив голову ему на плечо, нервно подрагивая чуткою кожею! Как обожгли его черные как уголь глаза непрошеные слезы, когда он снова надел саблю, прикрепил к поясу деревянную кобуру с маузером!

— Хлопцы!.. — сказал Светличный, оглядываясь на своих боевых побратимов, которые сберегли ему коня и оружие. — Чертовы вы хлопцы! — И отвернулся, боясь себя выдать.

А бойцы только покашливали смущенно в кулаки, догадываясь, что творится сейчас на сердце у Светличного…

Отшумела гражданская война. Накрывали чехлами пушки, сдавали в пакгаузы пулеметы и винтовки, сабли вкладывали в ножны. Пороховой дух понемногу выветривался с недавних полей брани, покинутые окопы быстро осыпались, зарастали высоким бурьяном (если они были в поле) или густым кустарником (если были на опушке леса). И уже первые мирные дожди полоскали чьи-то белые кости, а сквозь разрубленный череп, чернеющие могильной печалью глазницы весело и густо прорастала зеленая трава. Ржавчина разъедала обломанные штыки, разбитые лафеты и винтовки, саперные лопатки и каски — все это воинское снаряжение, которое сразу, как только окончилась война, стало никому не нужно, разве что кузнецам, собиравшим железо на топоры, косы и плуги. И уже возвращались домой бойцы, и земля, которую они не так давно поили кровью — не жалели ни своей, ни вражеской, — отныне будет пахнуть лишь по́том и хлебом, и вместо горна, звавшего в атаку, зазвучат теперь песни жаворонков, призывающих к труду.

Только Федор Светличный из всего эскадрона не захотел расставаться с оружием, без которого ему и жизнь не в жизнь, и радость не в радость: он пошел служить в милицию.

Вылавливал беспризорников, гонялся за бандами. И тут тоже оставался неуязвимым, хотя не раз смерть веяла ему в лицо ледяным своим крылом.

Как-то однажды подстерег его бандит — прицелился из-за плетня, прямо в лоб. Нажал на курок — осечка. Нажал второй раз — снова осечка… Федор не стал ждать, пока бандит щелкнет курком третий раз, перепрыгнул через плетень, подбежал к бандиту и сдавил ему горло, а когда подбежали его люди, у бандита уже и язык вывалился.

В другой раз у самого Федорова тела прошла острая финка беспризорника.

— Что же ты, вонючка сопливая, мне кожанку режешь? — сердито спросил Светличный, дергая за чуб блатного парня, — Ты ее шил, что принялся пороть?

Беспризорник только головой мотал под рукой Федора, — даже веснушки, казалось, тарахтели на его давно не мытом лице.

После того как Ляндер вот уже больше полугода безрезультатно гонялся за бандой Гайдука, Гинзбург попросил помощи из губернии, и там организовали особый отряд во главе со Светличным. Отряд в сорок сабель прибыл в Хороливку, а оттуда в село, на конях, Федор же, задержавшись, приехал поездом.

Вышел на перрон маленькой станции, весь в желтых скрипучих ремнях, в одежде из черной кожи, так что уже было и не понять, где начинается его собственная, Федорова, кожа и где кончается чужая, с маузером в деревянной кобуре и саблей, в хромовых сапогах, начищенных до жаркого блеска, с посеребренными шпорами на задниках. Надвинул на самые брови фуражку из тонкого красного сукна, такого красного, что не найдешь более яркого, хоть перерой все склады, обойди все магазины, и — рип-рип, туда-сюда вдоль вагонов, дзинь-дзинь нетерпеливо шпорами: где же, черт побери, те, кто должен его встречать?

Походил-походил, вызывая уважительный страх у присутствующих, потом раздраженно двинулся на привокзальную площадь — искать обещанную подводу.

На площади было пусто и тихо. Прямо перед небольшим вокзальным строением ослепительно сияла лужа, а в ней купались голосистые воробьи, разбрызгивая коротенькими крылышками солнце. Легкий ветерок ворошил клочки бумаги, раскиданное сено, прошлогодние сухие листья деревьев, стоявших вокруг, окутанных нежным голубым пушком. Площадь сразу переходила в степь, в степи чернели пашни, густо зеленели озимые, а кое-где еще и до сих пор серели забурьяненные нивы, неухоженные, забытые, и от них веяло могильной печалью.

Светличный посмотрел направо — ни одной живой души! Глянул налево — там стояла подвода, застланная сеном, и худая кляча при ней непонятного, грязноватого цвета, такого, что и сам черт не разберет, какой она масти. Раздувая большой живот и лениво отмахиваясь от сонных весенних мух, кляча флегматично подбирала сено, небрежно брошенное на землю.

Федор недовольно поморщился: не такого экипажа он ждал для себя. Подошел к подводе и только теперь увидел на ней хозяина: раскинув руки и ноги, тот крепко спал, закрыв старою шапкой глаза от солнца, посвистывал во сне носом и шлепал губами. «Фронтовая, — сочувственно посмотрел на шапку Федор. — Вишь, и дыра как раз посредине, — от хозяина, должно быть, уже одни кости остались». Федор хотел потормошить, потрясти дядьку — разбудить, но передумал. Нашел перышко, тихонько вставил в черный волосатый нос, повернул раз и второй. Дядька сморщил нос гармошкой, дернулся всем телом, а потом чихнул так, что даже шапка слетела.

— На здоровье! — приветствовал его повеселевший Федор.

— Кому на здоровье, а кому и на насморк, — хмуро откликнулся хозяин подводы и, не спрашивая у Светличного, кто он и зачем здесь, слез с телеги, стал подбирать недоеденное лошадью сено.

— Поедем?

Дядька не отвечая взнуздал коня, сел в передок, дернул вожжами: «Но!» — и кляча взяла с места такой резвой рысью, что Федор едва успел прыгнуть на телегу. «Вот это мне нравится!» — подумал он.

Проехав версты три, Светличный попытался завязать разговор с подводчиком:

— Шапку на войне продырявили?

Дядька медленно повернулся к Светличному плоским лицом, взглянул на него так, будто только теперь увидел его на своей телеге: «Как ты, человек добрый, тут оказался?» — и неторопливо ответил:

— Не на войне, а на хронте.

— Осколком или пулей?

— Шрапнелью.

— А почему не зашьете?

— И так износится.

Федор умолк, не зная, о чем еще спрашивать, а дядька снова отвернулся от него, равнодушно сгорбил спину. «Коли уж забрался на телегу, так сиди, что с тобою сделаешь»… И эта сгорбленная спина, от которой веяло тупым безразличием, почему-то все больше и больше раздражала Федора, а молчание чем дальше, тем больше угнетало его. Поэтому он, когда проезжали мимо покрытой зеленым ковром нивы, сказал:

— Хороший хлеб тут будет!

— Какой у черта хороший, одни ошметки, — ответил недовольно подводчик.

— Да ты посмотри, какие озимые! Хоть катайся по ним! — начал горячиться Светличный.

— Разве это озимь! Бог знает что, а не озимь! — стоял на своем дядька.

Светличный уже с бо́льшим интересом посмотрел на сгорбленную спину: «Да ты, вижу, не простой орешек!» И чтобы проверить свою догадку, заметил:

— Хороший день сегодня!

— Какой у черта хороший, — искаженным эхом отозвался дядька, — коли вон там дождь собирается. — И он ткнул кнутом в чистое небо.

«Ну и ну!» — совсем развеселился Федор и спросил:

— Как вас зовут?

— Тпру!..

Остановив коня, дядька подозрительно оглядел Светличного.

— А вам зачем это?

— Как так зачем? — удивился Федор. — Еду с человеком, так надо хотя бы знать, как к нему обратиться!

— И так можно ехать.

— Ну, так, значит, так, — не стал спорить Светличный. — Не хотите себя называть — не надо, и без этого проживу.

— Протасий, — тотчас назвал себя дядька и, отвернувшись от Федора, изо всех сил хлестнул коня. — Но, каторжный, все бы ты стоял!

Снова установилось долгое молчание. Солнце все больше пригревало в спину, Протасий уже клевал носом, начали слипаться глаза и у Светличного. Так бы и доехали они спокойно до села, да черт подбил Федора подразнить Протасия, чтоб разогнать дремоту: он начал корить его лошадь. Протасий вначале молчал, только все чаще подергивал вожжами, потом остановил коня, повернулся к Федору, покраснел от злости, буркнул:

— А ну, слезайте!

— Зачем?

— Пешком дальше пойдете!

— Овва! — рассмеялся Федор. — Уж и слова нельзя сказать про вашу клячу! Да на ней только навоз возить разве что…

— Потому я вас и везу…

— Но, но! — посуровел Федор. — Ты, дядька, говори, да не заговаривайся. Вишь, раскрыл пасть…

— А ну, слазьте! — закричал Протасий, замахиваясь кнутом.

Федор, вспыхнув, матюкнулся. Протасий хлестнул его кнутом. Федор в ярости, выпучив глаза, потянулся рукой к кобуре, но Протасий медведем навалился на Светличного, обхватил его руками.

Вначале они боролись на повозке, потом вывалились из нее, катались в пыли на земле.

Природа не обошла Федора силой, он мог вола повалить небольшим, но свинцовым своим кулаком, но не было еще на свете человека, который одолел бы Протасия. И не столько силою брал Протасий — были противники и посильнее его, — а непобедимым, каменным упрямством, которое можно только сломать вместе с дубовым хребтом, но согнуть — ни за что! Потому и не удивительно, что Федор вскоре оказался внизу, а Протасий на нем.

— Слезай, твой верх, — вынужден был признать свое поражение Светличный.

— А не слезу.

— И долго ты на мне собираешься лежать?

— Сколько захочу.

Федору стало смешно, он совсем расслабил мускулы, устало сказал:

— Черт с тобой, лежи!

Протасий полежал еще несколько минут, растерянно похлопал глазами: мирный тон Федора сбил его с толку. Если бы тот сопротивлялся, если бы сердился и ругался, Протасий держал бы Светличного на этой дороге до Страшного суда, да и в этом случае ангелам божьим пришлось бы хорошенько попотеть, отрывая его от противника. А сейчас он не знал, что дальше делать.

Наконец он выпустил Федора из рук, поднялся, отряхнул пыль с шинели, буркнул:

— В другой раз не заводитесь.

Этой минуты и ждал лукавый Федор: делая вид, что он тоже хочет подняться, Светличный кинулся на Протасия, ударил его головой в грудь, сбил с ног, подмял под себя, хищно вцепился в горло.

— Повезешь?

— Пускай тебя леший везет! — прохрипел Протасий.

— Повезешь?

У Протасия посинело лицо, вылезли из орбит глаза, он уже не мог и слова сказать, только отрицательно мотал головой — не повезу!

— Брешешь, повезешь!

Светличный бросил Протасия, вскочил на подводу.

— Теперь хочешь не хочешь, а повезешь!

Протасий еще немного полежал, собираясь с силами. Потом поднялся, подошел к Светличному, ладонями уперся ему в грудь и стал спихивать с повозки. Разозлившись, Федор изо всех сил молотил кулаками по наклоненной, как у бугая, голове Протасия, по его согнутой спине, но ничего не мог поделать, в конце концов упал с повозки, больно ударившись о твердую землю.

Даже не взглянув на Светличного, Протасий тотчас сел в передок телеги, показав Федору плоский затылок, взмахнул кнутом.

— Стой! — закричал ему вслед Федор. — Стой, а то стрелять буду!

Протасий будто и не слышал его. Федор выдернул из кобуры маузер, щелкнул затвором, прицелился, но стрелять не стал. Не потому, что не решался, — он бы сейчас в самого господа бога пальнул, — а сковало ему руку каменное Протасиево спокойствие («Даже не оглянулся, гад, будто и не ему смертью грозят!»). И Федор, спрятав маузер в кобуру, долго стоял на пустой дороге, покусывая ус. Он уже проклинал себя за то, что не известил сестру о своем приезде: хотел, видите ли, заявиться внезапно, порадовать ее! Вот и порадовал! То бы приехал, как барин, а теперь шагай пехтурой, да еще кто знает, догонит ли кто-нибудь, подвезет ли по пути… «И надо же было мне цепляться к этой кляче! — огорченно раздумывал Светличный, меряя своими хромовыми сапожками, совсем не пригодными для таких переходов, бесконечную дорогу, которая разрезала убранную в клетчатую сорочку посевов и пашен землю. — Пока доплетусь, день пройдет!»

Светличный добрался до хутора Иваськи уже после обеда. Весь в пыли, мокрый от пота, он саданул сапогом в калитку, чуть не сорвав ее с петель, словно злой дух, влетел во двор. Навстречу косматым клубком выкатился Полкан, повизгивая от нестерпимого желания вцепиться в непрошеного гостя, но Федор так гаркнул на него, что бедный пес с разбегу запахал землю всеми четырьмя ногами, заскулил и, поджав хвост, метнулся под амбар. И уже из-под амбара, испуганно и осторожно выглядывая, пес залаял.

Какая-то дивчина, достававшая из колодца воду («Сестра! — подумал вначале Светличный. — Нет, не она, эта крупнее»), обернулась на лай собаки и замерла, опустив руку, — из наклонившегося ведра вода узкой струйкой зажурчала, полилась на ее икры, но дивчина не замечала этого, испуганно глядя на незнакомца, шедшего прямо на нее.

Не сказав ни слова, Федько взял из ее рук ведро («Ой, мамочка моя!» — вырвалось из уст окончательно перепуганной дивчины), поставил на сруб, наклонив, стал жадно пить, дуя, как загнанный конь, на прозрачную поверхность. Потом вдруг сорвал фуражку, швырнул к черту на спорыш, расстегнул портупею — сабля и маузер тоже загремели на землю, — сорвал с себя кожанку, стянул через голову грязную, мокрую от пота сорочку, наклонился, играя на солнце лоснящейся мускулистой спиной.

— А ну, полей!

У дивчины задрожали руки и ноги, она хотела бы убежать и не могла: какая-то сила сковала ее, удерживала на месте, лишила воли, речи, от страха у нее еще больше округлились глаза.

— Долго мне еще ждать?

Дернувшись всем телом, словно отрываясь от земли, дивчина взяла ведро, начала поливать на спину студеную воду неравномерными струйками. Вода собиралась в желобке, тянувшемся вдоль позвоночника, стекала на черную от загара шею, на смоляной густейший чуб, а оттуда уже струилась на землю, оставляя на волосах радужные капли. Федор довольно фыркал, ухал, кряхтел, ловя эти струйки в небольшие, женские ладони, хлюпая водой на лицо, на грудь, на тугой, мускулистый живот. А когда разогнулся, мокрый, весь в капельках воды, как земля утром, покрытая росой, смыл с себя пыль и усталость, то уже совсем иное, свежее и совсем не сердитое, лицо увидела пораженная дивчина: весело блеснули черные, будто протертые влажной тряпочкой глаза, из-под молодых усов засияли ослепительно-белые, крепкие, хоть железо ими грызи, зубы.

— Спасибо, любовь моя!.. Как же тебя зовут?

У дивчины от смущения задрожали пушистые ресницы, она ответила несмело и тихо:

— Олеся.

— Олеся? Красивое имя.

И Светличный, забыв о своей злости, о своей усталости, внимательнее присматривается к дивчине, и ему кажется уже, что он и ехал сюда из губернии, дрался в пути с Протасием, а потом брел по дороге, злобно взметая сапогами пыль, не затем, чтобы разгромить банду Гайдука и одновременно навестить сестру, а только для того, чтобы увидеть на широком дворе у колодца эту вот все еще испуганную дивчину, напиться у нее воды, обмыться из ее щедрых рук и затем ухаживать за ней, забыв обо всем на свете. И кажется Федору, — да нет, не кажется, он уже убежден в том, — что красивее дивчины он и не видел с тех пор, как ходит по этой беспокойной земле, что она — единственная из всех попадавшихся ему под руку и оставшихся в памяти…

«Не пора ли обнять эту хуторскую красавицу, привлечь к себе и ласково пощекотать усами?» — думает Федор, но в этот момент в доме, любопытно смотревшем на них своими окнами, стукнула дверь и кто-то худенький и маленький, со светлой головкой, раскинув руки, высоко взбивая над коленями серенькое платье, подбежал к Федору, смеясь и плача одновременно.

Сестра обняла худыми руками его крепкую шею, повисла на нем, припав лицом к широкой мокрой груди, без конца повторяла: «Феденька!.. Феденька!.. Федя!..» — будто он находился за сотни километров от нее и ей необходимо было любой ценой докликаться, дозваться его.

— Ну что, сестренка?.. Ну что?.. — растерянно бормотал Федор, лаская ладонью светлую, с уложенной на ней косой, головку, которая не прижалась — приросла к его груди. Потом нежно отстранил от себя голову сестры, взял в ладони вытянувшееся от худобы лицо с темными кругами под глазами, с первыми, едва заметными морщинками, заглянул в глаза, в которых виделись слезы и смех, тоска и радость, тихо промолвил: — Боже, как ты похудела… Что с тобой, Танюша?

— Ничего, Федя, ничего… — глядя большими, полными любви глазами на брата, ответила Таня: из всей родни он был ей ближе всех. Любила она отца и мать, отдала бы душу за них, но ни отец, ни мать (казалось Тане) не могли бы так понять ее, как понимал брат. И разве он допустил бы тогда, если бы не уехал из дома, чтобы ее вот так выдали замуж?..

Но об этом Таня не хочет сейчас думать. Гонит прочь ее, эту непрошеную мысль, приказывает себе забыть о ней, иначе недолго и расплакаться. Не этими светлыми слезами, пронизанными смехом, а тяжелыми, беспросветными, которые отравляют, убивают душу и сердце. Поэтому она берет брата за руку (очень уж пристально он начинает присматриваться к ней), тянет его в дом с этого широкого двора, где беспощадное солнце не дает возможности скрыть от постороннего глаза ни темных кругов под глазами, ни поблекшей девичьей красы. Федор глянул на нее сбоку (Таня шла как-то непривычно, все будто отворачивалась от брата) и только теперь заметил большой живот, натянувший ее платье. «Боже, да она беременна!»

До сей поры, думая о Тане, Федор никак не мог представить ее замужней женщиной, а тем более — матерью. Она оставалась в его воспоминаниях девочкой, которая никогда не станет взрослой, и когда ему впервые сказали, что сестра вышла замуж, он долго пожимал плечами и удивленно гмыкал, а потом, убедившись, что это правда, почувствовал даже какую-то обиду на Таню, словно она предала его. Только когда мать рассказала, как справляли свадьбу, как отец, умирая, уговаривал младшую дочку выйти замуж за Оксена, как укорял Таню и грозил ей проклятьем, только тогда эту минутную обиду сменила жгучая жалость к сестре, и он, взглянув на мать горящими от возмущения глазами, воскликнул:

— Как же вы!.. Как же вы могли допустить?!

А так как мать, угнетенная поздним раскаянием, виновато молчала, он сердито добавил, взмахнув кулаком:

— Лучше бы вы ее убили! — Взволнованно побегал по комнате из угла в угол и бросил с угрозой: — Жаль, что меня не было!.. Я бы его женил!

У матери при этих словах мороз пробежал по коже.

Федор ехал сюда с твердым намерением забрать сестру к себе, после того как он разгромит банду Гайдука. В том, что Таня тотчас уедет с ним, чуть только он позовет ее, Федор ни минуты не сомневался. Он мерил все по себе, по своему гордому, непреклонному характеру. Пускай бы кто-нибудь попробовал силой лишить его свободы! Пускай бы только попробовал! Он разрушил бы каменные стены, выломал бы все решетки, но вырвался бы на волю. Вырвался бы и жестоко отомстил тому, кто попробовал бы стать его тюремщиком!

Так почему же его сестра должна жить на этом хуторе против своей воли? Разве теперь не Советская власть? Разве Таня не свободна, разве она не может строить свою жизнь так, как ей хочется? Пусть Таня знает, что у нее есть брат, который не даст ее в обиду, защитит от каждого, кто осмелится издеваться над ней! Пусть она ничего не боится: каждому, кто станет на ее пути, придется иметь дело с его, Федора, кулаками. Он разметет все это гнездо, все пустит прахом, лишь бы только родная сестренка его опять была счастлива, так же счастлива, как когда-то в детстве.

И еще одно он может сказать Татьяне. Пусть это будет их секретом, потому что об этом не знает никто, даже мама не знает. В Полтаве, на тихой улице, Федор подыскал большую и светлую комнату. Договорился с хозяином, даже деньги заплатил за месяц вперед. В этой комнате они и будут жить вдвоем. И пусть Таня не беспокоится, она будет иметь все, что ей потребуется. Будет иметь все даже в том случае, если для этого пришлось бы перевернуть землю! Вот так!..

Таня не сводит с брата увлажнившихся глаз, упивается его горячностью, запальчивостью, хотя и знает, что ничего из сказанного им не выйдет: пройдет несколько дней, Федор погостит у них и уедет без нее. Она не сможет решиться на такой шаг. Ведь отец из могилы следит за ней, не спускает с нее строгого взгляда. А с неба смотрит карающий бог. Со всех сторон следят за ней люди, которые никогда не простят ей этого, осудят, распнут на кресте клеветы и презрения. А мама, Федя, мама? И потом…

Тут сестра умолкает. Легкий болезненный румянец набегает на впалые щеки, словно кто-то дохнул красным на зеркальце, и брат, проследив ее взгляд, который ласково опустился на живот, только подергал себя за ус и смущенно сказал: «Та-ак…»

— Та-ак, сестренка. Выходит, не так все просто, как мне казалось…

— А ты не очень этим огорчайся, Федя! — снова ласково смотрит на брата Таня, как когда-то в детстве, когда он, наказанный отцом, лежал на траве вниз лицом, а она сидела рядом, убеждала его. Протянула руку, легонько коснулась его плеча. — Мне не так уж и плохо, как кажется, Федя…

— Он хоть не обижает тебя? — спрашивает брат, и густые черные брови его сходятся на переносье, а в глазах загораются недобрые огоньки при одной только мысли о том, что Оксен может обижать сестру.

— Он ко мне добр, — задумчиво говорит Таня, и легкая морщинка пересекает ее лоб: она сейчас пытается быть до конца честной. — Он меня любит, — еще тише добавляет сестра.

— А ты?

Сестра не отвечает. Отворачивается от брата, нервно одергивает платье, — непослушное, оно все время лезет вверх на животе, оголяет колени. Наконец решается, поднимает на Федора большие сияющие глаза, кладет на свой живот легкую ладонь и говорит — с такой выстраданной любовью, с такой горячей верой, что брат снова смущенно берется за ус:

— Я вот его люблю!..

Так и не удалось Светличному уговорить Таню уехать с ним в Полтаву. Вместо того он сам остался ночевать на хуторе, только послал в село младшего Оксенова сына сообщить председателю сельсовета о том, что благополучно добрался до места.

— Скажи, чтобы председатель завтра явился сюда рано утром, чтобы был здесь как штык! — приказал парню Федор, и Алексей, довольный тем, что может услужить дяде, помчался в село — только пятки засверкали.

Вечером вернулись с поля Оксен с Иваном. Оставив возле повети кобылу, Оксен спросил у сестры, выбежавшей встретить их:

— А чего это во всех окнах свет горит?

— Керосину, должно быть, слишком много, вот и жгут! — иронически отозвался Иван.

— А у нас гости, братец! — поспешила сообщить Олеся.

— Гости?

Только теперь Оксен заметил, что сестра переоделась в праздничное.

— Не сваты ли к тебе приехали? — спросил он с ласковой насмешкой сестру.

— Ай, такое скажете! — воскликнула Олеся, сделав вид, что рассердилась на брата. — У вас всё сваты в голове!.. А я ни за что замуж не выйду!

— Так и не выйдешь? — посмеивался в светлые, пшеничные усы Оксен, помогая сыну снять плуг с повозки. — А все же — кто приехал? Не отец ли Виталий?

— Танин брат, вот кто приехал! — выпалила Олеся.

— Федор?

У Оксена задрожали руки, сразу испортилось настроение.

Федора он не знал, не приходилось, слава богу, встречаться, но наслушался о нем достаточно. Хватит уже того, что отец Виталий неодобрительно, очень неодобрительно отзывался о Танином брате.

— Погряз в грехах, укоротил жизнь своему отцу, святому этому человеку!.. Связался с безбожниками, с бандитами, поднял руку на святую нашу церковь… Да, Таня, так, хоть ты его и любишь, но тот, кто отрекся от господа бога, тот отрекся и от нас! — При этих словах всегда ласковое лицо отца Виталия каменело, становилось суровым, неприступным, а в голосе начинал звенеть холодный металл. — Сказано же в писании: «Вырвите плевелы с поля моего!»

И вот эта «плевела» сидит сейчас в его доме. Приехал дармоед, бродяга, бандит, сядет теперь ему на шею, будет объедать и опивать. «Несчастная ты моя головушка!» — горевал про себя Оксен и, чтобы хоть как-нибудь сорвать злость, закричал на сестру:

— А ты чего обрадовалась? Может, замуж за него собираешься?!

— За что, братец? — удивленно спросила Олеся, и Оксен, отвернувшись, уже тише добавил:

— Помоги лучше Ивану! — и пошел к дому.

Уже в сенях ему ударил в нос терпкий табачный дым. «Вот, начинается: не успел войти, а уже засмердил весь дом!» — подумал Оксен и сердито открыл дверь.

В комнате никого не было, только горела висевшая под матицей праздничная лампа — двенадцатилинейная, обмывала протертое стекло ярким водометом пламени! Оксен подошел было к ней, уже поднял руку, чтобы привернуть фитиль, но тут взгляд его упал на блестящую на свету хромовую кожанку, на красную милицейскую фуражку, на желтую портупею с саблей и маузером, что висели поверх одежды, и он так и застыл с поднятой рукой.

Нетрудно было догадаться, что все это принадлежало Федору. Итак, брат его жены теперь немалая шишка. Ведь даже у Ляндера не видел Оксен такой сверкающей кожанки, такой ярко-красной фуражки.

Оксен осторожно, будто к живому существу, прикоснулся к черной сверкающей поле кожанки, помял в пальцах мягкую, эластичную кожу. «Хромовая! Сколько бы пар сапог можно было пошить!» И уже со страхом приоткрыл дверь в кухню, не хозяином, гостем просунул голову в отверстие: можно?

За столом сидели Федор и Таня. Раскрасневшаяся, с большими сияющими глазами, Таня слушала брата, а он сидел в углу, там, где садился обычно Оксен, широкоплечий, сильный, веселый, в чистой Оксеновой рубашке (не побоялась мужа, достала праздничную из сундука!), — незастегнутая, она открывала могучую шею и всю в густых черных волосах грудь, — и что-то рассказывал, поблескивая из-под усов крепкими, как у волка, зубами.

Таня досадливо обернулась на стук двери, так как ей хотелось подольше остаться наедине с братом, и непонятное смятение отразилось в ее глазах, когда она увидела мужа. Вся она сразу поблекла, увяла, как цветок, когда на него дохнет холодом, замкнулась, согнав легкую улыбку с губ, щеки ее побледнели, и темные тени привычно легли под глазами.

Федько, который сидел за столом, смотрел на Оксена черными как смоль глазами, с таким видом, будто решал, стоит ли обращать внимание на этого неожиданного пришельца или послать его ко всем чертям, чтобы не мешал беседе с сестрой. Бросил быстрый взгляд на Таню и по ее угасшему виду понял, что это Оксен. Только тогда Федор встал и, все еще посверкивая крепкими зубами, шагнул навстречу хозяину.

— Это мой брат, — пояснила Таня. — А это, Федя, Оксен.

Мужчины поздоровались: Федор — громким голосом, словно цыган на ярмарке, Оксен — тихо и настороженно. Затем сели за стол: Федор — опять в красном углу, Оксен — немного сбоку. Постерегли неловкую тишину. Чтобы хоть немного собраться с мыслями, Федор достал дорогой трофейный портсигар: на голубом поле нагая Леда с лебедем, оба розовые, будто только что вылупились из яйца, лебедь целится клювом туда, куда доброму христианину грех и глянуть, а под нечестивой этой птицей чем-то острым, возможно гвоздем, нацарапано: «Это я». Нажал Федор на перламутровую кнопку — крышка отскочила, сверкнула позолотой, — протянул портсигар Оксену:

— Закурим?

Оксен, ошеломленный этой розовой дамой, только покрутил головой:

— Не курю!

— Надо курить! — строго заметил Федор. Достал папиросу, лихо зажал в зубах, закурил, пуская вверх кольца прозрачного дыма.

Оксен похлопал-похлопал светлыми глазами, но сказать о том, что курить в доме да еще под святыми образами — грех, не отваживался. «Господи, прости меня, грешного, сам знаешь, как приходится жить при этой безбожной власти!»

Федор покурил, прищуривая то правый, то левый глаз с таким видом, будто примеривался, с какой стороны лучше ударить Оксена, затем вынул изо рта окурок, примостил на ноготь большого пальца, прицелился, стрельнул им прямо в ушат с помоями.

— С поля?

— С поля, — словно эхо, откликнулся Оксен.

— Хороша озимь в этом году. — Федор вспомнил зеленые нивы, которые он видел, шагая пешком к хутору. — С хлебом будете.

— Даст бог, так и будем, — уклончиво ответил Оксен: еще отец учил его не хвалиться тем, что остается пока в поле. А собрал, обмолотил — спрячь подальше от людского завистливого глаза и тоже не хвались.

— Чего там бог! — богохульствуя, возразил Федор. Таня даже тронула его за локоть, боясь, чтобы между братом и мужем не возникла ссора. — Продразверстку отменили, ввели продналог, а скоро только деньги платить будете, — чего же еще надо?

— Оно-то так, — согласился Оксен и положил на стол шершавые, с черными ногтями руки, широко раздвинул их, словно отгораживая ими от всех свое поле. — Оно-то так… Дай крестьянину волю — он хлебом завалит, девать некуда будет… А то очень уж обижала хозяина власть: делай не делай, старайся не старайся, а толк один — заберут все подчистую, только и того, что от голода не пухли.

— Этого уже не будет, — твердо пообещал Федько, будто от него зависела государственная политика.

— Дай боже, дай боже! — согласно кивал головой Оксен, но какая-то мысль, видимо, мешала ему, не давала покоя; он примеривался к ней и так и этак и в конце концов не выдержал: — А вы… в гости… или по службе?

— В гости, в гости! — засмеялся Федор. Щелкнул портсигаром, передернул плечами, выпятив грудь. — В гости, дорогой мой зятек, и не один, еще сорок гостевальников со мною! Гайдукову банду ловить будем. Слышали, должно быть, про такую?

Оксен сразу подался к Федору, даже усы его задрожали от неожиданной радости. Неужели правда приехали ловить Гайдука? Ну, значит, теперь уж поймают, коли так взялись за него! А то ловят-ловят, а он, как лиса, вильнул хвостом — и нет его!

— Помоги, боже, хоть вам, — торжественно перекрестился Оксен, и Таня при этом как-то странно взглянула на него.

Возможно, вспомнила, как в этом доме, на их свадьбе, Гайдук сидел почетным гостем, обнимался и целовался с ее мужем? А может, вспомнила более позднее время, когда Оксен вернулся из тюрьмы, а про Гайдука прокатился слух, будто он организовал банду и стал грабить и богатых и бедных, всех подряд обдирал как липку. Особенно встревожился Оксен, когда ему однажды рассказали о том, что Гайдук, глухой ночью напав на богатого хуторянина, вырезал всю его семью, не пощадил ни старого, ни малого, только сам хозяин чудом избежал смерти — поехал на мельницу и задержался там до утра.

Таня до сих пор помнит, как в испуге задрожало тогда лицо Оксена, даже губы у него побелели от страха. Она никак не могла понять причины этого страха: ведь ее муж и Гайдук очень дружили прежде, — только с тех пор Оксен, услышав о том, что банда бродит где-то поблизости, на ночь уходил из дому. Даже ей, Тане, не сказывал, где он ночует. Возвращался под утро, весь измятый, в соломе, прятал от молодой жены глаза, сокрушенно вздыхал, крестясь на иконы: «Ох, грехи наши, грехи!» Тане очень хотелось в такие минуты спросить у мужа, куда же девалась его вера в бога, без воли которого ни один волосок не упадет с головы! Но она молчала, только содрогалась внутренне, вспоминая прошедшую ночь, полную жуткого не то сна, не то бодрствования. Залает Полкан — Таню так и подбросит на постели! Почудится ей, что заскрипит что-то под окном, — сердце так и замрет… И пусто в доме, и темно, и темнота эта пронизана синеватыми тенями страха, которые отражаются от холодных снегов, а снега окутали весь свет в белый саван, пролегли между редкими домами безграничной пустыней, будешь звать на помощь — не дозовешься, будешь кричать — крик твой затеряется между глубокими сугробами, заглохнет, пропадет без следа.

И что с того Тане, что Иван не захотел уходить вместе с отцом из дому и каждый вечер кладет возле себя острый топор, — мол, пусть только ткнутся! Пусть только сунутся, тронут что-нибудь из их добра! Тане оттого еще страшнее было: так, может, бандиты смилостивились бы, забрали бы все и ушли, а полезет на них Иван с топором — всех перережут, только Оксен и спасется!

Обо всем этом и подумала, должно быть, Татьяна, наблюдая за тем, как широко крестится Оксен, желая удачи Федору.

— А что, Таня, — Оксен совсем ожил, — не пора ли угостить дорогого гостя? Разговоры разговорами, а от них сытей не будешь.

Таня, хоть и недавно угощала брата, рада была снова подать на стол, тем более что и Оксен расщедрился как никогда прежде: вишь вон, командует, чтобы сходила в амбар и отрезала кусок ветчины, которую берегли к празднику. Сам же сходил в погреб, принес литровую бутылку наливки.

— Вы, Федор, может, привыкли к господским винам, но не побрезгуйте и нашим мужицким.

А наливка была такая крепкая, что стакан выпьешь — домой дороги не найдешь!

— Ничего, мы привычны! — прицелился глазом к бутылке Федор. — Мы, зятек дорогой, на фронте разве только смолу не пили. Пудру и ту употребляли.

— Пудрю? — удивился Оксен. — Да как же ее можно пить, если она как мука?

— Можно. Раз я говорю, значит, можно… Разводили водой, ждали, пока отстоится, а потом сливали и пили.

— И пьянели?

— Да не так чтобы очень, — замялся Федор. — Живот только пучило, да, не за столом будь сказано, тарахтели так, что паны ляхи головы в плечи втягивали!..

— И выдумают же, прости господи, пудрю пить! — смеялся Оксен, вытирая глаза.

Таня тоже не выдержала, засмеялась, хотя не знала, врет ее дорогой братец или правду говорит.

Оксен откупорил бутылку, наполнил три рюмки — себе и гостю до краев, а Тане еле плеснул на дно: нельзя ей, беременна. Взял свою рюмку неумело — красная наливка плеснулась через край, торжественно проговорил:

— Пью за вас, Федор, за весь ваш род, за то, что породнились вы со мной через Таню… Не знаю, чем я заслужил у бога эту милость… — При этих словах голос Оксена задрожал, задрожала и рука с рюмкой, по стеклу огненной слезой прокатилась красная капля, повисла на пальце. — Такую женушку дай бог каждому…

Таня наклонилась над столом — что-то рассматривала на белой скатерти или, может, прятала глаза, Федько же, став серьезным, промолвил:

— Желаю и вам счастья во всем, Оксен!

Выпили наливку каждый по-своему. Таня, чуть коснувшись губами рюмки, отставила ее: ух, и крепкая же! Оксен пил неумело, неохотно, будто в рюмке этой был кипяток, — никогда же в рот не брал ее, разве что в большой праздник выпьет с наперсток, а сейчас неудобно оставлять, чтоб, не дай бог, не обиделся дорогой гость! Гайдука ведь едет ловить!.. Федько же поднес рюмку ко рту, как спеленатого младенца: не разлил наливку, не расплескал, только донышко показал.

— А ей-богу, неплохая!

И не успел Оксен допить свою, как бутылка с наливкой оказалась в руке Федора.

— А ну, прокатим и по второй, чтобы первой не так скучно было.

— Так, может, закусим прежде! — ужаснулся Оксен.

— Э, кто же после первой закусывает! — И Федор наполнил рюмки. — У нас в эскадроне кто после первой рюмки просил закуски, того посылали овечьи орешки грызть.

И хочешь не хочешь, пришлось Оксену взяться за другую рюмку: не знал, бедняга, с кем связался.

Только принялись закусывать после второй рюмки, вошел хмурый Иван. Бросил неприветливо: «Здра…» — с осуждением взглянул на стол, заставленный закусками, достал с полки ковригу, отчекрыжил здоровенный кусище, густо посолил его, понес к двери.

— Иван, садись-ка к столу да выпей! — крикнул опьяневший Оксен.

— Некогда мне с вами рассиживаться! — грубо ответил Иван. — Скотина вон не поена.

— Пусть Алешка напоит.

— Алешки нет.

— Где он?

— А я знаю где? — раздраженно откликнулся Иван. — Вон у мачехи спрашивайте, она дома была.

— Иван, как ты разговариваешь? — грохнул кулаком по столу Оксен.

— Как умею, — уже тише огрызнулся Иван и вышел в сени. — Старший? — спросил Федор.

— Старший…

— С характером.

— Все они теперь с характером, — начал жаловаться Оксен: в голове у него шумело, как возле водяного колеса, отяжелевший язык плохо слушался, глаза стали маленькие и жалобно моргали на свету. — Прежде как нас… учили? Слово отца — закон!.. А теперь… — Он безнадежно махнул рукой и зацепил миску, хорошо, что Таня успела подхватить, а то плакала бы миска!.. — Забыли бога, изгнали из сердца страх божий… истинно…

— Истина в вине! — подхватил Федор и снова схватил бутылку. — Выпьем, дорогой зятек, чтобы враги наши смотрели да облизывались, а друзья чтобы радовались!

Оксен не возражал. Опрокинул в рот жгучую жидкость, очумело покрутил головой.

Федор не отставал от Оксена до тех пор, пока они не опустошили бутылку до дна. И добился своего: напоил Оксена так, что того пришлось вести под руки от стола, как свадебного генерала.

— Зачем ты его так? — укоряла брата Таня, когда Оксена раздели и уложили в постель и он сразу уснул.

— А что? — тихо смеялся Федор, потешаясь сделанным. — Пусть хоть раз испробует настоящего молочка.

— Грех, Федя…

— Все, сестренка, грех! — перебил ее брат и крепко прижал к себе. — Ты лучше, нежели попрекать, Олесю позови. Куда она девалась?

— Зачем она тебе? — сразу насторожилась сестра.

Высвободилась из объятий Федора, пристально посмотрела ему в глаза: что еще затевает ее братец? Но Федор не опустил, не отвел своих глаз: смотри, мол, сестренка, какие они у меня чистые да невинные, как у младенца, как же можно о таких глазах подумать что-нибудь плохое? Только усы выдавали его: кончики их подрагивали, как у кота, который нетерпеливо ждет, следит за добычей. И Таня, хорошо знавшая своего золотого братца, отрицательно покачала головой: «Не позову».

— А почему? — с наигранным удивлением обиделся Федор. — Неужели ты про меня так плохо думаешь?

— Федя, не надо! — строго оборвала его Таня, и в ее светлых глазах загорелась боль. — Не надо этого… Я запрещаю тебе, слышишь?.. — И после паузы, будто сознаваясь в чем-то самом святом для себя, сказала: — Она мне ближе родной сестры…

— Ну ладно, ладно, — сдался Федор. Опять обнял Таню, привлек к своей широкой груди. — Эх бабы, бабы, что вы понимаете в этом!

— Давай лучше спать, — предложила Таня, боясь, что брат снова начнет неприятный для нее разговор.

— Спать так спать, — согласился тот. Он потянулся так, что затрещали кости, упругими волнами заходили под сорочкой мускулы. — Ты, сестра, ложись, а я тем часом выйду во двор покурю.

Теплая апрельская ночь пахнула в лицо ласковой свежестью. Нагретая солнцем за день земля дышала влажно и сонно, ничто не нарушало ее спокойствия, тишины. Только где-то в селе пели девчата и время от времени доносился разбойничий свист хлопцев: там была «улица» — сошлись на вечеринку парни и девушки. Федор представил себе, как сейчас, выбрав уголок потемнее да побезлюднее, стоят влюбленные пары, перешептываются, тихо смеются, и перед ним, как живая, возникла Олеся, такая, какой она была у колодца, — из наклоненного ведра на девичьи ноги струится серебряная вода, стекает вниз, а она и не замечает этого, смотрит в них на Светличного такими глазами, что он бы черту душу отдал, лишь бы еще раз заглянуть.

Взволнованный Федор походил по затихшему двору, посвистел, надеясь, что Олеся находится где-нибудь рядом и услышит его, но вместо Олеси под амбаром зарычал Полкан. Светличный тихонько выругался про себя и побрел в дом. Значит, не удастся поухаживать за дивчиной, остается разве что целовать беззащитную Леду на портсигаре, которую Федор в образе розового лебедя клевал твердым клювом. «А все моя сверхневинная сеструня, соску бы дать ей в губы!» — насмешливо и нежно подумал о Тане Светличный, отгоняя невольную досаду.

«Сеструню» же угнетала бессонница. Таня все прислушивалась, не скрипнет ли дверью Федор. А когда брат тихонько вошел в дом, лег на широкую лавку, на которой ему постлали постель, и сразу же захрапел, она все равно не могла заснуть. Федько своим появлением разворошил большой муравейник мыслей, воспоминаний, и они, растревоженные, облепили Танину горячую голову, и каждое из них причиняло ей то боль, то обиду, то вызывало запоздалое раскаяние. И хотя Таня просила: «Уходите прочь, дайте мне покой», они упрямо наседали, лезли к ней, со слепым упорством несли на своих темных спинках груз прошлого, чтобы спрятать его в Танином и без того переполненном тяжкой тревогой сердце.

То ей вспоминалась первая ночь с Оксеном, и не так первая ночь, как первое утро жизни у Ивасют. Задолго до того, как начала просыпаться природа, Таня вскочила от какого-то безумного крика, ей показалось спросонок, что кого-то режут, и, хотя она уже проснулась, крик этот все еще эхом отдавался в освещенной призрачным светом лампады комнате. Под образами в углу весь в белом, как привидение, творил молитву Оксен. Взглянув на перепуганную жену, он тихонько засмеялся:

— Испугалась? Наш петух и мертвого поднимет!

Только теперь Таня поняла, чей неистовый крик нарушил ее сон.

Ивасютины петухи славились своим пением на весь уезд. Выводило ее, эту голосистую бессонную породу, не одно поколение Ивасют, безжалостно срубая им головы за малейшую провинность: то голос у петуха оказывался не таким звонким, то не первым начинал петь, то уступал в драке другому петуху или же за то, что куры начинали плохо нестись. И, должно быть, эта окровавленная колода и острый топор снились петушкам, когда они еще были в яйце, потому что вырастали они один в одного: каждый из них недоспит, недоест, а не проспит, сделает вовремя все, что надлежит ему сделать в его короткий петушиный век. Так потопчет курицу, что она снесет яйцо с добрый кулак. Так встретит какого-нибудь бродягу с большим красным гребешком, что из того только перья летят, только кровь льется ручьем. Другие петухи, бывало, еще дремлют на насесте в кругу своих пестрых хохлаток, а Ивасютин уже раскрыл свои бессонные глаза, хлопает могучими крыльями и, вытянув шею, оглушает вспугнутую тишину таким «кукареку», что даже собаки вскакивают с перепугу. Вставайте, мол, хозяева, хватит греться в постели, в могиле належитесь!

Тот петух стал одним из Таниных кошмаров, божьей карой, искуплением бог знает за какой грех. Теперь она уже немного привыкла, уже не так безумно колотится сердце от его крика, а раньше, проснувшись в полночь, она боялась заснуть: все ей казалось, что проклятая птица только и ждет момента, когда она задремлет, чтобы сразу загорлопанить над ее ухом.

Может, потому ей всегда так хотелось спать, особенно когда она доила корову. Как только сядет на стульчик, потянет за сосок, струйки молока зазвенят, запоют, наполняя подойник: цив-цив… цив-цив, так у нее и начинают слипаться веки, а голова становится тяжелой-тяжелой. И уже клонится, клонится вниз, вот-вот перевесит; упадет тогда Таня на мягкую подстилку и будет спать, спать и спать — хоть сто лет подряд.

Ласка, которая в этот момент спокойно жевала сено, удивленно поворачивала голову к молодой хозяйке, влажно и тепло дышала ей в лицо: «Проснись». Испуганно раскрыв глаза, Таня, сонно покачиваясь, снова начинала подергивать набухшие сосцы, вызванивать мелодию, наводящую дремоту.

С того времени, когда бы ни услышала Таня эту журчащую песенку, ее сразу же начинало клонить в сон.

И еще возникала перед ней одна картина — ее первый хлеб.

Хлеб пекли на неделю, а то и на две, чтобы его меньше уходило, потому что черствый хлеб не так охотно едят; здоровенная дежа, в которой ставили тесто, могла бы спрятать в себе всю Таню.

Таня никогда не пекла хлеб, мама дома не подпускала ее к тесту, но она никому не созналась в этом: засмеют, ославят, — что это за хозяйка, которая хлеба испечь не может!

И, дождавшись, когда все разошлись — кто ухаживать за скотиной, кто молотить на гумно, — Таня начала вымешивать тесто.

Она никогда не думала, что это так трудно. Тыкала маленькими кулачками в полную доверху дежу, погружая руки в тесто чуть не по самые плечи, а тесто, как живое, цеплялось к рукам, тянулось, не хотело отпускать их. Таня мучилась-мучилась и наконец совсем обессилела; измазавшись тестом, густо напудренная мукой, не выдержала, расплакалась над проклятой дежей от большой досады на собственное бессилие.

— Таня, что с вами? — испуганно спросила Олеся, которая как раз в этот момент вошла в кухню, внесла подойник с молоком.

— Ничего, это я так, — пыталась сдержать слезы Таня, а они, противные, покатились еще сильнее, да такие крупные — с горошину! Таня, насупившись, хотела их вытереть и только измазала тестом мокрое лицо.

— Давайте я вам хоть пот вытру. — Тактичная Олеся сделала вид, что не заметила Таниных слез. И хотя невестка отворачивалась, провела по ее лицу чистым полотенцем, а потом заглянула в дежу, на увязшую в тесте Танину руку. — Так вы же забыли руку в воду окунать, потому тесто и прилипает! Вот дайте-ка я!

Она быстро налила в макитру теплой воды, закатала рукава, окунула руки в воду, а потом занялась тестом, вымешивала его с такой силой и ловкостью — только дежа подпрыгивала! И не успела Таня передохнуть, как тесто было вымешено.

— Вот теперь хоть сейчас в печь!

Мелкие капельки пота бисером усеяли чистое лицо, смочили волосы над лбом, и, влажные, они казались сейчас более темными, чем выше, на голове. Чтобы не измазаться, Олеся высоко подняла руку, прижала закатанный рукав ко лбу, к покрасневшим от напряжения щекам, а потом прикрыла и рот, — только синие улыбающиеся глаза приветливо смотрели на невестку. Таня тоже улыбнулась и тоже бессознательно провела рукой по лицу.

— Может, и ковриги помочь сделать?

— Нет, спасибо, я уж сама! — поспешила ответить Таня, которой очень хотелось доказать золовке, что и она чего-то стоит.

— Так я, Таня, пойду.

Она еще раз приветливо взглянула на Таню, подошла к двери, напилась воды. И уже из сеней, просунув голову в дверь, ласково сказала:

— Если что надо будет, кликните. Я тут, недалеко.

Таня кивнула головой. Говорить она сейчас не могла, боялась расплакаться.

И то ли делать хлебы было легче, то ли Олесина помощь подбодрила ее, прибавила сил, только дело пошло на лад. Дождавшись, пока тесто взошло — поднялось над дежей пухлым белым грибом, Таня брала большие куски, вылепливала в ладонях тяжелые белые шары, припорошенные мукой, и клала на стол.

Огромная печь глотала эти хлебины, как галушки. Не успеет Таня на деревянной лопате сунуть в печь одну, как печь уже снова раскрывает свою ненасытную пасть, пышет жаром: «Давай!» Наконец Тане удалось угомонить ее, заткнуть ей глотку железной заслонкой.

И только тогда она почувствовала, как сильно устала. У Тани дрожали руки и ноги, болела поясница. Присесть бы сейчас с книжкой или просто так, чтобы отдохнуть хоть немного, а еще лучше — выйти бы во двор, на свежий воздух, навстречу утреннему солнцу, которое вон уже заглядывает в окна светлым и ясным своим глазом, но хата требовательно указывала молодой хозяйке на десятки невыполненных дел. «Застели меня!» — требовала постель. «Подмети меня!» — напоминал пол. «Вымой нас!» — лезли в глаза, просили миски и ложки, сваленные в кучу на лавке под посудным шкафчиком. «Опорожни меня, а то я уже полнехонек!» — пыхтел из-под лавки ушат с помоями. «Чисть в нас, кроши в нас, насыпай в нас, наливай в нас молока и воды — готовь обед!» — раскрывали свои круглые рты чугуны, чугунки и горшочки, обступая Таню, словно проголодавшиеся детишки, только и того, что не дергали за юбку!

И не было тому ни начала ни конца, оно наступало, цеплялось отовсюду, требовало от женских беззащитных рук дела, высасывало из них силы и кровь, сушило их, сводило пальцы, — оставляло их в покое только тогда, когда они, эти изработавшиеся руки, складывались на груди их хозяйки, нашедшей наконец вечный отдых, вечный покой. Но даже и тогда их не оставляли в покое: вкладывали в застывшие пальцы зажженную свечку, и они покорно держали ее, хотя уже были мертвыми.

Запарилась, закрутилась Таня и забыла про хлеб. А когда вспомнила, было уже поздно: вынула из печи обугленные кирпичи, хоть о землю их бей!

Тут-то и вбежал в кухню Алешка — лицо растерянное, глаза испуганные, виновато тянется за ним веревочный кнутик:

— Мама, вы не видели свиней?

— Да где же я могла их видеть! — засмеялась нервно Таня. — Разве что в печи!

Алешка поморгал-поморгал светлыми, как у отца, ресницами, потянул в себя вкусный хлебный дух, попросил так несмело, как будто и не надеялся получить просимое:

— Мама, дайте свежего хлеба! Хоть маленький кусочек!

— Господи, да бери сколько хочешь!

Радостно блеснув глазами, Алешка бросил кнут, подошел к столу, прислонил еще горячую ковригу к свитке, взял в руки нож.

«Господи, — молилась про себя Таня, закрыв глаза, — сделай так, чтобы хлеб был как хлеб!»

— Мама! — позвал шепотом Алешка, и глаза его округлились от большого удивления, стали как пятаки. — Он не режется, мама.

Еще раз провел ножом по ковриге — нож отскочил, выбив из ковриги рыжие обугленные искры.

Сколько потом смеялись над этим неудачным хлебом! Всю выпечку пришлось отдать свиньям, и долго еще Оксен, проходя мимо хлева, шутил:

— О, Татьяна, должно быть, опять собирается печь хлеб — свиньи уже и дверцы подкидывают!

И хотя шутка была беззлобной, все равно Таня обижалась на мужа, который нисколечко не понимал, как ранит ее гордость эта первая неудача.

Вообще между нею и Оксеном, кроме минутной физической близости, ничего не было. Чувство отвращения, вспыхнувшее в ней после первой ночи, постепенно прошло, ее уже давно перестала бить нервная дрожь при одном взгляде на кровать, она теперь чаще оставалась скорее равнодушной, нежели оглушенной, — и только. А Оксен будто намеренно делал все, чтобы она с каждым разом все больше и больше отдалялась от него.

Он пристально следил за тем, чтобы жена читала только священные церковные книги, а не светские, греховные. По его твердому убеждению, все эти Пушкины, Гоголи, Тургеневы и Надсоны, которых так любила Таня и небольшие томики произведений которых составляли немаловажную часть ее приданого, являлись созданием дьявола, искушением нечистого.

С некоторого времени Таня стала замечать, как исчезает то одна, то другая из этих книг. Вначале она приписывала это своей рассеянности, но однажды вместо томика Тургенева нашла на столе «Жития святых» и тогда поняла, кто это заботится о ее духовном воспитании.

Она стала более осторожной, более хитрой. На видном месте, чтобы сразу попалась на глаза, клала раскрытую Библию, а Гоголя или Надсона — под подушку и украдкой, когда оставалась в доме одна, читала и перечитывала любимые книги, упиваясь запрещенным плодом. В такие минуты она была по-настоящему счастлива, забывала обо всем.

Но и этой хитрости хватило ненадолго. Как сумел Оксен войти в дом, чтобы она не услышала этого, Таня так и не смогла понять. Заметила его только в тот момент, когда было уже поздно. С суровым, осуждающим видом он взял из ее рук маленький томик, показал глазами на иконы, покачал головой. И Тане вдруг показалось, что и боги на иконах все сразу закачали головами, не спуская с нее осуждающих взглядов, и она сидела перед ними беззащитная, маленькая, как мышка, вобрав голову в плечи. А Оксен, не говоря ни слова, взял со стола Библию, положил ее Тане на колени.

И так же молча потом вышел из хаты. Осуждение ясно выражалось на его лице, на ликах богов, осуждением дышала вся хата, все, что было в ней, и Таня, угнетенная беспредельно, кинулась к единственной вещи, от которой не веяло осуждением, — к своему маленькому сундучку, сиротливо стоявшему у стены, обняла его и заплакала.

Есть слезы, которые забываются. Есть слезы, которые прощаются. Но эти свои слезы Таня не сможет ни простить, ни забыть.

Возможно, потому самые светлые движения его души ей казались подозрительными, неуклюжими, фальшивыми.

Как-то Оксен в минуту душевной размягченности сказал:

— Как мне хочется, чтобы Алеша уважал и любил тебя, как родную мать…

В его голосе зазвучало искреннее чувство, и оно взволновало Таню, тем более что речь шла про Алексея. Не про Ивана — он был на год старше Тани и не скрывал своей неприязни к мачехе, — а про Алешку, который характером, должно быть, пошел в мать, был смирным и ласковым, как молодой бычок. Таня уже хотела ответить, что сама желает этого, как Оксен, что-то придумав, весело сказал:

— Знаешь что, давай я его буду ругать, а ты его потом жалей.

Таня, душевно согретая его словами, тотчас замкнулась, ушла в себя — так вспугнутая улитка прячется в свою раковину. Тане казалось, что муж предложил ей плату за каждое проявление любви.

— Не надо! — отказалась она в тот раз, и Оксен так и не мог понять, почему же не надо. Он добился только того, что Таня еще больше замкнулась в себе, еще больше отдалилась от него.

А потом в ее жизнь вошел ребенок. И хотя Таня не знала, каким он будет, кто появится на свет — мальчик или девочка, она ощущала его присутствие всем своим существом и была счастлива этим. Что-то светлое и радостное стучалось в ее жизнь, обещало скрасить безрадостные будни, прийти ей на помощь, наполнить ее преждевременно увядшее, опустошенное сердце новым, свежим и сильным чувством. Это было таким родным, таким дорогим, что Таня теперь засыпала и просыпалась с мыслью о нем и часто искала у него защиты, а то и спасения от безутешных, безрадостных мыслей.

Обо всем этом сейчас и думала Таня, взбудораженная неожиданным приездом Федора.

А Федор крепко спал, беззаботный, как дитя, и снились ему жаркие сечи, француженка и Олесины очи, напоенные весенней синевой.

Все это снилось Федору, только не приснился Гайдук и будущая встреча с ним, потому что никогда, даже во сне, он не загадывал заранее, что с ним случится, а, легкомысленно махнув рукой на это «случится», пёр напролом, и уже не он за судьбой, а его собственная судьба устало тащилась за ним, проклиная ту несчастливую минуту, которая надоумила ее связаться с этим шалопутом. И если судьба его, не выспавшись и не отдохнув за ночь, скулила тихонько под лавкой, зализывая сбитые ноги, то Федор встал утром словно росою умытый, свежий, румяный, будто и не пил вчера вечером крепкой наливки, и все так же победно завивались его молодые усы над красными, весело улыбающимися губами.

— А что, сестренка, не пора ли завтракать? Да и по чарке не мешало бы!

Услышав про чарку, Оксен, который до сих пор еще лежал как с креста снятый, только застонал, поминая про себя всех святых великомучеников.

За завтраком Федор вспомнил про Алексея:

— Что это его до сих пор не видно? Не задержался ли с парнями в селе?

— Он еще вчера пришел, — ответила Таня, сидевшая за столом и не сводящая любящего взгляда с брата. — Передал, что сегодня утром приедет ординарец с конем.

— А председатель?

— Председатель сказал, что если он тебе нужен, так ты найдешь к нему дорогу.

Федор резко отставил кружку — даже молоко выплеснулось на стол, — сдвинул брови.

— Так и сказал?.. Мне?.. Ну, встречусь же я с ним!

— Федя, не надо! — схватила его за руку Таня. — Это страшный человек.

— Страшный? — насмешливо переспросил Федор и расправил широкие плечи. — Вот я и посмотрю сегодня, какой он страшный.

— Федя, прошу тебя, не связывайся! — уже чуть не плача, просила Таня.

— Ну, хорошо, сестренка, хорошо, — смягчился Федор, заметив в глазах сестры слезы. — И чем он, этот председатель, так тебя напугал?

Таня не ответила. Брат одним духом выпил молоко, вытер усы, поднялся, поскрипывая ремнями.

— Что ж, пора и в дорогу. Вон уже и ординарец приехал, — глянул он в окно.

— Федя! — Таня тоже поднялась. Стояла перед братом, подняв к нему бледное от волнения лицо.

— Ну что, сестренка?

— Береги себя, Федя! — И до боли знакомым маминым жестом (откуда он у нее взялся?) подняла руку, перекрестила брата раз и другой. — Мне будет очень тяжко узнать, если с тобою что-нибудь случится.

— Ха-ха! — Федор весело засмеялся, хотя у самого влажно поблескивали глаза. — Да что со мною случится? Я же заколдованный…

— Не шути этим, Федя, — строго сказала сестра.

Она вышла с братом во двор (Оксен все еще лежал с мокрым полотенцем на лбу, Федор только забежал к нему попрощаться: «Адью, дорогой зятек!»), как-то особенно остро чувствуя, что ее покидает самый родной в свете человек. Федор птицей взлетел на черного как ночь жеребца, который злобно задирал вверх голову, нетерпеливо вытанцовывая на месте, махнул Тане рукой:

— Жди в гости, сестра!

А сам зирк-зирк глазами вокруг: не выглядывает ли откуда-нибудь Олеся? Ну, не хочет выйти, так бес с нею, пусть хоть посмотрит, кого она теряет. И, подняв на дыбы жеребца, погнал его не в широко раскрытые ворота, а на высоченный, утыканный острыми зубцами забор: напорется — конец и коню, и всаднику. Таня в ужасе ахнула, закрыла глаза ладонью, а Федор, хищно оскалив зубы, весь подобравшись, шпорами, шпорами коня в бока! — и осатанелый жеребец так махнул через забор, что только острый зубец промелькнул перед ним, повеяв ледяным холодком, и пошел, и пошел, злобно отмеряя километры.

Раскрасневшийся, возбужденный вбежал Федор в сельсовет. Какой-то дядька отскочил в сторону, столкнувшись с Федором в сенях: «Свят-свят-свят! Сохрани и помилуй!» Какая-то дивчина пискнула от страха, словно испуганный мышонок, увидев всю эту амуницию, которая скрипела, звякала, вызванивала на Светличном, а он, встав посреди большой прокуренной комнаты и похлестывая плеткой по начищенному сапогу, строго спросил:

— Кто из вас председатель?

В комнате за столом сидели двое: один высокий, в старой, изношенной кожанке, в льняной сорочке, вышитый воротник которой туго охватывал шею; другой был много ниже ростом, уже в плечах, с незагорелым лицом, как человек, мало-бывавший на свежем воздухе. Высокий поднял тяжелую голову с крупными чертами лица, неприветливо отозвался:

— Ну, я председатель. А что?

— Я — командир отряда особого назначения! — отрекомендовался Светличный. — Почему вы не явились на мой вызов?

— А Советская власть не обязана являться на ваши вызовы, — спокойно ответил председатель. — Советская власть сама вызывает, если это требуется.

Федор даже задрожал от злости, кипевшей в нем, а председатель, все так же спокойно глядя на Светличного, продолжал:

— Ты лучше, товарищ, вот что скажи: почему это ты пошел в гости к кулаку, да еще и хочешь, чтобы я туда пошел на поклон?

— А я перед тобой отчитываться не собираюсь! — закричал Федор, уже совсем не владея собой. — Что ты за цаца такая, что я должен перед тобой отчитываться?

— А ну, давай без этих разных слов! — вспыхнул и председатель и встал из-за стола. — А нет — так катись отсюда туда, откуда пришел.

И неизвестно, чем бы закончилась эта стычка, так как Федор уже нацеливался чесануть плеткой своего противника, если бы не тот, другой, что сидел до сих пор молча, глядя на Светличного слегка насмешливыми и в то же время ласковыми глазами.

— А вы подеритесь, — сказал он тихо и вдруг засмеялся, по-детски откидывая голову. — Петухи! Настоящие петухи!..

Ганжа тотчас опустился на стул, смущенно дергая бровями, Федор Светличный обжег непрошеного насмешника злым взглядом, грубо спросил:

— А ты откуда взялся? Кто ты такой?!

— Я — Гинзбург, — все так же миролюбиво и весело ответил тот и поднялся навстречу Светличному, протягивая ему небольшую, как у подростка, руку. — Гинзбург, секретарь укома. А попросту Гриша. Вас же, кажется, Федором зовут?

Нет, просто невозможно было устоять перед искренним простодушием этого человека! И Светличный, отвечая на пожатие его руки, уже без прежней задиристости буркнул:

— Федор… Светличный… — И тотчас с не успокоившейся еще обидой сказал: — И прошу передать ему, — он красноречиво кивнул в сторону председателя, — что я не у кулака был в гостях, а у родной сестры!

— Ну, хватит, хватит об этом! — утихомиривал Федора Гинзбург. Все еще держа его за руку, подвел к столу, заставил сесть на лавку. — Чем ссориться напрасно, давайте поговорим о делах. — Он чуть заметно картавил, время от времени у него нервно подергивалась правая щека. — Вот у товарища Василя есть новые любопытные данные про банду Гайдука.

— Какие же это данные? — все еще игнорируя Ганжу, спросил у Гинзбурга Светличный.

— Товарищ Василь, расскажите.

— Да что тут рассказывать, — неохотно начал Ганжа, тоже избегая смотреть на Светличного, — опять Гайдук в нашем уезде объявился…

— Где? — вскочил Федор: так бы, кажется, и бросился в погоню.

— Да далеченько отсюда, в Филипповке. Верст, должно быть, тридцать отсюда. Влетел среди бела дня в село, когда его и не ждали, сжег сельсовет, школу, повесил четырех активистов…

— Что же они там ворон ловили? — с досадой воскликнул Светличный.

— Да говорю же — среди бела дня банда налетела, когда никто не ожидал! — сердито повторил Ганжа. — Его ведь, гада, не слышно было у нас уже месяца два, где-то по ту сторону Полтавы гонялись за ним… А теперь вот здесь объявился…

— Давно это было?

— Позавчера. Тех товарищей замученных только сегодня похоронили.

— Жалко людей, — печально отозвался Гинзбург, подергивая правой щекой. — Мы, товарищ, всем тебе поможем, только бы скорее уничтожить банду. Вон товарищ Василь предлагает организовать в помощь тебе отряд из местных активистов…

— Спасибо, я уж сам обойдусь, — холодно перебил Светличный.

— Подожди, — предостерегающе поднял руку Гинзбург, — не горячись. Есть в твоем отряде местные люди?

— Кажется, нет.

— Вот видишь! — почему-то обрадовался Гинзбург. — Гайдук, как и большая часть его бандитов, родом из нашего уезда. Он с закрытыми глазами любую тропинку найдет… Так как же ты его будешь ловить, не зная, где лесок, где балка?

Федор смущенно промолчал.

— И потом, у него почти в каждом селе есть своя агентура. Ты у них со своим отрядом как на ладони ходить будешь. И будет он с тобой в кота и мышку играть… Ляндер именно на этом и обжегся: не захотел опереться на местный актив, гонялся за Гайдуком вслепую и напоролся на засаду… Вот так-то, товарищ…

И, как ни трудно это было Федору, пришлось согласиться с предложением Ганжи.

— Только прошу уж, когда сядем на коней, слушаться беспрекословно, — хмуро сказал он, адресуясь в основном к Ганже. — Там некогда будет дискуссии разводить, плеткой буду крестить!

— Вот это по-деловому! — снова залился своим искренним смехом Гинзбург, и Федор не выдержал — показал в улыбке зубы. Даже на суровом лице Ганжи появилось подобие улыбки. — Ты слышишь, товарищ Василь, что вам угрожает?

— А мы уже пуганые, — отозвался Ганжа и впервые обратился непосредственно к Светличному: — Мы, товарищ, тоже в гражданскую не на печи в просе сидели, пришлось нюхнуть пороху и нам… А Гайдука надо задавить, пока он еще кому-нибудь не накинул петли… Я уже с некоторыми людьми из окружающих сел связался, просил, чтобы сразу дали знать, как только бандиты объявятся. Мне почему-то кажется, что он к нашей Тарасовке подбирается…

— Может быть, — согласился Федор. Злость его прошла, он уже спокойнее мог подумать о предстоящей операции. Черт возьми, Гинзбург и Ганжа говорят дело, советуя ему использовать при разгроме Гайдука местный актив. И, обращаясь к Гинзбургу с едва заметной ноткой превосходства — вы, мол, не очень всерьез принимайте то, что я вам скажу, — спросил: — А сейчас что прикажете мне делать?

— Мы не имеем права тебе что-нибудь приказывать, — успокоил Федора тактичный Гинзбург. — А попросить попросим… Очень хорошо было бы, если бы ты поговорил с нашими людьми, которые тебе будут помогать. Посмотри, какое у них оружие, как хорошо они умеют им владеть…

— Добре! — разгладил усы Федько. И теперь уже весело спросил: — А что еще от меня требуется, товарищ секретарь укома?

— А еще, — лукаво усмехнулся Гинзбург, — приглашаем тебя, товарищ, вместе со всем отрядом на крестины.

Правая рука Федора, крутившая ус, так и застыла на месте.

— Крестины? Какие еще у черта крестины?

— Наши, красные крестины, товарищ, — пояснил Гинзбург, заговорщицки переглянувшись с Ганжой.

— Так что, меня кумом? — спросил, совсем уже развеселившись, Федько. — Ну, если дадите мне красивую куму, то согласен, понесу младенца к купели хоть за двадцать верст!

— Куму-то дадим, — отозвался Ганжа. — У нас такие тут кумушки есть, что как пройдет какая, земля под ней горит… А вот насчет младенца, чтобы на руках его нести, это уж не знаю…

— Такой тяжелый?

— Да не так чтоб и тяжелый… Как раз по летам… Восемнадцать лет вашему будущему крестнику, товарищ!

И снова Гинзбург не выдержал, залился довольным смехом, глядя на растерявшегося Светличного.

Ганжа сказал правду, что ребенку было ровно восемнадцать, будущий крестник весил четыре с половиной пуда, носил обувь сорок четвертого размера и назывался Максимом. Такое имя дал ему поп еще в годы проклятого царского «прижиму», имя, как видите, неплохое, даже хорошее имя, и носил бы его парень до самой смерти, если бы не подвела его одна женщина. Так подвела, что вначале было — хоть в петлю головой.

И сказать бы, женщина из какого-нибудь кулацкого, классово враждебного рода, а то ведь своя, бедняцкая косточка, из комбедовских, — и такое с ним сделать!

Еще в те дни, когда эта женщина носила ребенка под сердцем, присватался к ней и к ее мужу Максим. Мужа удалось уговорить за какую-то неделю.

— По мне, — махнул он рукой, лишь бы отцепиться от Максима, — крестите себе как хотите, только бы не ошпарили.

Женщина упиралась больше: боялась не столько бога, сколько языкастых кумушек.

— Да они меня со свету сживут! И косточки мои все на языках перетрут!

Наконец, когда доведенный до отчаяния Максим, которому кровь из носа, а надо было ударить красными крестинами по религиозному дурману, — когда Максим пообещал богатые подарки от сельсовета и четыре сувоя полотна лично от себя, женщина поддалась:

— Ну, разве что уж, Максим, для нашей власти!

«Хорошо — для власти! — только и подумал Максим. — А то, что мать с меня четыре шкуры сдерет за это полотно, это, вишь, ничего».

Теперь оставалось только ждать, пока появится на свет «красный крестник». Почти ежедневно проходил мимо их хаты Максим, надеясь, услышать крик младенца, но тот, как нарочно, все не хотел появляться на свет. Максим даже похудел от нетерпеливого ожидания, даже есть перестал, и мать, убежденная, что сына сглазили, собиралась уже пойти к ворожее — испуг выливать.

— Только приведите ее сюда! — пригрозил Максим. — Только попробуйте! Уйду из дому куда глаза глядят, только меня и видели!

Наконец ребенок появился на свет. Свадебным колоколом ударил в Максимово сердце крик младенца. Он, комсомолец, уже рисовал в своем воображении, как служители культа, узнав о красных крестинах, грызут свои локти от большой досады. Не выдержал, забежал на другой день к роженице.

— Так когда будем крестить? Может, в воскресенье?

Женщина, агукавшая над младенцем с красным старческим личиком («Не могла родить покрасивее!» — поморщился Максим), подняла на парня испуганные глаза:

— Не отдам я его на ваши крестины!

— Как так не отдадите? — оторопел Максим. — Так вы же обещали!

— Мало что обещала!.. А если у моего сыночка вырастут рожки, что я буду делать?

— Не вырастут, тетка… — чуть не плача, возразил Максим.

— Эге, не вырастут! Вон в соседнем селе как окрестили ребенка коммуною, так рога из лобика и поперли. Хорошо, что мать догадалась, в церковь побежала, так батюшка еле отмолил… И не стой, Максим, и не проси, иди себе отсюда, не доводи до греха.

Пришлось Максиму еще раз убедиться в том, как живуч этот религиозный дурман. Он не уходил из хаты, напирал на классовую сознательность, даже стыдил за такое легковерие, но тетка на все его запальчивые слова упрямо твердила, куковала кукушкой:

— И не проси, и не моли, потому что я не хочу, чтобы у моего сынка рожки выросли!

— Чтобы эти рога на вашей голове выросли! — сердито бросил Максим, окончательно потеряв терпение.

Разозлившаяся женщина отвечала Максиму не менее красноречиво: быстренько наклонилась, взмахнула юбкой, показала чертову икону.

— Поцелуй меня вот сюда, если ты такой умный!

Потрясенный выходкой женщины, Максим как ошпаренный выскочил из хаты и долго еще стоял посреди улицы, отплевываясь.

Тогда-то он сгоряча и решил: «Не хотите? Черт с вами! Я сам буду креститься!»

Он выдержал не одну баталию с богомольной матерью, которая просто опухла от слез и расстройства, два дня приставал к дядьке Василю, и тот наконец махнул рукой: леший с тобою, крестись!

И вот Максим стоит посреди площади, полной народу: каждому интересно увидеть, как на лбу у безбожника станут расти рога.

Стоит в плохоньком, бедняцком армячишке, в белой праздничной рубашке (как ни ругалась мать, но под конец не выдержала, достала из сундука, бросила ему чистую рубашку), в холщовых штанах, выкрашенных бузиной, а ноги… кто на ноги будет смотреть? На ногах у него было что-то такое, что и не разберешь сразу: постолы не постолы, ботинки не ботинки — какая-то непонятная обувка, доставшаяся в наследство сыну от его бедняка отца. Зато уж и смазаны они были на славу, Максим не пожалел для них полведра самого лучшего дегтя и нынче, когда шел в сельсовет, будто печати на дороге прикладывал — там, где он ступал, оставался яркий черный след. А сейчас он стоит возле стола, накрытого красной скатертью, брови его решительно сдвинуты, губы крепко сжаты: а ну, тронь, а ну, зацепи!

И столько в глазах юноши светится комсомольского задора, такая в них непримиримость и отвага, что ее хватило бы не на одну, а по крайней мере на две мировые революции.

— Товарищи! — громко крикнул Ганжа, обращаясь к присутствующим. — Граждане!.. А ну, давайте потише, тут вам не ярмарка! И вон там, позади, перестаньте плеваться семечками! Вы, хлопцы, вы…

В толпе учинился еще больший шум и гам, чем до того: каждый хотел протиснуться поближе к столу. Кто-то матюкнулся, когда ему так уперлись локтем в грудь, что даже хрустнуло что-то («Куда ты, выродок, прешь!» — и стук кулаком пролезавшего вперед по затылку!); где-то ойкнула женщина, которой наступили на ногу тяжелым сапожищем («А не ходи босая!»); звонкий молодой голос обрадованно крикнул: «Дядька Микита, придержите зубами штаны, а то у вас очкур лопнул!» — позади в толпе прокатился смех, разбился на мелкие волны, угасая в усах, бородах, на нежных девичьих и твердых губах парней. «Придержи лучше свой язык, а то откусишь!» — сердитым басом отозвался дядька Микита, а с другого конца донеслось осуждающее: «Все они такие, эти молодые, ни стыда у них, ни совести!»

Ганжа молча стоял, ожидая, пока угомонится толпа, и на площади действительно постепенно становилось тише, спокойнее, только вылинявшее знамя над сельсоветом хлопало на ветру да, долетев до толпы, черными стрелами взмывали вверх испуганные шумом ласточки.

— Товарищи! Торжественное собрание в честь красных крестин объявляю открытым!

Гинзбург, сидевший с краю стола, прижав скрипку к подбородку (выезжая в Тарасовку, он захватил с собой и скрипку, потому что гармонист внезапно умер, выпив лишнего на свадьбе), Гинзбург качнул головой и заиграл «Интернационал».

Ганжа сорвал с головы кепку, замер, над площадью замелькали руки, мужчины снимали картузы и шапки, — казалось, это птицы слетали с голов и падали вниз, — в толпе замелькали седые, рыжие, русые, черные головы, аккуратно причесанные и русые кудрявые чубы, лишь позади, где теснились женщины, виднелись темные, бабьи, и светлые, девичьи, платки.

Когда затих «Интернационал» и вверх снова взлетели картузы и шапки, прикрывая головы крестьян, Ганжа сообщил, что сейчас будет говорить секретарь укома товарищ Гинзбург.

Отложив скрипку в сторону, Гинзбург поднялся, одернул старенькую, с заплатами на рукавах, гимнастерку, обвел людей спокойным взглядом. Не раз и не два ему приходилось выступать в селах, он уже заранее знал, что хотят услышать все эти люди, о чем будут спрашивать потом, обступив его тесным кругом, потому и начал не с крестин, а с внешней и внутренней политики молодого Советского государства, с продналога и постепенной ликвидации «ножниц» между городом и деревней, организации кооператива и борьбы с неграмотностью — этим последним врагом революции, по которому надо решительно ударить рабоче-крестьянским, трудовым кулаком. Гинзбург говорил горячо и убедительно, его небольшая фигурка и похудевшее на тощем соцвосовском пайке лицо дышали такой верой в каждое сказанное им слово, что вера эта передавалась слушавшим его людям и даже легкомысленные девчата, зажав в платочках недогрызенные семечки, становились на цыпочки, чтобы получше рассмотреть «орателя», и переспрашивали друг у друга: «Что он сказал?»

Когда Гинзбург заговорил об основном событии, ради которого, собственно, и собрались на площади все эти люди, толпа всколыхнулась и глухо загомонила, все снова повернули головы, стали глядеть на Максима, стоявшего, вытянувшись в струнку, возле стола.

— Товарищи! — заканчивая свою речь, сказал Гинзбург. — От имени укома партии и волисполкома, а также от имени антирелигиозного товарищества «Атеист» я искренне приветствую бедняка крестьянина, комсомольца, нашего молодого товарища Максима Твердохлеба, который снимает с себя сегодня религиозно-поповское клеймо и принимает новое имя — Владимир, в честь нашего вождя и учителя товарища Ленина!

И, подавая пример другим, первым зааплодировал.

Мужчины, стоявшие впереди, тоже стали аплодировать, неумело складывая дощечками огрубевшие ладони, задние же нетерпеливо напирали на передних, стараясь разглядеть, что это передает секретарь укома красному крестнику.

— Красную материю, — покатилось по толпе.

— Много?

— Да аршин шесть.

— Шей, Максим, красные галихве, чтобы девчата крепче любили!

— Тю, дурной! Да он же теперь не Максим. Теперь он Володька…

— А гляньте-ка, кума, — у вас глаза лучше видят, — не растут еще рога?

— Не там, жиночки, рога ищете!

Пока вспотевший Володька-Максим принимал от Гинзбурга подарок, Ганжа развернул знамя, которое до этих пор лежало перед ним на столе, развернул его так, чтобы все прочитали вышитые на красном полотнище слова: «Бедняк, шагай к свету и разбивай дурман религии!» — и заговорил:

— Дорогой товарищ Твердохлеб! Сельсовет награждает тебя в день красных крестин этим знаменем. Держи его крепко в руках, и пусть оно всегда указывает тебе правильный в жизни путь!..

— Слышите, девчата, теперь Максим с этим хлагом и на улицу будет ходить, — продолжали комментировать событие в толпе.

— А как же он будет целоваться?

— А он тогда тебе даст его подержать…

— Цыцьте вы, сороки! — сердито заворчали на балагуров старшие, так как там, возле стола, видимо, случилось что-то непредвиденное.

Ганжа, вручив крестнику знамя, хотел объявить митинг закрытым, и Гинзбург уже поднял руку со смычком, чтобы сыграть «Интернационал», но тут Светличный, сидевший до того за столом, сияя черной кожаной курткой, предупреждающе поднял руку, встал и подошел к крестнику со словами:

— Товарищ Максим, а теперь Владимир! От имени особого отряда рабоче-крестьянской милиции приветствую тебя с революционными крестинами.

Он умолк, ожидая ответного слова, но Максим только переступил с ноги на ногу и пошевелил губами, изо всех сил сжимая красное знамя, трепетавшее под ветром над головой.

— Разреши вручить тебе и мой скромный подарок, — продолжал Федор. — Золотые часы высшей пробы, боевой трофей, добытый мной от белопольского генерала, зарубленного вот этой саблей!

С этими словами Светличный достал большие карманные часы с такой толстой цепью, что казалось, посади на нее самого злого пса — и то не сорвется. Повертел в руках часы, ослепляя завистливые глаза золотым блеском, и отдал Твердохлебу.

Теперь уже у самых завзятых зубоскалов язык отнялся. И не один из них, скребя в затылке, тихонько раздумывал: не стоит ли и мне окреститься таким образом ради столь дорогих подарков?

Федор Светличный, гордясь произведенным на присутствующих впечатлением, вернулся к столу и сел на свое место, победно покручивая ус, и уже сам искренне поверил в то, что часы золотые, а не позолоченные, что они достались ему от зарубленного генерала, а не от одного из милиционеров за папушу табаку и две буханки белого хлеба.

На этом и закончился митинг, посвященный красным крестинам. И еще долго — неделю, а то и две — в селе шел разговор о крестинах. Вспоминали о подарках, особенно о золотых часах, и когда эта весть докатилась наконец до хутора Ивасют, царский подарок Федора уже весил с полпуда, причем рассказчик добавлял: «Вы только послушайте, люди добрые, — чистейшего золота!»

Иван, ходивший на вечеринки, услышав про часы, сказал отцу, возившемуся возле скотины:

— Вот такие они, эти родственники! Выпить, нажраться — на это они щедрые, а золото чужим дарят.

— Замолчи! — сердито прикрикнул на сына Оксен, потому что и его жестоко обидела такая несправедливость, неблагодарность шурина. Ведь мог же он подарить эти часы хотя бы своей сестре, если они были у него лишними. «Господи, не ради корысти какой, а ради справедливости: пропьет же, прогуляет этот повеса, этот безбожник, который отрекся от тебя! У него ведь и отец таким был, и дед, последнюю одежонку оставлял в корчме!»

Войдя в дом, он не удержался, бросил жене слова укора:

— Такие-то вот теперь братья пошли: чем своей сестре подарить, лучше в чужие руки отдам!

Таня, которой Олеся еще вчера рассказала обо всем, промолчала, сделала вид, что никак не может попасть ниткой в ушко иголки. Но после укоряющих Оксеновых слов и не было надобности притворяться: руки ее задрожали от волнения, нитка слепо тыкалась мимо иголки.

Владимир же (отныне мы так и будем называть его — ведь крестины есть крестины) подарками распорядился так: флаг поставил в хате, в красном углу, предварительно сняв со стены иконы, и совсем не собирался ходить с ним на вечеринки и на улицу, как ожидали некоторые из зубоскалов. Из красной материи не стал шить ни рубашку, ни «галихве», — преодолев соблазн, отнес ее в сельсовет. «Вот, дядька Василь, жертвую на флаг, а то тот, что над сельсоветом вывешен, уже совсем истрепался». — «Не «жертвую», глупый, а «дарю», — сурово поправил Ганжа. — Советской власти пожертвования не нужны, не такая она бедная. — И, сразу осветлев лицом, крепко пожал парню руку. — А за подарок спасибо! Спасибо, Володя!..» Часы же парень носил в кармане, прикрепив к поясу золотой цепочкой. И часы всегда были почти горячими: шел ли Володя по дороге, сидел ли в помещении, все равно то и дело хватался рукой за карман — не потерялись ли вдруг? А как темнело на улице, то уже и не вынимал руки из кармана: а ну, если кто-нибудь возьмет да и дернет за цепочку, выхватит часы…

Ложась спать, Володя обматывал цепочкой левую руку, часы же клал под подушку. И дорогой подарок стучал в самое Володино ухо, навевал беспокойные сны, смущая комсомольское Володино сердце, до конца отданное мировой революции, совсем уже непролетарскими видениями. Будто стоит он под вербой возле пруда, обнявшись с дивчиной, стоит и целуется с ней, как самый последний кулацкий сынок, а дядька Василь сердито грозит ему из-за дерева пальцем: «Такая-то у тебя комсомольская сознательность?» — «Так я же, дядька, случайно здесь оказался». — «Было бы случайно, если бы я видел тебя каждый раз с другой. А то и вчера целовал эту самую, и позавчера, и позапозавчера!» — «А и верно, — холодея, думает Володька, — а и верно, что же это такое, что я каждый раз стою под вербой с одной и той же?» И, убегая во сне от Ганжи, просыпается, так как не знает, что ему ответить дядьке… Лежит, прислушивается к тому, как звонко и четко стучат часы в ночной тишине, и сам себе боится признаться, что не так трудно было бы объяснить Ганже, почему он обнимает во сне под вербою одну и ту же дивчину.

Еще три дня пробыл Федор Светличный со своим отрядом в Тарасовке. Муштровал хлопцев из пополнения, гонял их в строю до седьмого пота, — новобранцы каждый вечер возвращались домой такими, что их не узнавала и родная мать, и жены чурались: запыленные, грязные, только белки глаз сверкают, как у негров. Садились дома за стол, хрипло требовали: «Дай поесть» — и уплетали яства за четверых, только желваки перекатывались на скулах, а потом, опьяневшие от еды, сморенные усталостью, едва добирались до постели и замертво падали на подушки. «И вот лежит как колода, кумушка, не ворохнется, не прижмется к тебе, только порой вскочит вдруг среди ночи и гаркнет как сумасшедший: «В атаку!» — даже дети пугаются». — «Так, кумушка, так, только с колодой-то, наверное, спокойней было бы: колода хоть не храпит и по́том от нее не разит!»

«Солдатом быть — это вам не цепом махать!» — насмешливо говорил своим подопечным Светличный, гарцуя перед ними на жеребце. Еще петухи дремали на насесте, еще не начинало сереть небо на востоке, а уже пела, звала труба, разносилась над селом, над сонными хатами, требовательная кавалерийская команда: «Под-йо-о-ом!» Услышав призывный голос трубы и команду, вскакивали несчастные новобранцы, едва успевшие нагреть постель, полусонные одевались, хватали винтовки и вещевые мешки, приготовленные с вечера, и бежали к сельсовету.

А труба поет, труба звенит, подгоняет, будто в атаку, а на крыльце сельсовета в полной форме стоит Светличный. Сердито смалит цигарку, нетерпеливо похлопывает себя по голенищу сапога плеткой, хмурится. «Опаздываете, братцы, опаздываете!» А конный отряд его, выстроившись, замирает на площади, и кажется, что чертовы хлопцы и ночевали здесь, что они и не слезали с коней со вчерашнего дня.

А возле Светличного еще одна фигура. Косматая, приземистая. Дед Хлипавка собственной персоной! Тоже смалит цигарку и, выпятив узкую, как у старого петуха, грудь с невидимой медалью «За спасение утопающих» на ней, поддакивает командиру:

— Опаздываете, братцы, опаздываете!

Кому эти учения горький хлеб, а деду приятное развлечение. Вертелся всю ночь на кожухе, боясь прозевать свое, вскакивал с постели раньше Федора и бежал будить горниста, спавшего в конюшне. Тормошил его, звал, как на пожар: «Вставай, вон уже скоро солнце взойдет!» — и когда боец выбегал во двор и, подняв кверху свой голосистый инструмент, трубил в самое небо, прогоняя ночь и призывая солнце, дед слушал его, забывая от великого удовольствия закрыть беззубый рот, а потом быстренько семенил на крыльцо сельсовета — встречать вместе со Светличным пополнение.

И все эти три дня и три ночи неутомимо искала бандитов посланная Ганжою разведка. Не было, казалось, села или хутора, не было заросшего кустарником оврага, где бы не побывали его люди, а Гайдук будто провалился сквозь землю — ни слуху о нем, ни духу.

Уже на четвертые сутки промчался по следу верховой. Видимо, издалека скакал сюда — конь был весь в мыле, да и сам всадник весь почернел от усталости. Сполз с коня и закачался на согнутых дугой ногах.

— Где командир?

Дед Хлипавка, вышедший на крыльцо погреть старые кости на весеннем солнышке, так и впился в приезжего маленькими, горевшими нестерпимым любопытством глазками.

— А ты, парень, откуда? Не про Гайдука ли вести привез?

— Не вашего ума дело, дедушка! — отрубил верховой. — Скорее зовите командира, имею спешное дело к нему.

— Зови сам, раз ты такой умный! — рассердился дед. — Вон там твой командир. — И, махнув рукой, показал за село: там, далеко в степи, бегали маленькие фигурки людей, а между ними скакал на игрушечном коне всадник.

— Так, — сказал Светличный, выслушав верхового. — И сколько же их было?

— Пастушонок только троих видел — они спускались на конях в урочище. Но все они непременно там: где появился хоть один волк, там и всю стаю ищи!

— Далеко отсюда?

— Да верст тридцать пять будет. Как раз за Марусиной могилой начинается то урочище.

— Хорошо, — с удовлетворением проговорил Светличный и, взглянув на верхового, который просто шатался от усталости, приказал: — Ты, голубь, вот что: катай в сельсовет и отдохни, пока мы тут соберемся. А вечером вместе и двинемся — ты покажешь дорогу. Доберемся к утру, как ты думаешь?

— Да… если все на конях…

— Все… Нам бы только до рассвета попасть туда, а днем он от нас никуда не убежит.

Двинулись в путь, как только начало смеркаться. Намеренно выехали из села в противоположном направлении, чтобы сбить со следа, если вражеский глаз выслеживает их. И только когда отъехали верст пять и село утонуло в степной мгле, Светличный свернул направо и прямо по пашне, по не паханной еще с осени стерне, а то и по высохшему в человеческий рост бурьяну, рысью повел свой отряд на запад.

Рядом с ним скакал гонец, привезший весть о Гайдуке, немного дальше горбился в седле Ганжа, а позади них стучали, копытами лошади бойцов и комбедовцев. Стучали копыта, звякали стремена, скрипели седла — люди мчались в ночь молчаливыми, загадочными призраками, мчались на запад, держали путь к светлой полоске в небе у самого горизонта, которая постепенно суживалась, просто на глазах таяла, — скакали, стараясь догнать солнце. А оно, веселое и лукавое, скрылось все же от них, чтобы обежать Землю кругом и вынырнуть утром с другой стороны, засветить им в спину, засмеяться: «Ага, поймали?»

Только утром всем этим людям будет уже не до солнца. Не до солнца, не до неба, не до сырой земли.

До Марусиной могилы добрались затемно. Перед бойцами отряда в степи поднялся высокий темный курган. Пусто было вокруг, только ветер шуршал сухим, прошлогодним ковылем да высокий крест, широко раскинув руки, взмахивал длинными рушниками, будто кого-то призывал к себе или с кем-то прощался.

Сколько лет этому кургану и этому кресту — никто, наверно, не мог бы теперь сказать. За какие подвиги неизвестная Маруся удостоилась такой чести — этого высокого кургана, такого высокого, какие насыпали когда-то запорожцы любимым своим рыцарям или скифы своим сановным вождям, — тоже никто не знал и не ведал. А вот не забывают люди Марусю, не обходят ее могилу ни старые, ни малые, а девчата тайком приходят к ней в темноте и вешают, вяжут на почерневший от времени дубовый крест вышитые рушники: замоли, мол, сестра, перед богом наши вольные и невольные грехи.

Теперь к Марусиной могиле подъехали другие молельщики. Приблизились и, спешившись, закурили, пряча в рукавах рдеющие огоньки цигарок. Холодный предутренний ветер наседал со всех сторон, выворачивал полы шинелей, свиток, пиджаков, сыпал горячими искрами, если кто-нибудь неосторожно подносил ко рту цигарку, и люди невольно сбивались в кучку, чтобы сохранить хоть немного тепла. Каждый испытывал то нервное напряжение, которое охватывает человека перед боем, даже Светличный чаще, чем требовалось, затягивался цигаркой, вдыхая терпкий табачный дымок.

Наконец он не выдержал, подозвал гонца, спросил:

— Далеко еще отсюда?

— Версты три, — почему-то шепотом ответил тот, будто его мог услышать кто-нибудь из банды Гайдука.

— Овраг глубокий?

— Там такая пропасть — и дна в ней нет.

— Умгу…

Федор Светличный в последний раз затянулся цигаркой, которая в этот раз даже зашипела на губах, бросил окурок на землю, затоптал каблуком, прошелся туда-сюда, что-то обдумывая. И все, кто курил, тоже перестали сосать цигарки; кто бросил окурок на землю, а кто погасил его о ладонь и спрятал за обшлаг рукава или в карман: «Когда кончится бой, тогда и докурю!» Только теперь бойцы отряда по-настоящему ощутили опасность, угрожающим холодом веявшую из глубокого оврага, и каждый про себя молил: «Хоть бы скорее светать начало!» — потому что нет ничего хуже, как стоять и ждать — неизвестно чего и неизвестно откуда.

Это понял, должно быть, и Светличный, он подозвал к себе Ганжу и велел ему забрать с собой всех комбедовцев и половину бойцов отряда и уйти в засаду.

— Возьми и гонца, пусть выведет вас на другой конец оврага. Заляжете там — и ни гугу! Мы их прямо на вас и погоним… Да объезжайте подальше, чтоб не спугнули прежде времени!

— Ладно, — ответил Ганжа и вскоре подался со своей группой в темноту.

Лошади простучали копытами, позвякали сбруей и исчезли в ночи, будто и не было их, — все поглотила степь в своей беспредельности. А те из отряда, что остались на месте, теснее сбились в кучку, подставляя ветру обтянутые шинелями спины.

Через некоторое время темнота сгустилась еще больше, — казалось, она стекалась в эту неглубокую балку со всего степного простора, — а ветер как бы немного утих. Ярче засияли, догорая, звезды, только сияние их почему-то не осветило неба, а еще резче подчеркнуло нависшую со всех сторон черноту. Стало как будто еще холоднее, и Светличный вдруг почувствовал, как на его лицо, на руки мелкой пылью стала оседать роса: вот-вот начнет светать.

И рассвет не задержался в пути. Вначале он прорвал тоненькую щель у самого края земли — как раз у них за спиной, на востоке. Прорвал, заглянул в нее светлым глазом, а потом медленно, с усилием, расширил ее и выпустил красного петуха клевать яркие зерна, рассыпанные в небесном просторе. И чем выше взбирался тот петух, чем пышнее распускал свой павлиний хвост, тем меньше звезд оставалось в небе, да и само оно бледнело, раздвигалось, становилось выше и выше, готовясь к встрече с солнцем.

Но Федор не стал дожидаться восхода солнца — рассыпал веером свой отряд, повел быстрым аллюром на запад, туда, где ждала их жаркая схватка с бандой.

Уже перед самым оврагом, по данным разведки, должен был скрываться Гайдук. Светличному бросился в глаза лесок, и только Федор успел подумать о том, что надо бы прочесать его, как оттуда прозвучал выстрел, тонко и жалобно над головой просвистела пуля.

«Низко, гад, целился: рикошетом пошла!» — привычно подумал Федор, натягивая поводья.

Жеребец, всхрапнув, выгнул шею дугой и начал злобно грызть стальные удила, затем боком-боком пошел вперед, а из леса, как бы немного подождав, снова треснул выстрел, и еще одна пуля пропела, оборвав свою струну возле уха Светличного.

«Вот теперь уже лучше!» Только успел это подумать Светличный, как из лесочка сыпанули такие частые и дружные выстрелы, что все завыло, затрещало, застонало вокруг, засвистели пули, навевая тоскливый холодок на сердца бойцов.

Где-то сзади раздался болезненный вопль, стукнулось о землю чье-то тяжелое тело. Федор быстро оглянулся: на земле бился смертельно раненный конь, подмяв под себя убитого всадника, а бойцы отряда, застигнутые врасплох, повернув коней задом к лесу, дружно взмахивая локтями, в панике отступали.

— Стой! — заревел Светличный, не в силах вынести такого позора.

Бойцы будто и не слышали яростного крика Светличного. Да и как тут услышишь, если к винтовочным выстрелам присоединился пулемет и машет несущим смерть веером, подметая прошлогоднюю стерню. Всадники почти приникли к конским шеям, все быстрее и быстрее откатывались назад.

— Стой!! — С посеревшим от ярости лицом Федор изо всей силы огрел плеткой своего черта, послал его вдогонку за отрядом, и конь пошел наметом, только комья земли взлетали до неба из-под горячих копыт. Бешеным карьером обогнав беглецов, Светличный повернул коня навстречу им и, привстав на стременах, поднял вверх плетку, молчаливый и страшный, кинулся на них в атаку.

Хлестнул плеткой направо и налево по согнутым спинам, даже клочья летели во все стороны, и уже не только пули, но и смерть была не так страшна беглецам, как взбесившийся от ярости Светличный, который сейчас не остановится — засечет, разорвет на куски каждого, а завернет их назад!

— Назад, гад, назад!..

И рраз, рраз плеткой по головам.

— Смерти испугались, гады?! Так я вам… Туда вашу… в печенку!..

И вжик, вжик по пригнувшимся спинам.

Светличный добился своего — бойцы остановили разгоряченных коней, повернулись лицом к противнику, засевшему в лесу. А Федор, не давая им опомниться, уже вытанцовывает впереди на злющем жеребце, рвет саблю, взмахивает ею.

— Са-абли-и из ноже-ен!.. В ата-ку-у… рысью-у… марш!

И всхлипнул от не нашедшей выхода злости.

Снежной лавиной, огненным вихрем мчались бойцы отряда Светличного за своим командиром. Взмахивали острыми саблями, раздирали рты в грозном кавалерийском: «Да-ешь!» — и уже не могли остановить их ни пуля, ни деревья в лесу, и сама смерть ничего не могла поделать с ними: чмокнет бойца в лоб огненным своим поцелуем так, что мозги брызнут из-под фуражки, а всадник летит, а всадник не падает, не опускает сабли, и все еще светится в его стекленеющих глазах живое, не убитое: «Даешь!»

Вот уже затих, захлебнулся в предсмертной конвульсии ручной пулемет, хрустнул деревянный приклад его под кованым конским копытом, и сам пулеметчик, сраженный острою саблей, лежит рядом, охватив ладонями рассеченную голову, будто хочет соединить обе части, но это ему никак не удается. Все реже и реже звучат выстрелы, только мелькают кони между деревьями, да слышится жаркое дыхание людей, да раздается предсмертный вопль бандита, когда острая сабля, конника безжалостно вопьется в его тело. Вот уже и не стреляют больше бандиты, бросают винтовки, швыряют наганы — и давай бог ноги! Да разве убежишь, разве спрячешься между редкими дубами на этой ровной местности? И уже вылавливают их красные конники, гонят уцелевших мимо разбросанных, не остывших еще тел бандитов, изрубленных в страшной кавалерийской атаке.

— Где Гайдук?.. Где Гайдук?.. — лютует Светличный, тесня жеребцом пленных, а они жмутся в кучку испуганной овечьей отарой, пытаются спрятаться друг за друга от яростного гнева всадника. — Упустили старого волка!.. Проворонили, прозевали, с… недоношенные…

Федора обжигает злоба, а еще больше грызет досада: в скольких боях с белыми ни бывал, в какие только схватки ни кидался — всегда оставался целехонек, а тут на тебе, ранило! И пускай бы рана была от какого-нибудь настоящего бандита, ну, хотя бы от того вон, что волком посматривает из-под косматых бровей, в бороде прячет лютою злобой налитые уста, — а то ведь ранил мальчишка, сопляк, у которого еще молоко на губах не обсохло. Вишь, стоит, хлопает светлыми ресницами, вот-вот заплачет: «Дядечка, простите, больше не буду!»

— Что ж ты, сучий сын, галифе мне продырявил? — наезжает на него Светличный. — Вот прикажу содрать с тебя кусок кожи на латку, будешь знать почем фунт лиха!

— Товарищ командир, да ты же ранен?! — воскликнул один из бойцов, заметив кровь на штанине.

— Сам знаю, — уже спокойнее сказал Светличный и, морщась от боли, осторожно слез с коня. — А ну, хлопцы, у кого есть бинт?

И пока бойцы, положив командира на разостланную шинель, перевязывали ему рану выше колена, — слава богу, что пуля в мякоть попала, а по кости, должно быть, только черкнула, не пробила крепчайшую кость! — пока бойцы колдовали над Федоровой ногой, он подозвал к себе своего «кума», который совсем обмирал от страха, и повел с ним неторопливый разговор.

— Как тебя звать?

— Федько…

— Тезка?.. Что же ты, тезка, до сих пор не научился как следует стрелять? В голову, в голову надо стрелять!

Федько, опустив русоволосую голову, виновато молчал.

— Всыпать бы тебе плетей, чтобы в будущем целился лучше, так у тебя и так вон поджилки трясутся… Эх ты, бандит! Какой же ты у лешего бандит, если стрелять не умеешь?

Тезка еще ниже опустил голову.

— Сколько тебе лет? — после паузы спросил Светличный: ему только что подняли ногу, чтобы получше перевязать ее, и он сжал зубы и вытер сразу вспотевший лоб.

— Восемнадцать, — шепотом ответил Федько.

— Вишь, совсем сосунок! — Светличный забыл, что сам он в восемнадцать лет тоже носился с саблей на коне. — Ну, и что мне теперь с тобой делать?.. Поведут тебя, брат, в трибунал, а оттуда дорога короткая: к стенке — и точка… Отец, мать есть?

— Мать… Отца убили на фронте.

— У белых небось воевал?

— Нет, еще в царской…

— Так что же мне с тобой делать? — снова спросил Светличный, спросил не столько парня, как самого себя: ему жалко стало этого тезку. — Знаешь что? — уже веселее проговорил Светличный, и парень впервые поднял голову, с надеждой взглянув на командира. — Вон тот крест видишь?.. Да не туда, дурень, смотришь, правее смотри!.. Видишь теперь?

— Вижу.

— Так бери ноги в руки и мотай туда, пока цел… Ну, чего стоишь?

— А вы не стрельнете?

— Чеши, чеши… Светличный еще никому в спину не стрелял! Ну, кому говорю!..

Парень вздохнул, несмело пошел, то и дело оглядываясь на бойцов, и, отойдя на некоторое расстояние, побежал что есть духу, пригибая голову, бросаясь из стороны в сторону, чтобы, не дай бог, не подстрелили.

— Ату его! Ату! — закричали, заулюлюкали, засмеялись бойцы вслед парню.

Пригнувшись, он бежал по полю, словно испуганный заяц, и трудно было, глядя на добродушные, улыбающиеся лица бойцов, представить себе, что совсем недавно они беспощадно рубили сплеча, с яростью подминали конями, втаптывали в землю своих врагов.

Светличный тоже смеялся, провожая взглядом комическую фигуру парня, но тотчас помрачнел, нахмурился, вспомнив про Гайдука, который непонятным образом сумел ускользнуть из его рук. Полжизни не пожалел бы Светличный, только бы узнать, где сейчас Гайдук.

А Гайдук и его младший сын Микола лежали в небольшой лощинке по ту сторону Марусиной могилы, остужая разгоряченную грудь о прохладную весеннюю землю.

— Не слыхать? — время от времени спрашивал отец — к старости он стал хуже слышать.

Сын прижал ухо к земле, прислушался, задержав дыхание.

— Не слышно.

— Слава богу! — обрадованно перекрестился Гайдук, до сих пор все еще не веривший, что им удалось уйти от преследования.

А были ведь, можно сказать, у смерти в зубах!

Гайдук видел, как погиб его старший сын Петро. Налетел на него конник, словно из самого пекла выскочил: весь в черном, и конь под ним черный, только красная фуражка горит, как жар. Петро стрелял в него, но, должно быть, дрогнула у сына рука — не попал. А всадник вздыбил коня, словно играя, взмахнул саблей и разрубил Петра сверху донизу — будто не живой человек был перед ним, а глиняный столбик.

Свет померк в глазах Гайдука при виде этого. Заскрежетав зубами, он прицелился в убийцу сына, дважды щелкнул курком, и дважды винтовка дала осечку. И завыл, зарыдал Гайдук, впившись зубами в кору дерева, под которым лежал, а младший сын, дрожа как в лихорадке, дергал его за рукав, просил:

— Тату, пошли!.. Тату, бежим!

Перебегая от дуба к дубу, прячась за их толстыми стволами, проскочили мимо конников, выбежали из леса и балкой бросились к Марусиному кургану. Бежали так, что сердце замирало в груди, и только за курганом Гайдук остановил Миколу, который мчался впереди, как охотничий пес:

— Стой… не могу…

И упал на землю.

— Тату, что мы будем делать?

Гайдук грыз соломинку крепкими желтыми зубами, хмурился, сдерживая слезы, закипавшие на глазах: «Эх, Петро! Не сохранил тебя бог!»

— Слышите, тату?

— Что такое? — будто спросонья, хрипло спросил Гайдук.

— Делать что будем дальше?

— Делать?..

Старик куснул соломинку раз, куснул другой, пожевал и выплюнул.

— Будем, сынок, за границу бежать.

— За границу?! — удивленно переспросил сын.

— За границу… Тут нам теперь не будет жизни. Земля под ногами будет гореть…

Сын помолчал, свыкаясь с мыслью о том, что надо бежать за кордон, спустя немного времени спросил:

— А домой когда зайдем?

— Домой?

— Эге ж… С матерью попрощаться… Надо же?

— Дурень! — вскипел вдруг старик. — Дурак набитый! Попрощаться, попрощаться!.. Там небось Ганжа со своими голодранцами уже все глаза проглядели, выслеживая нас, ждут не дождутся, когда мы к нему в силок попадемся, а ты — попрощаться!.. — И затем совсем другим, надломленным голосом растроганно произнес: — А мать, сынок, простит… Простит мать… — Уже не стесняясь теперь сына, дал волю скорби: провел грязным скрюченным пальцем под глазами, вытирая желтые слезинки.

У Миколы задрожали губы, он уткнулся лицом в локоть и долго так лежал, вдыхая горьковатый, влажный запах земли, а Гайдук уже разглядывал небольшое «сонечко» — божью коровку, которая неизвестно откуда приползла, взобралась к нему на руку и застыла, накрывшись красным жупанчиком.

— Вишь, ожила, согрелась, — заговорил он, с непривычной нежностью прикасаясь кончиком пальца к живой капельке, которая сразу поползла, подгибая под себя рыжие волоски на руке Гайдука. — Комашка… тварь бессловесная… тоже жить хочет, — бубнил он умиленно, осторожно направляя ползущее «сонечко» на конец пальца. — Лезь, глупенькая, не бойся…

«Сонечко» всползло на кончик пальца и заметалось, будто старалось увидеть, высоко ли отсюда падать, а потом замерло, повернувшись черненьким рыльцем к солнцу.

— Как маленькие дети поют: «Сонечку, лети до сонця», — вспомнил Гайдук, и комашка будто только и ждала этих слов, выпустила из-под красного панциря прозрачные слюдяные крылышки, затрепыхала ими и сорвалась с пальца, полетела прочь ярким веселым шариком.

— Домой полетела, — сдавленным голосом проговорил Микола.

— А где ее дом? — печально спросил старик.

Двое взрослых провожали глазами неожиданную весеннюю гостью до тех пор, пока она не исчезла из виду, не растаяла в светлом степном мареве. А потом, усталые, угнетенные, снова опустили головы на землю и задремали, пригретые солнцем, которое все выше поднималось в небе…

— Тату, кто-то бежит!

Гайдука так и подбросило с земли.

— Где?

— Да вон… прямо на нас…

Теперь увидел и Гайдук — от Марусиной могилы, изо всех сил размахивая руками, бежал в их сторону какой-то человек. Микола, выхватив из-за пазухи наган, положил вороненое дуло на локоть, стал целиться, но Гайдук сердито ударил его по руке.

— Ты что, дурень?!

— А что?

— Хочешь, чтобы нас те обнаружили?.. Подожди, пускай подбежит, мы его тогда ножичком… Ножичком — святое дело: ладненько, тихонько… — бубнил он, не спуская глаз с незнакомца.

— Тату, да это же Федько! — обрадованно воскликнул Микола и, привстав на колени, призывно замахал рукой. — Федь!.. Сюда!

Федько остановился, будто наткнувшись на стену, а потом вдруг попятился, испуганно вытаращив глаза.

— Не веришь, что живыми остались? — невесело усмехнулся Гайдук, когда парень, немного отдышавшись, лег рядом с ними. — Живые, Федя, живые и умирать пока не собираемся. — И подозрительно уставился на парня: — А ты как от них вырвался?

— А меня отпустили! — радостно выдохнул Федько и ослепил Гайдука такой ясной, белозубой улыбкой, что тот даже прищурился. — «Паняй, говорят, отсюда, да не попадайся больше…»

— Чем же ты им так угодил? — язвительно спросил старик.

— И сам, дядька, не знаю! — возбужденно засмеялся Федько. — Я в него, дядька, стрелял, да не убил!

— В кого?

— Да в командира… только ногу ему продырявил… А он еще и выругал меня, что стрелять не научился. «Какой же ты бандит, говорит, коли ты стрелять не умеешь!» — рассказывал Федько, и большой рот его все время кривился в улыбке. — «Бери, говорит, ноги в руки и мотай, пока целый…» Я и побёг…

Федько вытер ладонью рот, глядя на Гайдука светлыми, в белесых ресницах глазами. «Если бы вы знали, как я рад… как бесконечно рад, что уцелел! — говорили его глаза. — Что меня эти страшные люди, которые размахивали саблями, не убили, не расстреляли, а отпустили домой!..»

— Те-те-те! Отпустили?.. Повезло же тебе, сынок! Видно, матуся твоя как раз бога молила о тебе, вот ее горячая молитва и дошла до бога! Теперь гуляй — будь здоров!

Гайдук покачал головой, удивляясь бесконечной милости божьей, с притворной веселостью сказал:

— Вот нас и трое. А бог троицу любит. Доберемся мы, ребятки мои, тихонько да ладненько до границы…

— До какой гряницы? — вытаращился Федько.

— До той. — Гайдук показал рукой на запад. — В Польшу. Там переждем, пересидим, пока тут все не перемелется… Потому как недолго тут коммунистам хозяйничать. Чует мое сердце — недолго… Вот тогда мы и вернемся… и спросим ладненько кое-кого, как он у нашего брата хозяина добро отбирал… Так-то, сынок…

— Я за гряницу не пойду! — сказал вдруг Федько. С лица его сползло веселое оживление, оно стало упрямым и хмурым.

— Как это не пойдешь? — удивился Гайдук. — А куда же ты пойдешь?

— Домой… к матери…

— Так ты и дойдешь до дому! Да тебя еще по дороге поймают и сразу к стенке поставят! «В банде был?» — «Был». — «Комиссаров вешал?» — «Вешал». — «Так получай же свои граммы!»

— Я не вешал! — возразил, чуть не плача, Федько. — Это вы, дядька, вешали!

— А они, ты думаешь, разбираться будут? Постараются поймать меня, чтобы спросить, правда ли, что Федько не вешал этих комиссаров? — язвительно спросил Гайдук.

— Меня сам командир отпустил! — воскликнул Федько, с ненавистью глядя на старика, который отнимал у него надежду на счастливое возвращение домой. — Он сам мне сказал: «Паняй, тезка, до дому!»

— А ты не кричи! Не кричи… Криком, сынок, меня не испугаешь… А я тебе правду говорю: пойдешь домой — недолго проживешь на белом свете.

— Все равно я с вами никуда не пойду! — уперся Федько. — Не нужна мне ваша гряница!..

Гайдук снова принялся уговаривать парня. Пугал расстрелом, напоминал про бога, который смотрит сейчас с неба и даже головой качает, удивляясь безрассудности этого своего сына.

— Не я сейчас, сам бог устами моими предостерегает тебя: не послушаешься, попадешь в лапы к краснопузым — и тогда собаки растащат твои кости… Жалко мне тебя, как родного сына, жалко! — И Гайдук положил на простоволосую голову парня свою руку. — Потому и зову с собой…

Федько мотнул головой, сбросил с нее атаманову руку, и у того сразу потемнело лицо.

— Так не пойдешь с нами?

— Я домой хочу…

— А кто на нас доносить будет?

— Я домой хочу…

— Ну что ж, иди, бог с тобою, — помолчав, промолвил Гайдук. — Не слушаешься меня, старика, так и пропадешь ни за грош!.. О, кто это бежит?

— Где? — в один голос спросили парни.

— Да вон там… вон… Да не туда, Федя, смотришь — в сторону могилы смотри.

Федько встал на колени, вытянул худую шею из широкого грязного воротника, расшитого красными крестиками. Гайдук выхватил из кармана наган, вставил дуло в ребячье оттопыренное ухо и спустил курок.

Глухо треснул выстрел, голова Федька резко дернулась вбок, а сам он упал, забился в конвульсиях, скребя ногами землю, выдирая пальцами густую зеленую траву.

Потом затих, замер, только ветерок шевелил на затылке светлые волосы да, тихонько булькая, вытекала из уха кровь.

— Тату, зачем?!

Безумными, полными ужаса глазами смотрел Микола на неподвижное тело Федька, на небольшую лужицу крови, от которой поднимался красноватый дымок, обтекавшую уткнувшееся в землю лицо. И, упираясь ладонями в землю, он отодвигался от нее все дальше и дальше, на самый край лощины.

— А ты что же, хотел, чтобы он нас выдал? — волком вызверился на сына старик. — Теперь такое время: не ты его, так он тебя!.. Вишь, командир его отпустил. А может, как раз для того, чтобы он выведал, где мы с тобой скрываемся, да и навел на наш след?

Сын молчал, изо всех сил сжимая челюсти, чтобы не стучали зубы. Гайдук же перекрестился, задрав к небу лицо.

— Вот и привелось на свою душеньку невольный грех принять… И говорил же ему, и упрашивал: «Пойдем, Федя, с нами!» Так не захотел, глупый, довел до греха! Неисповедимы пути твои, господи, не знает человек, куда он идет и что с ним случится…

Повздыхав и помолившись, Гайдук перевернул убитого на спину (он любил во всем порядок), отер травою кровь с лица, осторожно смежил веки на светлых, полных мучительного недоумения глазах Федька, сложил на груди руки с измятой травой меж судорожно сведенными пальцами — жалко, что свечечки нет, свечечку бы покойнику, — и снова с набожным видом задрал лицо к небу, вознося молитву за душу новопреставленного раба божьего Федора.

А вечером, когда степной простор окутали сумерки, когда поля, леса и овраги, все добрые и злые следы человеческой деятельности утонули в глубокой тьме, когда и само небо закрылось тучами, следя за тем, чтобы ни одна звездочка не глянула вниз, на землю, Гайдуки оставили свое временное ненадежное укрытие и отправились в далекий путь на запад.

Они шли из ночи в ночь, каждое утро залегая в оврагах и балках, в зарослях кустарника, хлестали их проливные дожди, били холодные ветры, обжигало солнце и мочила роса, и страх беспрерывно хватал беглецов за пятки.

Терзал их и голод. На осунувшихся лицах с заострившимися скулами глубоко запали глаза, горевшие тревожным лихорадочным огнем, щеки заросли грязной щетиной, — это уже были не люди, двое страшных бродяг, встретишься с такими на безлюдной дороге — от страха помрешь.

Питались они тем, что удавалось украсть на хуторах (села они обходили стороной) либо отнять у одиноких прохожих.

Как-то встретили они пастушонка — сорвали с него сумку с едой, тут же разодрали ее, вырывая друг у друга из рук, хватали еще теплые картофелины и ели прямо с кожурой, а парнишка, освободившись от сумки, с перепугу убежал куда глаза глядят, и еще долго потом его водила мать по знахаркам — выливала испуг.

А Гайдук, спохватившись, заволновался:

— Как же мы его упустили?.. Наведет, чертенок, на след, видит бог, наведет!

В другой раз, когда остановились передневать в небольшом, густо заросшем орешником перелеске, Микола проснулся от чьего-то голоса. Вскочил, поднял наган, готовый к защите, но чужого рядом не было, только отец, протянув к кустам руку, сладко причмокивал языком и тихонько звал:

— Мань… мань… мань…

Микола похолодел от страха: ему показалось, что отец сошел с ума. Но тут затрещали, закачались ветки, кусты раздвинулись, и к ним вышла корова, доверчиво потянулась к отцовой руке влажною мордой.

— Мань… мань… мань… Иди сюда, мань, — продолжал отец подзывать животное. Взял одной рукой за рога, а другой, ласково похлопывая корову по обвислой шее, провел ладонью по ее боку. — Стой так, стой.

Осторожно обошел ее, наклонился, пощупал рукой полное, уже набрякшее вымя с тугими сосцами.

«Не доить ли ее тато собрался? — подумал Микола, и в нос ему так и шибанул запах парного молока, а живот схватила судорога. — Так не во что же!»

Но отец и не собирался доить корову. Присел возле нее, широко расставил ноги, ненапоенным годовалым телком присосался к одному сосцу. Корова повернула голову, беспокойно дернулась, переступая, поставила острое копыто на отцову ногу (сапоги, ложась спать, отец снял). Отец отшатнулся от коровы, выпустив изо рта сосок, зашипел, изо всех сил толкнул кулаком корову в бок, у нее даже загудело внутри, и животное, снова переступив, поставило копыто уже на другую ногу.

Гайдук свечкою встал возле коровы, весь задрожал от невыносимой боли. Микола на четвереньках пополз по траве, задыхаясь от смеха, старик же, злобными толчками прогнав проклятую тварь, прыгал то на одной, то на другой ноге, проклинал на чем свет стоит и корову и ее неведомого хозяина.

В ту ночь старый Гайдук пустился в путь босиком — не смог надеть сапоги на распухшие ноги.

«Хоть сапоги целей будут, дольше носить их буду», — утешал он себя, стараясь ступать на пятки, чтобы не так болели отдавленные пальцы.

А во вторую ночь сапоги ему уже не понадобились: в десяти километрах от кордона, от той «гряницы», за которой его ждала безопасная и спокойная жизнь, ударила, обожгла его между лопатками горячая красноармейская пуля, и Гайдук, успев только крикнуть сыну: «Беги!» — упал лицом в землю. И когда бойцы подбежали к Гайдуку, он уже кончался, и последняя мысль его была о сапогах, которые он не успел передать сыну: пропадут теперь сапоги!

А Микола ушел от погони, добрался-таки до границы. С утра до вечера пролежал в кустах у реки, не спуская глаз с противоположного берега, а ночью спустился тихонько к реке, замирая при каждом подозрительном шорохе, разделся, приладил тяжелый узел одежды с оружием на голову и вошел в ледяную воду, которая, словно черная смола, текла мимо, вырывая из-под ног непрочное песчаное дно. Было темно и страшно, быстрое течение засасывало, увлекало за собой и захлестывало водой, а он с отчаянным звериным упрямством загребал под себя ледяную, обжигавшую тело, воду, плыл и плыл, рвался к чужому берегу, хотя ему уже казалось, что нет ни берега, ни дна у этой реки: если он не выдержит, обессиленный, пойдет под воду, то бесконечно будет опускаться все ниже и ниже, в кромешную тьму.

Но вот руки его гребанули по дну, задыхаясь, со стоном, он выполз на берег, на карачках отполз подальше от воды, которая, упустив свою жертву, шипела, злобно выплескиваясь на лесок, и упал, уткнувшись лицом в траву.

Немного отлежавшись, отдохнув, он поднялся и начал одеваться. Тело его била лихорадочная дрожь, руки и ноги, одеревенев от холода, не слушались, но все это казалось мелочью по сравнению с тем ужасом, который он только что пережил, мелочью по сравнению со смертью отца, с гибелью брата. И такая ненависть ко всем, кто его травил, кто преследовал его семью, — к Ганже и этому черному всаднику, к комбедовцам, ко всей Советской власти, — такая яростная ненависть захлестнула его, что, если бы дать ему сейчас саблю, да посадить на коня, да поставить во главе новой банды, он, не колеблясь ни минуты, снова кинулся бы в речку, перешел бы ее и пошел бы жечь все села подряд, резать и старого и малого…

Федор Светличный, так и не дознавшись о дальнейшей судьбе Гайдука, залечивал свою рану у богатого зятя. После того как банда была разгромлена, Оксен заметно остыл к беспокойному деверю, тем более что никак не мог простить ему золотые часы, которые Федор отдал в чужие руки. К тому же наступила горячая весенняя пора, когда день год кормит, и Оксен пропадал со старшим сыном в поле, возвращаясь домой уже затемно, чтобы назавтра снова подняться с петухами. Таня и Олеся возились возле печи и по хозяйству, забегали к раненому на минутку-другую: подать воды, спросить, не проголодался ли он. И «дорогой гость» частенько-таки оставался в одиночестве и, смертельно тоскуя, такими злыми глазами впивался в толстую дубовую матицу, что, если бы дотянулся до нее зубами, разгрыз бы, кажется, на куски.

Дважды навестил Светличного Ганжа. Первый раз зашел ненадолго (был как раз сев, дел столько, что и на небо взглянуть некогда), второй же раз сидел дольше. Принес свежие газеты, полный кисет табаку, — Светличный поблагодарил и за первое, и за второе. Сразу же свернул такую цигарку, что впору от собак ею отбиваться, жадно затянулся и даже закашлялся, хватив дыму сверх нормы.

— Вот спасибо, браток, выручил! А то в этом девичьем монастыре и понюхать табаку не дают.

Он курил, блаженно щурясь, пуская дым прямо в матицу, а Ганжа сидел рядом с таким видом, словно каждую минуту собирался встать и уйти — даже кепки не снял. Хмуро водил глазами по хате богатея, и только когда останавливал взгляд на Светличном, они теплели — словно в них таяли тоненькие льдинки.

Заходила в дом Таня. Боязливо обходя Ганжу (все никак не могла забыть, как он ударил Гайдука), стараясь не смотреть на его тяжелые темные руки, подходила к брату — напоминала, что пора менять повязку. Федор нетерпеливо махал рукой: мол, отцепись, не мешай! — и сестра, немного обиженная, уходила.

Ганжа проводил ее взглядом до порога, и то ли дымок от цигарки, то ли другое что-то не по-хорошему затуманило его глаза.

— Скоро, значит, крестины?

— Оксен постарался! — с веселой грубостью ответил Светличный, маскируя свое смущение.

— Да, тот своего не упустит!

Ганжа бросил на пол окурок, затоптал его сапогом, а Федор, насупившись, тихо сказал:

— Несчастлива она…

— А почему бы ей быть несчастливой? — удивился Ганжа. — Сыта, обута, одета…

— Разве только в этом счастье? — возразил раздраженно Федор. — Ты знаешь, кому она отдала свое сердце? Оксен купил ее за мешок муки и привез домой, как телку с ярмарки! А ты говоришь — сыта, обута!..

— Оно так… оно точно… — смущенно откликнулся Ганжа, и перед его мысленным взором проплыли далекие, неясные образы и — лицо Олены. Она тоже была сыта, обута… И, не зная, как избавиться от чувства вины — не перед Федором, нет, а перед его сестрой, — Ганжа потянулся рукой к кисету: — Закурим, что ли, на прощанье! — и свернул цигарку под пару Федоровой.

Когда Ганжа ушел, в комнате было полно дыму, — хоть топор вешай. Сизые клочья его колыхались, оседали, а возле порога, вытягиваясь, быстро устремлялись вниз, смешиваясь с холодным воздухом, проникавшим из сеней. А Федор лежал и курил, словно нанялся прокурить ненавистную матицу, и похудевшее, побледневшее лицо его дышало детским упрямством: ага, ты висела надо мной, не давала мне вздохнуть по-человечески, так на же тебе, нюхай теперь, бесись от злости! И — пых-пых в потолок густым, едким дымом.

— Ой, боженько! — воскликнула Олеся, на минутку забежавшая в комнату напиться воды. Пила не пила, только ковш намочила в воде, а потом бросилась к раненому: — Да вы и в самом деле хотите задохнуться?

Словно ветер пронеслась по комнате, открыла одно окно, другое, впустила в комнату свежий весенний воздух, яркий солнечный свет, радостный птичий щебет. Повернулась к Федору, сама, казалось, сотканная из этой весенней благодати, не сдержала сияющей улыбки, что так и звенела, искрилась в ее больших синих глазах.

Федор бросил цигарку, привстал на локоть и потянулся навстречу дивчине, не спуская с нее восхищенных глаз: лежа в осточертевшей ему постели, Светличный успел до смерти влюбиться в Олесю!

Так что плачьте, безутешные девчата, горько рыдайте, вдовы, замужние и незамужние женщины, — не будет больше Федор уделять вам внимание от безграничной мужской щедрости своей. Не будет больше горячих, как огонь, поцелуев, не будет крепких объятий, когда — ох! — задохнуться, умереть хочется в сладком забытьи, когда уже все на свете безразлично, только бы рядом были эти глаза, проникавшие в душу, эти шелковистые усы, ласковыми, соблазнительными змейками щекочущие шею, что-то обещая, на что-то намекая, чего-то добиваясь. Плачьте вы, испытавшие ласки Федора, забудьте о нем. Грустите те, кто мечтал завоевать его любовь, — не надейтесь теперь на это. Не надейтесь, забудьте, выкиньте его из головы, если не можете изгнать из сердца, потому что Федор влюбился в Олесю и не до вас ему теперь, смотрит на нее горячим взглядом, не вам — ей раскрывает жаркие объятия.

Олеся стоит посреди комнаты, глаза ее радостно сияют, а подходить не подходит, хотя Федор и зовет ее.

— Эге, вы сразу же обнимать начнете!

— Да нет же, — клянется Федор, и глаза у него сейчас такие чистые, невинные, что он сам бы поверил им, если бы мог заглянуть в них. — Вот побей меня бог, если хоть руку протяну!

— Говорите, я и отсюда услышу.

— Не услышишь, Олеся, — продолжает упрашивать ее Федор. — Я вот руки за спину заложу. Смотри! — И действительно прячет за спину руки.

Олеся осторожно подходит к нему, готовая отскочить при первом же подозрительном движении, а глаза сияют, как звезды, в них неприкрытое счастье: ей Федор тоже не безразличен.

— Ну, говорите уж, а то мне некогда!

— Олеся, — шепчет Светличный, едва шевеля губами, — поцелуй меня, Олеся.

И конечно же Олесей, которая ничего не слышит, овладевает любопытство. Это вечное женское любопытство, которое погубило еще ее праматерь Еву, когда та — хоть кровь из носа! — захотела узнать, только ли для того, чтобы принимать пищу, бог сотворил уста. Напряженное внимание отражается на девичьем лице, а лукавый Федор еще тише шевелит губами.

— Ага, попалась!

Олеся вскрикнула, дернулась, но разве вырвешься из этих сильных рук!

— Пустите!.. Ну, пустите!..

— Вот поцелую, тогда и пущу! — говорит Федор, неумолимо привлекает ее к себе. — Вот обнимемся… любезненько… хорошенечко…

Тут их застала Таня. Красная, растрепанная, с глазами, полными слез, Олеся выбежала из комнаты, Федор же долго кашлял и, избегая смотреть на дорогую сеструню (черти ее носят!), спросил:

— А что, Таня, тепло во дворе?

— Федя! — обратилась к брату сестра, и голос ее был полон укора. — Что ты мне обещал?

— А что? — с невиннейшим видом спросил брат. Танино милое лицо становится таким торжественно-суровым, ну точнехонько как у святой Варвары, что на иконе.

— Ты обещал мне не трогать Олесю!

— Я? — искренне удивился Федор. — Когда я мог дать такое глупое обещание?

— Федя! — с укором воскликнула сестра.

Брат наконец не выдержал. Швырнул в окно только что закуренную цигарку, резко повернулся к сестре, сердито спросил:

— А если я ее люблю, что прикажешь делать?

— Ты, Федя?.. Ты? — Таня отшатнулась, пораженная.

— Да уж не мой жеребец, — хмуро сказал Федор, и Таня, оглушенная, испуганная этим внезапным взрывом человеческой прямоты, искренности, не знает, что ответить брату. — Ну что ты так смотришь на меня?! Думаешь, у меня рана болит? Вот где у меня болит! Вот где болит! — стукал себя в грудь Федор. — Люблю я ее!.. Слышишь, люблю! — крикнул он Тане прямо в лицо, ощерив зубы. Вспышка его так же внезапно погасла, с мрачной обреченностью он добавил: — Я, может, и сам не рад этому, а вот попался — жить без нее не могу…

На Танином лице отразилось чувство жалости к брату. Как раньше, в детстве, она села на кровать, положила на упрямую голову брата худенькую руку, стала ласково гладить непокорные волосы, а он зарылся лицом в подушку, замер — лежал, будто обиженный большой ребенок.

— Бедный ты, бедный! — искренне пожалела Таня брата. — Ты же не можешь на ней жениться.

— Почему? — глухо, в подушку, спросил Федор.

— Так она же родная сестра Оксена! А ты мой брат.

— Ну и что из того?

— Это будет великий грех, если вы поженитесь.

Федор шевельнул плечами, посопел в подушку.

— Все равно женюсь!

— Побойся бога, Федя!

— Плевал я на бога!

Таня просто похолодела от такого неслыханного кощунства. Она вскочила с кровати — ей показалось, что сейчас сверкнет молния, сожжет и брата и ее. «Господи, помилуй! Прости! Сжалься!» — кричала, молила она мысленно, боясь даже взглянуть на иконы: у бога, наверно, сейчас были страшные, испепеляющие глаза.

До вечера она ходила сама не своя, а потом решила поговорить с золовкой. О том же, чтобы поделиться новостью с Оксеном, она боялась даже подумать.

При первых же словах ее Олеся расплакалась, уткнулась лицом в худенькое невесткино плечо, и Таня только вздохнула, беспомощно опустила руки. Любит. Успел вскружить ей голову и теперь не отступит, пускай хоть смертью грозят, а он своего не упустит. Слишком хорошо знала она своего брата, чтобы сомневаться в этом.

Через неделю Федор поднялся с постели. Опираясь на палку, слонялся по двору, искал глазами Олесю, которая, словно золотая пчелка, сновала туда и сюда, все время озабоченная, каждую минуту в работе, и работа эта приносила ей не меньшее, казалось, утешение, нежели влюбленные глаза Федора. Смех так и дрожал на ее губах, песенка так и щекотала в горле; ей порой хотелось обнять весь мир, привлечь к себе, прижать, отдать ему всю свою щедрую душу. И, убирая возле хлева, не выдержала, схватила замурзанного, круглого, как кочан капусты, поросенка не поросенка, а сплошной кусок протестующего визга, прижала, смеясь, к груди — и чмок в нежный розовый пятачок! Пустила наземь, глянула на Федора счастливыми глазами, потому что все делала только для него, ради него. А Федор показал на свои губы, — мол, меня целуй!

— Вы же не поросенок!

— Бес с ним, я согласен стать поросенком, лишь бы меня вот так прижимали и целовали.

— Какой же вы поросенок!.. Ха-ха-ха! — звенит Олесин смех.

— Зато я визжать не буду, Леся, — продолжал уговаривать Федор и ковылял к ней, словно подбитая птица, опираясь на толстую палку.

И оба, увлеченные любовной игрой, ослепленные счастьем, не замечают Таню, которая промелькнула бледной тенью за окном и спряталась, боясь быть нескромной.

Даже Оксен, озабоченный, утомленный целодневным трудом в поле, как-то спросил:

— Что это с Олесей?

— А что?

— Да какая-то она… просто светится вся… Не нашла ли уж кого?

— Не знаю, — как можно безразличнее ответила Таня, боясь выдать себя изменившимся голосом.

— А ты присмотри за ней, ты же мать в этом доме, — поучал Оксен. И, зевнув, привычно перекрестил рот. — Ох, грехи наши, грехи…

Уже когда отсеялись, Федор, окрепнув, стал собираться в дорогу. Может, и еще погостевал бы немного, но произошло неприятное событие: как-то ночью воры разобрали заднюю стенку кошары, увели трех овец.

Оксен даже в поле не поехал, убитый горем. Ходил по двору и все восклицал, хватаясь за голову:

— И-и-и ты господи!.. Разорили, вконец разорили…

Иван, сердито поблескивая глазами, кивнул головой в сторону дома:

— Зато милицию кормим бесплатно.

За завтраком только и разговору было, что о пропаже. Федор обещал весь уезд поднять на ноги, но Оксен не возлагал на это особенных надежд.

— Если уж сами не уберегли…

— Да где же устережешь, если собака молчала всю ночь, будто оглохла! — сердито воскликнул Иван.

— Старая стала! Немощная! — покачал головой Оксен. — А была хорошая собака, шкуру с чужого спускала!

— Теперь только и того, что даром кормим.

После завтрака Оксен запряг кобылу в бричку и куда-то уехал. Вернулся уже после обеда, высадив из брички молодого чернющего пса, который боязливо жался к колесам, оглядывая незнакомый двор.

— Бери, Иван, и сажай на цепь — хороший сторож будет!

Пес присел, испуганно зарычал, подергивая верхней губой и показывая острые молодые клыки. Иван проворно ухватил его за холку, поднял и понес к амбару.

— А Полкана куда?

— А ты не знаешь?

— Так пускай они вон застрелят! — показал пальцем на Федора Иван.

Освобожденный от цепи Полкан растерянно сидел посреди двора, не понимая, что с ним произошло. И когда Федор подошел к нему с маузером в руке, он тихонько заскулил, завилял обрубком хвоста, преданно глядя на человека слезящимися глазами, Федор несколько раз поднимал маузер, прицеливался, но так и не смог нажать на спуск.

— Не могу… Пусть хоть бы лаял, а так — не могу!..

Бросил маузер в кобуру, резко повернулся, ушел в дом. Тогда Иван, проводив Федора презрительной усмешкой, накинул на шею Полкана веревку, взял лопату и потянул собаку в вишенник — вешать.

— Ты же смотри, подальше закопай! — крикнул вслед Оксен.

— Знаю! — И гаркнул на собаку, которая, будто почуяв близкую свою смерть, не хотела идти за ним, уперлась лапами в землю и рычала, когда веревка впивалась в горло: — Да иди же, чер-рт!..

— Иван, побойся бога! — воскликнул Оксен, остерегая сына: мол, не произноси вслух имя нечистого.

Вернувшись из сада, Иван поставил на место лопату, а вместо нее взял топор и направился к амбару, под который залез новый житель двора.

И через минуту двор наполнился таким надрывающим сердце воем, в котором слышалась мучительная боль, что Таня, побледнев, закрыла глаза, зажала ладонями уши: чтобы новый сторож был злой, Иван отрубил ему хвост по самую репку.

— Боже, как ты, сестренка, с ними живешь? — спросил Федор, с состраданием глядя на сестру.

— Не знаю… Ничего не знаю… — прошептала Таня, все еще не раскрывая глаз.

— Нет, я тут больше и дня не останусь!

Таня ничего не ответила. Опустила руки, устало села на лавку, уставившись неподвижным взглядом прямо перед собой.

Хотя Федор и поклялся, что немедленно уйдет отсюда, однако он прожил на хуторе еще три дня: этому была важная причина.

Он подолгу перешептывался с Олесей, и она ходила притихшая, задумчивая, растерянная, испуганная. Федор же был сердит как черт и однажды, когда Таня попробовала с ним заговорить, вызвать брата на откровенный разговор, так гаркнул на сестру, что она даже подскочила от испуга, а потом, когда Таня, обиженная, села и заплакала, сказал, стараясь скрыть за грубоватой фразой чувство своей вины:

— Сама же видишь, что сейчас со мной, — зачем же лезешь!

На третий день он вдруг повеселел, стал мягким и ласковым, хоть его к ране прикладывай, и Таня поняла — договорились. О чем договорились, не так уж трудно было догадаться. Но занятые своими заботами Оксен и Иван ничего не замечали.

Днем, улучив минуту, когда в комнате, кроме невестки, никого не было, вошла Олеся. Она немного побледнела, но такой радостью сияли ее синие глаза, что у Тани невольно сжалось сердце и ей почему-то неприятно стало смотреть на золовку. «Я тоже могла быть такой же счастливой, — с горькой завистью подумала она. — Это ее брат оторвал меня от Олега! А мой — делает ее счастливой…»

Олеся расстегнула сорочку, сняла крестик, висевший на темном шнурке. Крестик этот она носила с раннего детства, с тех пор, как себя помнила. Обмывая ее молодую мать, бабы сняли его с покойницы и надели на шею ребенка. «Носи, дочка, может, хоть тебе принесет он лучшую долю!» И Олеся никогда его не снимала. Привыкла целовать на ночь, прижимать к губам, просыпаясь по утрам: в потемневшем, всегда теплом кусочке металла была частица ее матери, которую она почти не помнила, но память о которой всегда носила в сердце.

И вот она впервые сняла крестик, подала его Тане и, глядя на нее потемневшими от глубокого волнения глазами, сказала:

— У меня нет родной матери, благословите меня за нее!

У Тани из глаз брызнули слезы, румянец стыда обжег ее лицо, и она уже без колебаний, уже не раздумывая, грех это или не грех, искренне, от всей души перекрестила склоненную перед ней светлую головку, надела на нежную девичью шею черненький шнурочек.

Схватив Танину руку, Олеся поцеловала ее, как поцеловала бы руку матери, и Таня вдруг почувствовала себя много старше этой влюбленной дивчины, впервые подумала, — нет, даже не подумала, всем своим протестующим существом поняла, что страх, который охватывал ее каждый раз, когда она оставалась наедине с Оксеном, этим вдвое старшим, гораздо более опытным по сравнению с ней человеком, страх, гасивший в ней малейшие искорки протеста, лишавший ее смелости и воли, — этот страх исчез, больше не вернется к ней. Будто за эти несколько минут, пока она благословляла Олесю на богом и людьми запрещенное замужество, Таня во всем сравнялась с Оксеном: и в жизненном опыте, и в непреклонности, и даже в возрасте.

И еще подумала она о том, что рано или поздно, а уйдет отсюда, уйдет от Оксена, от Ивана, уйдет из этого дома, который душит, сковывает, угнетает, закрывает от нее весь мир. Когда это случится и как — она не знала. Знала только, что долго так жить не сможет.

Когда же к ней зашел попрощаться брат и, виновато отводя глаза, заговорил о том, что он, мол, оставляет ее на муки здесь, она с незнакомым, серьезным видом перебила его: «Я все знаю, не надо», — обняла, привстав на цыпочки, поцеловала, легонько толкнула в грудь: «Иди».

Простившись со всеми, Федор выехал тотчас после обеда. Как только хутор скрылся за горизонтом, Светличный свернул с дороги в неглубокий овраг, разнуздал жеребца и пустил пастись. До вечера оставалось еще много времени, и Федора разбирало нетерпение: что угодно, только не ждать. И он ходил взад-вперед по оврагу, сбивал плеткой прошлогодние, пересохшие стебли травы, кусал губы, сердито поглядывая на небо.

Время, словно пушистый котенок, игралось с солнцем, катило его, подталкивая лапкой, на запад, а порой останавливало, и тогда оно надолго повисало на одном месте, назло Светличному.

Но всему приходит конец, пришел конец и нестерпимому ожиданию Федора: чуть только стемнело, он вскочил на коня и поскакал назад к хутору.

Остановился под вишенником, прислушался. Во дворе было тихо, все будто вымерло, только в доме еще светились окна. Но вот и в них погас свет, и Федько привстал на стременах, вслушиваясь в тишину. Конь тихонько пофыркивал, мотал головой, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, и его нетерпение передавалось Федору, усиливало его волнение. Ему уже казалось, что Олеся раздумала, как вдруг стукнула дверь (этот стук отозвался в его сердце) и через двор, выбеленный ярким светом луны, висевшей прямо над головой, огромной, круглой, глупой, охваченной ненужным любопытством, через широкий двор, через казавшийся бесконечным дворище пробежала тоненькая сгорбленная фигурка с большим узлом за спиной.

Федора словно ветром сдуло с коня, он кинулся навстречу по вишеннику, схватил дивчину в объятия, прижал так, будто боялся, что Олеся раздумает.

Не выпуская ее из объятий, Федько молча повел Олесю к коню. Подсадил, подал узел, вскочил в седло и сам одной рукой прижал Олесю к себе, другой нетерпеливо дернул за повод, и конь понес их навстречу неведомому будущему, к которому они рвались оба, не задумываясь о том, каким оно окажется.

Еще по дороге к хутору, после стычки с Протасием, Федор обратил внимание на стожок перепревшей соломы, сиротливо стоявший посреди широкой степи, оставленный каким-то нерадивым хозяином на растерзание ветрам, дождям и снегу. Стожок осел, потемнел, расползся, так как, очевидно, не раз «занимали» из него солому проезжавшие мимо крестьяне, но Федору и не требовалось особенной роскоши, и, доехав до стожка, он свернул с дороги, погнал коня через поле.

— Федя, куда ты?

— Молчи! — сказал Федько, прижав ее к себе так, что у нее заболела грудь.

Олеся, предчувствуя недоброе, охваченная страхом, дернулась, завалилась на сторону. Конь всхрапнул и понес. Федор, стиснув зубы, злобно рванул за уздечку, остановил коня возле стога, соскочил, подхватывая дивчину на руки. Перед глазами у нее качнулось небо, разбежались испуганные отары звезд.

— Федя, что ты делаешь?! Ты же обещал!.. Федя, не надо!

Она забилась в его объятиях, бессильно затрепетала под его бешеными поцелуями…

Цыганским шатром прикрыла их ночь. Темными клочьями расползались в небе тучи, угольками раскиданного костра дотлевали звезды. Сумерки, серым пеплом присыпавшие землю вечером, теперь сгустились, потянуло холодом, над оврагами и буераками начал подниматься легкий белый парок — сонная земля дышала тысячами ртов, отдыхая после долгого, переполненного трудовыми заботами весеннего дня.

— Федя, как же так?

— Не ной.

— Ты же клялся… обещал обвенчаться… в церкви, с батюшкой.

— Глупая ты, глупая! Какой же я буду коммунист, если пойду под венец к попу?

— Так зачем же ты клялся?!

— Затем, что ты бы не поехала… И перестань плакать…

Наступило долгое обиженное молчание. В глубокой ночной тишине слышалось только, как пофыркивает конь, щипля молодую сочную траву, позвякивает пустыми стременами.

— Федя…

— Ну что? — Голос его звучал лениво, даже сонно.

— А бог?

— Бога нет, — глядя прямо в небо, ответил Федор.

— А люди?! Что люди скажут?

— А людей пускай черти заберут!

— Что ты такое говоришь, Федя!

— Замолчи!

Он снова обнял ее так, что кости захрустели, закрыл уста жарким поцелуем…

Разбитая, сломленная лежала Олеся с открытыми глазами возле Федора — он уснул, положив ей голову на плечо. Смотрела вверх, и небо светило ей глазами Федора, нависало над ней его смоляным чубом. И постепенно обиду и боль в ней сменила глубокая нежность к Федьку. И не было уже для нее во всем свете никого роднее, чем он, этот недавно совсем чуждый ей человек.

Она лежала, боясь шевельнуться, чтобы не потревожить его сон, а вокруг совершались уже новые деяния природы: откуда-то из туманных высот ночной птицей опустился ветер, повеяв прохладой, — и тотчас все ожило, задвигалось, заструилось. А ветер продолжал дуть неизменно, неутомимо, и Олесе казалось, что кто-то большой и темный схватил землю в руки и стал пить из нее ночную темень большими и жадными глотками.

Федор вздрогнул, потянулся, извиваясь всем телом, заморгал, глядя на Олесю сонными глазами.

— Ты чего?

— Ничего.

— Не замерзла?

— Нет.

— А отчего не спала?

— Тебя караулила.

— Чтобы не украли?

— Чтобы ты не простудился.

Только теперь Федько заметил на себе ее теплый платок, и в нем шевельнулось нежное чувство к ней.

— Чудные вы, бабы, — молвил он, обнимая Олесю.

Олеся страстно приникла, припала к нему, стала ласкать его непокорные волосы, целовать его небольшую, но сильную руку. А он, немного удивленный этим горячим взрывом чувства, еще крепче прижал ее к себе и уже не грубо, а скорее ласково повторил:

— Чудные вы, бабы!..

— Ты не бросишь меня? — немного погодя спросила Олеся.

— Да куда же тебя денешь?

— Гляди… А то и бог и люди тебя проклянут.

Федор ничего не ответил. Потянулся еще раз, порывисто вскочил, пошел ловить жеребца. А Олеся смотрела ему вслед и думала, что придется ей всего испытать в жизни с этим беспокойным, горячим как огонь муженьком!

Перевод А. Чесноковой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

С тех пор как Олеся сбежала с Федьком, мало что изменилось на хуторе Ивасюты. Все шло, как от деда-прадеда заведено, и никакие революции да катаклизмы, глухими отзвуками докатившиеся даже сюда, не задели крепких корней, которые пустил глубоко в землю род Ивасют.

Еще совсем недавно Оксен был тише воды, ниже травы. Со страхом просыпался, со страхом и ложился. Все ждал, что вот-вот придет со своими комбедовцами Ганжа и выбросит его из собственного двора на все четыре стороны. Клал на стол для показа, для чужого завистливого ока, такую буханку хлеба, что ее страшно было и в руки взять, — ость на ости, отруби на отрубях. Следил за тем, чтобы на столе не осталось и крошки другого, белого хлеба, который украдкой ели Ивасюты: а вдруг кого-нибудь принесет в дом нечистый, кто-то заскочит невзначай…

Для этого и пса держали на привязи. Не пес — медведь. Оскалит клыки — так смертью и повеет! Рявкнет осатанелым басищем — душа стынет! На что уж свои, и те остерегались становиться к зверю спиной. А Таня… О Тане нечего и говорить! До сих пор не может забыть, как расправился новый сторож с гончей собакой одного охотника, который забрел напиться воды. Пока гость благодарил хозяина за вкусную водицу, Ивасютин рыжий черт по-своему угостил его гончую — налетел, подмял, рванул за горло, и она боком-боком пошла, поливая горячей собачьей кровью утоптанный снег, а потом зашаталась и упала, гася в стекленеющих глазах жестокое зимнее солнце.

Хозяин несчастной гончей ветром вылетел из хаты. Прицелился, выстрелил в душегуба, который ярился на цепи, поднимаясь на толстые лапы, но господь не допустил, дробь пролетела стороной, а выстрелить второй раз помешал Иван. Выбежал из конюшни, наставил на разгневанного охотника выпачканные навозом вилы: попробуй еще раз — так и повиснешь! Охотник плюнул да и выскочил, бедняга, со двора: будьте вы прокляты с таким гостеприимством!

Таня так и не могла привыкнуть к этому, уже второму сторожу, потому что первый, которого два года тому назад привез Оксен, не прижился в их дворе. То ли потому, что Иван отрубил ему хвост, то ли еще какая горькая обида терзала собачью душу, только в ту же ночь новый поселенец перегрыз толстый ремень из сырца и махнул, горемычный, к прежнему хозяину.

Оксен запряг Мушку и, бранясь, поехал за беглецом. Вернулся только перед вечером: беглец-неудачник лежал связанный, как пленник, — хоть тотчас под нож.

— Привяжи на цепь, а то снова убежит, — приказал Оксен старшему сыну. — Будто у меня только и дела, что ездить за тридевять земель!

Увидев Ивана, пес зарычал, задергал окровавленным обрубком хвоста.

— Видишь, помнит! — рассмеялся Иван.

— Еще бы не помнил!

Как в этот раз удалось освободиться черному бунтарю, одному богу известно. «Не обошлось без нечистой силы», — рассматривал Оксен неповрежденную цепь, лежавшую возле будки. Рассердившись, кричал он на сына, а тот даже не пытался оправдываться: ведь хорошо помнил, что надежно привязал за кольцо, еще и подергал, проверяя!

— Снова пропал день! — сокрушался Оксен, запрягая Мушку. — И надоумил же меня черт взять эту нечистую силу, прости, господи, меня, грешного!

Привез беглеца еще раз. Теперь уже привязывали вдвоем — отец и сын. Протянули защелку в кольцо, прикрутили проволокой.

— Теперь только зубилом можно перерубить. Подохнет — не отвяжется!

Тогда пес принялся грызть цепь. Грыз днем и ночью с каким-то безумным упорством, только зубы трещали, и этот беспрерывный лязг железа никому не давал покоя, от него становилось жутко.

Таня выносила страдальцу еду — он даже не подходил к миске.

Оксен кричал на пса, но он словно оглох.

Иван несколько раз избивал его палкой, вырывал из крепко сжатой пасти цепь, но тоже ничего не добился.

Пес грыз и грыз, стирая зубы, раня десны, оставляя кровавую пену на звеньях цепи, точно это железо было его смертельным врагом и ему оставалось или перегрызть окровавленные звенья, или погибнуть.

Наконец Оксен не выдержал. На него подействовало не столько жуткое звяканье, сколько Танины слова. Еще раз запряг Мушку, бросил упрямца на телегу, повез к прежнему хозяину. Проще было бы отпустить, пускай бы сам бежал или подох по дороге, — так ведь деньги за него уплачены, ведь за деньги приобрел его, а не за какое-то там спасибо!

Хозяин долго не хотел принимать пса обратно, а тем паче возвращать деньги. Оксен устрашал его богом, хозяин напирал на совесть. Все-таки победил бог, хотя и пришлось Оксену понести убытки из-за отрубленного хвоста. «Ведь я вам давал собаку как собаку, а вы возвращаете черт знает что, даже стыдно смотреть!»

— Два рубля отрубил дурным топором! — упрекал Оксен Ивана, распрягая Мушку.

— Так разве же я знал!..

— А голова на плечах для чего?

Иван ничего не ответил. Изо всех сил дернул Мушку за уздечку, выводя из оглобель.

— Подергай, подергай мне! — погрозил Оксен. — Ишь какие умные стали, отцу уж и слова сказать нельзя!

До вечера не разговаривали друг с другом. Иван все время хмурился, пряча от отца сердитые глаза, Оксен обращался к иконам: видишь, боже, какие нынче дети пошли?

Только за ужином Иван первым нарушил тяжелое молчание:

— Что же, так и будем без сторожа?

— Тебя привяжем. — Обида на сына перекипела, улеглась, и он тут же добавил: — Завтра, если бог даст хороший денек, съездим к одному хозяину…

— А у него что, собачий питомник? — перебил отца Иван.

— Иван! — обжег непокорного сына осуждающим взглядом Оксен…

Вскоре во дворе Ивасют появился новый сторож — Бровко.

Этот не грыз цепь, не порывался удрать домой, как сел на цепь, так и начал наводить порядок. В первый день разорвал на куски кота. Ивана загнал в угол между кладовой и хлевом, зажал его так, что тот едва отбился от него лопатой. А вечером прокусил Алешке, который вынес ему поесть, руку.

Оксен даже не рассердился, увидев окровавленную руку сына. Хлопнул слегка Алексея по затылку, незлобиво сказал:

— Чего, дурак, лез? Не видишь, какие зубы!

Этому псу Иван уже и не собирался отрубить хвост. Потому что, пока такого схватишь за хвост, он и ногу тебе отгрызет! Вон как смотрит краснющими глазами! Вишь как оскаливает покрытые пеной клыки! Не зря хозяин сказал, чтобы остерегались, пока пес немного привыкнет. «Потому что шел вчера соседский Николай в новом галихве, чтобы похвастаться перед моей девкой… Все лето зарабатывал на это галихве, бедняга… Шел да и не дошел: у самого порога набросился на него этот дьявол да и полатал галихве сзади и спереди. Да так же, проклятый, постарался, что побежал парубок домой — весь иконостас на виду! Только поясок и уцелел, да кусок штанины над сапогом…»

Что же? Ивасютам только такой сторож и нужен. Ведь, слава богу, снова есть что стеречь, ибо новая власть, кажется, понемногу избавляется от своей ярости. Уже не хватает солидного хозяина за горло так, что тот только штанами трясет: «Берите, будьте вы прокляты, все, только отпустите душу на покаяние!» Не продкомиссарит по дворам и кладовым, забирая все под метлу: хоть сей, хоть не сей, все равно налетят осенью, как воронье, и выклюют все до единого зернышка.

Теперь, слава богу, навели порядок. Никто уже не лезет и не заглядывает в кладовые — сколько там засыпано и припасено. Отсеялся, сжал, смолотил, уплатил государству продналог, а остальное — дудки! Я тут хозяин, что хочу — продам, где захочу — куплю, сколько хочу — припасу, потому что сама власть, поумнев на голодном пайке, велит обогащаться. И не лезь ты ко мне, товарищ Ганжа, со своими голодранцами, теперь и на тебя найдется управа. Хочешь жить в мире — предоставь мне свободу делать то, что я сам считаю нужным. Вон прочитай, о чем нынче в газетах пишут: хозяин — основная хвигура на селе, хозяин, а не какой-то там голоштанник, который отродясь земельки своей не имел, не знает, чем она пахнет, а тоже — метит в господа да начальники!

И у Оксена, который уже было совсем упал духом в двадцать третьем году, который в отчаянии взывал к богу: «Спаси, защити, укажи!..» — который уже не знал, с какой стороны подойти к Ганже, лишь бы хоть немного умилостивить, задобрить его, понемногу-понемногу появлялась прежняя самоуверенность. Он уже отваживался надевать, идя в церковь, добротную синюю поддевку, а не старый, ношеный-переношенный пиджак, в котором работал у себя во дворе.

Особенно повеселел Оксен после того, как съездил в Яреськи, к всеукраинскому старосте, проезжавшему через Полтавщину.

Всеукраинский староста не ослепил их, как они ждали, царским величием, не ошеломил губернаторским высокомерием. Был в простом рабочем пиджачке, в вышитой красными и черными крестиками полотняной сорочке — ну самый обыкновенный тебе мужик! Встретил бы такого где-нибудь на улице — и не оглянулся бы. Пригласив их в вагон, староста угостил чаем, и они, осторожно держа тонкие стаканы своими заскорузлыми пальцами, вытирая шапками вспотевшие лбы, все присматривались да примеривались, выжидая удобную минуту, чтобы спросить о том основном, ради чего, бросив в горячую пору работу дома, приехали за много верст к этому вагону.

Хорошо понимая их мужицкую хитрость, Петровский, улыбаясь, с грубоватой откровенностью сказал:

— Вот что, мужики! Поезжайте себе спокойно домой и работайте! Никто вас не будет трогать.

Оксен возвращался домой именинником. Доехал до своего поля — не выдержал, слез, прошелся по озими, которая густой щетиной позеленила его ровные, как стол, десятины, присел, провел ладонью по молодым, пружинистым стеблям (ложись — не прогнется!), с жадностью вдохнул с детства знакомый и милый горьковатый запах согретой солнцем земли. А над ним простиралась, как бы позванивая кристальной прозрачностью, весенняя благодать. Зеленеющими нивами и небесной лазурью. Нетронутой белизной облаков и по-мальчишески робким дуновением ветерка. Дрожащим маревом у самого небосклона и золотистым теплом. И такой чарующей, такой бодрящей свежестью, что даже сердце замирает, в груди щекочет от легкой невольной радости!

Что бы, казалось, еще нужно Оксену! Вот твоя земля, твой труд, вон твой дом, твой уют, твоя жена и сыновья — твоя полная чаша, из которой, сколько ни пей, никогда не выпьешь все до дна. Живи — и будь доволен, трудись — и тебе хватит до самой смерти. И тебе, и детям, и твоим внукам, и правнукам. Не желай себе лишнего, не суши душу жадностью, не терзайся ненасытностью — живи, как завещал бог. Ведь ничего не возьмешь с собой в могилу. В тот тесный мир, где гроб — дом твой, в котором не повернуться, не подняться.

Ты слышишь, Оксен?

Не слышит. Не видит…

Совсем иное видится ему за этой весенней красотой, и Оксен уже бросает взгляд на ниву соседа (еще недавно его, Ивасютино, поле): вишь, половина под толокой, три года гуляет земелька, посеять бы пшеничку — рукой до колосьев не дотянулся бы! И уже нервными шагами измеряет поле с другой стороны (тоже еще недавно свое, а теперь того бедняка, у которого и коня за душой нет!): и тут уродило бы неплохо. Не взять ли с половины в аренду? «Если бог поможет, так оно и будет!» — совсем повеселел Оксен и, сняв шапку, осенил себя торжественным широким крестом, повернувшись на восток, где находится божий престол, где врата рая…

Что же, мертвому — мертвое, а живому — живое.

И, отстояв службу божью, идет Оксен в сельсовет добиваться, чтобы ему восстановили право голоса. Ведь какой он теперь кулак? У него столько земли на едока, как и у всех, — не больше и не меньше. Сам пашет и сеет, убирает и молотит, день и ночь в трудах, и, если у него в кладовой больше, чем у других, причиной этому вот эти мозоли на руках. Да расчетливость, да вера в бога. Потому что испокон века они, Ивасюты, вот так и накапливали богатство: крошка к крошке, щепочка к щепочке — недоешь, недопей, а что-то отложи в сундук. Все нажито честным трудом, собственным горбом, а не чужими руками.

— Не чужими руками? — переспрашивает Ганжа и переводит взгляд на свои изуродованные пальцы. Лежат они перед ним на столе, неподвижные, тяжелые, и Ганжа рассматривает их с какой-то болезненной задумчивостью. И все присутствующие невольно переводят взгляд на эти руки, и Оксен тоже не может оторвать от них глаз. — Честным трудом? — произносит Ганжа. Поднимает наконец голову, смотрит прямо на Оксена: неприязненной свинцовой сизью затянуты теперь его глаза. — Что же, может, и так… Может быть, и в самом деле твой род жил только честным трудом… Никого не эксплуатировал, не грабил… А мы, нечестивцы, беспричинно обижали тебя все эти годы. И тебя, и все твое святое и божье семейство… Жаль, что я неверующий, а то нарисовал бы с тебя, Оксен, икону и ежедневно молился бы на нее…

За спиной у Оксена, стоящего перед столом председателя, раздается едкий смех. «Ких… ких… ких…» — сдерживается дед Хлипавка, закрывая рукой рот. Сидит он среди других крестьян, заполнивших сельсовет, — кто по делу, а иной и просто так: язык почесать, послушать, что говорят умные люди, — и, плененный старческой любознательностью, забыл даже о своей шапке, упавшей с колен, топчет ее латаным валенком.

— Бог вам судья, Василий! — отвечает оскорбленно Оксен. — А я как перед Христом присягаю: никогда обществу зла не причинял!

— Э, не грешите, Оксен, не грешите! — вмешивается в разговор Иван Приходько. До сих пор он сидел в самом углу на корточках, опершись спиной о вытертую до рыжей глины стену, дымил цигаркой из «дайте, если вам не жалко» табака и даже дергался от желания подлить масла в огонь.

— И вы, Иван, тоже против меня! — укоризненно покачал головой Оксен. — Нет, по-видимому, бога в вашем сердце…

— А у вас он был? — вспыхнул Иван и выскочил, как задиристый петух, на середину комнаты. Остановился перед Оксеном и, указывая на него своим большим просмаленным табаком пальцем с черным надломленным ногтем, сказал: — Посмотрите, люди добрые, на него, какой он святой да божий! А лесок помните?!

— Какой лесок?

— Тот самый… Тот, что мы в четырнадцатом хотели обществом купить у пана… Кто нам свинью подложил? Может, забыли, Оксен?

Оксена бросило в жар. Он чувствует настороженное, враждебное отношение к нему мужиков и с запоздалым раскаянием ругает себя за то, что затеял этот разговор при людях. Но откуда он мог знать, что проклятый Иван вспомнит о лесе!

— Это для меня новость, — произносит Ганжа. — Расскажите-ка, Иван.

— Да что тут рассказывать! Хотели мы всем обществом купить у пана лесок, уже было совсем сторговались, а Ивасюта и подложил нам свинью… Пошел тайком к пану и подбросил ему лишнюю сотню. Пан и уступил ему этот лес. А обществу — шиш с маком! Еще и просил пана, чтобы об этом никому не говорил. А пан на следующий день нам все и выдал: «Покупайте теперь, люди, у Ивасюты, потому что я уже продал ему лес…»

Оксен уже не поворачивался в сторону говорившего. «Господи, когда это было, а они до сих пор мне глаза колют!.. Упаси меня, боже, от человеческой зависти!» Но вот из-за стола поднимается Ганжа, и теперь уже не поможет никакая молитва!

— Что же, люди добрые, может, в самом деле простим Ивасютам все кривды да и примем в нашу компанию? Батраков он не держал…

— Как это не держал! — даже подскочил Приходько. — А Христину забыли?

— Какую Христину! — Ганжа делает вид, что ничего не знает. — Какую Христину, Оксен?

— Побойтесь бога, Иван! — задетый за живое, поворачивается Оксен к Приходько, голос его дрожит от обиды. — Пускай вам бог простит, если вы уже и Христиной колете мне глаза!

— А кто же тогда у вас батрачил, если не Христина?

— Так она же моя родственница! — чуть не плачет Оксен. — Жена у меня тогда родила… надо же было кому-то помочь ей!

— А мы своим не очень-то помощников берем! — наседает на Ивасюту Приходько. — Вон моя… Еще и пот не высох после родов, а она уже за серп — и в поле. Чем же моя хуже вашей? Потому что не училась в гимназии, как легкий хлеб есть?

— Так то же панская кость! — насмешливо пробасил кто-то у порога. — Куда уж там нам, неотесанным…

— Панская кость! Ких… ких… ких… — неизвестно над чем смеется дед Хлипавка. — И скажут же люди!

— Что же, спасибо и за это, — тихо говорит Оксен. Брови у него дрожат, а под густыми пшеничными усами подергиваются уголки губ. — Шел я сюда с открытой душой, надеялся…

— И зря надеялся! — резко оборвал Ганжа. — Не для того мы свою кровь проливали, чтобы вот таким, как ты, врагам нашей власти, руку протягивать!

— Какой же я враг?

— Классовый!

— Это, стало быть, как на этой картинке, что в газете видел, — вмешивается дед Хлипавка. — С обрезом на боку да еще и со здоровенными зубами. А под ней так и написано: классовый враг, тоисть кулак…

— Где же у меня обрез?

— Да разве я говорю, что это вас нарисовали, Оксен! — тотчас нашелся что ответить дед Хлипавка. — То, видать, не из нашего и уезда, потому что на нем картуз городского хвасона. А у вас вон и картуз не такой…

Ганжа нетерпеливо машет на деда рукой, снова поворачивается к Ивасюте, сурово говоря:

— Вот что, Оксен… Советская власть дает тебе возможность жить — сиди и не рыпайся. Хотя я, честно говоря, давно бы вот таких, как ты, с корнем повырывал бы. Чтобы и на расплод не осталось!

— Благодарю и за это, — с горечью повторяет Оксен, оборачиваясь к крестьянам, надеясь найти у них поддержку. — Вот ты, Иван, разве не приходил ко мне когда-то занимать зерно, чтобы дожить до нового? Или ты, Микола, не снимал заискивающе передо мной шапку, увидя меня еще за три версты? А разве ты, Федор, не набивался мне в сваты?.. Так почему же вы все молчите? Скажите что-нибудь!

Но Иван, Микола, Федор сидят, словно их подменили. Один делает вид, что никак не зажжет цигарку, другой стал застегивать пуговицу, а она, проклятая, не лезет в узкую петлю, а Иван смотрит на Ивасюту так, будто у Оксена действительно такие зубы, как на рисунке в газете, да еще и обрез, нацеленный в его, Ивана, бедняцкое сердце.

— Пусть бог нас рассудит! — бросает словно в пустоту Оксен и выходит из сельсовета.

В сенях долго ищет щеколду, а вслед ему злорадно повизгивают заржавевшие, испокон веку не смазываемые петли. И Оксену так захотелось хлопнуть изо всех сил этими сельсоветовскими дверьми, что на руках даже мускулы напряглись, но он сдержал себя, по старой привычке призвав в свидетели бога: «Господи, прости мне все мои прегрешения, как я прощаю врагам своим все мои муки!» — и тихо прикрыл дверь.

Шел через село, по узкой, извилистой улице, мимо плетней, ворот, перелазов, мимо дворов с хатами, кладовыми, овинами, садами, и было у него такое чувство, словно оказался в чужой, неведомой стороне, словно все люди, все живое убежало, спряталось от него, чужого пришельца, а теперь следит за ним сквозь щели полными недоверия глазами. И Оксен не мог скрыть от этих недобрых всевидящих глаз всего, что творилось у него на сердце: был словно на ладони, был ярко освещенный солнцем, был как голый.

Только оказавшись в поле, немного пришел в себя Оксен. Остановился, снял картуз, вытер горячей, сухой ладонью вспотевший лоб, подставив порывистому весеннему ветру пылающее лицо. Ветер охлаждал его голову и щеки, холодил грудь, но не мог унять обиды, которая жгла сердце, хватала за горло, била в виски горячей темной кровью.

Не мог!

И тут чуть ли не впервые после того, как Олеся убежала с хутора, Оксен недобрым словом вспомнил свою сестру, а вместе с ней и озорного брата своей жены. Прежде если и переживал из-за непутевой сестры, то лишь потому, что она, нарушив обычаи, невзирая на бога и людей, убежала с этим бродягой — необрученная, невенчанная, покрытка покрыткой.

Долго Оксен не забудет стыда, который пришлось ему испытать во время богослужения вскоре после побега Олеси с хутора. Как только он вошел в церковь, все тотчас повернулись в его сторону, словно не тот вероотступник, а он, Оксен Ивасюта, увел девушку из родного дома! Стоял — боялся оглянуться, молился — прислушивался к злорадному шепоту кумушек, который звучал над его головой, злыми гадюками заползал в уши. «Вон он…» — «Вон, кума, вон! Святые да набожные, а что вытворяют!..» — «В тихом болоте, кума, в тихом болоте…» Стискивал зубы и ловил себя на том, что вместо молитвы проклинал сестру и Федька.

Что же, пришлось испить и сию горькую чашу, которую послал ему господь бог. Испить покорно и безропотно, как подобает верному рабу божию, искреннему христианину. Там зачтутся ему все муки, там, а не тут, на этой многогрешной земле!

И, смирившись в душе, снес Оксен и этот позор. Даже не упрекал Таню братом, хотя имел на это право.

«А тебе, сестра, захотелось уйти — иди себе, и пусть нас с тобой, сестра, бог рассудит. Только не жди от меня ни моего благословения, ни приданого, ни поддержки!»

На этом бы и успокоился Оксен, если бы не беременность Тани. Ведь из дома ушла не просто сестра. Ушли неутомимые рабочие руки, на которых держалась большая половина хозяйства Ивасют. И свиньи да овцы, и коровы, и куры да гуси, и уборка, и стирка, и другая работа в доме и возле дома — все это теперь должно было лечь на слабые плечи Тани.

Не день и не два ходил и вздыхал Оксен, глядя, как вертится Таня, стараясь всюду успеть, со всем справиться. С петухами поднимается с постели и на заре ложится — не ложится, а падает на кровать в изнеможении, а порой даже сонная вскакивает с постели, порываясь доделать то, что не успела в течение дня. Он видел, как увеличиваются у нее синие круги под глазами, как осунулось, покрывшись восковой бледностью, лицо, как с каждым днем ей становится все труднее и труднее наклоняться или поднимать что-нибудь, — и его охватывала жалость к ней. Все чаще вздыхал и крестился, обращаясь к иконам, к Иисусу Христу, который не сводил с него укоризненных, выжженных вечным страданием глаз.

В больших, окаймленных синими тенями глазах Иисуса он видел укор. Ведь кто же, если не бог, мог заглянуть глубоко в душу Оксена, увидеть то, в чем он себе не признался бы никогда. Жалость к жене переплеталась с колебаниями, с боязнью. Хотя Оксен знал, что придется кого-то нанимать в помощь, но все еще не решался, все откладывал со дня на день, боясь, что скажут Ганжа и все голодранцы, когда он приведет во двор наймичку. Но хочешь не хочешь, страшись не страшись, а должен что-то делать. И однажды Оксен запряг Мушку и уехал куда-то, никому ничего не сказав.

Возвратился только через день, поздним декабрьским вечером, рассыпавшим по холодному небу, словно льдинки, колючие звезды. Ввалился в дом, весь окутанный холодным белым паром, сдирая сосульки с влажных усов, и весело сказал жене:

— А погляди-ка, Таня, кого я тебе привез!

И Оксен вытолкнул вперед из белесого тумана небольшую фигурку в длинном, с чужого, взрослого плеча кобеняке, с неестественно большой головой, повязанной огромнейшим платком, так что трудно было и разобрать, где у этой головы лицо, а где затылок.

— Вот твоя хозяйка, — между тем продолжал Оксен, подталкивая к Тане эту смешную фигуру. — Слушай ее, уважай, тогда бог и люди будут любить тебя.

Гостья робко подняла голову, и из покрытого изморозью узкого отверстия на Таню испуганно посмотрели черные, блестящие, настороженные, как у маленького напуганного зверька, глаза. «Кубусь!» — так и ахнула Таня, вспомнив дикую белку, которую еще в детстве принес в дом Федько.

Где он ее взял, так и осталось тайной. «Выменял», — кратко объяснил Федько сестрам и принялся строить для нее клетку с колесиком. Но колесу так и не пришлось вертеться, потому что белка была совсем не похожа на своих подвижных сестер. То ли она была больна, то ли очень напугана, только она забилась в угол клетки и не вылезала оттуда. Свернувшись маленьким клубочком, настороженно и испуганно поблескивала своими черными, как капли смолы, глазками на каждого, кто подходил к ней.

Старшая сестра окрестила белочку Кубусем, и это имя так и осталось за зверьком. Было в нем что-то заморское, дикое, не наше — одним словом, Кубусь, да и только!

Кубусь, не оправдав Федьковых надежд, вскоре исчез, а Тане еще долго снился пушистый комок с блестящими черными глазками…

Девочка опустила голову. Стояла в тяжелом кобеняке, расставив руки, — продрогла, очевидно, до костей, но боялась даже пошевельнуться. И Таня, охваченная чувством жалости к ней, стала раздевать свою новую помощницу.

Сняла кобеняк, размотала платок, а под ним был еще один, которым она была перевязана под рукавами старой фуфайки, — освобождаясь от этих одежд, гостья на глазах худела, становилась все меньше, даже Алексей удивленно вытаращил глаза.

— Да она же еще совсем ребенок! — воскликнула Таня.

— Ничего, она работящая, — успокаивал жену Оксен, который тоже разделся и теперь бил сапогом о сапог да потирал озябшие руки. — Да она не так уж и мала, тринадцатый годок пошел девке, где-то уже сваты утаптывают стежки…

— Как же тебя звать? — полным сочувствия голосом спросила Таня.

— Христина, — чуть слышно ответила девочка, что-то рассматривая у себя под ногами.

«Боже, зачем он привез этого ребенка? Что я буду делать с ней?»

Таня смотрит на тонкую, как стебелек, фигурку с неразвитыми плечами, на худые ручонки и никак не может поверить, что Оксен всерьез нанял эту девчушку.

— Что же ты умеешь делать?

— Что скажете, — еще тише ответила Христина.

— Ну, хватит уж вам! — нетерпеливо прерывает Оксен. — Давай, Таня, есть, — хоть согреемся с мороза.

Сели к столу, усадили и Христину. Так с деда-прадеда заведено у Ивасют: батрак не батрак, а харч для всех один. Ибо поест хорошо человек — лучше и работать будет. Ешь до отвала, трудись до пота. Да и на работу нанимая, когда-то смотрели, как человек ест. Прежде всего сажали за стол. Если он тянет ложку в рот, как мертвый, или жует, как корова на водопое, так и работать будет. Гони такого в три шеи, чтобы и духу его не было! А ест, как молотит, что не успеешь и миску поставить, а он уже ложку облизывает и благодарит бога, — вот такого смело бери в наймы! За таким работником не пропадут сытные хозяйские харчи, окупятся сторицей.

Девочка не разочаровала Оксена: вначале стеснялась, но голод не тетка, и она стала уплетать за обе щеки.

Поели борща, Таня поставила в большой миске горячее мясо. Оно было вынуто из борща, порезано на кусочки, посыпано солью. Христина жадно втянула в себя воздух, первой протянула худенькую ручку к миске. Иван, сидевший рядом, тут же влепил ей в лоб звонкий щелчок — даже голова качнулась у девочки.

— Куда первой лезешь? Ишь какая мясоедка!

Христина, выронив кусочек мяса, отдернула руку, точно ожегшись, съежилась, втянула голову в плечи и замерла.

— Иван! — строго окликнул Оксен.

— А я разве что?

Оксен лишь пожевал губами, не зная, что сказать. Иван правильно проучил: попусти — всегда первой будет лезть в миску, не дожидаясь старших. Но ему не хотелось ссориться и с Таней: сегодня Оксен был в особенно хорошем настроении. Поэтому он укоризненно бросил старшему сыну:

— Не мог просто сказать! — И к Тане: — Давай, Таня, закончим ужин, потому что без тебя и мясо не мясо.

— Я уже сыта, спасибо.

— Ну, сыта — и хорошо. А мы с Христинкой намерзлись, вот и едим за четверых. Бери, дитя, ешь да учись, как вести себя за столом. Попала в нашу семью — по-нашему и жить будешь. Уважай, слушай старших, бойся бога, и никто тебя, дитятко, не обидит…

Поужинали. Мужчины вышли в соседнюю комнату, Таня осталась наедине с Христиной.

Девочка прижалась в уголке, возле полки с посудой. Когда Таня подошла к ней, она испуганно вздрогнула, повернув к ней свое заостренное личико. Светлые волосы ее были заплетены в тонкую косичку и перевязаны белой ленточкой.

— Мама заплетала? — ласково прикоснулась Таня к ее косичке.

— Сама…

— Почему же не мама?

— Мама умерли…

Таня помолчала, потом спросила:

— А где твой отец?

— И отец умерли…

— Кто же у тебя остались?

— Тетя.

— Тетя… — задумчиво повторила Таня.

И ей припомнилась печальная песня, которую пел слепой лирник. В этой песне рассказывалось о рано осиротевших детях, которые зовут не дозовутся, просят не допросятся вернуть им маму.

Ой, прийшли маляри

Із чужого краю

Малювати неньку

На білій стіні.

Змалювали очі,

Змалювали брови,

Та не змалювали

Тихої розмови…

И Таня провела рукой по Христининой головке, тихо вздохнула.

— Что же поделаешь, Христина… На то божья воля…

Потом они мыли посуду. Оксен точно в воду глядел: девочка оказалась проворная — миски так и мелькали в ее тонких ручонках. Пока Таня ставила посуду на полку, Христина успела и стол смыть и комнату подмести.

— Будешь спать на лавке, — сказала Таня, когда они управились с делами. — Лавка широкая, не свалишься.

Она постелила ей кожух Оксена, сложив его вдвое, и ушла в светлицу.

Оксен в одном нижнем белье стоял на коленях перед иконами, творил молитву. Согнулся в земном поклоне, касаясь лбом пола, осветил жену большой дырой в рваных кальсонах… Оглянулся, ласково сказал:

— Довольно уж тебе, Танюша, возиться. Помолись и ложись спать.

Она молча подошла к постели, взяла белую подушку.

— А это кому? — оторвался от молитвы Оксен.

— Христине.

Оксен только крякнул, но ничего не сказал. Таня постояла-постояла, вызывающе глядя на мужа, который, снова устремив свой взгляд на иконы, беззвучно шевелил губами, и неожиданно спросила тоненьким, как бывало в детстве, когда ее обижали, голосом:

— Тебе жалко, да?

Но Оксен, очевидно, понял, что творится с женой, ибо ничего не ответил, а только слегка помахал растопыренными пальцами: не мешай, разве не видишь, что сейчас мне не до земных дел!

Таня, уложив спать Христину, вернулась в светлицу.

Оксен еще не спал, хотя уже забрался под одеяло. Наспех пробормотав молитву, Таня легла с края, стараясь не прикасаться к телу мужа: это у нее уже вошло в привычку.

Лежала на спине, утомленная домашней работой, которой не было ни конца ни края, которая тянется изо дня в день, месяцы и годы серой, однообразной лентой… И чем усерднее Таня будет перебирать натруженными руками эту ленту, не щадя сил, тем ближе будет подползать к ней печальный тот дом, в котором она наконец обретет покой.

Таня лежала и глядела усталыми, глубоко запавшими, окаймленными синими кругами глазами в белый низкий потолок, а ее большой живот поднимал вверх одеяло, — там настойчиво билось, готовясь к появлению на свет, ее первое дитя. Оно ни с чем не хотело считаться, упорно стуча в стены материнского лона, порываясь к злым и добрым людям, к злым и добрым деяниям, чего ему не обойти и не миновать на коротком или долгом жизненном пути.

Таня прислушивалась к этому требовательному твердому комочку, который зародился в ней от нелюбимого, насильно данного ей мужа, и она не испытывала светлой, трепетной радости от будущего материнства, которая пронизывает каждую женщину, помогает ей переносить ужасные родовые муки. Она испытывала только страх перед этим неизвестным, которое неумолимо надвигалось, приближаясь с каждым днем, с каждым часом. И темное, тяжелое, печальное предчувствие неминуемой смерти…

Однажды Таня попросила Оксена:

— Когда я буду рожать, привези мою маму. Я хочу умереть у нее на руках.

Оксен тогда сильно разгневался, сказав, что произносить такие слова большой грех, устрашал ее богом, но Таня не могла себя перебороть и все умоляла, чтобы он поехал за матерью, когда она будет рожать.

Второй раз она разбудила его ночью.

— Смотри, если я умру, не обижай моего ребенка. Я и с того света не буду сводить с него глаз.

Серьезно обеспокоенный, Оксен собирался уже вести жену в церковь и заказывать молебен, чтобы очистить ее голову от греховных помыслов, но Таня больше не заводила с ним разговора об этом…

Оксен все еще ерзал рядом. Очевидно, что-то мучило его, не давало уснуть и в конце концов заставило сказать:

— Таня, ты не спишь?

Теперь он повернулся к ней лицом, дышит прямо в ухо.

— Не сплю, — холодно ответила Таня, повернув к Оксену голову, и посмотрела на него. Смотрит так, словно впервые увидела рядом с собой этого чужого, незнакомого ей мужчину.

Могильной скорбью веет от тусклого света лампады, от невыразительных лиц богов и святых, от немых темных углов и черных окон, от белого, напоминающего саван одеяла, поверх которого лежат Танины руки. Словно за окаменевшими окнами, во всем мире не осталось ничего живого — все вымерло, все истлело и рассыпалось в прах. Да и они уже давно не живые по-настоящему: лежат, ведут никому не нужный разговор.

— У тебя ничего не болит?

— Ничего.

— А почему же ты такая?

— Такая, как всегда.

Равнодушные, холодные ответы Тани способны хоть кого заморозить, вывести из себя. Оксен давно бы уже умолк, повернулся бы к жене спиной, если бы не то, что тревожило его, не давало ему покоя. И Таня прямо спрашивает его:

— Говори, что тебе надо. Потому что мне очень хочется спать.

Оксен начал издалека: вот какие нынче дети, как трудно их воспитывать, держать в повиновении перед старшими, в страхе божьем, как легко испортить их, потакая им.

— Что я твоим детям! — перебивает его Таня. — Что я для них!

— Не о них, Таня, не о них речь, — быстро отвечает Оксен и снова изворачивается вокруг да около, пока Таня не начинает понимать, что речь идет о Христине.

«Ведь оно еще малое, глупое, неразумное, его надо держать в повиновении и строгости; не следует его баловать, ведь мы, Таня, должны заменить ей родителей…»

— Отобрать подушку? — презрительно спрашивает Таня, не спуская с мужа глаз.

— Какую подушку? — нарочито удивленно спрашивает Оксен.

— Ту, из-за которой стонал, когда молился!

— Пусть тебя бог простит, если ты такое могла подумать! — оскорбленно захлопал глазами Оксен.

Однако Таня в этот раз не дает ему спрятаться за бога:

— Так забрать подушку? Забрать?..

Оксен, ошеломленный таким неожиданным взрывом, не нашелся сразу что ответить.

— Только тогда и я лягу рядом с Христиной на лавке! Без твоих подушек и кожухов!..

Несколько дней Оксен вздыхал, обращаясь к иконам: «Видишь, боже, что мне приходится терпеть!» — разговаривал смиренным, тихим, как у больного, голосом. А в воскресенье, возвратившись из церкви, подошел к жене:

— Прости меня, Таня, если я чем-нибудь провинился перед тобой!

— Бог простит, — заученно ответила Таня.

Спустя неделю, когда Христина немного освоилась в новой среде, Ивасюты собрались в гости к отцу Виталию. Таня давно уже хотела повидаться с сестрой, но Оксен все откладывал поездку. «Вот найдем наймичку, тогда и поедем. На кого же мы оставим хозяйство?»

Выезжали на рассвете. Оксен еще с вечера приготовил мешок крупчатки, три куска толстого, в две ладони, сала: на рождество закололи десятипудового кабана, едва выволокли из хлева.

Было серое, окутанное облаками утро. Протаптывая выпавший за ночь снег, Алешка побежал открывать ворота, а Иван шел рядом с санями, с хмурым видом слушая отца.

— Последи за бычком, — приказывал Оксен, сдерживая кобылу. — Что-то он вчера слюну пускал. Не приведи бог захиреет!.. Да когда будете носить сено, не раструшивайте его по дороге. А то после вас хоть стог складывай…

— Это Алешка, — перебил Иван.

— А ты для чего? Слава богу, уже и меня перегнал, женить пора…

— Еще что?

Оксен даже передернулся от такой неучтивости сына, но сдержался. Тем более что Таня шепнула на ухо:

— Скажи, чтобы не обижали Христину.

— Девочку, смотрите мне, не обижайте, — послушно повторил Оксен, готовый угодить жене. — Она еще не привыкла как следует, так ты рукам воли не давай. Слышишь, Иван?

— Да слышу, — нехотя ответил тот, глядя куда-то в сторону.

— Ну, оставайтесь здоровы.

— Поезжайте с богом.

И, не дождавшись, пока отец с мачехой скроются с глаз, Иван набросился на Алешку, который по глупости решил кататься на воротах:

— Ты что, ворота хочешь поломать? — Да трах брата кулаком по затылку.

Алешка так и полетел лицом в снег.

— Поплачь мне, поплачь! Я тебе не отец, мигом соплю собью! А ну, иди за сеном, — слышишь, вон скотина ревет голодная!

Войдя в дом, набросился на Христину:

— Спала, что ли? Почему до сих пор хата не подметена? Это тебе не свинарник!

Вечером Иван начал собираться на гулянье. Надел новые юфтевые сапоги со скрипом, чтобы слышно было за версту — хозяйский сынок идет, а не какой-то голодранец! Набросил на плечи короткий кожушок, надел набекрень высокую шапку (этой шапке сейчас цены нет, целое состояние на голове, а не шапка!), зачесав перед этим на лоб смоляной, как воронье крыло, чуб. Постоял перед маленьким, вделанным в стену зеркалом, поводил широкими плечами, поиграл суровыми бровями, которые изгибались над молодыми блестящими глазами, и довольно улыбнулся.

Зимний вечер встретил Ивана чистым небом. Тучи неизвестно куда исчезли. Было морозно, звездно, тихо. Иван вышел по плохо наезженной, заснеженной дороге на бугорок, и перед ним, выглядывая из-за высоких сугробов, замелькали далекие огоньки.

На подходе к селу к Ивану присоединились еще трое парней из хуторов, и все они вместе настороженно зашагали по улице. С той поры как появились хутора, между хуторскими и сельскими парнями непреодолимой стеной залегла вражда. Не раз и не два сходились они в кулачных боях, поливая кровью утоптанный снег или поднятую пыль, а когда входили в раж, выдергивали из плетней колья. И так бывало, что ни одного кола в плетнях не оставалось. Выйдет хозяин утром после такого побоища на улицу и за голову берется, проклиная парней:

— Леший бы взял этих парубков! Чтобы им руки скособочило, весь плетень поломали!

Хуторские шли на гулянье в село, а сельские — на хутора, как солдаты во вражеский стаи, только толпой, чтобы дать отпор. А если поймают одного, изобьют так, что будет почесывать ребра, бедняга, до новых веников. Или свяжут руки за спиной, набьют полные штаны жгучей, как кипяток, крапивы и отпустят домой: беги, парень, и не оглядывайся! И мчится, несчастный, галопом, и уже не думает ни о гулянье, ни о посиделках, ни о кареоких красавицах, которые вскружили голову и заманили в сети…

— Куда пойдем? — спросил Иван, когда уже прошли большую часть улицы.

— К Хвеське. Она вчера свежей самогонки сварила.

— А деньги у кого есть?

— А мы в долг.

Непьющий Иван, поколебавшись, согласился: не хотелось отставать от компании. Свернули в ближайший переулок и направились к самогонщице, которая ухитрялась гнать святую водицу так, что еще ни разу не попалась. У нее, кстати, была и «нейтральная территория»: кто бы к ней ни пришел, пили тихо и мирно, а старые счеты сводили уже на улице. А кто затевал драку в хате, Хвеська тотчас учила уму-разуму — била толстой скалкой по голове, — и смутьяну было уже не до драки.

Миновав несколько хат, парни вдруг остановились. Впереди, посреди улицы, что-то неподвижно чернело — свинья не свинья, бревно не бревно. Осторожно, оглядываясь по сторонам (не придумали ли какую-нибудь ловушку пакостные селюки?), подошли. Человек! Усатый крестьянин в смушковой шапке, в поддевке, пьяный в стельку, раскинув руки и ноги, громко посвистывал носом.

— Ишь, как посвистывает! — засмеялся самый младший из парней, Василь.

— Да это же дядька Микита! — воскликнул другой парень — Микола, узнав своего дальнего родственника.

Парни остановились, не зная, что делать дальше — идти к Хвеське или подобрать пьяного, чтобы не замерз.

— Далеко они живут? — поинтересовался Иван. — На той стороне.

— Это пока донесем, так и к заутрене зазвонят!

Иван постоял еще немного, потом наклонился, взял пьяного под мышки.

— А ну-ка, поддайте…

Взвалив мужчину на плечи, согнувшись под тяжестью, потащил его, прижимаясь к плетню.

— Ты куда?

— Бросим его в хлев… Василь, тут недалеко твоя тетка живет, беги придержи собаку, чтобы не лаяла.

Василь, рад стараться, побежал вперед. Иван, как буйвол напрягая шею, тащил пьяного родственника Миколы, а парни помогали ему. Пока донесли, Иван вспотел, хоть выкручивай! Прижав пьяного спиной к плетню, осторожно заглянули во двор. Там Василь, придерживая за ошейник собаку Котька, махал рукой — не бойтесь, мол, идите!

Утаптывая глубокий снег, Иван пошел напрямик, потом остановился посреди двора, огляделся. Слева темнел хлев, прямо перед ним, низко надвинув снеговую шапку, стояла длинная собачья будка с круглым отверстием вместо дверцы. Иван посмотрел на будку, потом на родственника:

— Лучше сюда.

— Не пролезет, дыра малая.

— А мы через верх…

Давясь смехом, парни подняли будку, отнесли ее к овину. Долго возились, отрывая кольями верхние доски, потом приволокли пьяного Микиту, который, отбиваясь ногами, звал какую-то Варьку, осторожно опустили его на дно будки, согнув ноги в коленках, чтобы влез. Микита поерзал, удобнее укладываясь, подложил руку под голову и пробормотал:

— Укрой меня, Варька… А то, ей-богу, петь начну…

— Прибивай! — скомандовал Иван.

Падая от смеха, прибили доски, отнесли будку, ставшую в два раза тяжелее, на свое место. Насыпали сверху снегу, чтобы не бросалась в глаза, собрались уходить.

Но Ивану этого было мало:

— Спусти с цепи Котька.

— Зачем?

— Я привяжу Микиту. Пусть, когда протрезвится, полает.

Василий послушно снял с собаки ошейник, подал Ивану. Тот просунул руку в дыру, накинув цепь на шею мужика, замкнул кольцо, цепь черной лентой протянулась к натянутой проволоке — ни дать ни взять собака в будке!

— А теперь айда. Пускай спит на здоровье.

Выбежали со двора, оглянулись. Котько подошел к будке, понюхал, залаял. Лаял упорно и зло, и Василий сказал:

— Сейчас кто-нибудь выйдет.

В хате действительно блеснул огонек, осветилось темное окно, потом звякнула щеколда сенных дверей. Парни присели на корточках под плетнем — только шапки их торчали, словно перевернутые кувшины. В наброшенном на плечи кожухе, в нижнем белье, на пороге показался хозяин. Постоял, зевнул, почесал под мышками, сходил по нужде в снег. Только тогда крикнул на Котька, который, увидев хозяина, залаял еще сильнее, люто наскакивая на будку.

— Цыц, чтоб ты сбесился!

Котько послушно умолк, подбежал к хозяину.

— Ты смотри, отцепился! — послышался удивленный голос. — А ну, на место!

Ухватив пса за лохматый загривок, хозяин потащил его к будке. Не отпуская собаку, взял цепь, потянул к себе.

— Что за наваждение!

И еще раз изо всех сил потянул на себя цепь.

— Спа-си-и-те, душат! — раздался страшный голос из будки.

Мужик так и повалился в снег. А будка уже ходуном ходила, с отчаянием взывая к зимней ночи:

— Спасите, убивают!!

Корчась от смеха, парни, пригибаясь за плетнем, дали дёру, подальше от беды. Теперь уже раздавалось два голоса, один глухой: «Спасите!» — второй звонкий: «Караул!»

— Побежали дальше, а то сюда все село сбежится! — весело воскликнул Микола.

Только на околице села Иван остановился, присмотрелся, присел: кто-то бежал прямо на них. Парни перескочили через плетень, притаились, стараясь разглядеть, кого это несет нечистая сила. Узнали по шапке, фронтовой, со светлым верхом, да по длинной шинели. Только у одного человека во всем селе были такие шапка и шинель, и вот он бежал прямо на них, услышав, очевидно, отчаянные вопли мужиков.

Иван, забыв обо всем на свете, подогреваемый местью и ненавистью, вскочил, стал выдергивать из плетня кол…

Девушка, еще летом часто снившаяся Володе, постепенно завладела его горячим комсомольским сердцем, до конца преданным мировой революции. И, сказать бы, была бы какой-нибудь заморской павой, о которой люди потом скажут: «Хотя и шею свернул, зато с хорошего коня. С такого и упасть не жаль!..» А то ведь девчонка как девчонка: бровки, и носик, и губы, и глаза — все как положено в шестнадцать лет. Да разве у других девушек нет этого? Есть, ей-богу, есть, и живут к тому же ближе, а эта забралась на дальний хутор, за семь верст, утаптывай, Володя, глубокий снег зимними ночами, меси, Володя, мягкий чернозем осенью, словно каторжник, да еще и остерегайся, чтобы никто не увидел, не разнес худую славу по всему селу.

И месит Володя липкую грязь, утаптывает Володя глубокий снег, идет Володя на хутор, а там ждет его, спрятавшись за овин, чтобы, не дай бог, не заметили родители, эта некомсомольская девушка.

— Володя, ты?

— Да, я…

Подходит не спеша, так, словно шел мимо да и заглянул случайно, услышав голос девушки, и подает руку. Марийка робко тычет ему свою ладонь (никак не научится, ведь испокон века парень не подавал руку девушке!), глядит на Володю сияющими, ясными глазами.

— Как ты дошел?

— Да как… — отводит в сторону глаза Володя. — Снегу в этом году… Все овраги занесло: как вскочишь — прямо с головой!

— Давай я тебя хоть обтрушу… — Голос Марийки дрожит от нежности.

— Не надо, я сам, — хмурится взволнованно Володя. Снимает шапку и начинает смахивать снег с фронтовой отцовской шинели.

— Ты не озяб? — беспокоится Марийка, не сводя с Володи преданных глаз. — А то, может быть, пойдем в сени? — решается она на отчаянный шаг. — Отец и мать уже спят…

Володю тотчас бросает в жар. Он хорошо знает, что делают в темных сенях и овинах парни с девушками! Но разве он не поклялся бороться с этими буржуазными пережитками, с этой дикостью, порожденной предрассудками? И, стараясь не глядеть на Марийкины обольстительные губы, говорит, что ему хорошо и тут.

— Как знаешь, — немного обиженно говорит Марийка. Поднимает вверх лицо, ловит глазами мечтательный свет звезд. — Смотри, Володя, какие сегодня яркие звезды!

— На мороз, — солидно отвечает Володя.

— А может, на чью-то любовь?

Володя смущенно откашливается, зачем-то снимает шапку, потом снова надвигает ее на самые глаза: несказанно прекрасное сейчас у Марийки лицо, освещенное то ли звездами, то ли месяцем, то ли каким-то вдохновенным чувством! И он, чтобы как-то побороть свое смущение, начинает рассказывать Марийке о сельских новостях: о Ганже, о недавнем собрании, о своих комсомольских делах.

— Скорее бы нам открыть сельский клуб. Очаг культуры… А то что — сойдутся на посиделки, обнимаются, целуются, противно смотреть!.. Нет того, чтобы почитать какую-нибудь политическую брошюру, газету, послушать лекцию…

Потом он умолкает, несколько удивленный тем, что Марийка не говорит ему ни слова в ответ. Стоит глядит в степь, словно ждет еще кого-то. Тогда Володя достает часы, бряцает крышкой, долго смотрит на циферблат, стараясь разглядеть, который час.

— Мне уже пора.

Марийка молчит.

— Так я пошел.

Марийка словно и не слышит.

Володя дергает девушку за рукав:

— Ты слышишь? Я ухожу!

— Ну, иди, — как-то равнодушно отвечает Марийка.

Теперь очередь обидеться Володе. Решительно надвигает на лоб шапку и сухо бросает:

— Тогда до свидания.

— До свидания, — мертвым эхом звучат слова девушки.

— Так я уже пошел…

Володя переступает с ноги на ногу, утаптывает снег, наконец, совсем обидевшись на Марийку, поворачивается к ней спиной и уходит со двора.

— Володя!

Володя вздрагивает от неожиданности: девушка, точно привязанная к нему, идет за ним. То ли ясный месяц ее заколдовал, то ли звезды наворожили, только Марийка сегодня сама не своя: стоит глядит на него большими глазами, глядит так, что Володя, окончательно растерявшись, снова снимает шапку, словно собирается молиться.

— Ты же завтра… придешь? — спросила она. И вдруг стремительно обняла его за шею, прильнула своими холодными, твердыми губами к его раскрытым устам.

Заскрипела калитка, промелькнула фигура, — только что была тут Марийка, и уже нет Марийки! Лишь синие тени таинственно бродят по заснеженному полю да бесстыдный месяц открыто насмехается над Володей. А он, ошеломленный, даже не догадался догнать ее. Стоял с непокрытой головой под звездным небом, и ему казалось, что все это привиделось. Что не было ни Марийки, ни ее неумелых губ… Потрогал свои губы, словно проверяя, не оставила ли Марийка на них что-нибудь, потом натянул шапку и подошел к двору.

Долго стоял под воротами, надеясь, что Марийка выглянет в окошко и еще раз выйдет к нему. Но Марийка, видимо, и не собиралась подходить к окну: темные окна смотрели на Володю таинственно и даже несколько насмешливо. Он радостно помахал им рукой и пошел домой.

Уже на околице села не выдержал, побежал, широко размахивая руками. И когда увидел перед собой вздыбленную фигуру, которая неожиданно выросла слева, возле плетня, с высоко поднятым колом в руке, не успел даже испугаться…

Засвистел кол, блеснуло-хрустнуло что-то в голове. Володя полетел в черную пропасть, которая разверзлась у него под ногами…

Иван еще стоял, бессмысленно водя глазами. Пришел в себя только тогда, когда перетрусившие парни перепрыгнули через плетень на улицу. Швырнул кол и сам перескочил через плетень.

Володя лежал лицом вниз, выбросив далеко вперед руки, словно тянулся за шапкой, которая чернела поодаль на снегу. «Убил!» — и у Ивана стали подкашиваться ноги. Схватился за плетень, огляделся — вдоль улицы перепуганными зайцами скакали дружки. «Убегают, гады! Бросают!..» Заскрежетал зубами, оттолкнулся от плетня, бросился следом за ними.

Пока догонял дружков, немного пришел в себя, даже стал сожалеть, что не снял у этого нехристя часы. Часы ведь золотые, им и цены нет! А так — кто-то наткнется, «попользуется»…

Остановились за селом, на холме. Постояли, со свистом втягивая в разгоряченные груди холодный воздух. В селе было тихо. За ними никто не гнался, никто не кричал. Умолкли даже мужики, — очевидно, охрипли.

— Смотрите же! — предупредил Иван. — Ляпнет кто — все в допр сядем!

На следующий день Иван ходил сам не свой: ему все казалось, что вот-вот ввалится во двор милиция. Под вечер умышленно послал Алексея в село за керосином.

— Да у нас же еще есть!

— Поговори мне, поговори! — кричал сердито на брата, которому не хотелось на ночь глядя идти за керосином. — Да разузнай, что там люди говорят.

Алешка вернулся, когда уже совсем стемнело. Дул на побелевшие от холода пальцы, сквозь слезы жаловался:

— Разве в такой мороз кого-нибудь посылают! Сам бы пошел…

Если бы это в другой раз, он дал бы Алешке подзатыльника или надрал бы уши. А сейчас нетерпеливо спросил:

— Что там слышно?

— Кто-то выхреста колом оглушил… Хорошо, что кол был полугнилой, не тяжелый… А то, говорят, богу душу отдал бы!..

У Ивана сразу отлегло от сердца. Повеселев, он незлобиво прикрикнул на скулившего брата:

— Чего, дурак, дуешь! Опусти руки в холодную воду — сразу отойдут…

Потом велел Христине подавать ужин. Повернулся лицом к иконам, начал креститься и, садясь к столу, уже довольно подумал: «А того выхреста хорошо проучил! Будет знать, как при всех кулаком называть!..»

Родители приехали только на третий день, хотя Оксен и обещал не задерживаться. За хлопотами и заботами оба забыли, что отец Виталий именинник — исполнилось тридцать пять лет. Хорошо, что захватили муки да сала, это теперь самый дорогой подарок, ведь не мед, ох не мед сейчас священникам, при новой, безбожной власти!

Всюду закрывают церкви. Сбрасывают на землю колокола и — страшно подумать! — святые кресты. Выгоняют духовных пастырей из сел. Делают из соломы и тряпья чучела апостолов и с бесовскими песнями, с нечестивым криком носят их по улицам в религиозный праздник, а потом обливают керосином и сжигают. Да еще и приплясывают вокруг, взявшись за руки, услаждают дьявола. А потом описывают все это в газетах, призывая и других отрекаться от всякой веры, глумиться над ней.

Гонение на веру коснулось и отца Виталия. Церковь, правда, не закрыта, и из села его не выгнали, хотя и тут нашлись горлохваты, готовые поднять руки на духовную особу. Но, слава богу, смута не коснулась всех: прихожане отстояли. Только пришлось отдать церковный дом, в котором жил отец Виталий с женой.

Дом этот построили еще при царе, вместе с церковью. Не пожалели ни кирпича, ни железа — возвели роскошные хоромы из пяти комнат, с кладовыми и кухней, с большими окнами, с просторными подвалами, чтобы было где сохранять щедрые людские «подаяния». Отгородили и двор — не двор, а дворище, — чтобы было где прогуляться батюшке после богослужения. Посадили сад, построили сарай, чтобы было где поставить выезд, не хуже, чем у священников других приходов, а возможно, и лучше. Чтобы набожные прихожане могли похвастаться перед прихожанами соседней церкви: «Да разве у вашего батюшки выезд! Черт знает что такое, а не выезд!.. Вон наш! Наш как едет, земля под ним дрожит! В такую бричку сам Илья не постыдился бы сесть!..» Не забыли и о кладовой, и о коровнике, и о свинарнике, и о кошаре, чтобы было где держать то, что мекает, бекает, мукает, гогочет, кудахчет, веселя сердца богомольцев. Ибо хоть у самого и скотинки той всего — кот на печурке да паршивая, низкорослая, как коза, корова, зато всегда есть возможность уколоть чужих прихожан: «А что, видели, как наши батюшки живут!..» Знай, мол, наших да грызи себе ногти от досады!

И хотя революция, а потом гражданская война хорошо прошлись метлой по таким дворам, как у отца Виталия, все же ему обижаться на бога причин не было. По крайней мере до недавнего времени, пока председателю комбеда, матросу-инвалиду, который пришел с гражданской войны с пустым рукавом, заткнутым за пояс, с красным бантом на бушлате, с маузером в деревянной кобуре и бескозырке с двумя черными лентами, надвинутой на брови, так что только глаза светились пронизывающе и весело, пока этому представителю новой власти не пришло в голову открыть в селе школу.

Однажды он явился на поповский двор, сбивая широким, как Черное море, клешем зеленый спорыш. Взошел на крыльцо, постучал в дверь, спросил встревоженную матушку, можно ли войти. Держал себя несколько бесцеремонно, а вместе с тем и вежливо. Когда Зина попыталась было прикрыть дверь в спальню, где отдыхал после обеда муж, он не отстранил ее, спокойно сказал: «А мне именно с батюшкой и надо поговорить» — и просунул в полуоткрытую дверь свою круглую, как арбуз, голову.

— Можно?

Осмотрев дом, моряк спросил встревоженного батюшку:

— Как вы смотрите на то, чтобы разместить тут школу?

— А куда же нам с матушкой прикажете деваться? — спросил отец Виталий, ошеломленный таким вопросом.

Но и на это у моряка был ответ:

— А мы вас переселим в старое помещение школы. Так что собирайтесь, батюшка.

— Что же, коль на то ваша воля… — Голос отца Виталия дрожал от возмущения. — Если этого хочет общество, которому я искренне служу…

— Хочет, батюшка, хочет! — совсем уже весело подтвердил настойчивый моряк. — Завтра на общем собрании и решим… До свидания, батюшка!

Откозырял единственной рукой, блеснув крепкими — ими только железо грызть — зубами, и пошел вразвалку со двора. И хотя отец Виталий лелеял надежду, что община не допустит глумления над ним (говорил об этом заплаканной Зине, успокаивая и утешая ее), все же в ту ночь не мог ни на минуту сомкнуть глаза. Был он крайне взволнован, а еще больше переутомлен. Чувствовал себя так, будто могущественный на протяжении многих веков остров, для которого все штормы и бури были детской игрой, вдруг превратился в жалкий островок на болоте, на котором все время надо балансировать, чтобы удержаться на ногах, не свалиться в трясину. От этого бесконечного балансирования, ощущения трясины под ногами охватывала усталость. Какая-то удивительная вялость заволакивала ясный до этого мозг, заостренный в полемических битвах с инакомыслящими, закаленный в вере. В слепой, всепокоряющей, без вопросов и поисков, вере в святость всего, что написано в Библии, провозглашено в церковных канонах. Верую потому, что верю — эта единственная формула всегда служила спасением от ереси, от опасных сомнений, той спасительной стеной, которая мешала распространиться хаосу, гасила опасные мысли.

Из года в год, изо дня в день шел в церковь, окрыленный этой непоколебимой верой. Шел как на праздник, нес вдохновенные слова. К пастве, которая, покорная в бозе, падала на колени в церкви, склонялась перед ним на улице, целовала его руку жаждущими божьей милости устами. Она покорно и самоотверженно следует за ним, духовным пастырем, божьим слугой, встречающим каждого при появлении в этом грешном мире и, дав имя, ведущим потом через всю жизнь, оберегая от греховных деяний, нечистых помыслов, небогоугодных поступков. Ведет до самой могилы, из рук в руки передавая душу новопреставленного раба божия ангелам-хранителям:

«Нате, держите, несите в чистилище и рай, я свой пастырский долг исполнил. Я оберегал ее как зеницу ока своего от соблазнов дьявола, утешал ее в горе, поддерживал во время невзгод и теперь возвращаю господу богу его покорную овцу, которую он в свое время дал мне для того, чтобы пасти на скудной травке земной жизни».

Но даже туда, в потустороннюю жизнь, простиралась власть духовных отцов. Ибо разве не поминали в церкви умерших, не возносили молитвы, умоляя всевышнего узреть всевидящим оком, принять душу, которая стремилась в рай?

Какая светская власть могла сравниться с духовной властью? Какой царь, какой император или кесарь мог бы похвалиться тем, что в его руках не только быстропреходящая, земная, но и вечная, после смерти, жизнь? Не было такой власти! Не было такого царя!

Теперь все это рушится. И не сплоченную отару верующих овец видит ныне отец Виталий перед собой, а отару, которая разбрелась, отбилась от рук, уже не прислушивается к его голосу. И не высокие, навеки поставленные стены, которыми ограждают веру от отступнических веяний, видит он теперь, а руины этих стен.

Отсюда и усталость, отсюда и нервозность, отсюда и болезненное беспокойство. Отсюда — растерянность.

Боялся даже самому себе признаться в том, что порой начинает терять веру в непоколебимость святой церкви. И не потому, что коммунисты насильно закрывают храмы, сбрасывают колокола и кресты. Знал: всякое действие вызывает противодействие, а всякое насилие — сопротивление. Другое беспокоило отца Виталия — молодежь. То будущее, то «завтра», утратив которое потеряешь все. А она все больше отходила от церкви, ее бунтарское сердце тянулось к сельскому клубу, к избам-читальням, кино и спектаклям, ко всему новому, что принесла с собой эта власть на село. Не утешало даже то, что атеизм пока что процветал только в городах. Если не бороться с ним, если не оказывать ему противодействие, он перебросится и в село. И тогда его шаткий островок окончательно захлестнет волна. А как бороться, что противопоставить ему — отец Виталий не знал. Понимал только, что по старинке действовать теперь нельзя: закоснелость, неповоротливость, консерватизм значительной части духовенства рано или поздно приведут веру на грань катастрофы. И отец Виталий страстно искал спасения…

Бессонная, полная тяжелых раздумий ночь привела к тому, что он пошел на собрание не уверенный в поддержке общины, к которой намеревался апеллировать.

Неизвестно, как повернулось бы дело, если бы председатель комбеда, однорукий моряк, не оказался бы незаурядным дипломатом: увидев отца Виталия, он пригласил его в президиум. Под одобрительный гул богомольцев, которые тут же расступились, давая батюшке дорогу, отец Виталий вынужден был пройти к покрытому красной скатертью столу, занять место рядом с председателем. А он, хитрец, начал свою речь так:

— Вот мы с батюшкой посоветовались, посовещались и пришли к единому мнению, которое и выносим на ваше рассмотрение, товарищи-граждане…

Товарищи-граждане только рты разинули, только глаза пялили на батюшку, который сидел, низко опустив голову, и теребил на груди крест. Ему не хотелось даже глядеть на своего церковного старосту, который ерзал и громко кашлял, стараясь привлечь к себе внимание батюшки: «Что вы, отче, делаете? Да побойтесь бога, коль уж с нами не захотели посоветоваться!» Потому что, по словам моряка, получалось так, что батюшка сам напросился, чтобы его переселили в другое, намного худшее, помещение. Сам захотел, чтобы в церковном доме разместилась школа, где новые учительницы, стриженые комсомолки, которые не боятся ни бога ни черта, будут обучать сельских галчат, чтобы они отрекались от старого мира — не боялись ни попов, ни бога. Будут водить их в самые большие религиозные праздники мимо церкви, учить кричать прямо в лицо своим дедам и отцам:

Долой, долой монахов,

Раввинов и попов!..

«Да вы что, с ума сошли, батюшка?!» — в отчаянии взмахнул рукой церковный староста. Но напрасны были все его потуги: батюшка словно ослеп и все ниже наклонял свою голову, слушая веселую речь председателя, который расписывал крестьянам, как просторно будет их детишкам в новых классах. Тогда староста сердито плюнул и стал пробираться сквозь толпу в сени: не хотел видеть этого глумления.

Так отец Виталий переселился в помещение бывшей школы. В небольшой, обитый ветрами, омытый дождями домик, который сиротливо возвышался на голом выгоне, стыдливо надвигая на маленькие окошки черную соломенную стреху. Хорошо, что еще председатель великодушно разрешил взять с собой все свои пожитки, нажитые отцом Виталием на протяжении десятилетней службы.

Богомольные женщины побелили домик, заново утрамбовали вытоптанный десятками детских ног глиняный пол. Заплаканная Зина повесила было на маленькие окошки занавески, но отец Виталий велел снять их: и так свет едва проникает в тесную, набитую мебелью комнату с таким низким потолком, что рукой можно достать матицу.

Переселение происходило во время первых заморозков, по звонкой, скованной декабрем земле, а вскоре застонали, задули снежные вьюги, закружилась метель, засыпая беззащитную хату снегом до самой стрехи. Не раз приходилось отцу Виталию брать лопату и пробиваться сквозь сугробы, сквозь огромные снежные заносы, чтобы выйти на свет божий.

— И в церковь из-за этого опаздывает, — жаловалась Зина. — Люди ждут-пождут: где батюшка? — а он в это время, забыв о своем сане, расчищает лопатой снег…

— Ну, если бы только в этом было все горе! — улыбался отец Виталий.

— Вот видите, такой он всегда! — с упреком бросала Зина. — Ему садятся на голову, а он считает, что так и надо…

— Ах, как нехорошо, как нехорошо! — сочувственно произносит Оксен, представляя неимоверную картину — духовную особу с лопатой в руках. — Страшное время наступило для нашей святой церкви… Страшное…

Смотрит на отца Виталия так, словно ждет от него похвалы за его богоугодные слова. Сидит на стуле, рассматривает комнату, сокрушенно покачивает головой: «Боже, как ты мог допустить такое!»

Таня тоже сочувствует сестре, хотя и не совсем искренне: горе Зины кажется ей не таким уж страшным. «Боже, я бы все отдала, лишь бы вот так жить с любимым человеком! В самой худой хате, пускай и в нищете!..»

Но это — не для нее. Ее счастье навеки утрачено, ушло вместе с Олегом. Бродит где-то в сказочном мире это семейное счастье, которое должно было прийти и к ней, примеривает золотую туфельку другим счастливицам, давно забыв о серенькой Золушке из поповского дома. Но если бы оно и вернулось, заблудившись, к Тане, сейчас она сама спряталась бы от него, забившись в самый отдаленный уголок. Куда уж ей, с этими отекшими ногами!..

Именины отмечали на следующий день, в воскресенье. Не приглашали, как в прошлый раз, многочисленных гостей: негде было их и разместить. Пришел церковный староста, приехал батюшка из соседнего прихода вместе с матушкой, Таня и Оксен — вот и все гости. Помолившись, сели за стол. Староста, собираясь на именины, так щедро смазал свои волосы оливковым маслом, что оно даже стекало. Сидел благопристойно и благочинно, умиленно поглядывая на большую бутыль с наливкой и на пока что пустые рюмки.

И не выдержал, первый начал:

— Что же, выпьем за здоровьечко нашего дорогого именинника, чтобы ему жить еще сто и один год!

— А почему, Иван Петрович, сто да еще и один? — рассмеялся отец Виталий, наполняя рюмки.

— Чтобы допить все, что не выпьете, — серьезно объяснил староста, поднося рюмку к заранее раскрытому рту. Подул, причмокнул, крякнул, — не успела Таня и моргнуть, а староста уже поставил пустой сосуд на тарелку и заправлял длинный ус себе в рот: хорошая наливка, только кто ее такими наперстками пьет!

Справа от Тани сидел отец Диодорий — пожилой уже мужчина с пронзительными глазами, тонкими, недоверчиво поджатыми губами под длинным утиным носом, с редкими прилизанными волосами. Сквозь его редкую бородку просвечивала худая, длинная шея. Таня впервые видела отца Диодория, хотя не раз слышала о нем как о великом ревнителе православной веры, непоколебимом стороннике «единой и неделимой». Матушка, сидевшая рядом с ним, была какой-то безликой, лишенной выразительных черт, — какая-то униженность, растерянность, робость проявлялись в ее осторожных движениях, в испуганных взглядах, которые она время от времени бросала на мужа.

После того как закусили и выпили еще за супругу отца Виталия и за светлую память его умерших родителей, после того как староста удовлетворил свое любопытство — сколько таких рюмок будет в бутылке, если измерить? — завели разговор о переселении.

— Не понимаю вас, никак не понимаю! — осуждающе произнес отец Диодорий.

— Что тут непонятного? — с досадой спросил отец Виталий. Этот разговор, как видно, был неприятен ему, он нервно теребил уголок скатерти, а на осунувшихся щеках появились красные пятна. — Что же тут непонятного? Власти нужно было помещение, вот меня и переселили.

— Именно это и непонятно! — подчеркнуто произнес отец Диодорий и взмахнул перед собой широким рукавом, приглашая присутствующих в свидетели. — Ваше поведение непонятно. Без сопротивления капитулировали, не боролись, добровольно согласились…

— А как бы вы на моем месте поступили?

— О, я так просто не поддался бы! Меня голыми руками не взяли бы!

— А если бы все же выселили?

— Сжег бы! Превратил все в пепел, но не позволил бы слугам дьявола воспользоваться церковным домом!

— Ну, извините меня, это не метод, — развел руками отец Виталий. — Не забывайте, что гражданская война давно уже окончилась. И нам надо искать иных путей для самозащиты. Иных… — добавил он задумчиво.

— Какие же это пути, если не секрет? — едко спросил отец Диодорий, но его оппонент пропустил весь заряд сарказма мимо ушей.

— В том-то и беда, что я не знаю и сам, — печально сознался отец Виталий.

В спорах пролетел вечер. Все были как-то раздражены, особенно отец Диодорий, который придирался к каждому, пытался поймать на слове, загнать в угол.

Все не нравилось ему, все заслуживало если не анафемы, так сурового осуждения. И распределение помещичьей земли между крестьянами, а особенно церковной, и коммуны — эти очаги заразы, дьявольские логова, которые давно уже надо было бы сжечь, и сельские клубы, и введение украинского языка в школах и учреждениях.

— Подкапываются под нашу единую и неделимую матушку национальными лопатами, роют ей могилу. Не видят, ослепленные, что только в неделимости, в царствовании над малыми племенами — сила и величие России…

А немного подвыпив, стал сожалеть о том, что не нашлось твердой руки, которая сурово и решительно уничтожила бы большевистскую крамолу.

— Мало было крови! Мало было виселиц!

Тане даже жутко стало от его слов. Неловко чувствовали себя, очевидно, и другие: прятали друг от друга глаза.

Наконец, когда отец Диодорий, выплеснув угрозы и проклятия, несколько угомонился, именинник, чтобы как-то развеселить гостей, мягко сказал:

— Послушайте, какая новейшая притча случилась со мной…

Все с облегчением повернулись к отцу Виталию, заранее благодарные ему за то, что изменил тему разговора. Только отец Диодорий сидел нахмурившись в углу.

— Вы все знаете, — начал отец Виталий, поглаживая свою шелковистую бородку и заранее улыбаясь, — знаете, что и до сих пор не утихла борьба между православной и автокефальной церквами. Автокефалисты упорно ведут свою линию на раскол, требуя, чтобы служба совершалась только на украинском языке, ссылаясь на новую национальную политику Советской власти. Словно бог — какой-то красный комиссар, посаженный Москвой на небо, и ему очень важно, чтобы малороссы молились ему на своем хохлацком языке…

При этом отец Виталий на минуту умолк, чтобы присутствующие могли оценить тонкую остроту, а потом снова продолжал:

— Эта борьба зашла так далеко, что перенеслась и в семьи, противопоставляя родителей и детей, мужей и жен… Недавно в нашем селе упокоился автокефалист Данько Бородай, и, разумеется, его друзья самостийники собрались хоронить покойника со своим попом-выкрестом. Оно бы так и было, если бы не жена Данька Василина, весьма богомольная особа, одна из лучших моих прихожанок: она пошла в сельсовет, и оттуда дали указание хоронить покойника так, как того пожелает супруга.

Похороны были очень пышными, таких давно не было в нашем селе. Три священнослужителя, в том числе и я — аз недостойный, провожали в последний путь покойника. А потом, как водится, пошли поминать. Был погожий денек, вся природа радовалась возвращению в лоно нашей веры еще одной заблудшей души, радовалась вместе с нами. И за столом вели себя чинно и благопристойно, как и полагается. Только наша хозяйка, вдова новопреставившегося, твердая в святой вере Василина, с горя понемногу-понемногу да и захмелела, а захмелев, стала хвастаться, как она одолела автокефалистов в борьбе за душу покойного. «Они думали, раз им удалось обратить моего мужа в свою веру, то и меня можно будет взять измором. Ишь, своего попа направили против меня! А дудки!.. Я им теперь аж из трех своих попов фигу смастерила!» — под общий смех закончил отец Виталий.

Староста тоже решил посмешить присутствующих:

— Батюшки, вот послушайте, что я вам расскажу. Отец Виталий, да хватит вам, послушайте!..

Староста добился, что все умолкли, повернулись к нему, ожидая, что скажет. А он сидел, сморщив вспотевший лоб, расставлял пальцы, словно вот-вот что-то схватит сейчас.

— Вы хотели что-то рассказать? — пришел ему на помощь хозяин.

— Хотел, ей-богу же, батюшка, хотел!.. Вот только, звиняйте, забыл…

И удивленным взглядом обвел гостей, которые чуть не падали от смеха. Даже отец Диодорий не выдержал, хмыкнул в бороду.

Расходились поздно. Отец Диодорий прощался с таким зловещим видом, словно ужасное несчастье должно свалиться на голову именинника и его гостей.

— Плакать нам надо, плакать, а не радоваться! — каркал, сидя в санях, вороном. — Все погибнем, все! Царство дьявола уже не за горами!..

Поднял вверх руку, словно призывая на землю проклятие, и у Тани, которая вышла вместе со всеми провожать гостей, даже мороз пробежал по спине.

Опьяневший староста долго не хотел отдавать Оксену по ошибке надетую им шапку.

— Добрый человек… Вон где твоя… ш-шапка!.. — и тыкал пальцем на свою, которая сиротливо торчала на вешалке. — А это моя… шапка…

И выворачивал ее наизнанку, будто там было что-то такое, что могло рассеять сомнения.

— И н-не просите… потому что я н-не хочу… ш-шапками меняться…

Пришлось Оксену чуть ли не насильно вырывать свою шапку из рук старосты. Хорошо, что еще целой осталась: ведь выворачивал ее наизнанку так, что аж сердце у Оксена сжималось!

Таня с Оксеном погостили еще день у отца Виталия, а на третий стали собираться домой. Уехали бы отсюда тихо-мирно, ласково распрощавшись, как подобает родственникам, так дернул нечистый Оксена вспомнить недобрым словом Федька и Олесю!

— Приехал, ославил, свел с ума девушку. Вот так отблагодарил за нашу хлеб-соль!..

Отец Виталий, осуждающе покачивая головой, поддержал Оксена. Что еще можно было ждать от этого проходимца, безбожника, который преждевременно свел в могилу отца, отрекся от веры Христовой?..

У Тани пылало лицо. Она не могла спокойно слушать, как поносили ее брата. Он был ей ближе, роднее, чем сестра Зина, которая сокрушенно опускает глаза, соглашаясь с мужем. Как же, ведь это говорит не кто-нибудь, а отец Виталий, священник Виталий, духовный пастырь Виталий — самый умный, самый святой во всем мире человек!

Она так же молчала, когда ее муж силой заставил Таню выйти замуж за нелюбимого человека. Не посмела и слова сказать в защиту сестры, отдав ее в жертву своему божку, точно так, как сейчас отдает Федька.

И Таня, когда отец Виталий сказал, что не может быть у людей счастья от нечестивого, не освященного богом брака, не выдержала, подняла на зятя глаза и звонко спросила:

— Почему не может? Почему?

Зина испуганно ахнула, пораженный Оксен застыл на месте.

— Потому, что они заповедь божью нарушили, — сурово объяснил отец Виталий. Он искренне удивился вопросу свояченицы. — Сказано ведь…

При этом Таня теряет самообладание. Перебивая отца Виталия, она вызывающе бросает ему прямо в лицо:

— А если они любят друг друга? Слышите: любят! Не могут друг без друга жить!..

— Но ведь бог, Таня, бо-ог! — стонет Оксен, стараясь вразумить жену.

— Бог?! Да разве бог может быть таким жестоким… чтобы карать людей за счастье? Не верю, что бог такой! Не верю!..

И залилась слезами. Она сердилась на себя за эти слезы, но уже не в силах была владеть собой. Единственное, что могла, — стучать по столу кулачком и без конца повторять:

— Не верю!.. Не верю!..

Отец Виталий, напуганный Таниным неожиданным взрывом, уговаривал ее, Зина подносила кружку с холодной водой, Оксен беспомощно топтался возле жены, но она все не могла успокоиться.

Во время прощания, хотя и старались шутить, все чувствовали себя как-то смущенно. Отец Виталий еще никогда не был таким внимательным и нежным со свояченицей: все острил и спрашивал, когда пригласит в кумовья. Зина заботливо укутывала сестру в кожух, чтобы, упаси бог, не простудилась в дороге, велела Оксену беречь Таню, следить, чтобы она не поднимала ничего тяжелого.

— А для чего мы тогда привезли в дом наймичку! — ответил Оксен и тоже стал подсовывать кожух под жену: посмотри, мол, какой я внимательный к жене! — Мы Таню бережем, никому не даем в обиду… Правда, Таня?

Таня сидела притихшая, виновато пряча худое лицо с выступившими темными пятнами в большой шерстяной платок. Она не желала ни отвечать на вопрос мужа, ни встречаться глазами со своими родственниками. Чувство стыда сливалось с досадой на этих людей, которые суетятся без надобности, произносят никому не нужные слова — отбывают надоевшую, уже давно набившую оскомину службу прощания. Хотелось лишь одного — поскорее выбраться отсюда.

Наконец обряд был завершен, отец Виталий поднял для благословения руку, Зина ткнула холодный нос в Танину щеку.

— Вы же приезжайте, не забывайте!

— Приезжайте и вы к нам! — отозвался Оксен, оборачиваясь. И уже к Тане: — Таня, ты хоть оглянись!

Таня обернулась, бледно улыбнулась, вяло махнула рукой.

Степь встретила их бесконечной снежной пеленой, сливавшейся на горизонте с низким, пепельным небом. Как обычно, плелась Мушка, на спусках переходя в галоп, и тогда комья сбитого снега ударяли в передок саней. Оксен откидывался назад, натягивал вожжи, сдерживая кобылу:

— Тш-ш-ш-ш…

Иногда с неба срывались плоские снежинки, долго раскачивались в застывшем воздухе, беззвучно ложились на землю — одна за другой, одна за другой, словно живые. Опускались Тане на кожух, неподвижно распластав сломанные крылышки. Таня долго смотрела на них, так долго, что глаза заболели, а когда, сомкнув веки, чтобы унять боль, снова раскрыла глаза, снежинок уже не было. То ли их сдуло порывом ветра, то ли, собравшись с силами, взмахнули крылышками и полетели вниз. Таня даже оглянулась, сожалея, что улетели эти печальные гостьи, которые прилетели неизвестно откуда и улетели неведомо куда. Но позади лежал только снег, посеревший от усталости, — попытайся их найти, отыскать! Тогда Таня снова закрыла глаза и задремала, убаюканная бесконечной дорогой.

Проснулась только у своего двора, когда Оксен остановил Мушку и стал слезать с саней, чтобы открыть ворота. Короткий зимний день уже полнился тенями, свертывался в темный клубочек. Во дворе словно вымерли, даже Бровко не вылез из будки. Хата темнела окнами, там еще не зажигали свет. Сидели, наверное, в сумерках, ждали, пока совсем стемнеет, — экономили керосин. Разминая онемелые ноги, Оксен топтался возле Мушки — распрягал, выводил из оглобель. А Таня все сидела, скованная отвращением, вздрагивая при одной лишь мысли, что рано или поздно придется все-таки вылезать из саней, идти в хату.

Услышав Танины шаги, Христина вылетела навстречу «тетеньке». Широко открыла дверь, радостно воскликнула:

— Здравствуйте!

Суетилась вокруг хозяйки, стараясь помочь ей снять тяжелую зимнюю одежду.

— А мы вас ждали-ждали…

Весь вечер, пока не легли спать, она не отходила от Тани…

Спустя день Оксен собрался ехать на маслобойню, находившуюся в двадцати верстах от дома. Еще с вечера Таня приготовила тесто, чтобы успеть испечь хлеб: Оксен должен был выехать на рассвете. Боясь проспать, договорилась с Христиной, что кто первый проснется, тот и разбудит.

Проснулась перед рассветом. Христина белой свечой стояла над ней, слегка толкая в плечо:

— Тетенька, вставайте!

Таня вскочила с кровати и тут же схватилась за ее спинку: сильно забилось сердце, перед глазами замелькали черные мотыльки.

— Тетенька, что с вами?

— Ничего… Это так… сейчас пройдет…

Вяло улыбнулась, открыла глаза, посмотрела на часы, которые передвигали стрелкой по циферблату, сгребая в одну кучу минуты: пять часов! Проспали! Что же теперь скажет Оксен?

Быстро натянула старенькое, со вставленными по бокам клиньями, чтоб было просторнее, платье, кое-как собрала под платок волосы, вышла в кухню. И застыла на пороге. Запах горячего свежего хлеба ударил ей в лицо, повеяло теплом от жарко натопленной печи, от лежавших на столе пышных буханок. Пустая дежа довольной гостьей расселась в красном углу, отражая чистыми боками веселый свет лампы, висевшей на крючке возле окна. Пол подметен, только влажные пятна от разбрызганной веником воды видны на глиняном полу.

— Ну когда ты успела? — спросила растроганная и взволнованная Таня, обнимая и прижимая к себе Христину.

— А я, тетенька, и не ложилась!

…Через две недели Христина заболела.

Таня пыталась не нагружать девочку, перекладывала тяжелую работу на Алешку, а порой и сама делала за нее, но ходить стирать к реке она уже не могла. А тут, как назло, скопилась гора белья, и у мужчин не оказалось чистой смены. Таня было намекнула Оксену, чтобы нанял какую-нибудь женщину, но тот и слушать не хотел:

— А Христина тогда что будет делать?

А она, рада услужить, выскочила, как глупая кукушка:

— Я уже не раз стирала белье на реке, я умею!

— Вот видишь! — обрадовался Оксен, дружелюбно глядя на Христину. — Да она уже совсем девка, а ты все смотришь на нее как на ребенка!

Тогда Таня велела Христине брать на реку не все белье. Спешить некуда, не беда, если за день не успеет постирать.

Христина вернулась с реки в обледеневшей одежде. Свалила на скамью тяжелую охапку мокрого белья, торопливо стала раздеваться.

— А я, тетенька, упала в прорубь! Чуть было не утонула!

— Почему же ты домой не прибежала? — ахнула Таня.

— А я потом, когда стирала, согрелась… Вот только, когда возвращалась, немного озябла…

Таня быстро переодела Христину в сухую одежду, уложила на печь, в горячее просо. Вскипятила молока, достала меду, подала девочке, которая, оказавшись в тепле, зубом на зуб не могла попасть…

— Это… тетенька… холод из меня выходит…

— Вот заболеешь, будет тебе холод! — накричала на нее Таня, сердясь не столько на девочку, сколько на самое себя: надо было все-таки нанять женщину.

На следующий день Христина не слезла с печи. Ее лихорадило, болела голова, сухой кашель содрогал все тело.

— О-ой ты господи! — сокрушался Оксен. — Сляжет — что мы будем делать с ней? Тут тебе уже нянька нужна, а она надумала болеть!

Таня молча кипятила воду — заваривала липовый чай. Когда она с кружкой горячего чая вскарабкалась на лежанку, девочка с трудом приподняла над подушкой голову, с благодарностью посмотрела воспаленными глазами на Таню, прошептала сухими губами:

— Вы, тетенька, не печальтесь. Я завтра встану.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни даже через неделю Христина не встала. Температура, правда, спала, не лихорадило, но начали болеть уши, набрякли железки на шее и болели так, что к ним нельзя было прикоснуться. Христина сидела на печи с неестественно большой, покрытой теплым шерстяным платком головой, тихая, как мышонок, только ночью, во сне, тихонько стонала, хотя и убеждала потом «тетеньку», что ей легче, что у нее уже не болит и она вот-вот совсем поправится и возьмется за работу, «потому, что вы, тетенька, руки себе оборвали, ухаживая за мной!». Но, несмотря на все эти обещания, ей с каждым днем становилось все хуже.

Оксен, который больше всего боялся, что Христина, не дай бог, умрет в их хате и тогда ему не миновать беды, не избежать тюрьмы (до сих пор ему снилась ужасная камера, в которой он сидел когда-то вместе с Гайдуком), настоял на том, чтобы отвезти Христину домой. Лишь бы успокоить жену, обещал заехать по дороге в Хороливку и показать девочку знакомому врачу.

— А буду возвращаться, заеду за мамой.

Таня видела, что Христине становится все хуже. Правда, лучше было бы привезти врача сюда, чтобы не простудить ребенка еще больше, но Оксен настоял на своем.

— Еще узнают, что простудили… тогда они с меня и шкуру сдерут!

«Они» — это комбедовцы, и прежде всего Ганжа.

Выгнув дугой блестящую шею, Мушка напряглась, стронула с места сани. Тонко и жалобно заскрипели примерзшие полозья, закутанная фигура покачнулась, в последний раз посмотрела на «тетеньку» заплаканными глазами, а на платке длинными усиками уже осела изморозь, словно платок в течение какой-нибудь минуты покрылся сединой.

Обхватив плечи руками, ежась от холода, Таня все еще не уходила в хату: стояла и смотрела, как удаляется и удаляется, становится все меньше и меньше закутанная девочка и серое пятнышко тонет в холодном степном просторе. А коварный приземистый ветер уже ползал у ее ног, хозяйски посвистывал, пересыпая сухой снег, заметал свежий след. И не успеет Таня оглянуться, как он заметет, пригладит, сровняет все вокруг — и уже ничего не останется, разве только воспоминания да чувство одиночества, словно от нее отвернулись и люди и бог. Отвернулись, забыли, забросили и даже перестали думать о том, чтобы отыскать след, который остался позади нее, когда Оксен вез ее в этот двор. Да и сохранился ли еще этот след?

Таня зябко ежится и идет в хату, которая нетерпеливо ждет ее, раскрыв темную, как пропасть, дверь…

…Таня родила ребенка двадцать седьмого февраля — в ночь, когда почти по всей Украине бушевали небывалые бураны. Возможно, что в это время и в ту же минуту рожали детей и другие матери, так же мучились, как и Таня, так же стонали и грызли зубами кончик подушки, оставляя на мокром, истерзанном этом кончике кровавые следы, а Тане казалось, что мучится сейчас только она — одна во всем мире. И когда на минуту отпускали схватки, которые разрывали, выворачивали, раздирали все тело, когда Таня могла дышать, а не кричать, то сквозь туманный мрак, качающийся перед ней, проглядывали бледные, призрачные лица, какие-то дрожащие, размытые тени лиц, словно она уже находилась на том свете и ее окружили души умерших.

А потом наступило облегчение, странное ощущение какой-то невесомости: Таня будто впервые вздохнула полной грудью чистый воздух, а не жгучую смесь, которую можно хватать лишь широко открытым, искусанным ртом. Туман, который покачивался перед ней, вдруг исчез, втянулся в невидимую темную воронку, словно хата, измучившись до изнеможения, накричавшись до хрипоты, изо всей силы выдохнула этот туман и вдохнула свежий воздух. И Таня снова увидела маму и еще какую-то женщину. У мамы было вздрагивающее, раскисшее от слез лицо, а женщина, склонившись у Таниных ног, озабоченно делала что-то, хлопала по чему-то ладонью до тех пор, пока новый, еще никем и никогда не слышанный крик разнесся по хате.

«Кто это?» — чуть было не спросила Таня. Но тут же поняла: это плачет ее дитя. То, что билось в ней изо дня в день, из месяца в месяц и теперь отделилось от нее.

Таня повела глазами в ту сторону (она настолько ослабла, что не могла поднять голову) и увидела на руках у женщины маленькое существо со вздутым животиком, с напряженными ручками и ножками, с большим, растянутым в непрерывном плаче ротиком. Это существо показалось ей таким уродливым, что Таня изо всех сил зажмурила глаза и чуть было не потеряла сознание от мысли: она родила лягушонка, не ребенка.

И, возможно, первое впечатление привело к тому, что Таня сразу после родов не почувствовала материнской радости. А возможно, в этом крылась иная причина. Потому что с первого дня беременности мечтала, чтобы родилась дочь. Она представляла ее с розовыми щечками, с ясными голубыми глазами и русыми волосами, перевязанными розовой лентой.

Взлелеянная в мечтах дочь очень напоминала ей куклу, которую подарила крестная мать старшей сестре Тани. Как она приворожила Таню в первую минуту своего появления! Как Тане хотелось позабавиться ею! А если и не позабавиться, то хотя бы прикоснуться к ее невообразимому, ну прямо-таки сказочному платью, которое блестело на солнце!

Кукла так и осталась неосуществленной Таниной мечтой. Райским искушением, причиной греховных мыслей. Ведь — страшно подумать! — иногда она желала своей сестре смерти, чтобы овладеть недоступной куклой. Сестра, слава богу, не умерла, а Таня стала взрослой. Только где-то в тайнике души осталось что-то от детства, и Таня, сама того не подозревая, вернулась к нему, собираясь стать матерью.

Готовила розовые ленты и все приданое по возможности розового цвета. Вычитывала женские имена, чтобы выбрать из них самое лучшее. И не могла даже допустить, даже думать не хотела, что родится сын! Может быть, потому, что боялась: сын, когда вырастет, будет похожим на Оксена…

И снова закачалась, поплыла в воздухе колыбель, баюкая продолжателя рода Ивасют. Тихонько поскрипывала, беззубо жаловалась на свой долгий век, плыла, как деревянная ладья, из ночи в ночь, изо дня в день, а над ней склонялась Таня, которую душила, угнетала, сковывала эта печальная хата с намерзшими, заснеженными небольшими окнами, низким потолком, тяжелой матицей, висевшей над головой огромным, во всю хату, крестом.

На шестую после родов ночь Таня почти не спала. Мир словно обезумел: невиданная доселе метель бушевала в полтавских степях, занося хутора, дороги и села.

Таня лежала и слушала, как содрогается вся хата от порывов ветра, как тонко и жалобно позванивают стекла, как стонет всей своей черной простуженной грудью дымовая труба. Лежала и никак не могла избавиться от четкого, почти зримого образа: посреди степи борется со смертью застигнутый бурей человек. Ведь нет ничего страшнее, чем буря в степи. Нигде не бывает так беспомощен одинокий человек, как в поле во время метели.

Вначале с тревожным шипением поползут по необозримому белому пространству тонкие змеи. Все быстрее и быстрее будут ползти они, ища нор, становясь все больше и больше, пока не двинутся огромные извивающиеся удавы, а следом за ними во сто кнутов примчится с дико развевающейся гривой властелин зимней степи — буран. Заметет, закружит, взвихрит, засеет, ослепит, смешает темноту со снегом, наполнит все пространство изодранными клочьями хаоса и швырнет в лицо!

И напрасно ты будешь искать глазами какое-нибудь жилище — ничего не увидишь! Зря будешь звать на помощь — не дозовешься! Не увидишь, хотя бы и стоял возле хаты, не услышишь, хотя бы звонили во все колокола. Только свист, свист, свист в ушах, да скрежет, да стон, да неистовый вой — и уже кажется тебе, что весь мир сорвался с цепи и летит в адскую пропасть!..

Только перед рассветом, когда буря начала утихать, Таня уснула.

Проснулась от необычной тишины. Солнечные зайчики прыгали по стенам, по потолку — комната как бы увеличилась, раздвинулись стены, поднялся потолок, она наполнилась отблеском погожего зимнего утра. Таня поднялась, пораженная этим чудом, которое свершилось, пока она спала, глубоко вздохнула раз, второй, освежая наболевшую грудь, потянулась к колыбели. Осторожно, боясь дохнуть, чтобы не разбудить ребенка, подтянула к себе деревянную колыбель и долго смотрела на маленького человечка.

У сонного ребенка было комичное и трогательное лицо; он тихо сопел маленьким, точно кнопка, носиком, шевелил светлыми, едва заметными бровями и красными, как у куклы, губами. И Тане захотелось поцеловать ребенка. Это желание внезапно овладело ею, и она, будучи не в силах заглушить его, побороть, порывисто схватила сына на руки, поцеловала в щечку, в лобик, в носик. И когда он, разбуженный, недовольно заплакал, открыв свои светлые, бездумные глазенки, Таня не выдержала и засмеялась.

Покормив ребенка, она наскоро оделась, набросила на себя кожух Оксена, вскочила в большие, мужские валенки и вышла во двор.

На пороге ее встретило ясное морозное утро. На безоблачном небе светило огромное солнце, вокруг отбеленным полотном лежал снег. Весь воздух был пронизан едва заметными, как слюда, снежинками, и каждая из них светилась своим цветом. Голубым, розовым, золотистым, бледно-зеленым. Невесомые, прозрачные, они свободно плавали вокруг — хрупкие зимние мотыльки, прилетевшие из каких-то сказочных стран.

Таня подставила руку — одна из снежинок щекотно упала на ее ладонь, взмахнув в последний раз радужными крылышками, и исчезла. Не растаяла даже, потому что не осталось никакого следа, а вся тотчас впиталась в Танину кожу и вот уже порхает внутри ее. И Таня еще раз засмеялась, возбужденно и весело.

Хлопнула дверь, послышались шаги — рядом вырос Иван. Таня, окинув его счастливым взглядом, способным все простить и забыть, сказала, показывая рукой впереди себя:

— Посмотри, какая красота!

Иван ничего не ответил. Поднес большой палец к носу, высморкался в снег и побрел в кладовую за лопатой — прочищать дорожки.

Но даже это не испортило настроение Тани. И когда Оксен перед обедом вошел в хату, он остановился на пороге, пораженный: Таня пела. Склонилась над сыном, качала колыбель и тихо напевала:

Ой, люли, люли,

Налетели гули…

А-а-а, а-а-а, а-а-а…

Оксена поразила в самое сердце эта простая песенка, которая родилась, наверное, вместе с первым ребенком на земле. Вся она была пронизана Таниной нежностью, наполнена Таниной лаской. Оксену еще показалось, что в колыбели лежит яркое зеркальце: как только колыбель проплывала мимо Тани, на ее лицо будто падал солнечный зайчик — на губах появлялась нежная улыбка, а глаза становились светлее и как бы увеличивались.

Закрывая дверь, Оксен неосторожно брякнул щеколдой — Таня недовольно посмотрела на мужа, снова склонилась над колыбелью…

С этого дня Таня стала поправляться. Заметно налились, порозовели щеки, округлились до этого острые, как у подростка, плечи, золотистым блеском расцвели поблекшие за время замужества волосы. Теперь ее не так угнетала хуторская безысходность: у нее был свой, небольшой, отгороженный от лихих посторонних глаз уютный и светлый мирок. Здесь были только она и сын, и присутствие кого-то третьего разрушило бы эти стены, возведенные Таней для себя и своего ребенка. И неоднократно чувствовал Оксен, подходя к колыбели, внутреннее сопротивление жены: она ревниво следила за каждым его движением, а когда он брал ребенка на руки, тотчас протягивала к нему свои.

— Ты не так держишь его. Дай я.

Или:

— Ему так неудобно. Дай лучше я.

И, взяв у него ребенка, она будто сливалась с ним воедино, Оксен, Иван, весь белый свет уже не существовали для нее.

Часами могла забавляться сыном. Пеленать, купать, ежеминутно прикасаться к маленькому, беззащитному тельцу, к миниатюрному существу, у которого все было как у настоящего человека, что не раз переполняло душу Тани огромным, радостным удивлением перед непостижимым чудом природы.

Накануне пасхи окрестили ребенка. Крестной матерью была сестра Зина.

— Как бы ты хотела назвать его? — спросила Зина сестру, перед тем как отправиться в церковь.

Таня взглянула на Зину. Имя чуть было не сорвалось с ее уст, но она вовремя опомнилась, посмотрела на Оксена, стоявшего рядом.

— Так как? — снова спросила Зина, заметив колебания сестры.

И Таня тихо сказала:

— Пусть будет… Пускай назовут Андрейком…

И по тому, как облегченно вздохнул Оксен, поняла, что он тоже с замиранием сердца ждал, как жена пожелает назвать своего первенца.

— Что же, пора и в дорогу! — весело сказал он. — А то уже и вода в купели остыла!

Пока крестные отец и мать возвратились из церкви, прошло несколько часов. И все это время Таня привыкала к имени, которое отныне будет носить ее сын. Потому что, если признаться, она хотела дать сыну другое имя. Понимала, что это невозможно, даже грешно, но что поделаешь с этим навязчивым, безумным желанием дать сыну имя, которое когда-то приносило ей счастье?

Но чего нельзя, того нельзя. Пускай будет Андрейком. Андреем, Андрейком, Андрюшей. Лишь бы был счастлив! Лишь бы был здоровым! И чтобы всегда был вместе с ней.

Потому что еще никогда Ивасюты не жили так отчужденно, как в эти годы. Вдали от дороги, посреди степи, мрачной крепостью стояло их жилище, отгороженное от остального мира высоким плетнем, густыми рядами тополей и осокорей, беспощадными клыками Бровка. Где-то там, за много верст от них, бурлила ключом жизнь: кипела в спорах, расплескивалась на праздниках, шумная, неспокойная, неутомимая, — а тут она проходила серым волом, запряженным в плуг, и не было конца-края той ниве, которую надо было вспахать. «Гей да гей! Цоб да цоб!» — изгибай мускулистую спину, напрягай натруженные ноги, гляди только в землю, в порыжевшую стерню, которая плывет и плывет перед твоими глазами с утра до вечера. А вернувшись с поля, выпрягшись из плуга, стой в тесных яслях, поводя усталыми боками, ешь сено и сечку — набирайся сил на завтра.

Оксен не щадил себя на работе, не жалел и сыновей. Возвращались поздно вечером, почерневшие от усталости, медленно ели, словно по принуждению, а Алешка — тот совсем засыпал над миской. От хриплого отцовского оклика вздрагивал и мигал круглыми, как у заспанного петуха, глазами — ничего, казалось, не слышал и не видел. Поднявшись из-за стола, шаркал по полу, едва передвигая ноги, спешил поскорее обнять сладкую подушку.

— Алешка!

Строгий оклик отца всегда застигал его неожиданно: Алешка останавливался, споткнувшись о невидимый порог, поворачивал испуганное лицо.

— А бога благодарить я за тебя буду?

Алешка, виновато хлопая глазами, подходил к иконам, крестился и кланялся.

— Вот теперь иди спать, — смягчался Оксен. — Ты, Иван, тоже ложись, чтобы завтра пораньше подняться.

— Петух разбудит, — крестил сонный рот Иван и тяжело поднимался из-за стола.

Отдыхали в воскресенье, ложились спать после обеда. Но и в воскресенье разговор главным образом касался того, что должны сделать на будущей неделе.

— Осталось еще десяток мешков яровой пшеницы, — сетовал Оксен. — Золото, не пшеница. Посей — сторицей воздаст!

— Где же ее сеять? — отзывался Иван. — И так все засеяли, скоро и двор перепашем.

Но у Оксена уже созрела какая-то мысль. Отстояв обедню, он отпустил своих домой:

— Вы идите, а мне еще надо с одним человеком переброситься словцом.

Возвратился перед обедом, веселый, даже помолодевший.

— Ну, хлопцы, готовьте плуг: завтра, если даст бог, поедем пахать!

— О, снова пахать! — стонал Алешка.

А Иван коротко спросил:

— Куда?

— А на клин, что за сгоревшим дубом. Взял в аренду у Свирида. Лет пять земля гуляла, земелька — хоть на хлеб намазывай!

Тане оставалось только удивляться ненасытности мужа. Зачем? Для чего? Разве недостаточно десятин собственного поля? Заполнят и так закрома зерном доверху — хватит и себе, и скотине, и для продажи. Так, вишь, ему все мало, все не хватает…

На свет божий появился кошелек деда. Достал его Оксен со дна сундука, покрытый пылью, забытый, с запавшими боками, с потемневшим, покрытым ржавчиной ободком. Достал, стряхнул, вычистил, и кошелек снова стал хищно раскрывать свой широкий рот, полнеть да тяжелеть, принимая в ненасытную утробу серебряные рубли и полтинники молодой Советской власти. И не беда, что на этих деньгах вместо царя изображены такие, как Ганжа, с серпом и молотом и пятиконечной звездой. Деньги есть деньги, что бы на них ни изображали, кем бы они ни чеканились, неразборчивый кошелек Ивасюты испокон века не пренебрегал ими, какие бы они ни были.

Каждое воскресенье Оксен вытягивал из сундука кошелек, высыпал деньги на стол, на чистую скатерть, раскладывал серебряные монеты в разные столбики — полтинник к полтиннику, рубль к рублю. Серебристой пленкой затягивались в такие минуты его глаза, а у Ивана, который не сводил со стола глаз, лицо становилось хищным и жадным.

— Вот если, даст бог, власть еще больше одумается, — вслух мечтал Оксен, — да разрешат покупать земельку, мы тут как тут… мы и с деньгами.

Потом обратился к жене, которая убаюкивала сына:

— Вот видишь, Таня, как нам денежки достаются! Копеечка к копеечке, кровавыми мозолями… Недоешь, недопей, а сюда вбрось, сюда прибавь… Не то что те, — кивнул головой в сторону села. — Пропивают, прокучивают, а тогда твоим же добром тебе глаза колют… Готовы тебе горло перегрызть… Единственная надежда, что бог, — Оксен набожно возводит к иконам глаза, — защитит, не даст обидеть рабов своих верных…

Таня — ни слова. Склоняется над ребенком, делает вид, что ей некогда. Да и что ей говорить?

Она даже боится представить себе, что вот так будет делать и ее сын, когда вырастет. Вот так изо дня в день, с утра до вечера будет ходить впряженный в безрадостную, бесконечную работу лишь во имя того, чтобы потом выложить на стол и складывать в столбики холодные металлические кружочки. Да пропади она пропадом, вся эта работа, если она не приносит радости, а только беспокойство! Если она уводит от людей, а не приближает к ним! Ведь, к слову сказать, кто приходит к ним, кто их навещает? Разве что нищие.

Оксен их очень не любит, называет за глаза дармоедами. Но все же не осмеливается прогонять их со двора: в Евангелии ведь написано, что Иисус Христос назвал их своими братьями: «Не им, а мне даете милостыню». И Оксен, будто отрывая от собственного сердца, подает кусок хлеба, две-три картофелины, горсть пшеницы в подставленную суму. «А сума же! А сума!.. Где он взял столько полотна на такую суму?» И нищий, обманутый в своих ожиданиях, чаще всего вместо благодарности сердито сплевывал на землю и недовольный уходил со двора богача, отмахиваясь палкой от Бровка, который рвался на цепи, провожая непрошеного гостя.

Только одному из них и удавалось поживиться у Ивасют.

Был он высокий и страшный, без шапки, со взъерошенными волосами, лицо, заросшее густой бородой, виднелись только нос, лоб и треугольник щек под глазами, красный, с обожженной кожей. Глаза у него сурово поблескивали из-под лохматых бровей, борода ложилась на раскрытую грудь, а рот прятался под задымленными, прокуренными желтыми усищами. От него всегда несло крепким самосадом и немытым телом. Подходил этот нищий к двору, изо всех сил стучал крепкой дубовой палкой, громко требуя:

— Хозяин!

Если не бежали сразу открывать, приходил в ярость, брызгал слюной и так колотил палкой по воротам, что доски трещали.

— Хозяева! Уснули вы там, чтоб вам вовек не проснуться?!

Заходил в хату, останавливался у порога, не просил, а мрачно требовал:

— Дайте полбуханки!

Оксен отрезал полбуханки.

— Спаси бог, спаси бог… — скороговоркой говорил нищий и опускал подаяние в суму. — Дайте щепотку соли!

Оксен давал и соль…

— Спаси бог, спаси бог… Дайте еще пару яиц!

— Нет, — терял терпение Оксен.

— Дай бог, чтобы и не было! Дай бог, чтобы и не было!.. Дай пшеницы!

— Не уродила!

— Дай бог, чтобы и не уродила! Дай бог, чтобы и не уродила!

Попробуй такому не дать! Однажды Оксен, когда Иван отказал нищему, нагнал его уже за двором, едва уговорил принять от него буханку белого хлеба. А потом долго поносил сына. Как же, проклянет, а тогда и в самом деле не уродит! Бог прислушивается к нищим.

Кроме нищих к Ивасютам наведывались еще одни непрошеные гости — сельские дети. Эти не стучали в ворота, не подставляли суму за милостыней: их привлекали огромные арбузы и дыни, что, завезенные знакомым купцом из-под Херсона, созревали уже на плетях. Мальчишки по неглубокому оврагу прокрадывались к бахче и, выследив, когда никого из хозяев поблизости не было, ордой налетали на бахчу. Каждый хватал по арбузу, а иногда по два и убегали в небольшой яр, устраивая там пир: разбивали созревшие плоды о колено, вгрызались в сочную, сладкую, холодным жаром пылающую мякоть с таким старанием, что порой лишь худенький затылок торчит из половины арбуза!

Когда же созревали яблоки и груши, появлялась новая напасть! Ночью налетали парни и обрывали плоды вместе с ветками. Оксену оставалось только в отчаянии разводить руками и навлекать на головы разбойников божий гнев: «Да чтоб вам, нечестивцам, шеи своротило!»

Детей гоняли кнутами, а на парней набрасывались с кольями, спускали с цепи Бровка. И не один бедняга, побывав у собаки в зубах, приходил домой в одних лохмотьях, а то еще и искусанный. А вот не каялись! Ничего не боялись, окаянные. Или это такое проклятое время настало, или и в самом деле взошел на престол нечистый, потому что не только молодые, но и взрослые стали нарушать заповедь господню…

Однажды Оксен возвращался из церкви, после исповеди. Шел, очищенный от вольных и невольных грехов, растроганно напевал духовные псалмы, и так легко, так радостно было у него на душе! Солнышко пригревало. Птички щебетали. Ветерок повевал. Все будто приобщилось к святым таинствам, что пролились на Оксена, неземными радостями наполнили душу.

«Придите ко мне и возьмите на себя бремя мое, — тихонько напевал Оксен. — И обретете покой. Ибо бремя мое благо мне, а ноша моя легка».

Встречая людей, еще издали смиренно снимал картуз. Поздоровался вот так и с женщиной, с которой повстречался почти возле своего двора: несла что-то в подоле, очевидно тяжелое, потому что одной рукой держала, а второй поддерживала снизу.

— Здравствуй, Ганна! Как поживаете?

Прошел бы мимо, не останавливаясь, но женщина как-то смутилась, отвернулась — и боком-боком шмыг мимо него! Чего бы это?

Вдруг у Оксена возникло подозрение. Оно оборвало божественное пение, испортило елеем пропитанное настроение. Обернулся — женщина убегала от него, словно он гнался следом за ней!

— Ганна!

Ее будто подхлестнул этот окрик, помчалась еще быстрее.

— Подожди-ка, Ганна!

Настиг ее уже на бугре, хотя здорово запыхался.

— Вы что, оглохли, что ли?

— Да нет…

— Так чего вы бежите как бешеная?

— Я бегу?.. Это вы бежите!

«Вишь какая, еще и огрызается!» И, совсем уже обозленный, Оксен схватил Ганну за руку, стараясь заглянуть в подол:

— А ну-ка, что вы несете?

— Куда вы лезете? — защищалась Ганна. — Стыда у вас нету!

Но Оксен уже успел заглянуть, как ни увертывалась от него молодица. Так и есть — яблоки! Полный подол яблок из его сада!

— Вот так, значит, люди добрые в церковь идут, грехи замаливают ради святого воскресенья, а вы в чужих садах яблоки крадете! И не стыдно вам, Ганна?

— Да разве я крала? Шла через сад от вашей жены и насобирала по дороге… Посмотрите, это же падалица. Они все червивые.

— А падалица с неба упала? Или с яблонь? Я их сажал, я их выращивал, так кому, Ганна, эти яблоки надлежит собирать? Вам или мне?

— Да разве я себе! Я же деткам… Думала, пусть дети полакомятся…

— А у меня разве нет детей? — выбивает почву из-под ног у Ганны Оксен. — И вы думаете, пойдут впрок вашим деткам краденые яблоки? Да еще в такой день… Грех, Ганна, грех! Никогда бы не подумал, что вы способны на такое…

Отчитывал, отчитывал и все-таки довел женщину до того, что она выпустила из рук подол, высыпала яблоки в пыль — прямо ему под ноги.

— Да подавитесь ими, коли вам червивого яблока жаль!

«Видишь, видишь, господи, какие нынче люди! — качал головой вслед женщине Оксен. — За мое жито да меня и бито!.. Разве мне, господи, жалко этих яблок!.. Господи, прости ей это тяжкое прегрешение, как я прощаю! Не карай ее жестоко, господи, а разве так… немного проучи, чтобы не зарилась на чужое добро, не нарушала твою святую заповедь. А мне, смиренному, не зачти мой проступок. Сам видишь: ибо не осквернил уста свои бранью, а сердце — злобой…»

Постоял-постоял, подняв к небу благочестивое лицо, а потом стал собирать яблоки. Собирал, сдувал пыль, аккуратно складывал в картуз. Собрал все, ни одного не оставил на земле: а как же, из его сада, его добро, зачем оставлять на дороге!

Отнес в сад, аккуратно высыпал под яблоню: пускай лежат, гляди, и пригодятся, если не сгниют. Свинья или овца подберут. А сгниют — что же, на то божья воля. Его, Оксена, вины в том нет.

Когда он рассказал об этом Тане, она сначала не поверила: думала — шутит. «Господи, — ужаснулась она, обожженная стыдом, — господи, что люди скажут? Они и так терпеть нас не могут!»

А Оксен все не мог успокоиться, возмущался тем, что падает мораль у людей: «Да прежде такую под удары бубна провели бы по селу. Повесили бы на шею краденые яблоки — и под звуки бубна с улицы на улицу: глядите, люди, на воровку!.. А теперь что? Поморгает, похлопает глазами — и снова за свое!» Не в силах больше выслушивать разглагольствования мужа, Таня сделала вид, что ей надо посмотреть корову, и вышла из хаты.

Таня познакомилась с Ганной нынешней весной, когда ходила на реку стирать белье. Ей сразу понравилась веселая краснощекая молодица, которая так и пышет здоровьем. Ганна была родом не из Ивасек, а из дальнего, в восемнадцати верстах отсюда, села. Она рассказывала Тане о том, как попала на этот хутор.

— Мне тогда было семнадцать годков. А в этом возрасте, вы знаете, сколько у девки ума в голове… Как у глупой телки: какой бычок поманит, за тем и побежит.

Вот этим «бычком», который десять лет тому назад сманил Ганну от родителей, был Ониська Мартыненко, а по-уличному Соловей.

С деда-прадеда звали Мартыненков Соловьями. Потому что на весь уезд, да что там на уезд — на всю Полтавщину, считайте, не было такого певучего и голосистого рода, как Мартыненки. От отца к сыну, от сына к внуку передавалась природная свирель, которая заставляет млеть женские сердца, а мужчин только покачивать головами да, вынимая люльку изо рта, сплевывать в знак самого искреннего восхищения и тихо говорить, обращаясь к соседу:

— Вот голос — так голос. Такого голоса, знать, и среди херувимов нет.

И снова умолкали, зажав трубку в зубах. И часто уже и люлька погаснет, а хозяин все сосет и сосет, забыв, очевидно, завороженный соловьиным пением, что у него в зубах.

Мартыненки с детства приучались к песне: еще из колыбели сам не может вылезть, еще с грязным, неприкрытым пузом ходит, а уже, гляди, тянется выводить вместе с отцом «Ой, не шуми, луже» или «Галю», а то и духовные песни. Все Мартыненки с ранних лет пели в церковном хоре. Это немаловажное обстоятельство давало повод некоторым добрым соседям, из тех, которые не спят, не едят, а все молят бога забрать у вас единственную коровку, так вот это обстоятельство давало повод таким доброжелателям утверждать, будто бы у всех Мартыненков, то есть у Соловейков, правое ухо в два раза больше левого: церковный регент вытягивает, пока поставит голос. А некоторые доходят до того, что распространяют злой слух, будто бы Онисим таким и родился, с удлиненным правым ухом, и отец, увидев первенца, удивленно воскликнул:

— Ты гляди, не успело еще и на свет появиться, а уже к церковному хору стремится.

Говорил или не говорил это старик Соловей, ныне уже невозможно проверить: женив сына, он вскоре отдал богу душу. Лежит ныне среди людей, которых при жизни развлекал-веселил, да, может, и сейчас потихоньку напевает своим молчаливым соседям колыбельную, под которую стонут-голосят вдовы и матери. Потому что, когда еще был жив, случалось выпить рюмку-другую оковитой, всегда приказывал жене:

— Ты, жена, смотри, когда умру и будешь меня хоронить, не подвязывай мне крепко челюсть, а то и рта потом не откроешь. Потому что, когда забьете меня в гробу, опустите в могилу, засыплете землей, останусь я навеки один, и мне очень скучно будет лежать. Вот тогда я ослаблю платок да и запою тихонько, чтобы мертвых не будить, а живых не пугать…

— Что же ты, муженек, петь будешь? — сквозь слезы спрашивала жена Ониська.

— А вот что. — Старик грустно подпирал щеку и начинал печально, надрывая сердце:

Гей, у полі жито

Копитами збито,

Під білою березою

Козаченька вбито.

Ой убито, вбито,

Покладено в жито,

Червоною китайкою

Личенько прикрито…

Тут старуха совсем не выдерживала — проливала такие горькие слезы, словно и в самом деле уже хоронила своего мужа.

Поэтому не зря люди бают, что если в полночь выйти на кладбище, стать лицом к могилам Соловейков и прислушаться, то будет слышно, как из-под земли тихим эхом доносится песня: начинает прадед, подхватывает дед, присоединяется отец…

Онисько тоже не откатился изменчивым яблочком от своего певучего рода: был весь в отца — и характером, и голосом, и красотой. Соловьем заливался на вечерницах и посиделках, очаровывая девушек, и не одна красавица втайне мечтала увлечь голосистого парня под позолоченный венец, не одна сохла по нем и выплакивала глаза. Но Онисько долго не поддавался девичьим соблазнам.

Уже старуха мать не раз упрекала его:

— Что ты, сынок, думаешь? Или до седых волос собираешься холостяковать, что до сих пор не нашел себе пару, а мне невестку в хату? Умру — кто же за тобой, таким недотепой, ухаживать будет!

Уже и отец наседал на него — не пора ли, мол, звать сватов, на что Онисько неохотно отвечал:

— Да-а… еще, видать, рано… Еще успею…

Щебетал-щебетал беззаботным соловушкой да и выщебетал Ганну.

— Ты гляди, ленивый-ленивый, а не поленился вон куда забраться! — удивлялся отец, когда сын наконец сказал, куда посылать сватов. — Разве не было где-нибудь поближе такой красавицы?

— Да-а… видать, не было…

После свадьбы Ганну привезли уже в новую хату — старая два года перед этим сползла во время наводнения в реку. Стояла она на краю высокой кручи, точно ласточкино гнездо, белыми стенами глядя в пропасть, и соседи не раз предостерегали старого Мартыненка:

— Ох, смотрите, Федор, подмоет еще немного — так и загремите в реку!

Федор каждый раз осматривал свою хату, стучал кулаками по стенам, словно пробовал, можно ли ее столкнуть с кручи в воду, и успокаивал жену:

— Даст бог, в этот год еще не свалится…

Ну, и дождался, что в один из весенних дней, когда наводнение, бушуя, вгрызалось в берег, отвалился огромный кусок земли. Хата затрещала, закачалась с перекошенными от страха окнами и, теряя растрепанную соломенную шапку, ухнула в реку. Слава богу, что это случилось утром в воскресенье, когда Мартыненки были в церкви.

— Ты смотри, все-таки свалилась! — с искренним удивлением сказал старик, возвратившись домой. — А я думал, что эту весну еще выстоит.

Онисько же ничего не сказал. Только подошел к свежему излому, посмотрел вниз, будто надеялся увидеть там хату… А потом стал утешать мать, которая заливалась слезами:

— Да чего вы, мама, так убиваетесь? Рано или поздно она все равно провалилась бы… Вишь, как ловко упала, и следа не осталось!..

— Спасибо тебе, сынок, что хоть ты нашел чем утешить мать! — отозвалась старуха, не зная, смеяться ли ей или сердиться на такого безмозглого…

На новую хату собрали денег только через год; строили ее подальше от берега, чтобы не так скоро подошла к ней река.

Невестка с первого же дня пришлась по душе матери Ониська. «Что разбитная, что работящая, что веселая, а уж меня, старуху, почитает — не даст и за холодную воду взяться! «Вы, — молвит, — мама, свое отработали и отхлопотали. Посидите, — молвит, — мама, да передохните, а я сама управлюсь…» Да мель-мель по хате, — не успеешь оглянуться, как она уже все сделала! Дай бог вам, кумушки, таких золотых невесток, как у меня!»

Вскоре после смерти отца не стало и матери. Перед смертью она подозвала Ониська и Ганну, тихо приказала:

— Слушай, сынок, Ганну: тебе ее сам бог послал. Без нее не знаю, на кого бы я тебя и покинула…

И Онисько во всем слушался жену. Она всем заправляла, все хозяйство лежало на ее плечах, потому что муж, кроме пения, ни на что, кажется, не был способен. Выйдут, бывало, в поле косить, Онисько идет по покосу, как и полагается хозяину, а потом вдруг остановится, замрет, как лунатик, засмотрится на небо.

— Что с тобой, Онисько?

— Послушай, как жаворонок вызванивает! — Да и начнет подпевать невидимой птичке: — Тюить-тюить-тюить-тюить…

Или оставит нескошенной полосу зрелой пшеницы.

— А тут почему не скосил?

— Так там же васильки! Посмотри, сколько их и какие красивые!

И смех и горе с таким мужем! Не зря люди говорят, что у Ониська не все дома.

Навоюется, устанет за весь день Ганна, ни ног, ни рук не чувствует, а придет вечер, не спешит ложиться в постель. Сядет на траву у хаты, обопрется спиной о грушу, протянет ноги, положит голову мужа себе на колени и просит: «Пой!»

И Онисько, глядя на склонившуюся над ним жену, на чистое, усеянное звездами небо, на месяц, который катится посеребренным колесом в густые темные листья ветвистой груши, начинает петь. И не только Ганна — все вокруг слушает Ониська. За сотни верст, казалось — к самым звездам, долетало его пение, отражалось от них и эхом уносилось в завороженную даль. И в селе умолкают люди, усевшиеся на бревнах побеседовать и попробовать, у кого покрепче табак. Где-то посреди двора замирает женщина, выбежавшая с пустым ведром. В печи гогочет пламя, выкипает в горшке кулеш, дети ждут-пождут ужина, а мать стоит, а мать слушает, забыв, зачем она выбежала во двор. И еще долго после того, как Онисько умолкнет, чтобы начать другую песню, еще долго мечтательная улыбка не сходит с ее лица…

Вот за такие вечера Ганна все прощала мужу.

Сам Онисько не скрывал того, что ему очень плохо жилось бы без такой жены. Когда его шутя спрашивали, что бы он делал без Ганны, он безобидно улыбался и искренне говорил:

— Очевидно, пропал бы! — И, немного подумав, уже совсем весело восклицал: — А ей-богу, пропал бы!

Мать, мечтавшая понянчить внучку или внука, не дождавшись ребенка, умерла. А жаль, что преждевременно умерла, а то радовалась бы не нарадовалась такой угодливой невесткой: вместо одного ребенка Ганна родила сразу троих. Родила — словно отлила всех сыновей, всех в Ониська, похожих друг на друга, — крестные отцы, когда несли в церковь, перевязали младенцев ленточками разного цвета, чтобы не спутать имена.

— Вон с красненькой ленточкой — Василько, с зеленой — Ивась, а с желтой — Петрусь, — объясняли крестные, принеся из церкви и положив рядом младенцев. — Батюшка чуть ума не лишились, все боялись, чтобы не перепутать, да кого-нибудь не окрестить вторично. Смотрите же не перепутайте ленточки, пеленая, а то тогда до смерти не узнаете, как кого звать.

Вот с ленточками в головах и росли маленькие Соловейки. Светили на людей такими большими черными глазами, что даже не по себе становилось, поднимали такие длинные ресницы, что казалось, взмахнут — и ветер подует.

— Ох, не обошлось тут, наверное, без нечистой силы! — тараторили между собой кумушки. — Создал их господь девушкам на горе, не одной голову вскружат!

Онисько же, нянча какого-нибудь из сыновей, весело приговаривал:

— Расти, сынок, расти да сил набирайся! Вырастешь — будешь девчат с ума сводить!

— Вот те на! — всплескивала руками Ганна. — Нашел чему детей учить!.. Учи, учи! Вырастут — они поблагодарят тебя за науку!

— А что, не поблагодарят? — не сдавался Онисько. — Ты только посмотри, какие парубки! Хоть на еду, хоть на песню — кнутом не отгонишь. А что уж дружные…

«Парубки» действительно были дружные и сплоченные: все за одного, один за всех! Схватит, бывало, какого-нибудь сына разгневанная мать, бьет его розгой или веником по тому самим богом определенному месту, которое за все в ответе, — одному больно, а все орут. Да так кричат, что мать уже не рада, что тронула, бросает розгу или веник и в отчаянии машет руками:

— Да замолчите, чтоб вы онемели! От одного вашего крика у меня скоро голова развалится!

Или залезет какой-нибудь из них по уши в грязь, измажется так, что лишь глазенки блестят да зубы белеют, братья тут же следуют его примеру, тоже лезут в грязь обновлять новые сорочки и штанишки. И тогда идут домой, взявшись за руки, разукрашенные так, что и родная мать только по выгоревшим ленточкам и узнает, где Василько, где Ивась, а где Петрусь…

На следующий день после того, как Оксен отобрал у Ганны яблоки, Таня решила пойти к ней. Отправив мужчин в поле, стала собираться в гости. Нарвала сумку яблок и груш, положила сверху десяток завернутых в белый платок медовых пряников, взяла за руку Андрейка и пошла к Мартыненкам, которые жили в версте от них.

Хозяева как раз завтракали. Сидели вокруг большой миски, сосредоточенно черпали деревянными ложками кулеш. В хате было чисто, солнечно, уютно: глиняный пол усыпан луговой травой, дышал запахом мяты и рогоза, а стены были украшены калиной, кленовыми и тополиными веточками, как на троицу (еще с детства Ганна любила траву и цветы). Увидев гостью, которая робко переступила порог — примут или прогонят после вчерашнего случая? — Ганна вскочила, радостно бросилась навстречу.

— Вот спасибо, что пришли! Онисько, да ты только посмотри, кто к нам пришел!.. Да еще и сыночек… Как же оно, такое крохотное, дотопало сюда?.. Иди, Андрейко, к тете!

Протянула руки к Андрейку, который, точно маленький волчонок, прятался за юбку матери. Приглашала Таню к столу — отведать кулеша, подкрепиться с дороги. А может, молочка? Холодненького?

— Онисько, что же ты сидишь? Смотайся в погреб да принеси молока! Только не опрокинь, а то кувшин об тебя разобью!

И пока молчаливый Онисько ходил за молоком, Ганна вытерла полотенцем скамью и почти насильно усадила гостью за стол.

У Тани отлегло от сердца: Ганна не сердится на нее. Она развязала сумку, стала угощать детей медовыми пряниками.

— Да берите же, берите, когда вас угощают! — подталкивает Ганна сыновей, когда те, стесняясь, не решались брать гостинцы. — Да говорите тете спасибо… Только лучше бы вы пряники своему оставили, потому что мои лоботрясы уже за отцовской люлькой охотятся. Вчера накурились так, что и до сих пор зеленые… Ишь лбы выставили, вспомнили, как мать веником порола!

— Сколько же им лет?

— Да в филипповку как раз будет девять годочков, как они нашлись.

— Не болеют?

— Слава богу, не болеют… Одно только горе: учиться негде. До села далеко, и мест там нет: сельские дети и те не все учатся… Вот они и растут неучами.

— А надо было бы их учить.

— Ох, надо, надо! Только что поделаешь?

В хату вернулся Онисько. Держал перед собой кувшин так осторожно, что боялся и дышать. Потом сел напротив Тани, задумался о чем-то своем, сокровенном. Таня украдкой поглядывала на хозяина дома. Все ведь считали его большим чудаком, а то и слабоумным человеком. Но особенно беспокоило Таню то, что дети Ганны неграмотные. Плохо, очень плохо, что они растут без образования!

Ганна, заметив, что гостья вроде погрустнела, толкнула в бок замечтавшегося мужа:

— Онисько, что ты молчишь?

— А что мне говорить? Говори уже ты, — смущенно улыбнулся Онисько.

— Вот так всегда: сидит и молчит, — пожаловалась Ганна. — Вот если бы петь, то и упрашивать не надо…

— А разве песня не лучше разговора? — возразила Таня. — Это большое счастье, когда у человека есть талант к пению…

— Вот так и люди говорят: «У тебя, Онисько, талант», — похвасталась своим мужем счастливая Ганна.

— Только беда в том, что этот талант хлеба не приносит, — печально улыбнулся Онисько.

— Как не приносит? — оживилась Таня. — А профессионалы артисты? Разве вам не приходилось слышать об артистах? О тех, что поют и за это получают деньги?

— Эх, то же все ученые люди! — машет рукой Онисько. — А куда уж нам, темным! Тут хотя бы сыновья немножко грамоте научились. А то вырастут как отец — ни писать, ни читать…

Таня посмотрела на приунывших мальчишек. Посмотрела на них и с неожиданной решительностью, еще не сознавая, как она сумеет это сделать, звонко сказала:

— Знаете что, я буду учить ваших детей!

Возвращалась домой и все думала о том, как она сможет выполнить данное ею обещание.

Прежде всего надо было поговорить с Оксеном, и этого больше всего боялась Таня. Хотя в последнее время она вела себя более независимо и многое делала по-своему, но все же он был в два раза старше ее, и Таня невольно, иногда досадуя на себя, побаивалась Оксена. И все ее сопротивление, протест, который вспыхивал в ней время от времени, скорее походил на протест ребенка, а не взрослого человека, знающего себе цену. Это сопротивление не могло повлиять на Оксена, не могло оборвать мягкую позолоченную узду, которую набросил Оксен на свою молодую жену после брака. Постепенно прибрал к рукам. С богомольным словечком, с ласковым похлопыванием по трепетной шее… Поэтому долго колебалась, выжидая удобного момента, чтобы поговорить с Оксеном. А он, будто умышленно, словно догадался о ее намерении, в последние дни только и знал, что болтал о том, как много у Тани работы, как ему тяжело смотреть, что она с утра до ночи занята хозяйством, не имея свободной минуты для отдыха, что придется, наверное, нанимать помощницу.

Но где теперь найдешь такую, чтобы была и работящая, и почтительная, и богобоязненная? Была вроде подходящая Христина, но не поберегла себя, глупая, заболела. Теперь, говорят, совсем оглохла, не слышит, как и в церкви колокола звонят. А все потому, что не слушалась старших, хотела своим глупым умом жить…

«Так это же ты ее заставил стирать зимой на реке, ты!» — чуть было не закричала Таня, но своевременно опомнилась, промолчала. По горькому опыту знала: только затронь его — не замолкнет до самого утра. Будет призывать в свидетели бога, ссылаться на святое писание, а все же докажет, что он ни в чем не виноват. «Ибо без воли божьей ни один волос не упадет с головы человека. Ты забыла об этом, Таня?»

Поэтому Таня молчит, а Оксен вспоминает дальше. Наняли Василину — она только смотрела, чтобы в миске побольше было. Да бог с ней, с едой, еды не жалко, но такая ленивая была, что где на нее сядешь, там и слезешь!

«Помнишь, Таня, как она все пряталась? Пошлешь было за отрубями в овин, ждешь-пождешь — ни отрубей, ни Василины. Пойдешь за ней, а она стоит посреди клуни и дремлет. Забыла уже, зачем и пришла. Так разве можно было такую держать?»

— Что же теперь делать, Таня? Где эту наймичку найти?

— Не нужна мне наймичка. Сама как-нибудь справлюсь, — наконец не выдерживает Таня. И чтобы заодно покончить со своими колебаниями, сжигает мосты: — Я еще и детей Ганны учить буду!

— Как учить? — не понял сразу Оксен.

— Буду учить писать и читать, — сердито объясняет Таня. — Я уже обещала им и теперь не могу отказаться.

И хотя потом пришлось ей выдержать не одну стычку с мужем, выслушать не одно насмешливое замечание Ивана: «Это, видать, у нас в доме уже и делать нечего, что на стороне работу ищем!» — только Таня в этот раз не уступила, не сдалась. Таня чувствовала, что тут важно не только то, будет ли она учить детей Мартыненка. Важно отстоять, защитить хоть какую-то свою самостоятельность, собственный, принесенный из девичьих лет мир, — иначе будет полностью поглощена, до последней капли, ивасютинской хуторской действительностью, растворится, бесследно исчезнет.

Поэтому не уступала, не поддавалась уговорам. И добилась своего.

Условились так: три раза в неделю, после обеда, когда Таня немного управится по хозяйству, дети Мартыненка будут приходить к ней.

Хотя Оксен сначала был очень недоволен, что жена взяла на себя такую обузу, но потом, убедившись, что Таня непоколебима, примирился. Правда, сначала завел речь об оплате, но Таня, побледнев, сказала, что, если он хотя бы намекнет об этом Ганне или Ониську, она не знает, что сделает с собой…

— Дай мне хоть тут делать то, что мне нравится! Разве тебе мало того, что у тебя есть?!

— Да я, Таня, просто так, — испугался Оксен. — Просто к слову пришлось. Хочешь учить бесплатно — учи, разве я что-нибудь говорю?

И больше не говорил об этом, хотя потом не раз, заходя в хату и видя Таню с учениками, с преувеличенной осторожностью пятился в сени, прикрывая за собой дверь: вот, мол, до чего дожил, уже и в собственную хату войти когда хочу не волен!

Иван — тот, наоборот, проходя по хате, топал сапожищами так, что стены дрожали, а маленькие Соловейки замирали за столом.

Вскоре Оксен совсем успокоился. Стал думать: это не так уж плохо, что его жена учит детей бедняка. Да еще и бесплатно! Без единой копейки за свой труд! Вот вам и кулаки, вот вам и эксплуататоры, или как вы там нас называете! Придет время — зачтется Ивасютам не только на небе, но и на этом грешном свете!

А еще одно утешало Оксена, но в этом он не смел признаться жене, помня о ее угрозе. Это он сделал на свой страх и риск, и, слава богу, все обошлось как нельзя лучше. Недели через две после того, как Таня начала учить детей, он подстерег Ганну возле ее двора — шла на леваду перевязывать телку, — приветливо поздоровался с ней, поинтересовался, как поживает, как здоровье.

Удивленная таким вниманием, Ганна ответила, что на здоровье не жалуется, черти ее не возьмут!

— Вот и слава богу, и слава богу… — обрадовался Оксен. — Гляжу я на вас, Ганна, и завидую вашему мужу: молодица вы кровь с молоком! Как это хорошо, когда жена здоровая и крепкая, как это хорошо! А моя Таня…

— Что, может, заболела? — забеспокоилась Ганна.

— Да нет, слава богу, господь не допустил до такого несчастья, — успокоительно промолвил Оксен. — Только слабая она очень, не приспособленная к крестьянской работе. Ей бы только то и делать, что вот так, как ваших сыновей, деток учить… Я бы уже и нанял кого-нибудь в помощь, так разве теперича это легко сделать? Мало того что попадется какое-то, не приведи боже, ленивое, да еще и в сельсовет потащат, начнут глаза колоть наймичкой… А тут работы той… — совсем опечалился Оксен. — Каждая минута дорога. Уже пора картошку копать…

— Так давайте я помогу! — предложила Ганна. — Они же моих детей учат, то каким надо быть человеком, чтобы не помочь!

«Слава богу, сама напросилась!» — отлегло от сердца у Оксена.

— Если вы, Ганна, так хотите, то завтра раненько и приходите… А моя Таня вашими детками не нарадуется: такие, говорит, умные, такие понятливые, что если бы это в школе, так первыми бы учениками были!..

Так Ганна постепенно-постепенно и впряглась в работу у Ивасют. Не наймичка, упаси боже, не наймичка, просто захотела немного помочь, немного отблагодарить за то, что Таня учит ее детей, не беря за это ни копейки денег. Видимо, еще не у всех совесть убита, еще не отреклись от бога. А как же, вы — нам, мы — вам. Тихо, ладком, и богу угодно, и перед людьми не стыдно.

Миновала осень, наступила зима. Задули ветры, зашумели вьюги. Серым платком покрывала землю в ранние сумерки, чтобы не простудилась; белым одеялом заботливо укрывала поля, чтобы не остыли. За час-два приглаживала дорогу так, что выйдешь, посмотришь — сплошная пелена, словно никто и никогда не проходил тут и не проезжал… Но через день появлялись на этой нетронутой снежной целине свежие следы: закутанные, тепло одетые, с сумками через плечо, пробивались маленькие Соловейки к Ивасютам за знаниями. Долго топали на пороге, оббивая снег, уже в сенях снимали шапки, а зайдя в хату, выстраивались в ряд, дружно крестились перед иконами, а тогда уже говорили: «Здравствуйте!» Потом, вытирая влажные носы, садились за стол.

Вот так и прошла бы для Тани еще одна зима — в работе, в обучении детей, в заботах об Андрейке. Так незаметно и миновала бы, если б не одно событие, если б однажды в село не пришла газета — газета Полтавской губернии. Эту газету Таня будет помнить всю жизнь. Грубая, шероховатая, желтая бумага, успевшая уже обтрепаться по краям, замусолиться, потому что не в одних руках побывала, прежде чем попала к Оксену. Когда Таня увидела в обледеневшее окно, что муж вернулся из села, прежде всего подумала: «Почему так рано? Ведь он говорил, что приедет вечером». Потом, когда Оксен, проскочив в калитку, почти побежал к хате, в ее сердце закралась тревога.

— Вот! — еще с порога воскликнул Оксен. — На, почитай!.. И-и-и-и, господи, что оно будет!

Бегал по хате, но Таня уже не смотрела на него. Большие серые буквы обведенного красным карандашом заглавия замелькали у нее перед глазами:

«ПРОЧЬ КУЛАЧКУ ОТ БЕДНЯЦКИХ ДЕТЕЙ!»

В заметке писалось о ней, Тане, которая взялась учить детей Мартыненка, за что его жена день и ночь гнет свою спину в кулацком дворе.

«Куда смотрит уезднаробраз? — спрашивал автор. — Кто позволил кулацкой волчице калечить сознание бедняцких детей? Чему, кроме ненависти к Советской власти, к мировой революции, может научить она? Не нужны бедняцким детям такие сомнительные учителя!

Владимир Твердохлеб».

— Не говорил ли я тебе, не умолял? — чуть не плакал Оксен. — Чуяло мое сердце беду… Ох, чуяло!..

Таня, комкая что есть силы газету, молчала. Бумага шелестела в ее руках, как живая, наполненная желчью, пропитанная ненавистью. Разорвав газету пополам, Таня зарыдала. Когда она немного успокоилась, сказала испуганным детям:

— Идите, дети, домой. И больше ко мне не приходите… Скажите маме, что мне… что я не буду… не смогу вас учить…

Хотела добавить о газете, которая валялась у нее под ногами, но боялась, что снова расплачется. Да и зачем! Ганна и так обо всем узнает. Разве ей не скажут злобные кумушки? Разве не прибегут за тридевять земель, лишь бы «порадовать» новостью? И не остановят их ни глубокий снег, ни густой лес, ни бурлящие реки…

— Ах, Ганна, что там о вас напечатано!..

— Слышала, кума, что написал Твердохлеб?..

— Твердохлеб? Вон тот выродок?.. Вот тот сукин сын?.. Ну, я же ему сейчас дам, я ему выскажу!..

И не успели кумушки и глазом повести, как Ганны уже и след простыл: берегись, Володя, пока еще цел, беги, пока жив!

Не уберегся! Не убежал. Встретила его как раз на площади перед сельсоветом.

— А, писака зас. . .!

Налетела, сбила шапку, вцепилась в его пышную шевелюру — и уже трясет бедного парня, наклоняет к земле его голову, что шея трещит!..

— Признавайся, рассукин сын: писал или нет?

На помощь Володе бросились трое — Ганжа, Приходько и дед Хлипавка. Ганжа схватил разгневанную Ганну сзади, а Приходько и дед разгибали ее пальцы с зажатыми Володиными волосами. Топтались посреди площади, утрамбовывали снег, и, если посмотреть со стороны, казалось: пляшут! Перепились неизвестно с какой радости да и топчутся, обнявшись, на одном месте. А дед Хлипавка — тот, видимо, больше всех напился: оторвался от толпы, запрыгал, как бешеный козел, ухватившись рукой за подбородок, — окаянная молодица, расставшись с Володиными волосами, вцепилась в роскошную дедову бороду и дернула изо всех сил к себе.

За «членовредительство» (чуприна Володьки и борода деда), за оскорбление Советской власти (пока вели разгоряченную молодицу в сельсовет, успела показать Ганже то место, куда он должен был ее поцеловать), за контрреволюционные выкрики сердитый Ганжа вкатил Соловейчихе на полную катушку: сутки отсидеть в холодной. — Пусть остынет да скажет спасибо, что в уезд не отправим!

Стеречь Ганну, чтобы она не убежала, поручили деду Хлипавке. Для большей безопасности дед упросил дать ему Ивасютино ружье, а Ганжа приказал:

— Смотрите, дед, выпустите — сами туда сядете!

— Я выпущу? — хватался за поредевшую бороду дед. — Да ее, проклятую, до смерти буду стеречь тут!

А уже утром умолял Ганжу:

— Ослобони меня, Ганжа, с энтого поста! Отпусти, если хочешь, чтобы смертоубийство не произошло!..

Потому что Ганна от скуки начала издеваться над стариком.

— Дед! Дедуня!.. Откройте!

— Чего тебе надоть? — открывал дверь Хлипавка.

— Хочу вас спросить… Правда, что вы росли скопцом?

— Цыц, чертова личина! — даже задрожал старик. — Какой я скопец? Я вполне, можно сказать, со всех сторон…

— Да это вам вполне тут приделали! — хохотала Ганна.

Дед плевался и люто хлопал дверью.

А клятая молодица снова стучит:

— Дедушка, сводите меня по нужде!

Хочешь не хочешь, надо выпускать Ганну и, взвалив на плечо ружье, сопровождать ее туда, куда цари пешком ходили. Ей что, запрется себе в будке да и сидит в затишье, а ты, старый дурак, погибай на холодном ветру, мерзни, точно кизяк, да потешай этих зубоскалов, им есть не давай, лишь бы поржать! Вишь, так и прут в сельсоветовский двор, таращат свои зенки, чтоб они ослепли у них!

— А что это вы, дедушка, стережете? Да еще и с ружьем?

Чтобы вас стерегла лихая година!

И не успеет дед раскрыть рта, как дьявольская Ганна приоткрывает дверцы, выставляет свое красное веселое лицо и кричит во весь голос:

— Да это они меня с ружьем по нужде водят! Чтобы только сюда носила!

— Ха-ха-ха! — хохочут любопытные.

Да чтоб вы взбесились!

Сгорая от стыда, дед Хлипавка ведет Ганну в холодную. Но только он немного согреется, только перестанет думать о ней, как она снова стучит в дверь так, что и мертвый услышит.

— Дед-уш-ка, хочу по нужде!..

— Так ты, Василь, ослобони меня с энтого поста, ежели хочешь, чтобы я еще немного пожил на свете!

Отсидев свое, Ганна вернулась домой. По дороге встретила Володьку, который, заметив ее, тотчас свернул в переулок, побежал не оглядываясь.

— Беги, беги, пока цел! Ты еще попадешься мне в руки, я тебя еще не так оскублю!.. Ишь, писака какой нашелся… Побей тебя вражья сила, рассукин сын!..

До вечера она хозяйствовала дома, наводя порядок, а потом побежала к Тане.

— Да плюньте вы на газету! А я Володьку за чуб таскала и еще буду таскать!.. Они думают, что холодной меня испугали. Да мне и тюрьма не страшна!

— И вам не страшно было? — Таня даже похудела от горя, глядела на Ганну заплаканными глазами, искренне поражаясь ее смелости.

— Пхи-и-и-и! А чего бояться? Тепло, уютно, соломы полно, есть приносят — хоть отоспалась да отдохнула! Вот только беда, что мои заделались по самые уши! Как вошла, чуть было в обморок не упала: хата не подметена, печь не истоплена, холодище, хоть волков гоняй! А они, мои голубята, лежат, укрывшись кожухами, да все ждут, пока согреются…

Таня слабо улыбнулась: эта неугомонная, жизнерадостная женщина хоть кого развеселит, хоть кому осушит слезы! Вот только убедить Таню не может она.

— Нет, Ганна, нет! Я не смогу… После этой… этой статьи… Пусть ищут себе подходящих учителей… не кулацких волчиц…

Когда Ганна ушла, Таня впервые в жизни бросила упрек богу:

«Господи, как ты мог такое допустить? Вот так незаслуженно обидеть? Разве тебе мало было всех моих мучений?»

II

Собираясь в уезд, Ганжа обещал возвратиться в тот же день. Но прошел короткий зимний день, прошел вечер, наступила ночь, а Ганжи все не было и не было. Интересующиеся новостями крестьяне ждали-ждали (накурили так, что хоть окна выставляй), а потом стали разбирать шапки.

— Уходите, люди, уходите, потому что председатель, стало быть, уже и не прийдеть. Знаете, сколько в энтом уезде делов?..

Выпроваживая мужиков из сельсовета, дед Хлипавка хитрил: крепко надеялся, что Ганжа все-таки вернется сегодня и тогда он первый узнает все новости. Не отстанет от него, всю душу измотает, а заставит Василя «высказаться» до конца.

Дед ждет Ганжу до глубокой ночи, борется изо всех сил с дремотой да все прислушивается, не заскрипят ли полозья саней, не раздастся ли голос Василя. И уже начал беспокоиться. Ведь дорога дальняя, мало ли что может случиться. Говорят же люди, что по полям волки стаями так и бегают, так и мотаются. Хотя у Василя и есть «ливорверт», да разве такой пукалкой от волков отобьешься! Да еще ночью…

И не на шутку встревоженный дед уже думает, не побежать ли ему по селу да и не ударить ли в набат: «Люди добрые, берите в руки что у кого есть да бегите нашего председателя от волков спасать!»

А Ганжа, целый и невредимый, преспокойно ночует себе у секретаря укома товарища Гинзбурга. Собирался заночевать прямо в укоме, но разве Григорий не уговорит. Пристал — пошли да пошли — и насильно потащил к себе домой.

Возвращались в полночь: почти до двенадцати часов засиделись на партконференции. Набралась уйма вопросов, которые крайне необходимо было обсудить и принять решение. Тут тебе и подготовка к посевной, и о смычке города с деревней, и о товариществах по совместной обработке земли — тозах, и о школах, и о борьбе с неграмотностью, и, наконец, об украинизации учреждений. Чтобы обсудить все эти вопросы, казалось, мало будет и недели.

Но Гинзбург страшно ненавидел болтунов, пустозвонов, заядлых «орателей», он бесцеремонно обрывал их на полуслове и под общий смех гнал с трибуны каждого, кто не хотел или не умел говорить кратко, ясно. Только с одним злом не мог справиться Гинзбург, сколько ни боролся с ним. Вот и сегодня, хотя секретарь укома и просил товарищей коммунистов воздерживаться от курения (а у кого уже не хватит терпения, пусть потихоньку выйдет в коридор), хотя присутствующие одобрительным гулом и откликнулись на его призыв, а кое-кто даже предложил на время заседания реквизировать у самых отчаянных курильщиков табак, но не прошло и часа, как в большом зале заседаний висело густое, едкое, удушливое облако дыма. Оно раскачивалось сизым покрывалом, опускалось длинными прядями, закрывало свет, падавший из больших, расписанных морозом окон.

Каждый из курильщиков находил причину, вынуждающую его взять в зубы папиросу. Один курил потому, что злился. Другой сосал папиросу потому, что радовался. Третий смолил, чтобы собраться с мыслями. Четвертый — чтобы отвлечься от дум. Пятый — чтобы успокоиться. Шестой — требовала этого душа. Седьмой… Ну, седьмой крутил здоровенную цигарку, чтобы не отстать от компании.

Пропахший, прокопченный дымом, даже позеленевший, Григорий Гинзбург присматривался к коммунистам, тщетно надеясь хоть одного из них поймать на горячем и вывести на чистую воду. Но так и не мог выявить, кто же курит. Все с таким невинным видом глядели на него, что у него даже язык не поворачивался еще раз сделать замечание.

— В рукав, паразиты, смолят! — сказал Ганжа на ухо Гинзбургу.

Ганжу избрали в президиум, и он весь день сидел за столом, повернувшись к трибуне. Слушал каждого оратора с одинаковым вниманием, и нельзя было понять, по душе ему выступление или нет. Только дважды и оживился Ганжа.

Первый раз — когда выступал безрукий морячок, который переселил отца Виталия в бывшее помещение школы. От прошлой, овеянной штормовыми ветрами, омытой солеными водами, профессии у моряка остался разве что бушлат — ношеный-переношенный, выгоревший от степного солнца, выстиранный степными дождями бушлат, с двумя рядами латунных пуговиц да вечно живое, неистребимое слово «братишки».

Вот этим словом и начал моряк свое выступление:

— Братишки! Что же творится? Мы, так сказать, своей жизни не щадим, кровь свою пролетарскую проливали в борьбе с мировой контрой, а что мы имеем на сегодняшний день? Те же буржуйские рожи, только и того, что с красным на заднице сукном! Так разве для того мы мировую буржуазию колошматили, чтобы свою, новую плодить? В шелках да мехах по теятрам да ресторанам — словно и не было революции! Сигару в зубы, тросточку в руки — и сторонись перед ним, пролетарий, потому что он, видите ли, красный купец! — даже захлебнулся от возмущения моряк. Стукнул изо всей силы кулаком по трибуне. — Так что это, братишки, такое, как не измена мировой революции?!

В зале веселый гул. Кто-то кричит: «Правильно! Верно! Поддай им жару под хвост!» А кто не менее громко возмущался: «Гинзбург, призови его к порядку! Ведь это анархия!» А Ганжа, сам того не замечая, одобрительно кивает головой. Наконец не выдержал и громко сказал:

— Ты о селе скажи! О селе.

— А что на селе мы имеем, братишки? — подхватил морячок. — Кто при проклятом царизме был основной фигурой на селе? Кулак-мироед, паук, сто чертей ему в печенку!.. А сейчас! Сейчас кто? Может, бедняк, незаможник?.. Нет, опять-таки кулак! Да к нему теперь, гаду ползучему, и не подступись и не возьми его за жабры, потому что он, видите ли, хлебом кормит нашу пролетарскую державу… Да лучше с голоду подохнуть, нежели есть кулацкий хлеб!

— А какая польза от этого? — поинтересовался Гинзбург.

— Как так какая? — повернулся к нему моряк.

— Какая польза оттого, что мы умрем с голоду? — спокойно повторил вопрос Гинзбург. — Что от этого выиграет мировая революция, которую ты, товарищ, так горячо отстаиваешь?

— Э, ты, братишка секретарь укома, давай не того… Ты меня не собьешь!

— Ты сам, товарищ, сбился. Скатился к паникерству, к голой левацкой, ультрареволюционной фразе! Товарищи, тише, товарищи! — поднял руку Гинзбург, потому что в зале поднялся шум: сосед старался перекричать соседа. — Или будем продолжать конференцию, или давайте разойдемся, если не научились вести себя!

— А все же товарищ выступил своевременно, — не соглашался с Гинзбургом Ганжа, когда был объявлен десятиминутный перерыв.

— Что призывал умереть с голоду?

— Нет, это он зря… Он, возможно, немного погорячился, а ты уцепился за слово.

— Так в чем же он прав? — нервно спросил Гинзбург.

— В отношении кулаков. Разводим мы их, дорогая наша партийная власть, словно на выставку для заграницы. Нянчимся с ними, да и не опомнимся, как они на нас петлю набросят…

— Ну, так уж и набросят!

— А ты приезжай к нам да посмотри и послушай, о чем бедняки говорят, — не сдавался Ганжа.

— Что же, и приеду… Обязательно приеду. На красные вечерницы, или как там у тебя?

— Откуда ты узнал? — удивленно спросил Ганжа.

— Одна сорока на хвосте принесла, — добродушно засмеялся Гинзбург.

Второй раз повеселел Ганжа, когда выступил Ляндер.

За годы, прошедшие с тех пор, как мы расстались с ним, Ляндер заметно пополнел, даже отрастил небольшое брюшко. Но он не скрывал его от посторонних глаз, не стягивал ремнем, как это, возможно, делал два или три года назад. Ведь сейчас, в годы нэпа, наша страна стала богаче, начала жить в достатке, и его, Ляндера, живот должен был еще больше подчеркивать, что у нас, черт возьми, невзирая на разные экономические блокады осатанелой от бессильной злобы мировой буржуазии, все идет на лад! Это, по его мнению, подчеркивал и новенький костюм — френч и галифе с огромными, по последней моде, карманами-крыльями, и блестящие хромовые сапоги, и скрипящая портупея, и начищенная до яркого блеска латунная пряжка, которая почтительно и любовно стягивала ремень на отращенном животе. О том, что товарищ Ляндер непоколебимо стоит на страже всех завоеваний революции, свидетельствовал маузер с полной обоймой, который висел в полированной деревянной кобуре.

Этот очередной оратор шел к трибуне неторопливо, словно хотел дать всем возможность полюбоваться им. И у Гинзбурга, который провожал его прищуренными глазами, заметно задергалась правая щека.

— Сейчас он тебе всыплет! — сказал секретарю на ухо Ганжа.

Да, у Ляндера были веские причины выступить и опровергнуть некоторые положения в докладе секретаря укома («Некоторые, поймите меня правильно, товарищи коммунисты, только некоторые»). Те, в которых товарищ Гинзбург подверг критике возглавляемый им аппарат, а вместе с ним и его, начальника уездного управления ГПУ. Последнее Ляндер особенно подчеркнул. Он не сомневался, что присутствующие понимают, какое учреждение осмелился Гинзбург критиковать. Не какую-то артель или рядовой орган Советской власти, а святая святых революции, ее карающий меч!

Однако Ляндер и не думал сердиться. Ляндер демонстрирует образец партийной дисциплинированности и скромности и принимает любую критику, если она, разумеется, справедлива. Но если критика несправедлива, если она вредит нашему общему революционному делу, если она, наконец, направлена против пролетарских принципов, тогда уж извините… Тогда он, Ляндер, жизнь отдаст, но никто — слышите? — никто не собьет его с революционных позиций.

— А можно конкретнее? — не выдержал Гинзбург.

Ляндер может и конкретнее, хотя считает, что и до сих пор он говорил конкретно. Ляндер, товарищи коммунисты, привык всегда резать правду в глаза, какой бы горькой эта правда ни была…

Григорий Гинзбург жил в небольшой комнате вместе со своим старым отцом. Напротив, через сени, в двух больших комнатах жила семья железнодорожника. Еще во время войны, когда Гинзбург сидел в тюрьме, старый Исаак снял эту комнатку и в ней дождался сына, который вернулся с гражданской войны сюда работать секретарем укома.

— О, теперь ваш сын такая большая шишка, что к нему и подступиться нельзя! — говорили Исааку знакомые. — Теперь он перевезет вас туда, где когда-то жил городничий.

Исаак только смущенно пожимал плечами. Его, прожившего всю свою жизнь сгибаясь и кланяясь, даже страшила умопомрачительная карьера сына. Легко сказать: секретарь укома! Первый человек в уезде, даже выше, чем когда-то был полицмейстер, которого Исаак в свое время только за спасибо обшивал с ног до головы, не беря с него ни копеечки! И бывшие богачи, для которых еще недавно Исаак ничего не значил, мимо которого они проходили, едва кивнув головой в ответ на его заискивающие поклоны, о котором говорили, презрительно оттопырив губы: «А, это тот… у которого сын в тюрьме сидит», — сейчас всех этих богатых и почитаемых в прошлом людей словно подменили.

— Исаак Аронович, как ваше здоровье?

— Почему это вы загордились и не заходите к нам?

— Как поживает Григорий Исаакович, дай бог ему здоровья?

— Когда вы переедете в дом городничего, пригласите нас на новоселье. Не с пустыми руками, конечно, придем, не с пустыми…

Послушать их — так они и одного дня прожить не могут без его, Исаака Ароновича, внимания. Даже ребе, тот самый ребе, который в свое время прогнал Исаака из синагоги и проклял его сына, теперь даже ребе, увидев старого Гинзбурга, пересек улицу и схватил его за рукав.

— Ах, кого я вижу, кого вижу! — соловьем заливался раввин. — Что это вы, дорогой Исаак, не заходите в синагогу? Нельзя так гордиться, нельзя. Вся община ждет вашего мудрого слова, вся наша община…

«Ну и ну! — только головой покачивал Исаак. — Эх, люди, люди, какие вы все-таки люди!..»

— Ну, довольно уже, довольно, — улыбается сын. — Ты лучше дай нам что-нибудь поужинать. Видишь, гость отощал.

Старик только глаза возводит к потолку: полюбуйтесь на него, на этого безголового сына! Да и уходит через сени в кухню.

Спустя некоторое время они хлебали разогретый суп, пили чай. В комнате было жарко, Ганжа все вытирал рукой мокрый лоб, Гинзбург расстегнул воротник гимнастерки. У него был усталый вид, однако он продолжал расспрашивать гостя, интересовался сельскими новостями.

— Как там живет крестник? — вспомнил о Володьке.

Ганжа рассказал о стычке с Ганной. Гинзбург долго смеялся, переспрашивая:

— Полбороды выдрала?.. Ну и ну, вот так молодица!

Ганна, очевидно, понравилась ему, потому что, вытирая слезы, он заметил:

— Вот таких бы в актив!

— Чтобы и сельсовет разнесла?

— Не разнесет, — возразил Гинзбург. — Надо направить ее энергию в нужное нам русло — не разнесет! — И тут же серьезно спросил: — А как решили поступить с этой… с этой, как ее?..

— С женой Ивасюты?

— Вот-вот, именно с ней!

— Что тебе сказать, товарищ… — заколебался Ганжа. Вытащил было кисет с табаком, но вспомнил, что хозяин не курит, и еще более помрачнел. — С одной стороны, Володька будто бы и верно написал. Она действительно жена кулака, дочь попа…

— А с другой?

— В том-то и закавычка, что с другой… С другой — у нее брат, Федор Светличный, всю революцию и гражданскую вместе с нами прошел, банду Гайдука разгромил! Видишь, товарищ, какие тут дела…

— Да, действительно дела, — согласился Гинзбург. — Ты бывал на ее уроках?

— Не приходилось. Как-то все это неожиданно выплыло…

— Что же, придется послать товарища Ольгу, — решил Гинзбург. — Она когда-то была учительницей, лучше нас с тобой разберется во всем.

— Ольгу так Ольгу, — соглашался Ганжа. — В самом деле, она человек посторонний, возможно, лучше разберется во всем.

— Ну, а как ваш тоз?

— Да шевелимся понемногу…

— «Понемногу… шевелимся»… — недовольным тоном передразнил Гинзбург. — Что-то ты, товарищ председатель, не под ту дудку пляшешь. Ты что же, забыл о нашем с тобой разговоре?

— Да не забыл, — ответил Ганжа, почесывая затылок, но Гинзбург снова перебил его:

— Ну, вот что, мы должны создать образцовый тоз. И он у вас будет! Заруби это себе на носу. Проси все что хочешь — молотилку, даже трактор достанем в Полтаве, но чтобы я от тебя больше ничего подобного не слышал… «Понемногу шевелимся»!.. Не надо было браться, дорогой товарищ… А теперь уже поздно пятиться назад…

— Да кто же пятится? — защищался Ганжа.

— Образцовый тоз вот как необходим! — провел Гинзбург рукой по горлу. — Мужика голой агитацией не возьмешь, надо убеждать примером коллективного хозяйничанья. Машинами, тракторами…

— Да мы уже о тракторе и не думаем. Тут хотя бы кузнеца помогли найти.

— А куда своего дели?

— Старый помер, а молодой словно с ума спятил! Бросил кузню и махнул в Полтаву… И что мы с ним, рогатым чертом, не делали! И упрашивали, и умоляли: «Хоть до лета побудь, поработай для общества! Сам видишь, какое сейчас время: у того плуг без лемеха, у того в бороне зубья выпали. Да разве мало что надо отремонтировать перед весной!..» Так уперся, точно бык. В Полтаву — и никаких гвоздей!.. «Теперь, — говорит, — в городе такие люди, как я, вон как нужны! Я там как сыр в масле буду кататься!» — «А то, что твои односельчане будут пальцами землю боронить вместо борон, это тебя не касается?» И что же, ты думаешь, ответил этот сопляк: «У них пальцы железные, поборонят и пальцами…» Тут уж я не выдержал, выгнал его в три шеи да еще и под зад поддал. «Это, — говорю, — тебе от твоего покойного отца, сукин ты сын!»

— И не помогло? — Гинзбург почему-то прикрыл лицо руками, только видно было, как пальцы дрожат.

— Да разве такому поможет? — безнадежно махнул рукой Ганжа. — Вывел я его за сельсовет, поддал ниже спины коленом: катись, паршивец, хоть за границу, если дом тебе не дорог. Он и покатился! В тот же день забил отцовскую хату и уехал из села. «Вы еще, — кричал, — меня вспомните, вы еще наплачетесь без меня!..»

— Да, без кузнеца трудно…

— Хоть под нож…

— Что же, придется что-то придумать.

Улеглись спать: Гинзбург и отец его — на кроватях, Ганжа — на двух поставленных рядом скамьях. Ганжа раскинул свое могучее тело, дышал глубоко и ровно, как утомленный вол, — не проснется, хоть из пушки стреляй! Гинзбург, свернувшись в клубочек и подложив под щеку руку, спал, как ребенок — тихонько посапывая, причмокивая губами. Старик же и во сне словно прислушивался, ожидая, что вот-вот кто-то на него закричит, топнет ногой: вздрагивал, тихо стонал, вздыхал. Среди ночи задвигался, испуганно забормотал: «Господин урядник!.. Господин урядник!..» Проснулся, посидел, прислушиваясь, а потом тихонько слез, выглянул в одно окно, в другое и снова поплелся к кровати…

Провожая утром Ганжу, Гинзбург снова пообещал:

— Если у меня выгорит одно дело, жди вскоре в гости.

— Привезешь кузнеца? — обрадовался Ганжа.

— Не привезу, а попытаюсь привезти.

— Так я жду! — крикнул, уже сидя в санях, Ганжа.

Гинзбург, стоявший на крыльце укома, помахал ему вслед рукой.

Кузнец, которого собирался привезти с собой Гинзбург, жил в большом селе верстах в десяти от Хороливки. Гинзбург познакомился с ним давно, еще до империалистической войны, когда ему было восемь лет и когда его отец был портным, странствовавшим от села к селу — обшивал зажиточных хозяев. А поскольку у этих хозяев, как правило, были «небольшие» семейки, как у того Омелька — «только он да она, да старик и старуха, да две Христины в бусах, да две девки в колыбели, да два парня усатых, да два мужика женатых…» — и эти Омельки трудились не за страх, а за совесть над продолжением своего рода, то Исаак часто-густо задерживался в такой семье на месяц, а то и больше.

До пяти лет Григорий оставался дома, а когда умерла мать, Исаак стал брать вместе с собой и сына. Пока отец, согнувшись, шил свитку или поддевку, сын бегал вместе с сельскими мальчишками по левадам и улицам, разорял воробьиные гнезда, валялся на траве или катался в дорожной пыли, ел сырой щавель, недозрелые яблоки и сливы, набивая нестерпимую оскомину. Возвращался к отцу только вечером, когда он выходил из хаты с куском какой-нибудь материи, с ниткой и иглой: в хате уже было темно. Упирался взъерошенной, запыленной головой в отцовские острые колени, подставляя его ласковым рукам свой затылок.

— Ну… Ну, рассказывай, где был? — тихо спрашивал Исаак, с любовью глядя на сына.

Гриша только вздыхал, переполненный впечатлениями. Потом говорил:

— Папочка, я тоже буду пасти коров.

— Вот так уже и коров? Ну, паси, паси на здоровье… Только что мы будем делать с молоком, какое ты заработаешь? Куда повезем продавать?

Гладил сына по волосам и не знал, почему у того возникло желание пасти коров.

А причина была. И весьма важная: кнут. Не обыкновенный кнут с наскоро сделанным кнутовищем, которым только мух отгонять, а большой, сплетенный из восьми плетей, — непременный предмет пастушьего снаряжения. С коротким, толстым кнутовищем, украшенным причудливыми узорами, с роскошной кистью, ребристый, длиннющий кнут — король над всеми кнутами, царь над всеми плетьми, гроза всякой непокорной твари. Его и носят не как-нибудь, а только на плече, только так, чтобы тянулся он за гордым владельцем длинной извивающейся змеей. А как он хлопает! Послушайте только, как он хлопает!

О таком кнуте мечтал Гриша, уткнувшись пылающим личиком в отцовские колени, вот такой кнут был у сына кузнеца Петра, который на два года был старше Исаакова сына и вдвое сильнее его.

С этого кнута все и началось. Ведь кому из мальчишек не хочется хоть раз, хоть единственный раз подержать эту сказочную штуку в руках, замахнуться и с замиранием сердца хлестнуть так, чтобы небо раскололось на две части!

— Да-ай! Ну, да-ай!..

Но Петро даже не оглянется.

— Я только раз, — чуть ли не плачет несчастный, протягивая руку. — Ты же Феде давал…

А у Петра сердце точно камень.

Но и у того, кто просит, оно не из лопуха. Будет ходить весь день неотступной тенью, липнуть как смола, цепляться колючим репейником, а все-таки добьется своего — сбросит Петро этот королевский знак со своего плеча, даст в дрожащие от нетерпения руки.

— На, хлопай… Только за это три раза завернешь корову.

Гриша не умел ни канючить, ни приставать как смола. Хотя он уже успел познакомиться с ребятами, но в какой-то степени чувствовал себя среди них чужим, городским туземцем, среди этих прожженных солнцем, пропахшим дымом сельских мальчишек. Потому что не умел еще скрутить цигарку из кленовых листьев и высохшего конского кизяка, сплюнуть так, чтобы попасть в тонкий стебелек, находящийся на расстоянии пяти-шести шагов. Не имел «цыплят» на ногах и длинной сумки через плечо. И хотя все это со временем он надеялся приобрести, но наперед знал: не скоро, наверное, научится так клянчить, что и мертвый уступит, лишь бы только не приставал! Поэтому он искал иных путей, подбирал иной ключ к сердцу Петра: целый день он помогал Петру, даже не намекая, какую плату хочет получить за это.

Первым бросался заворачивать корову Петра, когда та хотела пойти в чужое поле. Искал ему листья для самокрутки. Нес следом за ним котомку, когда переходили на новое место. Собирал старый, прошлогодний бурьян для костра, а потом доставал из жара спекшуюся картошку и подносил сыну кузнеца, который сидел, точно заморский султан среди своего верного воинства, поджав под себя ноги. И уже под вечер, когда красное от усталости солнце, отдав людям свое последнее тепло, уходило отдыхать за горизонт, протянул робко руку.

— Чего тебе? — Петро сделал вид, что не понимает. Хитрый, он хорошо видел, ради чего весь день старался сын портного. — Хлестнуть? А этого не хочешь? — Петро поднес грязный шиш под самый нос Гриши. — Я нехристям кнута не даю!

— Хе-хе, нехристь! — запрыгали вокруг довольные мальчишки.

— Я не нехристь! — смутившись, возразил Гриша.

— А кто же ты тогда? — спросил Петро. — И отец твой нехристь, и ты нехристь…

Гриша еще больше побледнел, задрожал и неожиданно для всех бросился головой вперед на своего обидчика. Удар был настолько сильным, что застигнутый врасплох Петро не удержался на ногах, грохнулся на землю, а за ним полетел и Гриша. Катались в пыли, били друг друга. И хотя Гриша вдвое был слабее, он не сдавался: как обозленный щенок, он вцепился в Петра, царапался, кусался, молотил ногами и руками, не чувствуя боли от ударов своего противника.

Притихшие, пораженные смелостью этого пришельца стояли мальчишки вокруг, а никому не нужный сейчас кнут сиротливо лежал на земле…

Увидев сына, который несчастной, оборванной тенью вернулся с пастбища домой, Исаак чуть было не упал в обморок.

— Ай-вай!..

Мыл сына над корытом, ахал тихо над каждым его синяком.

— Что бы сказала твоя мать-покойница! Что бы она сказала!..

Гриша только сопел и молчал. И как ни допрашивал отец, так ничего и не узнал.

Если Гриша сумел держать язык за зубами, то мальчишки, бывшие свидетелями этого побоища, распустили языки. И утром к Исааку пришли неожиданные гости — мрачный бородатый кузнец Арсен Головань приволок своего сына за красное надранное ухо.

— Доброе утро в вашем доме!

Исаак остановил швейную машину, приподнял на лоб очки, испуганно захлопал веками: боже, что еще натворил его Гриша!

— А ну-ка, позовите, Исаак, своего, хочу кое о чем спросить его.

«А, только спросить», — отлегло от сердца у портного. Высунул голову в окно, крикнул, махая рукой.

— Гриша! Иди сюда! Гриша!.. Иди, что-то тебе дам! — потому что сынок, спасибо ему, часто не отзывался: делал вид, что не слышит.

Запыхавшийся мальчик вскочил в хату. Увидев своего врага, рванулся было назад, но огромная рука кузнеца, в кожу которой навеки въелся металл, легла на худенькое плечо, приковала мальчика к месту.

— Так это ты дрался с моим?

Мальчишки молчали, опустив нахмуренные лбы.

— За что вы?

Мальчишки словно оглохли.

— Обзывал он тебя нехристем? — спрашивал у Исаакова сына кузнец.

Гриша бросил взгляд на Петра, ухо которого, казалось, навсегда завязло в отцовской руке, и у него самого тоже защемило ухо.

— Обзывал или не обзывал?

— Не обзывал.

— Так за что же вы подрались?

— Так…

— Так? — даже подскочил Исаак. — Вы слышите, они так себе подрались! Вот так просто сошлись и давай дубасить друг друга!..

Да хлоп-хлоп сына по лбу наперстком…

Так и не добившись правды, кузнец попрощался и ушел, выпустив наконец ухо сына. А спустя некоторое время, когда Гриша снова вышел к пастухам на толоку, сын кузнеца первым подошел к нему:

— Давай мириться.

Гриша, который уже было наставил кулаки, удивленно замигал глазами.

— Хочешь, я тебе кнут подарю? Хочешь?..

И снял с плеча этот сказочный кнут и протянул его сыну портного. Мальчишки так и застыли с разинутыми ртами. Гриша же, поборов нечеловеческое искушение, тихо сказал:

— Не надо мне кнута. Ты лучше не обзывай меня… так…

— Хлопцы! — закричал тогда сын кузнеца, повернувшись к пастухам. — Вот крест святой, хлопцы, кто обзовет Гришу нехристем, тот будет иметь дело со мной.

Взял Гришу за руку, подвел его к костру, усадил рядом с собой, достал из тряпочки перетертый, высушенный солнцем конский кизяк, высохший кленовый листик.

— Хочешь, я тебя курить научу?..

Потом Исаак переехал в другое село, Гриша горько плакал, прощаясь со своим новым другом! Встречались они редко, — может, раз в год или два, — но ни расстояние, ни время не разбили зародившейся в детстве дружбы. Росли, мужали незаметно, постепенно приучались к делу: Гриша, помогая отцу, осваивал ремесло портного, Петро — кузнеца.

Эти будущие профессии накладывали свой отпечаток на них еще в годы юношества. Гриша рос сутулым, хилым, кончики пальцев становились у него как решето: с девяти лет отец стал учить его «гонять иглу». У Петра же была широкая, как кузнечные мехи, грудь, стальные, выпуклые мускулы и огрубевшая от жары, усыпанная следами от искр, затвердевшая на ладонях кожа, которая постепенно темнела, приобретала металлический отблеск, так что со временем уже трудно было разобрать, руку или кусок отполированного металла подает тебе человек.

«Хорошим портным будет Гриша, — не раз украдкой любовался своим сыном Исаак. — Вот если бы только поменьше читал. А то все книги и книги, не погуляет, не отдохнет, даже жалко смотреть!..»

«Хороший кузнец выйдет из Петра, ей-богу, хороший! — довольно покрякивал старый Арсен, глядя, как сын взял, словно играя, пудовый молот и занес его над головой: подставляйте, тятя, лемех! — Лишь бы только поскорее дурость выветрилась из головы…»

Друзья встречались редко, но уж когда сходились, то все время проводили вместе — водой не разольешь. Православный батюшка уже упрекал кузнеца за то, что его сын дружит с нехристем: смотрите, отобьется от рук, заведет его этот сын сатаны в какую-нибудь беду! А уважаемый ребе, встречая Исаака, указывал ему на то, что по опасной дороге пошел его сын: дружит с гоями, а эта дружба к добру не приведет! Уже и урядник вызывал насмерть перепуганного Исаака да все допрашивал, какие книги читает его сын да с кем водится.

— Смотри, Исаак, чтобы твой умник да не надумал чего-нибудь недозволенного. Того, что пахнет тюрьмой!

Исаак только вздрагивал, только ежился, стараясь занять как можно меньше места в суровых глазах урядника. Господин урядник, да что вы такое говорите? Чтобы его сын, его Гриша… Да он мухи не обидит, господин урядник!.. А вернувшись домой, лишь беспомощно вздыхал. Что с ним поделаешь, когда он уже не хочет слушать отца? Они уже играют в бунтовщиков, пока доиграются…

И доигрались!

В тысяча девятьсот шестом году, когда озверевшая черносотенная банда двинулась на квартал еврейской бедноты, когда над густой толпой, над иконами и портретами царя спиртовым перегаром повисло многоголосое «Боже, царя храни», Петро привел со своего села троих парней и, вооружившись огромными кольями, вместе с Григорием Гинзбургом и членами его вооруженной дружины, вместе с рабочими депо отправились навстречу незваным «гостям».

Вот тут и пригодилась Петру приобретенная в кузнице, влившаяся в него от молота железная сила. Не пощадил он ни кольев, ни чужих ребер. Не одному пустил дурную кровь, чтобы немного прояснилось в голове, да и попал вместе со своим другом в тюрьму «за подстрекательство к бунту и активное участие в беспорядках». И не миновать бы им царского суда и каторги, если бы они были немного постарше. А так вывели их из камеры после двухнедельной отсидки, накричали, запугали да и отпустили домой.

Вместе их призвали на военную службу, почти одновременно вернулись они с гражданской войны: Гинзбург — в уком, Петро Головань — помогать старику отцу в кузнице, а заодно и поднимать село на укрепление молодой Советской власти…

Вот к этому своему товарищу и поехал Гинзбург в легких укомовских розвальнях. Рассудил так: два кузнеца на одно, пускай даже и большое, село — не слишком ли жирно, Петр Арсентьевич? И известно ли тебе, старый мой дружище, что Ганжа уже и глаза проглядел, выглядывая кузнеца?

— А почему своего не уберегли?

Гинзбург рассказал и об этом.

— Надо еще у отца спросить. Пошли в хату, они как раз дома.

Отец Петра за эти годы сильно постарел: когда-то черная чуприна стала совсем седой, серебрились борода и усы. Он все чаще и чаще оставлял кузницу на сына, а сам проводил целые дни в саду: увлекся старик на старости лет садоводством. Вел переписку с известными садоводами, доставал черенки, собирал новые сорта яблок, груш, слив.

— Что же, — сказал старик, выслушав Гинзбурга. — Если так, я не против. Оно конечно, без кузнеца им хоть пропадай.

— Тем более что не навсегда пойдет туда Петро, — добавил Гинзбург. — Починит людям инвентарь и возвратится… Так я за тобой завтра заеду, — напомнил Гинзбург, садясь в сани. — Успеешь собраться?

— А что мне, бурлаку, собираться? — засмеялся Петро. — Инструмент в руки, мешок на плечи — и готов.

— Ну, будь здоров! Завтра после обеда заеду!

— Заезжай.

Гинзбург потянул вожжи, конь легко и весело вынес розвальни за село, на ровную степную дорогу. Звонко рвал копытами сбитый, утоптанный, спрессованный зимними морозами снег, а вокруг застыли, укрылись сугробами безграничные поля. Ветер морозил щеки Гинзбурга, холодил глаза так, что выступали слезы, щипал за нос, но он не ежился, не прятался в овчинный воротник тулупа, а, выпрямившись навстречу резкому, порывистому ветру, дышал полной грудью, и его застоявшаяся, отравленная затхлым воздухом кабинета кровь все быстрее и быстрее пульсировала в жилах.

Счастливый и радостный, Гинзбург смотрел на пламенеющий запад, который из последних сил удерживал на своей узкой и длинной ладони солнце, что огромным ртутным шаром старалось скатиться вниз, на глубокий снег, с каждой секундой приобретавший все более густую розовую окраску, а в ярах и буераках — синюю, и удовлетворенно думал, что, несмотря на засушливую осень, влаги достаточно и люди будут с хлебом. Ибо за годы детства, а потом и юношества Григорий научился уважать нелегкий труд земледельцев — всех этих крестьян, которые испокон века держат на своих плечах весь род людской, кормя его, поя и одевая, и которым, по злой иронии судьбы, отродясь не хватало места за многолюдным столом: робко присаживались они где-то в конце и благодарили бога за то, что хотя отсюда их не прогоняют.

«Хотя бы весна не подвела! Чтобы не сразу растаял снег, чтобы земля успела увлажниться — тогда будем с хлебом. — Гинзбург начал растирать нос, на ходу выскочил из саней, побежал рядом с ними, согреваясь. — Ну и мороз, черт подери! Такой зимы давно не было!..»…

— Да, на дворе мороз! — подтвердил Ганжа слова деда Хлипавки, что нынешняя зима не на шутку разгулялась: «Жметь и плакать не даеть!»

— Ты бы, Василь, хоть кожух достал, — жалостно кивает старик на ветхую кожанку, подбитую лихим ветром. — А то прыгаешь, как тот воробей, даже неприлично смотреть на тебя!

— Ничего, как-нибудь перепрыгаем, весна не за горами.

— Не за горами, не за горами… Только так недолго и душу отморозить. Вон у моего кума как было…

Но у Ганжи сейчас нет ни времени, ни желания слушать, что произошло с кумом деда. Надвигает на лоб шапку («Хорошо, хоть шапку достал. А то ходил бы в картузе — только ушами шевелил бы!») и, не глядя на старика, говорит:

— Я пошел.

— Бог в помощь! Кхи-кхи-кхи! — закашлялся старик, когда Ганжа окинул его таким взглядом, что кажется, душа в пятки ушла. «Вовкулак, настоящий вовкулак![2] Как вылупится — хочешь не хочешь, по нужде побежишь! О-хо-хо! — зевает Хлипавка и крестит широко разинутый рот. — И что за люди теперь повелись на свете? Чудные какие-то люди. Все бегают, все суетятся… Вишь, морозище какой, добрый хозяин и собаку во двор не выгонит, а он подался как оглашенный… И сказать бы, по какому-то серьезному делу. А то за семь верст киселя хлебать. Тьфу!..»

Старик плюет презрительно и начинает стелить постель. А мысли его вертятся все вокруг Ганжи, все вокруг него. Потому что, признаться, дед Хлипавка косо, очень косо смотрит на эту «незаконную связь». Пробовал было намекнуть Ганже, что нехорошо и перед людьми, и перед богом нехорошо… Так разве с ним поговоришь по-человечески? Разве поговоришь? Заорал так, что душа в пятки ушла…

Обидевшись, стал иначе докладывать председателю, когда в поздних сумерках тихонько стучала в окно эта вертихвостка. Прежде бочком заходил в кабинет, когда были там люди, таинственно подавал знак пальцем, шептал: «Василь, а иди-ка сюда!» — а теперь же просовывал голову в дверь, кричал, точно обращался к глухому:

— Василь, там к тебе мадама пришла!

— Какая мадама? — вытаращив глаза, спрашивает Ганжа.

— Да та, кому ты позапрошлой весной поле пахал! У сельсовета ждеть…

Василь, красный как вареный рак, выскакивает в сени, а крестьяне — кто закашляется, словно от густого дыма, кто начинает зубами мять усы: сразу догадывались, какая эта мадама вызывает председателя.

— Вы, дед, выбросьте из головы это противное слово да еще и каблуком придавите! — приказал потом Ганжа.

— Да я, Василек, что же… Это просто так, к слову пришлось… — И чтобы совсем замять вчерашний разговор, переключился на другое: — Вот что меня беспокоит, Василек…

— Что еще? — недовольным тоном спрашивает Василь, думая, что дед снова начнет намекать о Марте.

— Солому кто-то ворует.

— Какую солому?

— Да нашу же, сельсоветовскую! Которой мы топим… Как выйду утром, так вязанки и недосчитаюсь… Да и берет же бессовестно… Не подряд, а надергает из стога, раструсит ее — жалко глядеть. Чтоб его лихорадка так трясла!

— А вы поймайте.

— Да я пробовал. Я уже, Василь, и капкан ставил, когда ты в уезд ездил…

— Ну и что, попался?

— Да где там попался, когда я сам в капкан вскочил! Вышел вечером брать солому, а про капкан забыл… Вот ты смеешься, а я, считай, целый час караул кричал, весь голос сорвал. Капкан же этот для волков! Как схватил меня за ногу — думал, что калекой на всю жизнь останусь… Хорошо, что хоть в валенке был, а то и ногу бы отбило! До вечера прыгал, как заяц, все не мог на ногу стать…

— В следующий раз ходите осторожнее.

— Да я больше его уже и не ставил. Бог с ним, с капканом!.. Я, Василь, этого вора и так поймаю. Я его выслежу!

Но как старик ни старался, вор оставался неуловимым. Дед даже похудел, почернел, ибо мало того, что его день и ночь грызла досада, так еще и Ганжа стал подтрунивать над ним. Каждое утро спрашивал:

— Ну что, дедушка, поймали?

«Ладно, Василь. Ладно. Дай срок, и мое сверху будет. А уж как поймаю, я с него, черта, с живого шкуру сдеру! Не выпущу до тех пор, пока он мне за все мои бессонные ночи не от-кричит!»

Вот такими мыслями о мщении тешил себя дед Хлипавка, готовя себе постель. Так он думал в то самое время, когда Ганжа шел по тихой, точно вымершей, улице села.

Плетни, хаты, амбары и сараи — все утопало в глубоких сугробах. Снег был всюду, даже висел на деревьях, на оголенных, почерневших ветвях, пушистыми белыми гнездами. И казалось, что во всех этих гнездах сидят какие-то странные белые птицы, сидят настороженно, безмолвно и смотрят на Ганжу холодными, жестокими глазами. Споткнешься, упадешь, будешь замерзать, будешь умирать — они даже не вздрогнут и не моргнут. Только тогда, когда ты застынешь, бесшумно слетят, взмахнув прозрачными крыльями, окружат тело, и оно сольется со снегом, так что ни разглядеть, ни отыскать его, а они, эти птицы, будут долбать ледяными клювами, выклевывая остатки жизни.

«Да, действительно «жметь»!» — двигая плечами, чтобы хоть немного согреться, думает Ганжа. Невольно ускоряет шаг, а у него над головой стынет небо. Пронизанное лютой стужей, покрытое звездной изморозью, оно будто тихонько потрескивает, и на нем яркими льдинками вспыхивают новые звезды.

«Вот мороз так мороз! — снова подумал Ганжа, ударяя себя по плечам. — Давно такого не было. Хотя бы сады не вымерзли. Снегу хоть и много, но, если будет так жать ночь-вторую, покалечит деревья… Но с хлебом все-таки будем, некуда деться этому снегу, весь в землю уйдет. Так что зря паниковали…»

Не без удовольствия вспомнил о том, как помог людям собрать озимое зерно и обменять его в соседней губернии на яровую пшеницу. Придет весна, растает снег, задымится паром согретая солнцем земля — ни один кусок вспаханного, подготовленного еще с осени поля не останется незасеянным. Будет хлеб у людей — будет и у государства!

Только несколько хозяев отважились посеять озимые хлеба. Среди них был и Протасий.

Приехал осенью на свое поле и принялся сеять.

— Протасий, что же ты делаешь? Весной не пахал, землю под паром не держал, стерню не лущил, земля пересохла, как камень, а теперь ее сохой ковыряешь да на ветер зерно сеешь!

— Не ваше дело! — оборачивался к советчикам каменной задницей Протасий. — Уходите отсюда и не мешайте, я уж как-нибудь и без вас обойдусь. Если бог по ниве походит, то и на камне уродит.

— Ну и человек! — плевались сердито люди. — Уродился же такой шалопут, создал бог да и нос высморкал!..

«Да, крепкий мороз», — старается отогнать от себя Ганжа невеселые мысли о Марте. Ведь нехорошо, совсем нехорошо получается с Мартой!

Сколько раз приходил к выводу: надо порвать эту связь. Сказать ей прямо, что так и не смог полюбить — не растаял тот холодок возле сердца, как он ни старался его согреть. Честно старался, сам беря себя за грудь, за душу: что тебе, сукин сын, еще не нравится? Чего тебе еще надо? Какую заморскую куклу ждешь? Слышишь ты, старый дурак, посеребренный сединой сорокалетний мужчина! Присмотрись к своим морщинам — какую девушку они очаруют? Посмотри на свои покалеченные пальцы — кто их, кроме Марты, вот так будет целовать? Олена?..

Оленка лежит в могиле, не поцелует, брат, не поцелует. Не пошевелит даже сотлевшими устами, хоть ты, сумасшедший, прячась от людей, приходишь иногда, в самые тяжелые для тебя минуты, в гости к ней. Садишься возле могилы, чтобы не заметили люди, и только Оленка могла бы увидеть, каким ты иногда бываешь несчастным и утомленным, как гаснут твои глаза и бессильно опускаются плечи. Но она лежит, молчаливая и немая, и теперь ей уже не до тебя. Ибо живому — живое, а мертвому — мертвое. Потому что никому не дано перешагнуть границу, которая отделяет жизнь от смерти. Да-а, глубоко припахал ее плуг, не засыплешь, не перебросишь через нее мост, разве только сам уйдешь следом за ней…

«Что же нам делать, Марта, с тобой? Как еще прижать тебя, чтобы растаял этот холодок, как целовать, чтобы зажглось мое сердце? Как это сделать, чтобы не только телом, но и душой слиться с тобой, потому что я сам этого хочу, бедная ты моя молодица!.. Эх, дела, дела! И потянуло же меня тогда прийти в гости да выпить самогонки, будь она трижды проклята!» — с запоздалым раскаянием думает Ганжа, идя к Марте. К Марте, которая запирается так, словно сотни мужиков рвутся к ней в дом, а она открывает дверь только одному. Только единственному, которого ждет с замиранием сердца, едва ненавистное ей солнце закатится за горизонт и унесет с собой угасающий день.

Катись, катись да и не возвращайся вовек! Пускай вечно будет ночь. Пускай будет темень. Чтобы только звезды да месяц охраняли их сон, их страстные объятия. Но не успеет Марта нацеловаться, не успеет упиться любовью, как оно, это солнце, обойдя землю, выбирается из-за горизонта, выставляя свою глупую рожу, светит бесстыдными глазами прямо в окно.

Что тебе надо? Что ты тут забыло? Разве ты не видишь, кто лежит рядом со мной?

Закрывает милого всем телом, старается задержать остатки темной, согретой теплом их тел ночи, а оно выдергивает да выдергивает их своими загребущими руками. И нет уже Марте никакого спасения от солнца.

А когда Марта однажды принялась было завешивать окна на ночь, Василь сорвал рядно, бросил на скамью.

«Хочешь, чтобы завтра и обед проспали?»

«А если бы и проспали, Василек, если бы и проспали? Кому какое дело? Разве нельзя хотя бы раз полежать вволю, понежиться от души, поспать по-человечески, а не по-заячьи?..»

— Марта! Да ты оглохла, что ли? — уже сердито стучит в окно Ганжа, приплясывая на морозе.

Ой, батюшки! У задумавшейся Марты замирает сердце, темнеет в глазах. Она бросается к дверям. Нащупывает засов, дергает его в сторону с такой поспешностью, словно Василю по ту сторону двери угрожает смерть.

— Да заходи, заходи. — И еще в сенях обвилась вокруг, словно приросла, прикипела к нему.

— Взбесилась, что ли? — отбивался от нее Ганжа. — Дай хоть отдышаться!

— Где ты так долго был? — вроде и не слыша его слов, шепчет она, целуя его в шею, в подбородок, в жесткие, намерзшие усы; — Где?..

— Там, где и всегда… Да ты хоть в хату впустишь или так и будем щедровать в сенях до утра?

Только теперь опомнилась. Взяла его за руку, повела, как ребенка, за собой.

«И что за бешеная молодица! — удивлялся Ганжа, идя следом за Мартой. — Уже три года хожу к ней, а все никак не остынет!»

В хате было чисто, уютно, тепло. На столе лежали буханка хлеба и нож, возле них стояли две миски, а между ними жались друг к другу две деревянные покрашенные ложки — Марта купила их три года тому назад на ярмарке в Хороливке, уже после того, как сошлась с Василем. Тут же, на скамье в красном углу, где всегда должен сидеть хозяин, лежало чистое, вышитое красными петухами полотенце — вытирать руки и губы.

— Добрый вечер в хате, — негромко поздоровался Ганжа, снимая покрытую инеем шапку. — Дети уже спят?

— Спят. Они у меня, Василек, послушные, как вечер, так и на печь.

— Да знаю, что послушные…

Не торопясь, словно колеблясь, Ганжа снимал кожанку, а сам косился в сторону постели: покрыла ее Марта свеженькой простыней, положила две пуховые подушки да еще и одеяло подвернула, очевидно чтобы не терять времени. И так потянуло обычно спавшего на подшивках порыжевших газет, на скрипучих сельсоветовских столах Василя в эту чистую постель, что хоть сейчас ложись, не ожидая ужина!

Положил кожанку на скамью, не спеша сел за стол.

Марта мигом положила полотенце ему на колени, мигом метнулась к печи; постучала-побряцала — и уже пар поднимается над миской с борщом, щекочет ноздри неимоверно вкусным запахом.

— Немного выпьешь с мороза, Василек?

Стояла перед ним, держа в одной руке бутылку, а во второй рюмки.

— Не надо, — не хочет сегодня терять головы Ганжа. Да и с какой радости! — Так недолго, Марта, и спиться.

— Что же, не надо, так не надо, — покорно соглашается Марта.

Относит бутылку и ставит на полку, садится рядом с Василем так, чтобы все время касаться его плеча.

— Режь, Василек, хлеб, я еще добавлю борща.

Василь берет буханку и не спеша, так, чтобы не уронить на пол ни единой крошки, так, как учили его мать и отец, отрезает два куска, а Марта, словно завороженная, не спускает глаз с его руки.

— Как ты, Василек, хорошо режешь хлеб!..

Потом, когда была утолена первая жажда поцелуев, когда они лежали, утомленные, на смятой постели, когда хата погрузилась в темноту и стала будто покачиваться, Марта, опершись на локоть и наклонившись к Василю, который лежал, заложив руку под голову, тихо спрашивала:

— Ты любишь меня?

— Как тебе сказать, Марта…

Ганжа сел, достал цигарку, чиркнул спичкой.

Огненная точка то разгоралась, то гасла, покрываясь пеплом. Марта не сводила глаз с этого огонька, и, когда он угасал, она с трудом удерживалась, чтобы не подуть на него. Чтобы не угас, чтобы разгорелся веселым, ровным, светлым огнем, чтобы осветил всю хату да так и горел изо дня в день, из года в год.

Но вот Василь, затянувшись в последний раз, бросил цигарку на пол; падающей звездой пролетела она в темноте, вспыхнула в последний раз и погасла.

— Не знаю, что тебе, Марта, и сказать…

— Так зачем же ты ходишь ко мне?

— И этого не знаю, Марта… Наверное, и не надо ходить…

Марта больше ни о чем не спрашивает его. Уткнулась лицом в подушку, запустила в густые волосы пальцы, вздрагивает оголенными плечами, словно от холода.

— Ну, не надо так, Марта, — глухо говорит Ганжа и, чтобы хоть немного утешить, пробует погладить ее по голове.

Но Марта резким движением сбрасывает его руку, еще глубже зарывается в подушку, словно ищет в ней спасения.

Ганжа осторожно встал, начал одеваться. Взял в руки шапку, постоял в нерешительности, потом подошел к замершей женщине.

— Так я, наверное, пойду.

Марта — ни слова в ответ.

— Закрой за мной, Марта. — Да и вышел, как тот вор, из хаты.

Гинзбург приехал как раз тогда, когда в сельсовет начали сходиться крестьяне на «красные посиделки» — послушать новости из свежей газеты, побеседовать, убить длинный зимний вечер, который тянется, как ленивая кляча: сколько ее ни погоняй, а она едва переставляет ноги!

Сегодня набилось в сельсовет особенно много народу. Ганжа вроде и не говорил никому о том, что должен приехать секретарь укома, разве что случайно обронил словцо, да в селе, где ничто не пропадает, не валяется зря, оно не могло вот так, за здорово живешь, затеряться: кто-то подхватил его да и понес от двора к двору, от хаты к хате.

— Слышали, из уезда начальство приезжает?

— А какая беда его сюда несет?

— Что-то, наверное, делить будут.

— А может, будут переделять землю? Потому что вон у меня шестеро, да жена, да я, вот и получается меньше чем по десятине на едока… А у соседа те же пять десятин на четыре души… Так где же, спрашиваю вас, справедливость?

— У своей жены надо было спросить, когда в постель ложился!

А некоторые из таких шутников, которые еще не перевелись, спасибо им, да и до конца света не переведутся на нашей земле, возьмут да и добавят:

— Нет, люди добрые, совсем не поэтому едет к нам начальство! Слыхивал я, что вышел указ: вместо мужчин женщин будут в армию брать.

— Баб! — вытаращили зенки легковерные.

— Да-да, их… За гряницей уже со всех армий мужчин в три шеи погнали. Только женщин и призывают.

— Так для чего это, кум, женщин?

— А для того, чтобы армии злее были… Потому что мы с вами, кум, как бьемся? Трахнули друг друга кулаками по чему придется, пустили кровь, да и разошлись тихо-мирно по домам… А ну-ка сцепятся моя Варька да ваша Горпина! Война идеть, аж страшно смотреть!..

— Да-а… — тянет встревоженно кум и лезет пятерней к затылку. — А что же мы, кум, будем делать без жен?

— А нас будут прикреплять к тем, которые бракованные.

— Таких и останется не много! — опечаленно произносит кум.

— Ну и что же, коли немного? Нас же будут прикреплять к одной по дюжине…

— Разве что так, — соглашается доверчивый кум, да и задумается: не занять ли очередь к какой-нибудь бракованной?

И не удивительно, что сегодня набилось в сельсовет людей столько, что яблоку негде упасть. Были тут все свои, все комбедовцы, которые почти каждый вечер собирались вместе. Вон Володя Твердохлеб сидит, почему-то нахмурившись: может, поссорился с Марийкой или, может, невеселые дела сельского клуба тревожат его. Шевелит красными губами, словно что-то сердито шепчет себе под нос, неприязненно глядя на тех, которые уж слишком распустили языки. Болтают невесть что, словно они сидят где-то на бревнах, а не в сельсовете, под большим портретом вождя революции. Вокруг этого портрета — черная лента, которую еще в двадцать четвертом году, в день смерти Ильича, повесил Ганжа.

— Вот это наша печаль, вот это наша кровь, — сказал тогда Василь Ганжа, прижимая к груди покалеченные руки.

Ленту так и не снимали. Каждое утро Ганжа осторожно сдувал с нее пыль, разглаживая своими укороченными пальцами.

Немного поодаль от Володи, в тесном кругу крестьян, — Иван Приходько. Этому есть не давай, лишь бы только языком почесать! Вот и сейчас болтает что-то о Чемберлене, развлекает людей. «И зачем так свой язык распускать? — осуждающе смотрел на него Володя. — Все бы им хиханьки да хаханьки!.. Нет того, чтобы серьезно о нашем международном положении поговорить! И куда только дядя Василь смотрит, что не остановит их!..»

Но Ганже сейчас не до Приходька, склонился над столом, записывает что-то в большую, потрепанную общую тетрадь. Что-то очень важное, очевидно, записывает, потому что и не видит ничего и не слышит, сосредоточенно морща лоб.

А к нему уже подбирается старший брат Приходько — Микола. Посматривает на озабоченного председателя, покашливает осторожно в кулак, чтобы привлечь его внимание: видимо, у него есть какое-то дело к Ганже. Этот своего не упустит, этот зря даже на такие посиделки не придет!

«Бывает же такое: братья, а совсем друг на друга не похожи!» — размышляет Володя. Если бы его воля и власть, он бы и минуты не терпел в сельсовете этого «культурного хозяина», а по глубокому убеждению Володи — кулака. Ибо бедняк Микола Приходько за годы Советской власти успел нажить жатку, сеялку, сортировку, плуг, три бороны, хорошую пароконную телегу, двух лошадей, корову какой-то заморской красной породы, которая за один удой давала по ведру молока. Построил новый хлев, кошару и конюшню, а теперь посматривает и на старую, покосившуюся свою хату, что вошла в землю чуть ли не по окна: не поставить ли новую, рубленую?

— В куркулики тянемся? — не выдержал как-то Володя.

— Не в куркулики, а в культурные хозяева! — обиделся тот. — Сама власть призывает обогащаться. Ведь скажи, какая ей польза от таких вот нищих, как ты? И не тебе, сопляку, учить меня, как хозяйствовать!..

После этого разговора между ними черной кошкой пробежала неприязнь.

И только один своим видом тешит сердце Володи — Петро Нешерет. «Вот это настоящий пролетарий, побольше бы таких! Не стремится к проклятому богатству, от которого все зло на свете, не позорит своей бедняцкой чести лишним бревном во дворе: знает — рано или поздно, а придет конец ненавистному индивидуальному хозяйству, будет всемирная коммуна. Вот тогда и придет к ней мужик Петро — голый, чистый от мелкобуржуазной собственности, со святыми бедняцкими мозолями на своих пролетарских руках».

Он и сейчас не пробивается вперед, хотя и имеет на то полное право, а примостился возле дверей, тихо сосет цигарку, улыбается каждому, словно ребенок: никого, мол, я не хочу обидеть, а хочу, чтобы всем было хорошо. И уже пристает к нему Иван Приходько с недопустимыми в сельсовете разговорами:

— Петро, а Петро! А расскажите, как вы женились… Да что же вы молчите? Рассказывайте, не стесняйтесь, туточки все свои… Не хотите?.. Ну, так я уж за вас расскажу… Так вот, люди добрые, как женился Петр да привел молодую жену в хату, так никак попервах у них тее той, как его, не выходило: отворачивается от него жена к стенке — и квиты!.. Да-а… Где-то уже на третий день Петро и говорит отцу по-секретному… Отец у него спал в той же хате, на печи… «Вы, говорит, батя, посильнее храпите, когда ляжем спать, потому что Фрося стесняется: все думает, что вы не спите…» Ну, отцу жаль сына, вот он, как легли, и давай храпеть изо всех сил… Храпел так, что даже посинел, чуть было на тот свет не отправился. А утром и спрашивает сына, все ли в порядке. «Да где там, батя, в порядке, когда вы так громко храпели, Фросю пугали!» Эх, как треснет отец сына кулаком по лбу: «Рассукин ты сын, я, можно сказать, голос сорвал, чуть было богу душу не отдал, храпя, а ты еще и насмехаешься надо мной!..»

— И не правда, и не ударили! — не выдержал Петро.

— Не ударили? — искренне удивился Приходько. — Как же, Петро, не ударили, когда об этом твой отец-покойник моему покойному отцу рассказывал!

А люди что, люди рады случаю посмеяться, хотя мало кто из них верил всей этой истории: и стар и мал знает, что за птица Иван Приходько. Бывало, идет летом по селу — шапка на глаза надвинута, вид озабоченный, идет и вроде никого не видит.

— Добрый день, Иван! Что это вы, разбогатели, что так загордились?

— Это вы, Свирид! — будто проснется Иван. — Извините, а я и не заметил вас. Только не потому, что разбогател.

— Ослепли, что ли?

— Да и не ослеп… Шел вот тут мимо Ониська, а там такое, что даже страшно смотреть… Ну, бывайте здоровы!..

— Да подождите, Иван! — бежит следом за ним подогреваемый любопытством Свирид. — Скажите, что там такое.

— Да что там, Свирид, рассказывать! Я не рад уж, что и сам увидел, а тут еще и вам рассказывать…

Так ничего не добившись от Ивана, Свирид постоит-постоит да и потащится в самую жару на противоположную сторону села: посмотреть, что же там происходит у Ониська.

А Онисько или спит в тени под грушей, ничего не ведая, или его вовсе и дома нет. Только тогда поймет Свирид, как над ним подшутил проклятущий Иван! Поймет, но слишком поздно.

И учтите: все знают, что за ягодка Иван, а захочет — кого угодно обманет. Подстережет, потянет за лукавую ниточку — и уже ты на крючке!

«Что за человек Иван! — недовольно косится на него Володя. — Совсем, можно сказать, несерьезный человек!» Володя уже собирался выйти в сени, чтобы не слушать этой болтовни, как появился Гинзбург, ведя за собой плечистого незнакомца в новом, до колен, кожухе.

«А это что за шишка?» — стали присматриваться да принюхиваться вмиг притихшие крестьяне. Уловили запах угля и пережженного железа, заметили и черные, металлического блеска ладони: «Ах, вот кого привез нам секретарь!» — да и потянулись к кисетам — угощать кузнеца табаком. «Бери, человек хороший, хоть все выгребай, только выручи нас из лихой беды!»

— Ну как? — громко спросил Гинзбург, потирая красные, озябшие на морозе руки. — Как поживаем?

— Живем — не горюем, — сразу ответил Иван Приходько (и тут он должен быть первым). — У кого дыра на латке, а кто и так на луну голой спиной светит.

Крестьяне сдержанно засмеялись, Гинзбург же весело заметил:

— Ой, хитрите, Иван! Что-то я не вижу дыр!

— Так Советская власть их нам давно залатала! — выкрутился Иван.

— Разве что так! — рассмеялся Гинзбург. И тут же обратился к Ганже, который пододвинулся за столом, давая гостям место: — Ну, председатель, ставь магарыч: гляди, кого я тебе привез!.. Знакомься, Петро, это председатель сельсовета, коммунист товарищ Ганжа…

— Да мы уже будто бы и знакомы, — прервал Гинзбурга Ганжа, пожимая Петру руку. — У тебя же, товарищ Григорий, и встречались… Значит, к нам?.. Ты нам, товарищ, до зарезу нужен!

— А кузня хоть цела?

— Цела, все целое. И инструмент весь на месте. Тот сорвиголова хотел с собой забрать, а я не дал… Так что завтра можно и начинать. Выберешь себе подручного и начинай…

Гинзбург пригладил волосы, ясным взглядом окинул крестьян, что даже курить прекратили, прислушиваясь к разговору начальства.

— Ну как, товарищи, в этом году будет урожай?

— Да должен быть, если уродит…

— Если дожди пойдут, так оно известно…

— Земля слишком пересохла: легла под снег, как вытянутая из печи.

— Хотя и снегу до черта, а, не дай бог, солнце припечет с маху — вода сбежит. Не успеет и намокнуть как следует…

Гинзбург слушал прогнозы крестьян, и его не удивляли, не раздражали их уклончивые ответы. Потому что такая уж извечная крестьянская доля: трудиться и не знать, какие плоды принесет их большой труд. Не сожжет засуха, не выбьет град, не вымочит дождь, то, может, и исполнятся их робкие надежды. Так-то, товарищ секретарь…

— Что же, будем надеяться на хорошую погоду, — сказал Гинзбург. И громко обратился к Ганже, чтобы все слышали: — Ты рассказывал людям о конференции?

— Да собрание еще не успели провести, а так знакомил, — неторопливо ответил Ганжа.

— Товарищ секретарь, а как с земелькой? Снова перераспределять будем? — раздался нетерпеливый голос от порога.

Гинзбург повернулся в сторону говорившего:

— Это вы, товарищ, интересуетесь?

— Да, я, — поднялся со скамьи высокий, не старый еще мужчина с черными усами и густой бородой. — Оно, можно сказать, не одного меня это интересует.

Все притихли, и Гинзбург понял, что этот вопрос задали не случайно, лишь бы что-нибудь спросить у приезжего человека: он, очевидно, волновал многих.

— Что же, попробую ответить. Да вы садитесь, товарищ, в ногах правды нет! К чему, товарищи, приводит ежегодный передел земли? К обезличке? Не правда ли?.. Если вы заранее знаете, что в этом году будете сеять здесь, а на следующий год в другом месте, так зачем вам тогда эту землю удобрять, ухаживать за ней, вводить многополье, все равно ведь не будете пользоваться этим! Не так ли?.. Наверное, так… А к чему это ведет? К бесхозяйственности, хищной, варварской, скажем прямо, эксплуатации земли, к ее истощению, к снижению ежегодных урожаев… Так выгодно ли это для настоящих хозяев или нет?

— Правильно! — одобрительно воскликнул Микола Приходько; он слушал Гинзбурга с открытым ртом, все время кивая головой. — Пока землю не закрепят за каждым, толку не будет.

— Ну да, тебе хорошо кричать «правильно», Микола, когда у тебя двое детей всего и один сын! — возразил тот, что спрашивал. — Девку ты замуж выдашь, а все поле останется единственному сыну… А вот у меня три парубка, женить скоро… Да за ними еще двое на свои ноги становятся. Вырастут — всем, отец, дай, всем выдели клочок земли. А где я его в черта возьму, чтобы всем дать? Со спины вырежу?.. Вот и получится, Микола, что твой сынок будет иметь аж пять десятин земли, а моим и по десятине не достанется. Так скажи: справедливо это или несправедливо?

— Да что ты ко мне пристал? — рассердился Микола.

— А у твоего брата Ивана? — не унимался мужик. — Вот сейчас он зубы скалит, а вырастут его голопузые — волком завоет! Ну, скажи, Иван, куда ты определишь своих сыновей?

— А я знаю? Разве что в начальники…

— Тьфу! Вот несерьезный человек! Ты ему об иконах, а он тебе об арбузах! — Окинул осуждающим взглядом крестьян, которые начали смеяться, и обратился к Гинзбургу: — Вот вы, товарищ секретарь, растолкуйте нам: можно ли найти выход, чтобы не разводить нищих?

— Выход, товарищи крестьяне, есть, — поднялся Гинзбург. Наклонился вперед, оперся руками о дубовый, забрызганный чернилами стол. — Есть выход! Об этом я вам тоже скажу… А сейчас разрешите ответить товарищу… извините, не знаю вашей фамилии…

— Грицай, — подсказал Ганжа.

— Видите ли, товарищ Грицай, перераспределять землю больше не будем. Это категорически запрещено, потому что перераспределение земли не принесет ничего хорошего…

— А как же нам тогда быть?

— Остается единственный путь — коллективизация: общая земля и общий труд на общей ниве.

— Это что, под одним рядном спать, из одной миски хлебать? — выкрикнул кто-то из задних рядов.

Ганжа поднялся, строго посмотрел туда: а ну, кто там языком болтает? Выходи вперед, если уж ты такой нетерпеливый, и расскажи, от кого ты слышал эти кулацкие бредни! И крестьяне, которые было зашумели все сразу, постепенно стихли и снова повернулись к Гинзбургу.

— Товарищи, никто не будет принуждать вас вступать в коллективное хозяйство. И под одним рядном вповалку вам спать не придется… Сколько в вашем селе душ, товарищ Ганжа?

— Семьсот тридцать два человека.

— Какое же рядно нужно, чтобы всех ваших людей укрыть им? — спросил Гинзбург присутствующих. — Вот видите, вам смешно! Кулаки и их подголоски ничем не брезгают, чтобы скомпрометировать идею коллективизации. Запомните раз и навсегда, товарищи селяне: никто и никогда насильно не будет гнать вас в коммуны или коллективные хозяйства. Сама жизнь убедит вас, что трудящемуся селянину нет другого выхода, как объединиться в колхозы.

— Оно, товарищ секретарь, хорошо вас слушать, — вставил и свое слово Иван Приходько. — Оно-то конешно… Только вы, извините на слове, не знаете наших людей… Тут чужих быков запряжешь в один плуг, да и то норовят друг другу глаза рогами выколоть. А вы хотите, чтобы наши люди сообща один плуг перли… Вон у соседа моего женились два сына и живут вместе с отцом. Так день и ночь невестки грызутся, как бешеные собаки, все работу между собой никак не разделят. А вот недавно даже на полу межу провели… Или, к примеру, Протасий… Да кто с ним в один плуг впряжется, тот белый свет проклянет! Ты будешь тащить вперед, а он начнет упираться. Ты упрешься — он тогда вперед будет рваться. Вот так и будут пахать до тех пор, пока бурьян с головой покроет их! — под одобрительный смех закончил Приходько.

Протасий же сидел, словно и не о нем шла речь. Затягивался цигаркой, надвинув шапку на глаза, а когда Иван окончил, только плечами пожал, словно отгонял от себя назойливую муху.

Гинзбург больше не спорил. По собственному опыту знал: крестьянина голыми словами не возьмешь, митинговыми призывами не убедишь, да и вопрос такой, что за один вечер не решишь. Высказал им свою идею, заставил их призадуматься, а теперь пускай сами поразмышляют. Поэтому посмеялся вместе со всеми, перешел к другим делам.

— Как у вас обстоит дело со школой, товарищи селяне? Вот товарищ Ганжа жалуется, что никак не может договориться, строить новую школу или не строить…

— Так чего же, мы не против! — зашумели крестьяне. — Коли надо, так надо…

— Сколько в селе детей школьного возраста?

— Да считайте, что без двоих сотня, — ответил Ганжа. — В этой области наши люди не ленивы…

— А сколько охвачено школой?

— Шестьдесят три.

— Вот видите: тридцать пять детей не учатся! Разве это порядок, товарищи? По дороге я заехал в вашу школу. Теснота, темнота, потолок вот-вот обрушится, печи дымят… Чужих детей и то жалко посылать в такую школу, а это же ваши дети. Что они вам скажут, когда вырастут? Вот, мол, помещиков и капиталистов свергли, о новой светлой жизни кричали, а нас в старорежимной церковноприходской школе морили… Позор, товарищи селяне! А тебе, товарищ председатель, в первую очередь должно быть стыдно…

— Видишь ли, товарищ, мы уже собирали крестьян по этому вопросу… — начал было объяснять Ганжа, сердито хмурясь.

— Ну, и до чего договорились?

— В том-то и беда, что с нашими людьми легче на матице вместе повиснуть, чем о чем-нибудь важном договориться! Одни кричат, что надо вносить деньги на школу от едока, а другие — по количеству земли, от десятины…

— Я думаю, что с десятины будет справедливее.

— А если у кого нет детей? — раздался голос с порога. — Которые бездетные? Так им за что платить?

— Надо платить всем! Школа, товарищи, не частная лавочка, а наше общее дело… Поэтому никто не должен уклоняться от внесения денег. К тому же в новом помещении будут не только обучаться дети, но и откроется ликбез. Советская власть, товарищи селяне, одной из главнейших своих задач поставила ликвидацию неграмотности. Так что и бездетным школа нужна!

— Да уже некоторые ходят, — снова не выдержал Приходько. — Вон Василь Передерни как выйдет к доске, так только пузыри носом пускает. Вспотеет так, словно две копы смолотил.

— А ты не потеешь? Говори, не потеешь?

— Я, Василь, если потею, так с пользой для науки. А от твоего пота только мокрицы заводятся…

— Вот выйдешь на улицу, я с тобой поговорю! — сердито сказал Василь, а Ганжа постучал по столу: а ну-ка, тише!

Поднялся, обвел взглядом присутствующих:

— Товарищи, давайте придерживаться порядка! И без реплик… Какие еще будут вопросы к товарищу Гинзбургу?

Вопросы были. И немало. Подешевеют ли товары? Будут ли в этом году льготы для маломощных хозяйств? Спрашивали о товариществе по совместной обработке земли: как объединяться, когда у меня, например, есть лошадь, а у соседа — плуг? Можно ли вместе арендовать паровую молотилку? А если можно, где и за какую цену? И за наличные или в кредит? Приходько Микола интересовался, будут ли облагать дополнительным налогом культурных хозяев. Потому что разнесся слух, будто бы будут. А если будут, пусть тогда товарищ секретарь объяснит, как это увязать с призывом Советской власти укреплять хозяйство и обогащаться? Его же брата интересовало другое: как поживает Чемберлен и что замышляет мировая буржуазия против нашей власти?..

Гинзбург даже охрип от напряжения, от духоты. Накурили так, что лампа стала гаснуть.

Спрашивали бы, наверное, до самого утра, но Ганжа смилостивился над Гинзбургом:

— Довольно на сегодня! Поговорили — и хватит. Товарищ Гинзбург, может быть, устал с дороги, ему и отдохнуть пора.

Был уже поздний час. Гинзбург остался в селе ночевать. Кузнеца повел к себе Микола Приходько, а Гинзбурга пригласил Володя. Он смотрел на Гинзбурга такими глазами, что ему пришлось согласиться:

— Хорошо, крестник, переночую у тебя.

У Володи даже уши вспыхнули от счастья!

Возле сельсовета все еще стояли крестьяне, курили по последней, не торопились расходиться. Пропустив Володю, Гинзбурга и Ганжу, который решил проводить товарища Григория к Твердохлебу, двинулись за ними дружной гурьбой. Шли все, кому было по пути, а кому и нет: возможно, еще что-нибудь важное скажет товарищ секретарь!

Над ними висела скованная морозом, безмолвная ночь. К ледяному небу бледным пятаком примерз месяц, звезды рассеялись, словно рыбья чешуя, бросая холодные лучи. Воздух как бы сгустился, и было трудно дышать, а спрессованный снег пересыпался под ногами, точно песок. Село словно вымерло: все спряталось, спасаясь от мороза.

Но вот из дальнего конца села, нарушая тишину, донесся разбойничий свист, резкий, неистовый крик:

— Тю-у! Тю-у-у!.. Держи-и!.. Лови-и!..

— От чертовы парубки! — отозвался один из крестьян. — И носит же их нечистая сила до самого утра!

— Ворота и до сих пор дегтем мажут? — вспомнил Гинзбург свою молодость.

— Да сейчас еще почище шутки откалывают, — ответил тот же крестьянин.

А Иван, рад случаю почесать язык, протиснулся между Гинзбургом и Володей.

— Вы, товарищ секретарь, человек городской, так, видать, и не знаете, что наши парубки выделывают. Такое вытворяют, словно перед гибелью… Вот послушайте, до чего додумались. Гуляли на свадьбе у одного хозяина. Полная хата гостей набилась. Так они приперли под окно веялку и пустили полову в хату… Люди выбегали из хаты, как после молотьбы, — только зубы блестят! Чуть было не удушили гостей!

— Это не на меня напали! — пробасил кто-то из толпы. — Я бы им навеял!

— И чего ты, Юхим, на них нападаешь? — заступился Иван за парней. — Вроде у тебя во дворе нет парубков…

— Мой не такой. Я своего в руках держу!

— Держишь-то держишь, только как же это он Прибийковую девку ославил?

— Да он с ней ничего и не делал! — защищался уже Юхим. — Это все брехня. Вроде хлопец и поцеловать девку не волен…

— Поцеловать-то волен, да только как!.. А то после этих поцелуев Прися, когда идет, своих пальцев уже на ногах не видит… Так что готовься, Юхим, справлять вместе и свадьбу и крестины… А что же им, парубкам, остается делать? — продолжал Иван. — В нашем сельском клубе от скуки и мухи все подохли. Володя только о мировой революции и думает. У него уже голова опухла от этих мыслей…

— И неправда, и не опухла! — оскорбленно возразил Володя.

Но Приходька не так легко заткнуть за пояс.

— А что же ты тогда с нами делаешь? Как вечер, так и лекция, так и лекция… Про мировую революцию да про мировую революцию… «Володя, — просим его, — ты бы нам что-нибудь рассказал повеселее, потому что твоя мировая нам вот уже где сидит!» Дак разве Володю чем прошибешь! «Нечего, говорит, сейчас веселиться да скалить зубы, когда заграничный пролетариат в кандалах ходит! Сельский клуб — дело сурьезное…»

— Вы что, против лекций?

— Я не против, товарищ секретарь. Оно и лекция нужна, только в меру. А то — не чихни, не засмейся, сиди и не дышь! Мы, которые постарше, так еще ничего, мы терпим, а парубкам и девчатам и попеть хочется, и потанцевать… Оно ведь кровь молодая в жилах играет… Так где там! Володя запрещает танцевать в сельском клубе, говорит, что все это буржуазные пережитки. А петь разрешает только «Интернационал»…

— А вы, может, хотели бы «Галю»? — еще с бо́льшим возмущением ответил Володя.

— А хотя бы и «Галю»! Чем плохая песня?

— Тем, что ее наши классовые враги пели!

— Погоди, Володя, погоди, — решил вмешаться Гинзбург. — Так что это получается: отказаться от всех народных песен только потому, что их пели наши классовые враги? Так тогда давай и от воздуха заодно откажемся, ведь им тоже наши враги дышали. Да и до сих пор дышат! И от солнца, потому что оно врагам нашим светит!

— Вот-вот! — обрадовался поддержке Приходько. — Вот так оно и получается, товарищ секретарь. Ни попеть нашим детям, ни потанцевать в сельском клубе… Да и нам было бы веселее! А то выйдешь после Володиной лекции на улицу, стоишь и думаешь: хоть бы кто-нибудь умер или справил свадьбу — все-таки было бы веселей…

— Что, крестник, получил? — подтолкнул Гинзбург насупившегося Володю в бок. — И нечего, браток, хмуриться: получай, что заслужил! А работу сельского клуба надо решительно перестроить. Чтобы и песни в нем звучали и танцы и спектакли были. Вот скоро получим из Полтавы кинопередвижку — в первую очередь к вам пришлю…

— Во-во! Хоть вы ему, товарищ секретарь, укажите, если он нас не хочет слушать!..

Вот так за разговорами и не опомнились, как пришли к хате Володи. Мороз будто уменьшился, и воздух не так уже охлаждал грудь. Что значит быть среди людей! Среди своих, близких, понятных, с которыми в хорошую пору посмеяться, в лихую — погрустить, потому что, как говорят, на людях и смерть красна! На которых можно опереться и они не предадут тебя, не подведут, не оставят одного, если идешь к ним с открытым сердцем, с добрыми помыслами.

«Эх, мужики вы мои, мужики! Вечные вы мои мозолистые руки, потрескавшиеся пятки! Угнетаемые с давних времен Антеи с детскими душами, серые, в упряжке, волы, которые не осознают своей силы. Сколько вы вскормили господ, сколько ничтожеств, сколько живого мусора несли на своих покорно согнутых шеях! Сосали вас разные пиявки, а вы даже не смели стряхнуть, не то чтобы раздавить их! Выдирали из ваших ртов самое вкусное, самое питательное — вы даже руки не протягивали, чтобы вернуть хотя бы частицу того, если не себе, так хотя бы своим детям. Били вас нагайками — вы только вздрагивали, как покорные, объезженные лошади… И как только вас не обзывали! И холопами, и смердами, и быдлом, и бессловесными голодранцами, и чернью. Кто из господ и их прислужников не издевался над вами! Каждый спешил друг перед другом вырвать кусок хлеба из вашего рта…

Нет теперь этой вечной нечисти. Отпали пиявки, отпали не по доброй воле. Сдуло господ и их прислужников, воют они ныне за границей, грызут с голоду локти. А вы и до сих пор никак не наберетесь смелости, все присматриваетесь да примериваетесь к новой жизни, к своей же рабоче-крестьянской власти, которая для того и родилась, чтобы вы в конце концов стали хозяевами на своем собственном поле. И не затем я приехал к вам, дорогие мои люди, чтобы сытно поесть или мягко поспать, ничего этого мне не надо! Приехал я для того, чтобы вместе с вами подумать, в чем ваше спасение, в чем ваша сила, по какому пути пойти…

Вы слышали историю о венике? О том умирающем отце, который, предвидя кончину, созвал к себе сыновей и велел им сломать сначала один отдельный прутик, а потом сотни прутиков, связанных вместе? Не я выдумал эту историю, родилась она среди вас! Так прислушивайтесь к этому мудрому отцу! Сотни лет призывает он вас объединиться, чтобы вместе трудиться…

А почему бы им и не прислушаться? — раздумывает Гинзбург, лежа, заложив руки под голову, в хате Володи, на Володиной постели, покрытой рядном, а сверху еще и шинелью — фронтовой одеждой покойного отца Володи. — Почему бы им и не прислушаться, ежели сама жизнь требует этого…»

Хата едва слышно всхлипывает, едва слышно причмокивает, как сонное дитя, — или это только так кажется Гинзбургу? На дворе высоко вверху стынет месяц, собирает на небе тонкие разорванные облака, натягивает их на себя, а они все сползают и сползают с него. И от этой молчаливой борьбы в хате становится то темней, то светлей и причудливые фиолетовые тени то выползают из-под стола и скамьи, то снова прячутся. Широкая, занимающая половину хаты печь дышит теплом, и вся она пропахла хлебом, пережженными капустными листьями, с горьковато-сладким привкусом соломенного пепла, легкого, как пух, который разлетается от малейшего дуновения. На печи все еще вертится Володя, ему тоже, наверное, не спится. И как только Гинзбург пошевелился, слегка откашлялся, с печи донесся осторожный шепот Володи:

— Товарищ секретарь, вы еще не спите?

— Не сплю. А что?

— Да не знаю, спрашивать вас или не спрашивать…

— Спрашивай, коль начал.

Володя зашуршал, подползая на край печи, высунул взъерошенную голову.

— Товарищ Гинзбург, а когда будет мировая революция?

И столько нетерпения в его голосе, что кажется — скажи Гинзбург, что еще не скоро, Володя не выдержит, тут же помрет.

— Видишь ли, Володя, не так легко ответить на этот вопрос.

— Так вы не знаете, когда будет мировая революция?

— Не знаю, Володя, — честно признался Гинзбург. — Здесь надо запастись терпением и ждать.

— Да, хорошо вам говорить, вы на гражданской были! — обиженно отвечает Володя, и истосковавшаяся по революционному подвигу душа его полнится мировой скорбью. — Вот так и дядька Василь: «Жди, — говорит, — успеешь еще навоеваться…» А я, можно сказать, еще ни одного буржуя не пристрелил. Не слышал, как и пули свистят.

— Лучше бы тебе и не слышать, Володя! — И, чтобы переменить тему разговора, Гинзбург поинтересовался: — А у тебя есть девушка?

Володя заерзал так, словно под него посыпали острых колючек. Посопел, потом нехотя ответил:

— Да есть…

— Как ее звать?

— Да-а Маруся…

— Маруся… Маруся… — словно привыкая к имени девушки, повторил Гинзбург. — Кто же она, Володя?

— Беднячка, — с чуть заметной гордостью ответил Володя. — Только родители у нее это…

— Что же родители, Володя?

— Да-а это… еще классово несознательные… В церковь учащают… И Марусе запрещают встречаться со мной. Говорят, что я черту душу продал…

— А Маруся?

— Да Маруся вроде ничего… Только еще поработать над ней надо, перековывать…

«Что же, перековывай, Володя, — улыбается про себя Гинзбург. — Это дело серьезное…»

— Товарищ Гинзбург, а вы женаты?

Гинзбург долго молчал. Потом коротко бросил:

— Не женат… Давай уже спать, Володя…

Володя еще немного повертелся и затих, — видимо, уснул. Спал и не знал, какую больную рану растравил этим своим вопросом.

«Эх, Володя, Володя! Ничего ты, Володя, еще не знаешь! Да и зачем тебе знать? Спи себе крепко, и пусть снится тебе мировая революция, классовые бои, в которых ты мечтаешь принять самое активное участие. А может, и Маруся… Что же, Маруся — это тоже неплохо, хотя она и не идет, разумеется, ни в какое сравнение с «мировой». Маруся — это тоже хорошо, очень хорошо, дорогой мой Володя, поверь мне — хорошо, так хорошо, что и я не хотел бы других снов. Но что же поделаешь, Володя, сны не приходят по заказу, не зависят от нашей воли, и, может быть, поэтому я так долго не могу сомкнуть глаз, хотя эта уютная хата, обняв меня своими руками, приласкав, все нашептывает: «Спи, спи, спи…»

Только не таких рук жаждет сердце товарища Гинзбурга. Товарища Гинзбурга, секретаря укома, который по своей должности призван жить для людей, заботиться о людях, отдавать людям всего себя, всего, до последней капли. До последнего вздоха! До последнего биения его партийного сердца!

Поэтому и идут к товарищу Гинзбургу знакомые и незнакомые, поэтому и останавливают его, где только увидят: «Товарищ Гинзбург, помоги», «Товарищ Гинзбург, посоветуй…» А кто посоветует, кто поможет, кто посочувствует ему, не товарищу Гинзбургу, не секретарю укома, а просто Григорию, Грише, который вот лежит, все еще подложив под голову руки, да и выглядывает неизвестно что, да и прислушивается неизвестно к чему… Отец? Володя? Все эти люди, которые проводили его до этой хаты?..

Возможно, они и посочувствовали бы ему. Возможно, и так. Только Григорий не скажет им ни слова. Только они никогда и ни за что не узнают о том, что у секретаря укома тоже, может, есть сердце, что и секретарь укома тоже, может быть, иногда видит во сне не только совещания и конференции, но и тихие вечера, и мечтательные звезды, и чьи-то нежные глаза.

Товарищ Ольга…

Постой, а при чем тут она? Кем она приходится Гинзбургу, что спрашивать у нее совета, искать сочувствия?

Так в том-то и беда, что ни при чем!

Сам не мог понять, откуда все это взялось. Только чувствовал, что ему все больше и больше не хватало товарища Ольги. Ее серых серьезных глаз (Григорий никогда не думал, что серый цвет может быть таким прекрасным). Ее энергично сжатых губ, высокого светлого лба над задумчиво изогнутыми бровями. И короткой, как у задиристого мальчишки, прически. Не хватало товарища Ольги…

В последнее время он стал замечать то, на что прежде не обращал внимания. То несущественное, что никогда не интересовало его до встречи с Ольгой, те милые мелочи, которые дано замечать лишь влюбленным. Как она ходит. Как улыбается. Как пожимает руку, когда здоровается. И какие у нее маленькие ладони. Как время от времени она проводит рукой по волосам, отбрасывая их назад. Как краснеют у нее щеки и загораются глаза, когда она чем-либо увлечена. И ее привычка входить в кабинет — открыть дверь так, чтобы ветер подул, быстро подходя к столу, энергично протягивая руку.

— Здравствуй, Григорий! Говори, зачем звал.

«Говори, зачем звал»… Легко ей спрашивать, глядеть на него своими серыми глазами, а он так терялся, что на миг забывал, зачем ее вызывал. (А может быть, и не было большой необходимости вызывать Ольгу? Не лукавит он сам с собой, товарищ секретарь укома, убеждая себя в том, что этот вопрос можно решить только в присутствии товарища Ольги?) И чтобы скрыть смущение, минутную растерянность, Гинзбург начинает озабоченно рыться в ящике письменного стола. Так и не найдя ничего, Гинзбург сухо произносил:

— Садись! Есть одно дело.

И только тогда, когда товарищ Ольга, попрощавшись, уходила, только тогда разрешал себе Гинзбург посмотреть на нее. Смотрел, словно завороженный, и очень боялся, что она вдруг обернется и все поймет…

С мыслями об Ольге и уснул товарищ Гинзбург. А проснувшись утром, не захотел еще на день оставаться в селе, хотя Ганжа и просил его. Знал, вот-вот приедет Ольга, и хотя ему очень хотелось увидеть ее, однако пересилил себя и отправился в соседнее село, где его уже поджидали люди: какая-то умная голова распорядилась, чтобы в сельскую потребительскую кооперацию принимали только членов комбеда!

И не успел, как это говорят, за ним и след остыть, не успел Ганжа проводить глазами легкие укомовские розвальни, как возле сельсовета появились еще одни сани и из них, не дожидаясь, пока остановятся, соскочила товарищ Ольга. Махнула рукой, крикнула вслед крестьянину, который ее подвозил по дороге, направилась к Ганже, стоявшему на крыльце, недовольно хмурясь. «Пропадет день из-за этой сатаны! Ишь как чешет, только снег разлетается во все стороны! Хоть бы замуж скорее выходила, может, хоть муж немного умерил бы ее пыл!.. Только где уж ему, бедняге, справиться с такой! Зануздает с первого же дня и будет кататься на нем!»

И, повеселев немного от этих мыслей, Ганжа спустился с крыльца, протянул руку:

— С приездом, товарищ!

— Здравствуйте, товарищ председатель! Рад гостям?

— Да как не радоваться! Я тебя, товарищ, как увижу, так все поджилки затрясутся — хоть сразу в пляс!

— А где Гинзбург?

— Сбежал.

— Как сбежал?

— А вот так: взял да и сбежал. Как узнал, что тебя сюда несет, сразу вскочил в сани — только мы его и видели!

— Ты все шутишь, — недовольно заметила товарищ Ольга. — Пошли лучше в сельсовет.

Зашла в комнату, сморщила нос:

— Фу, накурили! А пыль какая!..

— Ты, может, сначала разденешься? — спросил Ганжа, сдерживая раздражение. «Ишь, какая чистюля! Посидела бы ты вот здесь да понюхала, чем люди пахнут!»

Ольга быстро сняла кожушок, шапку-ушанку, стала поправлять волосы, ища что-то глазами.

— У тебя зеркало есть?

— Мы больше в ведро заглядываем, — едко ответил Ганжа.

— Напрасно, — спокойно ответила Ольга. — Было бы зеркало, ты тогда бы, может, хотя бы через день брился. А то отрастил щетину — хоть жатку пускай!

Василь невольно взялся рукой за подбородок. «И собирался же побриться сегодня, но когда побреешься, если с раннего утра приперся за справкой Иван — собирается своего старшего в город учиться отправлять. А тут и Гинзбург. Посидели, поговорили да и не опомнились, как надо было идти…» Досадливо потерев колючий подбородок, Ганжа спросил:

— Надолго к нам?

Ольга приподняла брови, в ее больших серых глазах легкой тенью скользнула улыбка.

— А ты как бы хотел?

— Да, понимаешь, как раз сегодня отправляем в уезд подводу. Так можно было бы и тебя подвезти…

— Вот это мне нравится! — засмеялась Ольга, и лицо ее стало совсем юным, так что Ганжа не дал бы ей сейчас больше восемнадцати лет. — За что я тебя, товарищ Василь, люблю, так это за твою простоту: что на уме, то и на языке!

— Я тебя тоже люблю, — бросил Ганжа, и на его утомленном небритом лице отразилась обреченность.

— Вот и хорошо! — Ольга расстегнула старую полевую сумку, вытащила оттуда газеты. — Читал?

— Да читал…

— Вот этим пока что и займемся.

— А потом что будем делать? — с робкой надеждой («Авось к обеду и закончим!») поинтересовался Ганжа.

— А тогда?.. — Ольга немного подумала, закусив ровными белыми зубами нижнюю губу, затем взмахнула головой, отбрасывая светлые волосы, спадавшие ей на глаза. — А тогда, товарищ председатель, тогда проверим школу, как работают кружки по ликвидации неграмотности, поговорим с учителями…

«Сегодня не уедет! — совсем опечалился Ганжа. — И принесло же ее на мою голову! А все из-за Володьки, чтоб ему пусто было!»

— Так что, посылать за Ивасютихой?

— Лучше давай мы к ней поедем, — решила Ольга. — Надо же посмотреть, в каких условиях учились дети. Да и с детьми придется поговорить, расспросить, чему и как она их учила…

Спустя полчаса они выехали из сельсовета. Ганжа сам правил лошадью, Ольга сидела сбоку, а сзади, нахохлившись вороном, сидел Володя. Не хотел, очень не хотел ехать с ними, пока товарищ из укома не набросилась на него:

— Что же это получается, нашкодил — и в кусты? Вы сами разбирайтесь, а моя хата с краю?

— И совсем я не шкодил, а правду писал! — возразил Володька, загнанным зверьком глядя на совсем еще молодую женщину, которая прижала его между столом и стеной.

— Тогда тем более надо ехать! А ну-ка, собирайся, некогда тут торговаться!

И Володя вынужден был садиться в сани.

Ехал словно на убой. Не Ивасют он боялся, что ему Ивасюты? Классовый враг! Тут дело ясное, тут Володя непоколебим. А вот Ганна… Вдруг снова вздумает вцепиться в его комсомольскую чуприну, опозорит перед товарищем из уезда! Ведь ей что, она еще классово несознательная. Совсем, можно сказать, темный элемент!..

Сельсоветовский жеребец, застоявшись в тесном станке, весело катил сани, разбрызгивая на снег радужную пену. В бледном небе, окутавшись розовым туманом, стыло солнце, и было оно такое тусклое, что ни от коня, ни от саней почти не падала тень, а только какое-то подобие ее. Вокруг лежал снег, то слегка подсиненный синькой, то покрашенный в розовые тона, — бесконечные полотна, сотканные, выстиранные, отбеленные хозяйственной зимой и разостланные из края в край, от горизонта до горизонта. Придет весна, свернет все эти полотна в огромнейшие тюки, спрячет в разрисованные травами и цветами сундуки. Однажды проснутся люди и глазам своим не поверят: был снег — и нет снега! Только парит увлажненная земля, только струятся по ней ручейки и где-то в самых глубоких буераках и глухих ярах еще доживают считанные дни посеревшие от смертельной усталости, обведенные траурной рамкой из мокрого суглинка кучи слежавшегося снега.

А пока что даже не верится, что не так уж и долго до первого весеннего тепла: мороз — даже глаза слипаются, даже стынет душа!

Товарищ Ольга терпела-терпела, ежилась-ежилась, не выдержала, соскочила с саней, побежала рядом, держась одной рукой за поручень, чтобы не отстать.

— Что, ноги замерзли? — спросил Ганжа и натянул вожжи, сдерживая жеребца.

— Ничего, отойдут.

Ганжа посмотрел на стоптанные сапожки и покачал головой: «Где уж им, бедным ногам, отойти! Совсем, можно сказать, никудышная обувь!»

— Ты хоть бы валенки взяла, едучи сюда. Отморозишь ноги — Гинзбург меня без хлеба съест! Скажет, что умышленно заморозил… Да садись лучше в сани, скоро до хаты доедем. Там и отогреешься.

Ольга вскочила в сани, зарылась ногами в солому, а Ганжа подхлестнул жеребца, и понеслись, помчались небольшие санки — с холма на холм, из долины в долину.

Договорились сначала заехать к Ганне — она живет ближе. Но как только свернули с узкой дороги на еще более узкую, которая вела к усадьбе Мартыненка, Володя закричал:

— Дядька, остановите!

И не успел Ганжа натянуть вожжи, как Володя прыг в снег. Застыл на дороге как столб.

— Ты чего?

— Я туда не поеду. Я тут вас подожду…

— Замерзнешь, чудак!

— Не замерзну.

И как его ни уговаривали, не двинулся с места.

— Ну, как хочешь! — рассердился наконец Ганжа и хлестнул лошадь.

Ольга все время оглядывалась на печальную фигуру юноши (сейчас Володя был похож на аиста, который отбился от стаи) и с сожалением сказала:

— Замерзнет ведь!

— Не замерзнет! — утешал ее Ганжа, подгоняя жеребца. — Мы скоро вернемся.

Пока поговорили с Ганной, пока вернулись, прошел час времени. Володя за это время вытоптал круг: ходил по нему, как молодой бычок на привязи, ударяя руками под мышками, чтобы хоть немного согреться. Вскочил в сани с такой поспешностью, словно это были не сани, а печь.

— А, что, намерзся? — смеялся Ганжа. — Ну, благодари судьбу, крестник, что додумался слезть с саней! Не женщина, а тигрица в юбке… Пришлось бы, Володя, устраивать красные похороны. Вот как раз бы тобой и открыли новое кладбище! То, что ты требовал отвести для атеистов, чтобы и после смерти не лежали рядом с верующими…

Володька только шмыгал посиневшим носом, а Ольга сидела задумавшаяся и будто бы чем-то недовольная. После разговора с Ганной (что это был за разговор, сплошной крик, одни только проклятья сыпались на бедную Володину голову), после того, как познакомилась с маленькими Соловейками, которые, точно волчата, прятались за юбкой матери, стесняясь незнакомой да еще и — хи-хи-хи! — стриженой тетки… после всего этого у нее начало складываться впечатление, что Ивасютиха не такой уж «сомнительный элемент», как писал Володя. За полгода дети научились читать по складам, а также считать в пределах двадцати. Они уже начали и писать — вывели первые каракули на клочках жесткой бумаги. Вот эти каракули были вескими, самыми доказательными аргументами в глазах разгневанной Ганны. Она подносила их к самому носу то Ганже, то Ольге, тыкала в них пальцем:

— Да вы только посмотрите, как они уже писать начали! Вы только посмотрите, как они учились! — И тут же категорический, не допускающий возражений вывод: — Нет, не было на свете правды и вовеки не будет! Вы, Василь, этому выродку так и передайте: пусть бежит куда глаза глядят, пока цел! Иначе я ему, чтобы не был такой шустрый, оторву…

Что именно собиралась оторвать разгневанная Ганна, не для печати будь сказано. Потому что вон у товарища Ольги еще и до сих пор лицо горит от этой угрозы Ганны, а Ганжа только чмыхает да грызет усы, сдерживая смех. «А, что, услышала, товарищ? Это тебе не городская интеллигенция — «пожалуйста» да «извините»! Эти не церемонятся, скажут то, что думают!»

Когда подъезжали к усадьбе Ивасют, Ганжа сдержал жеребца, повернулся к Володе:

— Может, и тут слезешь?

— Тут не слезу! — сердито отозвался Володя.

— Тогда поехали… Но!

У Ивасют пробыли недолго. Товарищ Ольга, поговорив с испуганной Таней, велела ей на следующий день провести урок. Она решила приехать еще раз, послушать, а тогда уже решить, от кого у нее больше — от красного бойца-коммуниста Федора Светличного или от кулака Ивасюты. Если от Оксена Ивасюты… Если эта молодая женщина безнадежно пропитана кулацким духом, тогда товарищ Ольга решительно запретит ей обучать детей. Потому что «кулацкая волчица» рано или поздно, а все-таки воспитает из близнецов Ганны волчат.

А если от Федора? От этого горячего, немного шального ее брата, до конца преданного мировой революции — хоть сейчас саблю в руки и на коня! Он полетит навстречу всем пулям, через все границы, рубя налево и направо, пока не напоит коня в океане, на конце последней очищенной от буржуйской сволочи земли. А если где-то и упадет, если споткнется смертельно раненный конь, заржав в последний раз, да так заржав, что небо содрогнется, звезды начнут падать с неба, и если вместе с конем свалится и всадник, то и тогда он не выпустит из судорожно сведенных пальцев выхваченной перед атакой сабли. Будет сжимать ее, окрашенную вражеской кровью, закаленную огнями пожарищ, и никто не разожмет слившихся с эфесом, сталью приваренных пальцев — так и похоронят его с саблей, так и пойдет он в могилу со своим верным оружием. Будет лежать в земле, будут тлеть его кости, превращаться в прах, — не истлеет лишь рука, которая держит саблю. Затвердеет, окаменеет, а через тысячи лет, откопанные археологами, лягут в музее ржавчиной съеденная сабля и целая, неподвластная времени рука Бойца Революции…

Вот тут-то и надо подумать, товарищ Ольга. Хорошо подумать, сначала все взвесить, а потом решать.

Вспоминает Ольга и слова Ганжи, что Тане не сладко живется с вдвое старшим, нелюбимым человеком. «Совсем, можно сказать, не мед. Насильно ее обвенчали, можно сказать, на веревке на хутор привезли…»

Только Володя и сейчас категорически возражает против того, чтобы разрешить Ивасютихе учить детей. Что бы там ни говорили о Федоре Светличном, а Володя не отступится от своих классовых позиций.

— И вы, товарищ, зря с классовым врагом нянчитесь! Не этому учит нас большевистская партия!

— А чему? — насмешливо спросила Ольга, видя упорство парня.

— Чтобы их не допускать никуда, вот чему!!

— И Светличного?

— Я не о нем…

— Так он тоже сын попа.

— Эх, Володя, Володя, не из этой тити ты молочко сосешь! — вмешался Ганжа. — Ишь, распалился, даже уши горят! А о том не хочешь подумать, что нельзя рубить сплеча… Я тоже прежде так думал: раз вышла замуж за кулака, значит, классовый враг. А получается, что все это не так просто… Это тебе не на гражданской. Там дело проще. Да и то, когда брали кого в плен, сначала разбирались: кого к стенке, а кого и отпускали… А ты их всех перестрелял бы, не разобравшись, что к чему…

После этого ехали молча. Только когда уже подъезжали к селу, товарищ Ольга попросила Ганжу:

— Можно побыстрее?

— А что такое?

— Да ноги, кажется, замерзли. То болели, а сейчас уже ничего не чувствую. Словно деревянные…

— Так почему же молчала? — сердито сказал Ганжа и кнутом хлестнул жеребца.

Промчались по селу, подлетели к сельсовету. Ганжа соскочил с саней, подошел к Ольге:

— Встать можешь? — И, поддерживая ее, чтобы случайно не упала, обратился к Володе: — Набери ведро снега, принеси в сельсовет.

— Не нужно, я сама, — пыталась освободиться из рук Василя Ольга, но он не отпустил ее, пока не завел в сельсовет и не усадил на табурет. Еще и накричал на нее:

— Иди, не артачься!.. А ну-ка, давай ноги!

Стал на колени. Стянул один сапог, второй. Снял тонкие чулки и стал растирать ноги снегом.

— Так недолго и без ног остаться! Потерпи, потерпи…

— Ноги зашлись так, что за сердце хватает! — Она изо всех сил сжала колени, словно хотела унять боль.

Растирая жестким полотенцем Ольгины ноги, которые уже стали теплыми, Василь поймал себя на том, что любуется ими: такие они маленькие, такая нежная, бархатная кожа! Ему захотелось сжать их в руках, и Ганжа, смущенный, оторвал от них взгляд, поднялся, почти грубо сказал, подавая кожушок:

— На, обверни!

Ольга, видимо, заметила кое-что, потому что вся вспыхнула, поджала под себя ноги, а потом быстро обмотала их кожухом…

Это было минутное волнение, которое быстро прошло, только ночью Ганжа вдруг проснулся, словно его кто-то тихо позвал. Нащупал кисет, свернул цигарку, чиркнул спичкой, и, словно освещенная, выхваченная из темноты этим колеблющимся огоньком, вспыхнула перед ним картина, как он стоял на коленях перед Ольгой. Снова почувствовал в руках бархатную ее кожу, и что-то тревожное и нежное шевельнулось в его груди.

Утром он уже совсем иными глазами смотрел на товарища Ольгу. Заметил то, на что до сих пор не обращал внимания: товарищ Ольга красивая! У нее была неяркая, спокойная красота, которая не бросается сразу в глаза, а словно берет легко и нежно за руку и подводит к себе: присмотрись, приглядись! Милая, неброская красота, мимо которой сто раз пройдешь — не заметишь, как проходишь мимо полевой ромашки, устремляя взгляд на пышные маки, привлекающие своим красным цветом. Только маки быстро отцветают, а ромашка все время цветет и цветет, стоит в своем белом венке. И счастлив будет тот, кто не прельстится предательским маковым цветком, а склонится перед луговой царевной — ромашкой…

Но оставим пока что товарища Ольгу. И Ганжу, и Володю, и Таню, которая сейчас готовится к уроку: украдкой от Оксена, повернувшись спиной к иконам, вырезает из толстой Библии плотный лист бумаги — надо же было написать на чем-то буквы «А» и «Б», и написать как можно красивее, чтобы маленьким Соловейкам было по чему учиться, как писать буквы. Не смея и глаза поднять на иконы, просила у бога прощения. «Не для себя же сделала это, господи!..»

Так не будем им мешать, а лучше займемся еще одним гостем, уже и в самом деле нежданным, которого никто не ожидал, разве что только родная мать. Такая уж судьба всех матерей: ждать без вести пропавших сыновей, даже из могилы ждать их возвращения.

Этот гость приехал в село не днем на попутной телеге. Не слез не спеша с саней, разминая онемевшие ноги, не поздоровался с людьми, сняв достойно смушковую шапку. А прокрался он темной ночью, когда все небо было окутано тучами — ни звездочки, ни искорки на нем. Прокрался через леваду, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к тому двору, который темнел на краю села, как отрезанный ломоть, как зачумленное гнездо: нет к нему ни наезженной дороги, ни дорожки — все замело, занесло снегом так, словно там все вымерло. Только утром протянется от хаты к овину узкая тропинка, да и то ненадолго: налетит снежный ветер, заметет, загладит ее, и уже словно никто и не проходил там.

Наклонился когда-то высокий плетень, почернела, провалилась когда-то свежая соломенная крыша на хате, в пустую конюшню беспрепятственно вьюга бросает снег. Держались только еще крепкие дубовые ворота да настежь открытая калитка: как открыла ее три года тому назад старуха Гайдучиха, ожидая своего младшего сына, так уже и не закрывала. Все ждала, что ночью подкрадется Микола, тихонько, бесшумно, чтобы не разбудить соседей, которые ждут не дождутся, когда поймают его.

Но Микола зашел во двор не через калитку, — проваливаясь по пояс в сугробы снега, обходя завалы, он подкрался через огород и тихонько постучал в темное окно.

Постучал и замер, прислушиваясь, насторожив, как заяц, уши, а сердце стучало, как пудовый кузнечный молот. И Миколе стало жарко, ему уже нечем дышать, хоть расстегивай короткий кожушок на заморском меху! Переборов страх, снова постучал в окно, прижался разгоряченным лбом к ледяному стеклу и тихо окликнул:

— Мама!

Мать всплыла по ту сторону окна, словно в каком-то мареве, бледная как мертвец, в длинной сорочке, какая-то прозрачная. Показалась и застыла, прильнув лицом к окну. И Микола увидел ее большие глаза, не глаза — темные впадины на худом, изможденном лице.

— Мама, это я… Не узнаете разве, мама? — нервничал Микола.

Мать не шевельнется. Она словно слилась, примерзла к холодному, одетому в ледяные ризы стеклу, и Миколе стало казаться, что он прижался не к окну, а к иконе. Что не на минуту, а навеки запечатлелось в этом холодном окне измученное, худое лицо его матери.

— Мама!.. Вы слышите, мама?..

Вдруг лицо матери растаяло, скрылось в темноте, и окно снова стало пустым. Тогда Микола отпрянул от него, пошел к двери.

Не успел он закрыть дверь, как мать повисла у него на шее, слилась с ним, не оторвать, не отстранить! Он так и вошел в хату с замершей на его груди матерью.

Потом, осторожно освободившись из ее объятий, попросил:

— Завесьте, мама, окно.

Все еще всхлипывая, она долго копошилась во тьме, пока нашла одеяло. Подошла к Миколе, подала его:

— Закрывай уж ты, сынок, потому что меня ноги не держат.

Микола старательно завесил окно, достал зажигалку, покрутил колесико, пропитанный бензином фитилек подхватил искру, вспыхнул, освещая лицо сына.

— Где тут у вас, мама, лампа?

Она молча пошаркала к полке с посудой, принесла и поставила на стол лампу. Лампа была старая, с надбитым стеклом, и, когда Микола зажег ее, пламя загорелось не ярко и весело, омывая стеклянные края, а будто из последних сил, словно угасая. И этот мелькающий, неустойчивый свет падал на похожую на скрюченный палец старую Гайдучиху, худую-прехудую, с почерневшим лицом.

— Как же вы, мама, подались! — с болью промолвил сын. Он стоял перед ней, еще не раздевшись, в кожухе, в шапке, в высоких, до колен, добротных сапогах с большой котомкой за плечами.

— А как же мне не податься, сынок! — грустно улыбнулась старуха уголками губ. — Как же мне не податься после смерти Василя и твоего отца… Да и тебя, сынок, не надеялась встретить на этом свете… Я уже стала как та верба без воды, высохла до последнего корня. Слоняюсь по белу свету, зачем — сама не знаю.

— Так вы знаете про отца? — спросил мрачно Микола. — Кто же вам сказал?

— Добрые люди передали… Добрые люди, сынок… Убили его где-то на границе да там и зарыли… Вот так, без хреста, без батюшки…

— Что же, мама, такая их судьба. Видно, на роду им так было написано.

— Да-да, написано, — печально согласилась мать и подняла на сына глубоко запавшие, полные тревожного блеска глаза. — Только злой писарь писал это, сынок. Пусть уж старик провинился перед людьми и богом, а меня за что же так карать?

— На том свете все воздастся, за все ваши муки воздастся вам!

— Ох, сынок, кто его знает, какие люди на том свете живут! — тяжело вздохнула мать. — Может, и на том свете не будет покоя моей душе из-за мужа… А ты, Коля, откуда? Не из Сибири ли?

— Нет, не из Сибири, — неохотно ответил сын, раздеваясь. — Потом расскажу… К вам, мама, никто не заходит?

— Нет, сынок, никто… Приходили когда-то, спрашивали о тебе, да и те перестали ходить.

— Ну, вот и хорошо!

— Что же, сынок, хорошего?

— Что не будут заходить. Потому что я, мама, пришел так, чтобы меня никто не видел… И вы смотрите никому ни гугу!

— Ты что же, снова в банде?!

— Какая там банда! — махнул рукой. — Только не надо, чтобы обо мне кто-нибудь знал. Не приведи бог, Ганжа узнает, он меня на тот свет спровадит…

— А я надеялась… Думала, ты пришел жить по-человечески, — с горечью произнесла старуха.

— Где уж мне, мама, так жить… Не пойду я кланяться им, их руки в крови отца и брата.

— А может быть, простили бы тебя? — словно и не слыша слов сына, промолвила мать.

— Нет, они меня не простят, — глухо ответил Микола. — Вы, может, хоть поесть дадите мне с дороги?

Мать засуетилась, начала собирать на стол. Извинялась, что нет ничего горячего, хотела было идти за соломой, чтобы разжечь печь, но Микола не пустил: еще кто-нибудь увидит да заинтересуется, почему это вдруг старуха надумала топить печь ночью… Ел холодную картошку с твердым, черствым хлебом, со старым салом, быстро двигая челюстями, и расспрашивал:

— Ганжа еще жив?

— А что с ним, проклятым, станется! Все начальствует да к вдовушке Якименка бегает.

— А Ивасюта?

— И тот как пан живет. Ему, Коля, и властя не властя, богатеет, как и когда-то…

Микола собрал крошки, вбросил их в рот, перекрестился, обернувшись к иконам. Неторопливо скрутил цигарку, закурил от лампы (берег бензин в зажигалке) и спросил:

— А как же вы, мама, тут перебиваетесь?

— Сам, сынок, видишь, как я живу, — невесело ответила она. — Землю еще тогда всю до крошки забрали, только огород и оставили. Корову, лошадей, овец увели со двора, едва умолила, чтобы оставили хохлаток, которых твой отец привез из Хороливки. Вот и вся теперь птица в нашем дворе — петух да три курицы. Собака и та со двора сбежала… Вот так, сынок, и живу — смерти жду…

Микола, слушая мать, ломал пальцами давно погасшую цигарку, а лицо его становилось все мрачнее. Наконец не выдержал, швырнул цигарку в угол, заскрежетал зубами:

— Ну, дождусь я, что и на моей улице будет праздник! За каждую десятину они мне кровью заплатят!

Мать испуганно посмотрела на сына: вылитый отец, когда разгневается… А он вскочил на ноги, походил-походил, сердито гоняя изломанную тень по стене, потом снова сел.

— Так вы, мама, и на меня сердитесь?

— За что?

— Да… из-за нас же все это случилось…

— Не грех ли тебе, сынок, так о своей матери думать! Кем бы ты, сынок, ни был для людей, а мне — родное дитя. Знаешь, пусть сын даже горящую головешку сует в лицо матери, а она все равно будет кричать: «Ой, сынок, руки себе обожжешь»!

У Миколы задрожали губы, на глазах блеснули слезы. Он низко опустил голову, тихо попросил:

— Простите меня, мама. — Бог простит, сынок…

Какое-то время сидели молча — охраняли тишину. Потом Ми кол а спросил:

— Как ваше здоровье, мама?

— Какое уж в мои годы здоровье! — покачала головой старуха. — Оно бы и ничего, еще можно было бы скрипеть, да сердце не позволяет… Вот вроде бы и не слышу, а потом как запечет, как переломит меня надвое… Или забьется-забьется, и все будто куда-то падает, все будто падает… Раскрываю рот, а дышать нечем… Я уж, сынок, не одну сорочку на груди изорвала…

— Вы, мама, к доктору бы съездили.

— Какие мне уже дохтора!

— Да, может быть, еще вылечили бы.

— Нет, сынок, меня уже вылечит только тот дохтур, что с косой за плечами стоит.

И снова умолкли. Старую Гайдучиху так и подмывало спросить у сына, что же он думает дальше делать, надолго ли пришел. Ежели не хочет показываться людям на глаза, пусть будет так. Она сделает все, чтобы он был сыт, жил в тепле, всю себя отдаст, до последней капли, лишь бы ему было хорошо. Но боялась спрашивать — боялась услышать, что пришел только в гости, а завтра или послезавтра бросит ее одну. Больше она уже не дождется его, не доживет. Поэтому спустя некоторое время сказала:

— Давай спать, сынок. Ты, наверное, устал с дороги?

— Да, устал, — согласился, зевая, Микола. Не одну ночь пришлось ему ночевать посреди степи, зарываясь в стога. Только об этом он не сказал матери: зачем ей обо всем этом знать!

Мать стелила ему на полу, а себе на лежанке. Уже погасив лампу, Микола достал из кармана пиджака браунинг, сунул его под подушку: береженого бог бережет! Засыпая, подумал, что было бы хорошо, если бы к утру поднялась метель и замела его след.

Спал Микола крепко, как давно уже не спал. И снилось ему далекое детство: будто бы бегает он босиком по спорышу и не хочет идти в хату, хотя его давно уже зовет мать…

Проснулся оттого, что по хате кто-то ходил. Выхватил браунинг, прицелился в белую фигуру, которая шевелилась у печи. И тотчас холодный пот выступил у него на лбу: целился в родную мать! Украдкой спрятал пистолет, облизал пересохшие губы, хрипло спросил:

— Это вы, мама?

— Я, сынок, я…

— Что вы там делаете?

— Готовлю тебе завтрак. А ты спи, еще рано.

Микола снова лег, натянул до подбородка одеяло. Смотрел на мать, которая возилась у печи: что-то передвигала, чем-то гремела тихонько, чтобы не потревожить сон сына, и жалость к ней, больной, старой, одинокой, забытой богом и людьми, жгла его сердце. На минуту подумал, как было бы хорошо, если бы действительно ему простили. И он мог вернуться домой не злодеем темной ночью, а хозяином среди бела дня. Представил себя посреди безграничного поля, на черной рыхлой земле, которая пахнет горьким пыреем и разопрелым навозом, высокое голубое небо над головой и щекочущий ветерок, обдувающий распахнутую грудь… Представил все это себе, и его огромные, сильные руки сжались от невыразимой тоски земледельца, давно не державшего ручки плуга.

«Дорого вы, мои враги, за все это заплатите! — мстительно подумал Микола, часто мигая глазами. — Найдется пуля и для Ганжи, и для Ивасюты, да и еще кое для кого…»

И хотя все те, кто во время пребывания Миколы за границей терпеливо обучали его, снаряжали, сопровождали, наставляли, строго-настрого наказывали ему забыть личные обиды, не вздумать сводить счеты со своими врагами, а заниматься только тем делом, которое ему поручено, Микола сейчас совершенно не желает прислушиваться к их наставлениям. «Легко вам болтать! А побывали бы вы тут да посмотрели на разрушенное свое хозяйство и измученную мать… Ничего не случится, если я стукну одного-второго. Уложу, кого надо, а там — ищи ветра в поле!..»

Тем временем мать уже разожгла печь. Комната наполнилась розовыми отблесками, от стен повеяло теплом, успокаивающим уютом, и Микола то закрывал, то открывал глаза, а затем и задремал.

Он прожил у матери два дня — все отлеживался да отсыпался. А на третью ночь проснулся от крика. Испуганный, поспешно зажег лампу, бросился к печи. Почерневшая до неузнаваемости мать рвала на себе обеими руками сорочку, на обтянутых посиневшей кожей ребрах темными мешочками болтались высохшие груди. На тонких, бледных губах выступила пена, она шевелила ими, порываясь что-то сказать, а в обращенных к сыну глазах светилась такая скорбь, такое отчаяние, что у Миколы обуглилось сердце и он, охваченный страхом и жалостью к матери, схватил ее сцепленные руки, стал их целовать, содрогаясь от рыданий.

— Мама, не надо!.. Мама, не умирайте!.. Слышите, мама!!

Она всхлипнула раз, всхлипнула второй… вытянулась…

Сколько времени простоял возле умершей матери, Микола не знал. Опомнился лишь когда в лампе выгорел керосин и она начала гаснуть, а в хату сквозь окно вползал холодный зимний рассвет…

Еще никогда Миколе не было так жутко, так одиноко, как в этот день, когда он один на один находился с умершей матерью.

Наконец наступила ночь, Микола стал собираться в дорогу — оставаться дома он не мог. Повезло Ганже и его дружкам на этот раз — не сможет Микола сейчас осуществить своих намерений. Ну ничего, они еще дождутся своего, еще попадутся ему в руки…

В опасную дальнюю дорогу собирался Микола, мертвую мать оставлял на чужие руки. Кто-то обмоет ее и оденет в чистую одежду, кто-то положит в гроб и отвезет на кладбище, кто-то снимет шапку, а возможно, украдкой и слезу смахнет, потому что испокон века никто не станет танцевать над покойником, каким бы врагом он ни был ему при жизни, — тяжкий это, смертный грех! Кто-то проводит ее в последний путь, бросив горсть мерзлой земли на крышку гроба, только не будет провожать ее сын…

Оставлял свою мертвую мать людям, не хотел только оставлять им ничего из своего добра — ни хаты, ни сарая, ни повети. При одной мысли о том, что здесь поселится какой-то голодранец, его начинала трясти лихорадка.

В полночь взял на руки остывшее, легкое, как щепка, тело матери, вынес его из хаты. Положил посреди двора, подстелив под нее отцовский кожух (чтобы он не достался никому, оторвал рукава и изрезал полы), а под голову положил подушку, укрыл рядном. И лежала мать на широкой снежной постели, неподвижная, загадочно молчаливая, словно знала что-то такое, чего не дано было знать никому другому. И пристально смотрела в небо, уже не замечая родного сына. Глядела так неотрывно, словно хотела увидеть тех ангелов, которые должны были прилететь за ее измученной душой и унести ее с собой, унести на усеянных звездами крыльях в далекое царство рая, где нет ни печали, ни слез.

А в это время ее сын, одетый в тот же полушубок, на чужом, не нашем меху, возился возле хаты, сарая и клуни, закладывая в стрехи коробки с серными фитилями и порохом. Покуда будут тлеть эти фитили, Микола пройдет не один десяток километров. Он постучит в темное окно и передаст отцу Диодорию поклон от старшего сына, который еще в девятьсот двадцатом году убежал вместе с белополяками, — только тогда вспыхнет порох и красные всполошенные петухи одичало вырвутся на волю. Мигом обсядут и хату, и клуню, и сарай, взмахнут, захлопают пламенными крыльями, багровыми отблесками украсят двор и мертвую Гайдучиху, лежащую посреди него…

Только черная труба да дотлевающие головешки останутся к утру на месте строений. А по селу, извиваясь гадюкой, от хаты к хате пополз тревожный слух, что Микола сжег свою хату. И скажите — никто не видел, не заметил молодого Гайдука, а вот словно нюхом учуяли. И вскоре неопределенный слух оброс убедительными деталями. Кто-то будто видел, как ночью Микола выходил из хаты, а одна молодица клялась и божилась, что собственными глазами видела, как сын Гайдука ворожил с огнем под стрехой.

— Вот вам крест святой, так вот, как сейчас вас, видала! На коне, страшный и лохматый, а глаза злющие, так и сверкают огнем! Так и сверкают! И еще десять человек с ним…

— Так он не один был?

— Да говорю же — с целой бандой!

Вот такими «правдивыми» деталями, ей-богу же собственными глазами виденными, оброс этот слух, пока докатился до деда Хлипавки, который лежал на печи у своей дочери — мучился с больным зубом.

— Жаль, что меня там не было, — сказал дед, свесив с печи облезлые, как у старого петуха, ноги. — Я бы им прописал, как добро жечь!

— Воюйте, батя, уж лучше на печи и никуда не рыпайтесь! — отозвалась дочь.

Дед страшно обиделся на дочь. Спустился с печи, стал молча одеваться.

— Куда это вы, батя?

— Не твоего ума дело! — крикнул, тряхнув бородой, старик. — Ишь, умница какая, яйцо курицу учит!

Насунув валенки, напялил кожух, надвинул шапку на глаза — прочь с дороги, если хочешь остаться живой! — и потопал к сельсовету, где его, разумеется, ждет не дождется Ганжа.

— Зачем явились? — без особенной радости встретил деда Василь.

— Как зачем? Службу сполнять!

— А как зуб?

— До сих пор болит… Что я тебе, Василек, скажу… Напиши, Василек, в уезд бомагу. И печатку прилепи, чтобы сурьезнее была.

— О чем написать?

— Да о зубах.

— О каких зубах?

— Да о моих же! Чтобы мне за счет государства все зубы вставили.

— Не морочьте мне голову! — рассердился Ганжа. — поезжайте в больницу, там вам и так зубы вставят.

Обиделся, очень обиделся дед Хлипавка на Василя. Так обиделся, что больше и разговаривать с ним не стал. А утром отправился к сыну в уезд добиваться правды.

— Пиши, сынок, бомагу!

Сын — ничего не поделаешь — написал все, что требовал отец. И дед Хлипавка с «бомагой» в руках направился в уездный Совет. Войдя в длинный коридор, приоткрыл первую дверь, просунул голову, громко поздоровался:

— Бог в помощь! Скажите мне, люди добрые, где туточки тот, что пишет наискось?

— Как, как? — вначале не поняли его.

— Да вот так, наискось, — показал на своей «бомаге» дед Хлипавка.

— Резолюцию, дедушка?

— Да-да, резолюции…

— Тогда идите к председателю уездного Совета. По коридору направо…

Председатель уездного Совета, мужчина с суровым лицом, со свисающими усами, в вышитой полотняной сорочке под черным суконным пиджаком, — спасибо ему, не отказался принять деда Хлипавку, — сидел за большим столом, держал перед собой мозолистые, еще с землей под ногтями, тяжелые руки и долго не отпускал деда Хлипавку: расспрашивал, как живут в селе, ремонтируют ли крестьянам инвентарь, протравливают ли зерно для посева, сколько бедняцких семей в тозе, завозят ли товары. И выражение лица у председателя было таким, словно он разговаривает со своим близким родственником: очень скучает председатель по своему селу! По селу, по тяжелому крестьянскому труду, по степным просторам, не ограниченным стенами «кобинету».

Председатель не возражал и против того, чтобы вставить деду зубы. Не хотел только писать вот этой резолюции, потому что было для него настоящим мучением: некогда было научиться ни во время революции, ни в гражданскую войну, ни уже потом, когда, будучи председателем комнезама, сплачивал бедное крестьянство для того, чтобы не на жизнь, а на смерть воевать с бандитами, кулаками, разной контрреволюционной сволочью. В то время не спрашивали у него грамотности, было бы классовое чутье. А чутье у него было, не зря сам о себе говорил: «Я классового врага за сто верстов нюхом слышу!» Вначале председатель не хотел писать «наискось», но старик все-таки уговорил его. И, довольный, вышел на улицу, держа в руках вот такую резолюцию:

«Товарищи дохтуры!

А ну-ка, вставьте бесплатно комбедовцу Варивону Харитоновичу Хлипавке новые зубы, за что вам будет большая благодарность от Советской власти!»

Две недели ходил дед в больницу. А на третьей вышел оттуда с полным ртом металлических зубов.

— Вот это, детки, скусствснная челюсть, — объяснял своим близким Хлипавка, на ночь вынимая изо рта зубы. — А стоит она большие деньги, только мне ее даром сделали… Когда-то такие зубы носили большие паны да енералы, а теперича и я поношу.

Сначала эти челюсти приносили деду немало неприятностей: дважды с непривычки так укусил себя за язык, что он распух и стал как вареник. А тут еще и невестка, словно умышленно, не выпекла как следует хлеб: возьмет дед ломоть, откусит — и вытащит изо рта вместе со «скусственной» челюстью!

Но все это мелочи. С этим еще можно жить на свете! «Посмотрим, Василь, что ты теперь мне запоешь!» — мстительно думал дед Хлипавка, возвращаясь из уезда в родной дом.

Сидел сзади в санях, на мягкой соломе, дремал, согреваемый ласковыми лучами весеннего солнца, которое, сбросив ледяную сорочку, щедро пригревало, расплавляя снег, заливая талыми водами поля и дороги. И уже на бугорках начинала показываться черная пашня, по которой прохаживались вороны, покачивая тяжелыми клювами. Уже струилось синими ручейками небо, предвещая то недалекое время, когда на прогретую, разбуженную землю выйдет сеятель и не спеша бросит в нее первое зерно. И будет лежать оно, крохотное и незаметное, до поры до времени, набухая и прорастая, а потом пробьет корку земли, высунет бледно-зеленоватый клювик, потянется к весеннему солнцу, поднимется над полем — стройное, молодое, напористое.

III

Поздней осенью, когда в поблекшем небе угасали утомленные звезды, к отцу Диодорию снова постучал неожиданный гость.

В этот раз стучать пришлось недолго: только прикоснулся рукой к запотевшему стеклу, как в нем сразу показалось серое лицо. Молча кивнуло бородой: иди к дверям, сейчас открою!

— Никто не видел? — спросил хозяин вместо приветствия.

— Не бойтесь, никто, — ответил ему в тон Микола, ступая в темную пасть сеней. — А если бы кто-нибудь и увидел, больше ему не пришлось бы видеть!

— Слава богу, слава богу… — облегченно шептал отец Диодорий, ведя гостя в светлицу.

Шел за молодым Гайдуком, на голову выше его, костлявый, худой, затаив в спрятанных под высокими надбровными дугами глазах тревогу. Как только вошли в светлицу, поспешно опустил шторы на окнах и только тогда зажег лампу. Да и то подкрутил фитиль так, лишь бы светлый язычок пламени едва выглядывал из своей норки. И тревога хозяина невольно передалась гостю.

— Что, может, приходили? — шепотом спросил он, сверля взглядом отца Диодория.

— Пока что бог миловал, — так же тихо ответил отец Диодорий. — В соседнем селе на прошлой неделе взяли отца Николая…

— Ему что-нибудь известно обо мне? — встревоженно перебил Микола.

— Я с ним не успел поговорить…

— Значит, не знает?

— Да говорю же, не успел!

— Ну, это ваше счастье, что не успели! А то бы уже и за вами пришли… — И после минутной паузы уже иным, спокойным тоном: — За что же его посадили?

— Будто бы за то, что сын был в белой армии…

— Ну, о вашем не узнают, — успокоил его Гайдук.

— Дай боже… дай боже… — перекрестился отец Диодорий.

Оглядев помятую, запыленную одежду гостя, порыжевшие от пыли сапоги, туго набитый мешок, оттягивавший плечи, засуетился, приглашая садиться.

— Всю ночь шел, устал, — признался Микола, с облегчением освобождаясь от мешка.

Пошевелил онемевшими плечами, провел рукой по небритому, словно покрытому серой пленкой, лицу, охрипшим голосом попросил:

— Мне бы умыться…

Пока гость умывался, плескаясь в воде и фыркая, как изнуренный конь, отец Диодорий пошел будить матушку: надо же накормить гостя с дороги.

— А?.. Кто?.. — Матушка никак не могла вырваться из объятий крепкого предутреннего сна, запутавшаяся на широкой кровати, среди одеял, перин и подушек. — Какой гость?

— Да тот же, от Лени! — сердито зашипел отец Диодорий, тряся матушку за дряблое плечо. — Ты встанешь сегодня или нет?!

Услышав о сыне, матушка вскочила с кровати. Она так и побежала бы к Гайдуку, с распущенными волосами, в одной сорочке, если бы не муж.

— Хоть набрось что-нибудь на себя да космы подбери! Не бойся, не убежит! — И тяжело пошлепал в светлицу.

Микола, с мокрыми, прилизанными волосами, с темными пятнами на воротнике (видимо, плескал воду и на шею), сидел у края стола и казался теперь не таким усталым. Диодорий присел рядом, подергал редкую бородку и с нескрываемой тревогой спросил:

— Как же там Леонид?

— Живет, батюшка, как барин. Дай боже каждому так жить!

— Как барин… — повторил отец Диодорий, и всегда суровые его глаза на какой-то миг утратили свой острый блеск, а лицо как-то смягчилось, словно оттаяло, и даже сухие, крепко сжатые губы не казались уже такими окаменевшими. — Матушка, ты слышишь? — обратился он к жене, которая стояла, прижавшись к косяку, и не могла оторваться от него; она задрожала всем телом, лицо у нее задергалось, и по щекам покатились к печально раскрытому рту слезы. — Слышишь, матушка? Наш Леня живет там как барин!

— Господи… господи… — всхлипывала матушка, пока отец Диодорий не крикнул на нее:

— Ну, хватит тебе! Не греши перед богом! Радоваться надо, а не плакать!

Поднявшись, торжественным крестом осенил себя перед иконой спасителя, которая висела над лампадой, обрамленная золотой ризой:

— Спасибо тебе, что не отвернулся от нашего сына!.. — И уже к матушке: — Смотри никому ни слова!.. Приготовь поесть.

И пока матушка, все еще всхлипывая, гремела посудой, пока разжигала печь и подогревала вчерашнее жаркое, отец Диодорий нетерпеливо расспрашивал Миколу, долго ли еще ждать освободителей. Нет уже мочи, нет уже сил терпеть! Мутной волной катится поругание веры Христовой. Сбрасывают святые кресты и колокола, разрушают церкви. Там, где недавно были святые алтари, где висели иконы, комсомолия развешивает свои безбожные лозунги, горланит богопротивные песни, показывает богохульные спектакли…

Отец Диодорий уже не мог усидеть на месте. Ходил взад вперед по светлице, размахивал руками.

— Содом и Гоморра на нашей земле! Содом и Гоморра!.. Где же тот святой меч, который поразит эту пятиконечную гидру, испепелит ее до основания, чтобы на крови и пепле проросли свежие побеги веры? Почему они там ждут, почему оттягивают? Или хотят дождаться, чтобы от нас и следа не осталось?.. — Навис над Гайдуком неумолимым и грозным знаком вопроса, ожидая ответа. Дышал часто и тяжело, сверлил настойчивым взглядом.

Микола отвечал так, как его учили. Ссылался на сложность международной обстановки, на внутренние осложнения в стране, из которой пришел…

— А, что они могут! — пренебрежительно перебил его отец Диодорий и снова начал ходить по комнате, сердито и возбужденно размахивая руками. — Сеймики, ляхи… Да они испокон века сами у себя не способны были навести порядок, а мы ждем от них чего-то! Англия, Франция… Вот где наша надежда! Лорд Керзон — вот кто наш мессия!

— Будет и Англия, будет и Франция, — пытался успокоить его Микола. — Весь мир собирается в новый крестовый поход.

— Когда же? Когда? — дергался от нетерпения отец Диодорий.

— Это уже, батюшка, мне не известно. Знаю только одно: осталось ждать не так долго. Погуляем, польем еще вражескую кровь…

Микола вдруг помрачнел, наклонил большую, с крутым волчьим лбом голову, дрожащей рукой разгладил складку на колене.

— Я вот, батюшка, зашел по пути и к себе домой… А там уже даже пепла не осталось… Торчала труба, да и ту люди разобрали, по кирпичику растащили, чтобы не пропадало добро… Вот тогда и понял, почему волки на луну воют!.. Вы, батюшка, думаете, что мне легче, чем вам, ждать? Может, я ночи не смыкаю глаз — так руки соскучились по винтовке и сабле… Из каждой спины вырезал бы по кирпичу и из живых кирпичей новую трубу сложил! — чуть не задохнулся Микола.

— Дураками мы были, ох какими дураками! — сокрушался отец Диодорий спустя некоторое время, когда Гайдук, поев, дремал за столом.

Видимо, усталость давала себя знать: мигал на свет красными, круглыми, как у птицы, глазами, зажимал ладонью рот, чтобы прикрывать зевоту. Но отец Диодорий должен был высказать все, что накипело у него на сердце.

— Ослепил нас господь бог за тяжкие грехи наши да и толкнул на войну с немцами. Кричали, что немцы нам враги, наседали на них как бешеные. А он, наш враг самый лютый, был у нас за спиной. Только и ждал той минуты, чтобы вцепиться нам в горло… Не воевать — мириться с кайзером надо было, а то и пригласить к себе… Как когда-то наши предки шли на поклон к варягам: приидите до нас и княжите над нами! Пускай бы пришли, пускай бы княжили, лишь бы только не давали голытьбе, всем этим нехристям, воли…

— Ничего, еще придут.

— Дай боже, дай боже! — осенил себя крестом отец Диодорий.

Еще хотел что-то сказать, но Микола, вконец разморенный сном, потянулся так, что косточки затрещали, попросил:

— Нельзя ли у вас немного отдохнуть? Голова кругом идет!

Гостю постелили на чердаке, возле слухового окна. Матушка потащила было перину в небольшую тайную комнатку, которая размещалась за спальней, — такой уголок, без окон, без дверей, завешенный ковром, не сразу и отыщешь, — но в этот раз Микола не согласился там спать. Ночи уже теплые, а на чердаке безопаснее. В случае чего выбрался через слуховое окно на крышу, соскочил в сад — ищи ветра в поле!

Еще об одном думал Микола. Но разве об этом можно сказать батюшке! Он только так, будто бы между прочим, спросил:

— Вы сейчас вдвоем живете?

— Да нет, и Верочка с нами, — отозвалась матушка. — Небось уже и забыли?

— Было время ему помнить! — пробормотал отец Диодорий.

— Чего же, помню… Когда проснется, передайте ей привет от меня.

Да и полез на чердак по скрипучей лестнице. Что ж, скрипит — пусть скрипит, для Миколы это даже лучше: никто тихо не взберется к нему, не нападет неожиданно… А может, и не лучше? Может, надо было бы, чтобы не заскрипела ни одна ступенька, если на нее станет другая, не Миколы, ножка?

И Микола никак не может уснуть, вспоминая нежное тело молодой поповны. Как обнимал ее, как прижимал в темных сенях, пользуясь тем, что батюшка ушел править службу в церковь, а матушка готовила обед в кухне! Попадья, жалея дочь, все делала, — мол, молодое дитё, пускай поживет пока на отцовских харчах, за спиной матери, пускай понежится, пока не связала себе руки замужеством. А «дитё» изнывало длинными девичьими ночами, металось горячей головой на холодной подушке, не зная, куда положить, изо всех сил прижимало искомканное одеяло к твердым, словно набухшие почки, грудям. Истомившееся от многолетнего ожидания чего-то неизведанного, подогретое прочитанными романами «дитё» даже не сопротивлялось, оказываясь в греховных объятиях Гайдука: закрывало светлые глазенки, наставляло клювиком ротик, чмокало в жадные, нетерпеливые губы парня.

Сени только вздыхали, видя безрассудство поповской дочери; помнили ее еще ребенком, этакой крошкой с тонкой косичкой, семенящей пухленькими ножками, когда выбегала из хаты. И не стыдно, и не совестно: еще не успела опериться, а уже, видишь, нашла себе петушка! И когда? Во время службы божьей, под звон церковных колоколов, когда ее батенька провозглашает с амвона святые слова! Но она меньше всего думала об этом, совершала свою службу, куда более приятную, чем отцовская, и, зажатая в самый темный уголок, произносила совсем иные слова.

— Придешь?

— Отец увидит!

— Да черт бы взял твоего отца!

— Не бранись — грех.

— А вот так мучить меня не грех?

— Кто же тебя мучит? — наивно округляла свои глазенки.

Наконец сдалась:

— Подожди немного. Вот папа и мама поедут в гости…

— Они же и тебя с собой возьмут!

— А я заболею…

Вспоминая тот день, когда батюшка и матушка отправлялись в гости в соседнее село, Микола даже усмехался: как оно, это невинное дитё, сумело прикинуться больным! Как прижимало руку к своему чистому лбу, как покашливало, держась рукой за горло! Обеспокоенная, встревоженная матушка даже начала было уговаривать мужа остаться дома. Но Верочка, любящее дитё, не хотела помешать папе и маме. Пускай они едут, не беспокоятся о ней, она немного полежит, попьет липового чая, пропотеет — и все как рукой снимет! А от мысли, что из-за нее они не поехали в гости, ей будет еще хуже…

И не успели за батюшкой и матушкой закрыться ворота, как Микола принялся лечить поповну. Сначала от головной боли, а потом от кашля и оттого, что в горле першит. Лечил, как умел, а она раскрыла клювиком рот и крепко зажмурила глаза; не отбивалась, не сопротивлялась, когда схватил ее в объятия, оторвал от пола и понес на кровать…

Потом, уже будучи за границей, вспоминая Верочку и вот эту широкую поповскую кровать с пуховыми перинами, Микола почему-то видел только отвернувшуюся к стене головку, светлые курчавые волосы на нежной девичьей шее и слышал беспомощное: «Не надо!» А сейчас, лежа на пуховой перине, явственно, до сладкой истомы в теле, вспомнил, как нес на руках Верочку и что произошло потом. И от этого воспоминания в голову теплой волной ударила кровь, зашумела в ушах, заставила учащенно забиться сердце. Он вскочил, охлаждая горящие ноги на глиняном полу, бесшумно, по-кошачьи, крадучись, подошел к квадратному черному отверстию и стал прислушиваться, не раздадутся ли легкие, крадущиеся шаги молодой поповны.

Но в доме все спали: твердым горячим клубочком свернулась Верочка, даже не подозревая, кто пришел к ним в гости. Дряблой храпящей горой возвышалась матушка. Не спал только отец Диодорий, встревоженный появлением Гайдука и разговором с ним. Отодвинувшись подальше от матушки (давно уже забыл, как когда-то прижимался поближе, потому что сейчас невозможно поверить, что это расплывшееся, как на дрожжах, тесто, вот этот мягкий, набитый едой мех был когда-то стройным, упругим, всегда желанным телом, с которым он зачал сына, а потом — дочь), отец Диодорий лежал высохшей за долгие годы, покрытой жестким седым мхом, но еще крепкой доской, и перед его глазами проплывало не такое уж далекое прошлое, которого он не в силах был забыть, вычеркнуть из памяти и за которое отдал бы полмира, лишь бы оно возвратилось…

Отец Диодорий получил приход в то благословенное время, когда, как говорят, в воздухе не пахло не только революцией, но даже бунтами. Правда, в те годы попадались среди тихой и смиренной отары божьих овечек недовольные и горлодёры, которые не хотели ждать райской жизни после своей смерти, а стремились испытать ее на этом свете. Но тогда еще молодой батюшка проявил особенную твердость в расправе с непокорными: обличал в грозных проповедях, полных грома и молний, а если не помогало, отлучал самых упорных от церкви, беспощадно пропалывал божью ниву от «плевел».

Вскоре об отце Диодорий разнеслась слава как об очень суровом и непоколебимом в церковных догматах священнике. Мнил себя беспощадно карающим мечом в руках Спасителя, призванным очищать вверенные ему души от всякой скверны, и не раз твердил, что только страхом можно удержать людей от искушений дьявола.

Постепенно-постепенно отец Диодорий прибрал к рукам своих прихожан. Знал о них все, может быть даже больше, чем они сами знали о себе. Кто с кем встречается и о чем разговаривает, кто о чем думает или собирается думать, какое у кого имущество и какой у кого был урожай, даже когда у кого опоросилась свинья или окотилась овца. Все это не проходило мимо внимания батюшки, всему он вел свою бухгалтерию, чтобы церковь не оставалась без духовной и материальной доли.

Любил каждое воскресенье пройтись после богослужения по селу. Медленно, не спеша, как и подобает духовной особе, с суровым лицом, с тяжелым крестом на груди. Ничто не могло укрыться от его зорких, пронизывающих глаз, и прихожане, встречаясь с батюшкой, казалось, становились ниже ростом. Ибо даже невинные чувствовали за собой какую-то вину. А он время от времени останавливал одного, подзывал другого:

— Иван, что-то я не видел сегодня твоей жены в церкви.

— Так она же, батюшка, больная.

— А болезнь чем излечивается, как не святой молитвой? Смотри мне, Иван: тело спасаете, а душу губите!

И сурово отправляется дальше, даже не протянув Ивану руку для поцелуя. Знал, что Иван умрет, но в следующее воскресенье приведет свою жену в божий храм.

Не давал руки и Оникию, хотя тот и наклонялся, выставляя потрескавшиеся губы.

— Не будет тебе моего благословения! Не будет! — метал молнии из-под грозно насупленных бровей.

— Чем же я, батюшка, провинился перед вами? — замирал от страха Оникий.

— Не передо мной, нечестивец, а перед богом! Какая твоя отцовская обязанность? Воспитать своих детей в страхе божьем, в покорности. А как ты их воспитываешь?

— Да разве я, батюшка, их не воспитываю! — пытался было оправдаться Оникий. — Шкуру сдираю — так их воспитываю!

— А твой старший прошлой ночью с кем в Свиридовой клуне сено утаптывал? Вот так, без венца, без брака, без благословения церкви, как те твари нечестивые, — да прямо в ад! Так и знай: не обвенчаются — забудьте и дорогу в храм!

И смотри, спустя некоторое время стоит молодая пара посреди церкви, стоит и не дышит, боясь взглянуть даже на сурового священника. А потом, уже на свадьбе, почесывая беспощадно избитые отцами спины, удивляются, откуда проклятущий поп узнал об этой клуне: ведь пробирались к ней в такую глухую ночь, что хоть глаз выколи — ничего не увидишь!

— Не обошлось без нечистой силы! — чесал затылок жених, все еще не смея приблизиться к невесте, теперь уже законной своей жене: а вдруг и опять сделает что-то не так, как требует отец Диодорий!

Но отец Диодорий обходился без нечистой силы, у него были другие, более земные информаторы. Каждое утро они встречали его на пороге божьего дома. Еще издали замечал он их терпеливо выжидающие фигуры.

Стоит себе такая бабка Христя или бабка Горпина — начищенная, умытая, вся будто светится. Все телесное, греховное далеко у нее позади: забыла, чем оно и пахнет! Встретит отца Диодория, склонится церковной свечой (под беленьким праздничным платком святое лицо, глаза смиренно потуплены, губы подковкой вниз) и промолвит ангельским голосом:

— Благословите, батюшка! — и тык-тык сухими губами в бархатную руку. А потом семенит следом за батюшкой и выкладывает все, что слышала, что видела. Все в ушко батюшке! Все, до мельчайших подробностей. А как же, ведь нелегок путь в рай, ой нелегок!

Обладая властью духовной, отец Диодорий пожелал и светской власти. Три года велась борьба между ним и сельским старостой, человеком крайне властолюбивым. Уже вскоре после того, как познакомились, он имел неосторожность сказать при крестьянах, когда отец Диодорий вмешался в разговор:

— Вы, батюшка, знайте свою божью службу, а мы тут уж как-нибудь и своим умом обойдемся.

Не знал староста, какой адский огонь разжег этими неосторожными словами! Ничего не ответил тогда отец Диодорий, только переменился в лице, резко повернулся и ушел, сжимая изо всех сил свои тонкие губы.

Три года ждал своего часа отец Диодорий. Три долгих года! Староста, может быть, давно забыл об этом случае, а отец Диодорий не раз просыпался посреди ночи, думая об этом тяжком оскорблении. И настало время, когда он дождался своего.

У старосты был сын — озорник на все село. Богомольные старушки часто нашептывали на ухо батюшке, что выделывает этот баламут, а батюшка только качал головой. Но вот однажды, выйдя за ворота, отец Диодорий увидел бабку Горпину, которая бежала ему навстречу, словно позади у нее пылало пламя.

— Ой, батюшка, что я слышала!

Он внимательно выслушал ее, заставил повторить сказанное. Ткнул бабке руку и, пока она целовала ее с причмокиванием, тряся в религиозном экстазе высохшей, как опенок, задницей, стоял, выпрямившись, хищно раздувая свой утиный нос: наконец настал его час…

Очередную проповедь готовил день, второй и третий. О нерадивом отце и блудном сыне, вероотступнике, который решился на такой богохульный, такой сатанинский проступок, от которого кровь стынет в жилах и волосы становятся дыбом. Выдернуть из могилы святой крест и броситься с ним в драку… Нарисовал образ маленькой девочки, которая лежит в могиле, этого невинного ангела, душа которого пребывает сейчас возле престола божьего, такими трогательными, берущими за душу красками, что женщины плакали навзрыд, а мужчины сморкались и кулаками проводили под глазами. И обрушил он весь гнев, все божьи громы и молнии на голову нечестивца, который осмелился разорить могилу, который — страшно подумать! — выдернул святой крест и стал молотить им, точно цепом, чужих парней!

Храм затаил дыхание. Страшными и грозными были в эти минуты лики богов и святых, а еще страшнее, еще более грозным был отец Диодорий. В позолоченной ризе, с распростертыми над головами прихожан руками, с двумя беспощадно карающими молниями в обеих руках. Метнет он их вниз, на головы грешников, — и раздастся страшный гром, и разверзнется земля, и поглотит тех, кого задумал покарать отец Диодорий!..

В тот же день, поздно вечером, староста пришел к батюшке. Просил милосердия, каялся, валялся у него в ногах. Раздувая ноздри, отец Диодорий смотрел на повергнутого в прах врага, упивался своей победой над ним. Но руки не протянул. Не поступился, не простил, не дал размягчиться своему сердцу, твердому в святом гневе на вероотступника. И в следующее воскресенье проклял, отлучил от святой церкви нечестивого сына старосты.

После этого случая и светские власти села склонились перед отцом Диодорием. Каждое его слово стало законом, каждое желание — приказом. Даже урядника крестьяне боялись меньше, чем своего грозного священника.

Вот так и княжил в своем селе отец Диодорий долгие годы нераздельно и самовластно. Хотел — карал, хотел — миловал, творил суд и расправу, и, когда после богослужения проходил по улице, все как можно ниже кланялись ему, лишь бы избежать сурового гнева батюшки. Так и дожил бы до смерти, умер бы грозным владыкой, и прихожане безутешно бы оплакивали его, провожая в последний путь…

Точно гром среди ясного дня свалилось на голову отца Диодория известие об отречении царя от престола. Воспринял это как предательство со стороны царя, как коварство своего венценосного союзника. Не мог простить этого Николаю, не мог понять его! Отказаться от власти, добровольно отдать ее в чьи-то руки? Да пускай бы ему руки отламывали — не выпустил бы скипетра! И после февральской революции, и после Октябрьской, и в гражданскую войну он оставался непоколебимым монархистом. Ждал нового царя, нового Ивана Грозного, который не побоится потопить в крови половину человеческого рода, лишь бы спасти единую и неделимую, оплот веры православной. Но все это затянулось немного дольше, чем предполагал отец Диодорий. Царь все не приходил, и власть постепенно уплывала из рук отца Диодория. Поэтому неудивительно, что во время тайного разговора с Гайдуком добивался с юношеским нетерпением:

— Когда же они начнут?..

— Уже недолго осталось ждать, батюшка… Только мало просто ждать…

— А что я должен делать?

И Микола начал выкладывать ему то, за чем его, собственно, и прислали сюда из-за границы. Не думает ли батюшка, что ему тоже надо внести свою лепту в святое общее дело? Подготовить, так сказать, почву для сеятелей, которые придут, чтобы уничтожить большевистскую власть?

Батюшка думает, но как это сделать? Каким образом?..

На это у Миколы есть готовый ответ.

— Прежде всего, батюшка, надо найти сообщников. Вот таких, как вы, преданных нашему делу людей, которые к тому же умеют держать язык за зубами…

— Сообщники будут, — пообещал отец Диодорий. — А что дальше?

— А дальше мы начнем, батюшка, собирать информацию. О Красной Армии — где расположена какая часть, какое оружие у нее, сколько людей, какие у них настроения… О военных заводах… Как видите, работа найдется, лишь бы было желание.

Но отцу Диодорию не одалживать желания. Все будет делать, все! Ничего не пожалеет, лишь бы только подорвать основу ненавистной ему власти!

На следующий день, как только забрезжил рассвет, запряг отец Диодорий кобылку да и отправился к отцу Виталию в гости. Решил начать с него. Считал отца Виталия самой подходящей кандидатурой: не мог же он забыть смертельное оскорбление, которое нанесли ему насильным переселением. Подъехав к бывшей школе, теперь дому священника, заметил, что со времени именин отца Виталия здесь кое-что изменилось. Домик уже не стоял сиротливо на голом бугорке, двор был огорожен новым забором, вдоль которого росли молодые деревца. Одетые в нежные майские листья, ярко-зеленые и даже клейкие от весенних соков, они неузнаваемо украсили двор. И даже домик в таком окружении выглядел свежее и, казалось, впервые за всю свою нищенскую жизнь весело глядел на прохожих.

Отца Диодория почему-то неприятно поразила эта радостная перемена. Ему хотелось бы увидеть здесь голый, незащищенный выгон, печальную, ободранную хату под прогнившей крышей. Сердито остановил кобылу, мрачной тенью направился в дом.

Отец Виталий был дома. Встретил гостя на пороге, помог снять старое, еще до революции сшитое пальто, предложил умыться с дороги Но гость, поблагодарив, отказался. Провел по редкой бороде рукой так, словно вытирал пыль, спросил:

— А где же матушка?

— Поехала к маме в Хороливку. Если бог даст, сегодня вечером вернется домой.

Что-то похожее на довольную гримасу скользнуло по лицу отца Диодория. Не ожидая приглашения, он уселся в глубокое кресло, поправил на груди крест, выставив из-под рясы огромные сапоги.

— А отгадайте, зачем я к вам приехал?

— Откуда же я могу знать об этом, — слегка улыбнулся отец Виталий: за три месяца, прошедших со дня именин, он еще больше похудел, как-то даже усох и совсем уже был похож на потемневший лик Христа-спасителя, одиноко висевший там, где должен быть целый иконостас. Только красные губы выделялись на этом лице да огромные горящие глаза.

Тяжелый, ужасно тяжелый душевный кризис пережил отец Виталий. Терзал он его длинными зимними ночами, лишенными сна, когда он один на один со своими сомнениями, когда даже бог отступился от него: ищи теперь свой дальнейший путь в жизни сам, решай сам, борись с соблазном, ослабевший, утративший веру, полный смятения, ненадежный мой слуга! Ибо какое ты имеешь право нести слово божье другим, коль сам сомневаешься в нем? Как ты можешь зажечь веру у других, когда у тебя она пошатнулась? И отец Виталий, сжигая себя на костре сомнений, искал в мыслях других, не избитых, не засоренных церковными догмами путей к богу. Понимал: если церковь не приспособится к новым условиям жизни, не пересмотрит своей тысячелетней закостенелой политики, ее ждет неминуемая гибель. Церковь напоминала сейчас человека, который в век паровой машины и электричества, высокоразвитой военной техники собрался бы на войну со снаряжением средневекового рыцаря. Этаким Дон Кихотом двадцатого века! Вот и сейчас, если не хочешь погибнуть, сбрасывай поскорее этот средневековый хлам. Если не хочешь быть смешным, ищи себе другое, что соответствовало бы времени, оружие, прибегай к более гибкой, более жизненной тактике.

И он искал. Перелистывал горы книг, заново просмотрел историю церкви — от первых христиан до их мирового господства, — выписывал все их ошибки, все неверные шаги. И всегда сталкивался с одним и тем же: церковь всегда выступала против нового и каждый раз терпела поражение. Оставалось только удивляться, как могла она просуществовать до сих пор при таком консерватизме! Это было самым большим чудом: бурные весенние воды каждый раз пробивались сквозь заросшую мхом, выветрившуюся, потрескавшуюся скалу и даже неоднократно опрокидывали ее, а она снова оказывалась на старом месте, упорно стараясь задержать новое половодье.

Но долго ли продержится чудо? Не настанет ли время, когда водам надоест каждый раз пробиваться сквозь одну и ту же преграду и они просто разрушат ее? Не лучше ли было бы, вместо того чтобы с упрямством обреченного преграждать путь новому, добровольно пропустить его, поберечь свои помятые бока?..

Знал: эти его мысли вызовут бурю в кругах духовенства! Бешеную реакцию вызовут они! Но не боялся! Готов был пожертвовать всем, лишь бы только спасти веру. Он обретал уверенность, твердость духа не только в своих размышлениях, но и в священном писании. Ибо у кого есть глаза, тот видит, у кого есть уши, да слышит…

У отца Диодория не было сейчас ни ушей, ни глаз. Ненависть ослепила его, злоба притупила его слух. Поэтому он не заметил той перемены, которая произошла в отце Виталии. Неосмотрительно прямо, почти с ходу, выложил ему все о Гайдуке, о связях с заграницей, о скорой войне и об их священническом участии в подготовке этого богоспасительного деяния. Говорил горячо и возбужденно, не замечая, как отец Виталий сначала слушал с удивлением, потом помрачнел, а под конец поднялся, подошел к окну, нервно ломая пальцы.

— Не понимаю, — глухо промолвил хозяин, когда отец Диодорий закончил призывом к активной борьбе. — Никак не могу понять…

— Что же тут непонятно?

— Не понимаю, как вы могли решиться на это, — взволнованно произнес отец Виталий, подходя к гостю. — Неужели вы не видите, что такими действиями вы только углубляете яму под нашей церковью? Неужели вас ничему не научила жизнь? Разве вы не понимаете, что своими действиями вы приносите нашей церкви больший вред, чем вся большевистская пропаганда?

Отец Диодорий даже рот раскрыл, неожиданно захваченный врасплох таким поворотом дела.

— Неужели вам, в конце концов, не понятно, что вы действуете вопреки заповедям Христовым?

При этом отец Диодорий даже привскочил. Как? Его, самого строгого, самого непоколебимого и твердого ревнителя православной веры, обвинить в нарушении заповедей Христовых?!

— Да, именно в этом, — утверждает отец Виталий. — Вспомните, если вы не забыли: кесарю — кесарево…

— Но при чем же тут кесарь! Кесарь — царь, властелин, а эти? Кто они такие? Слуги сатаны, порождение тьмы ада!..

— Еще одну заповедь придется напомнить вам, — настойчиво продолжает отец Виталий. — Всякая власть аще от бога…

Отец Диодорий уже не в силах больше сдерживаться. Вскакивает и, размахивая руками, брызжа слюной, наступает на своего неожиданного оппонента:

— Не верю! Не верю! Трижды не верю, что эта власть — аще от бога! Антихрист послал нам ее, а не бог! Антихрист!..

Диодорий вдруг умолк. Только руки трясутся у него да дрожит борода. Стараясь овладеть собой, зажимает в правой руке крест так, что белеет запястье, и впивается мрачным, зажженным подозрением взглядом в отца Виталия: не стал ли он большевиком?

А отец Виталий, мучительно заломив бровь на высоком, изборожденном преждевременными морщинами лбу, продолжал:

— Вы подумали о том, что будет, если большевики узнают о ваших связях?

— Я не боюсь этого! — закричал отец Диодорий. — На крест пойду, на распятие за нашу святую веру!

— Вот-вот, на крест, под терновый венок, чтобы приобрести славу святого мученика… А большевики, все атеисты только и ждут того, чтобы вот такие, как вы, попались им в руки. Поп — руководитель контрреволюции, церковь — приют шпионов… Я сейчас словно вижу перед собой подобные заголовки в газетах. А потом — показательный процесс, и чем мы, духовные пастыри, которые поддались искушению лукавого, чем сможем доказать, что в большинстве своем непричастны к этому?! — всплеснул руками отец Виталий. — Чем, я вас спрашиваю?.. Молчите?.. Так кто же дал вам право ставить под такой удар нашу церковь, нашу религию, нарушать одну из заповедей божьих?

Глаза отца Виталия пылают, он все ближе и ближе подступает к отцу Диодорию — суровый, требовательный, убежденный в своей правоте. И когда отец Диодорий раскрыл рот, чтобы хоть что-то ему ответить, отец Виталий протягивает к нему руку с длинными пальцами:

— Молчите!.. Молчите и слушайте, что я вам скажу… Клянусь перед богом, что буду делать все, чтобы помешать вам принести непоправимый вред нашей святой церкви!

— Пойдете доносить? — наконец произнес отец Диодорий. — Как Иуда, за тридцать сребреников?..

— Пускай меня называют Иудой, пусть все отвернутся от меня, но я не позволю вам подрывать веру…

— Так будьте прокляты! — воскликнул отец Диодорий, уже не владея собой. Черный, с растрепанными волосами, страшный, поднял он над своей головой кулак и погрозил им изо всей силы. — Будь проклят ты! И все семя твое… предатель!.. Слуга антихриста!..

Задыхаясь, синея, еще раз погрозил кулаком, выбежал в сени, хлопнув дверью так, что застонали стекла. Подался, не глядя под ноги, прямо через двор. Налетел на яблоньку, зацепился, упал. Уже совсем выйдя из себя, вскочил, с корнем вырвал яблоню…

Только выехав за село, загнав кобылу — хлестал несчастную тварь, сгоняя злость, — немного опомнился. Остановился, слез на землю, бросил вожжи и кнут, походил, поднимая пыль. Лошаденка, опустив покрытую пеной голову, со стоном дышала, судорожно поднимая и опуская лоснившиеся от пота бока, а отец Диодорий все ходил и ходил, заложив руки за спину, наклонив вперед сплюснутую, как топор, голову.

Думал о споре с отцом Виталием, его угрозе стать ему на пути, и постепенно его охватывал страх. Не за себя боролся отец Диодорий, о нет, не за себя! Готов был хоть сейчас на крест, в тюрьму, чтобы мученическая кончина его стала торжеством христианской церкви. И себя, и жену, и дочь, и всех прихожан без колебаний предал бы жертвенному огню, без страха пошел бы на то, на что шли когда-то раскольники в глухих сибирских скитах, лишь бы не попасть живыми в руки слугам антихриста. Снискал бы посмертную славу, был бы причислен к лику святых и, размноженный тысячами икон, повешен во всех храмах божьих, жег бы каждого беспощадным взглядом, грозил бы каждому суровым перстом, требуя жить в страхе и повиновении.

Ничего иного он и не желал бы. Это был бы венец всех его чаяний. Боялся он другого: погибнуть бесславно, так и не начав большого дела. Отложить, а может быть, и сорвать крестовый поход, ожидаемый с таким нетерпением… И, немного успокоившись, сел снова в бричку и поехал домой: нельзя было терять ни минуты.

Выслушав батюшку, Микола побелел от гнева. Забыл, кто стоит перед ним, не считаясь с саном и возрастом, покрыл отца Диодория такой отборной бранью, что у того даже руки задрожали от желания влепить наглецу оплеуху.

— Пся крев… вашей маме! — прибегнул Микола к польскому языку, когда выпалил свои ругательства. — Кто вас просил распускать язык?

— Я же думал… — начал было отец Диодорий, но Микола не дал ему закончить:

— Знаете, что вам за это надо сделать?.. Скажите спасибо, что это я, а не кто-нибудь другой!..

Дрожащими пальцами достал портсигар, вытащил папиросу. Зажав ее в зубах, долго щелкал колесиком зажигалки, окидывая взглядом отца Диодория, который стоял перед ним как оплеванный. Наконец прикурил папиросу, жадно затянулся дымом. После этого будто немного подобрел, сказал уже другим, примирительным тоном:

— Что же, погорячились — и хватит… — Спросил: — Он такой, что и в гепеу побежит?

— Говорил, чтобы я одумался, — ответил оскорбленный отец Диодорий: он хотя и чувствовал за собой вину, но все же не привык, чтобы на него так кричали. — Думаю, не пойдет.

— В том-то и дело, что «думаю»! — с досадой произнес Микола. — А мне надо, чтобы он определенно не пошел!

Еще несколько раз затянулся, бросил «бычок» на пол, растоптал каблуком.

— Вот что, батюшка, — расскажите, как к нему добраться.

— Ты что задумал?.. Поймают!

— Что я, дурак, чтобы ходить днем! А ночь на что?

Отец Диодорий, присев на корточки, стал рисовать пальцем прямо на полу, как подойти по задворкам к дому отца Виталия.

— Как увидишь колодец, бери вправо. Прямо не иди — прямо сельсовет.

— Ага, — следил за его пальцем Микола.

— Вот так бери и выйдешь на площадь. А там как раз и упрешься в дом. По штакетнику узнаешь. Новый штакетник…

— Хорошо, найду… Молите бога, батюшка, чтобы не сбился с пути, иначе придется вам принимать гостей из гепеу!

Отец Диодорий только сопел. Тяжело поднялся, отряхнул пыль с колен, не взглянув больше на Миколу (будет помирать — не простит ему этой брани!). Накричал на матушку, обругал дочь, неприкаянной тенью стал ходить по светлице. Пытался не только бога, а и самого себя убедить в том, что он не ведает, с какой целью Гайдук собирается к отцу Виталию. Это дело Миколы. Ему же, Диодорию, достаточно своих хлопот, своих забот.

И пока отец Диодорий старался усыпить свою совесть, Микола собирался в гости. Не готовил гостинцы, чтобы задобрить хозяина, — и так было чем угостить его, чтобы навсегда отбить у него охоту идти в гепеу. Этот небольшой гостинец весит всего несколько граммов, а только попробует его отец Виталий, сразу покорно ляжет у ног Миколы: топчи меня, злой гость, втаптывай меня в землю, делай со мной что хочешь…

Дождавшись темноты, Микола отправился в дорогу. Прямо над головой волчьей стаей проносились тучи, гнались за месяцем. Он убегал от них, вырывался, безмолвно кричал, разевая рот на перекошенном от ужаса лице. Но тучи все-таки настигли его, навалились, подмяли под себя, и он, теряя силы, вынырнул из-под них раз, вынырнул второй… да и скрылся. И от этой молчаливой борьбы, от этого немого угасания ночного владыки жуткие тени ползли по земле, подкрадываясь ко всему живому, и уже, казалось, сама ночь заклацала волчьими клыками, хищно светя глазами.

В такие ночи совершаются преступления, проливается человеческая кровь.

Микола благополучно пробрался к дому отца Виталия. Только один раз, посреди села, встретились парни, возвращающиеся с посиделок. Шли тесной овечьей отарой, тихо переговариваясь, потому что эта темень и на них навеяла печаль. Прошли, протопали, покачивая островерхими шапками, — Микола, подождав, пока затихнут шаги, вылез из-под плетня и снова двинулся к цели.

Хата отца Виталия доверчиво белела стенами, темнела зажмуренными окнами. От нее веяло мирным покоем, покоем и сонным теплом, и все эти чудовищные тени обходили ее стороной, скрывались за другими хатами.

Микола постоял, прислушался. Было тихо, мертво. Еще более густая тьма окутала землю. Тогда Гайдук постучал в дверь.

За дверью кто-то зашуршал, зашаркал ногами, и раздался сонный голос:

— Кто?

— Я, — ответил Микола, наваливаясь телом на дверь.

— Кто «я»?

— Да это я, батюшка! Отец умирает, вот и послали за вами…

— Это ты, Микола?

Холодный пот вдруг росой выступил на лбу Миколы. Он дико оглянулся, ибо ему показалось, что он попал в западню, что его сейчас схватят за руки. Только тогда, когда отец Виталий нетерпеливо переспросил: «Микола, это ты? Что же ты молчишь?» — только тогда понял, что это случайное совпадение имен, и поспешно ответил:

— Я, батюшка, я!

Бряцнула щеколда, открылась дверь. В темных сенях показалась высокая белая фигура. Но тьма словно впитала в себя Миколу, он шагнул вперед и выстрелил раз, а потом и второй…

Отец Виталий еще какое-то мгновение стоял, а потом, застонав, упал к ногам Миколы. Несколько раз всхлипнул, как маленький ребенок, поерзал головой, словно поудобнее укладываясь, и занемел. Микола перескочил через убитого, шагнул в комнату. Навстречу ему бросилась еще одна белая фигура, словно отец Виталий воскрес и снова шел под пули…

Зинаида, утомленная дорогой, не слышала, как Гайдук стучал в дверь, как поднялся муж. Только когда раздались два поспешных, один за другим, выстрела, ей показалось спросонья, будто бы кто-то бросил два камня на железную крышу — трах! трах! С замирающим сердцем она поднялась, прислушалась и уже хотела разбудить мужа, когда вдруг из сеней донесся жалобный стон… Вскочила с постели и, путаясь в длинной ночной сорочке, побежала к двери. Она бежала и тогда, когда кто-то вырос перед ней на пути, кто-то лихой, недобрый, бежала и тогда, когда он протянул к ней руку и уже перед глазами злой звездочкой вспыхнул синий огонек, бежала и тогда, когда ей в грудь ударило словно тупым молотком, когда вдруг неизвестно куда делись и ноги, и руки, и голова, и все тело, и душа — осталось только сердце! — и она жила в этом сердце, и бежала, и бежала, и бежала…

А потом над ней сомкнулась тьма. Зинаида уже не бежала — лежала на полу посреди хаты, свернувшись калачиком, окровавленным колобком, который так и не докатился к своему мужу. А Микола, присвечивая фонарем, обошел ее, не смея переступить, стал шарить в письменном столе, в ящиках, проверяя, не оставил ли покойный донос на отца Диодория…

Доноса не было, и Микола, обыскав для уверенности еще и карманы мужской одежды, поспешно вышел из хаты. И будто унес вместе с собой из хаты все заботы и волнения. В хате снова воцарилась тишина, хата снова сомкнула глаза, уснула, и те двое тоже будто спали: один — в сенях, распластавшись на спине, вторая — посреди хаты, свернувшись калачиком, так, будто бы озябла и никак не могла согреться. Вот так они и спали, понемногу остывая, до самого утра и, наверное, спали бы и дольше, если бы от хаты к хате, с улицы на улицу не разнесся отчаянный женский крик:

— Ох, люди, батюшку убили!

Этот безумный крик, казалось, разорвал на куски утреннюю тишину, разнес, разбросал, замутил утреннюю прозрачность, и события в сонном еще селе будто начали катиться с высокой горы — все быстрее, быстрее, быстрее.

Застучали, забряцали щеколды, засовы, крючки, замелькали старые и молодые, мужские и женские лица, зазвучали звонкие и глухие, басистые и тонкие голоса. Все это слилось, перепуталось, перемешалось в тревожном движении, которое нарастало с каждым мгновением, охватывало самые дальние уголки села, и уже трудно было понять, уже нельзя было разобрать, что кричали эти возбужденные люди, поднятые спозаранку отчаянным женским криком:

— Ой, люди, батюшку убили!..

Они выбегали на улицы, и улицы наполнялись ими. Они будто становились уже, будто сжимались, лишь бы скорее протолкнуть людей вперед, к той площади, где стояла онемевшая хата. Люди сбегались к хате, а она была точно мертвая, жутко чернела пустыми впадинами окон, беззубой пропастью сеней. Люди толпились вокруг, боясь подойти ближе, а со всех концов все бежали и бежали. И над обнаженными головами, над пиджаками, сорочками, свитками, кофтами, над всей этой толпой, над всей этой массой жалобными воплями взметнулись скорбные женские голоса:

— Да за-а что-о-о?! Да за-а что-о-о же?

И когда церковный староста, тот самый, что когда-то наклюкался на именинах у покойного батюшки по самые уши и стал примерять шапку Оксена, когда этот столп веры Христовой, ближайший помощник и советчик убитого духовного пастыря, шныряя печальным челном среди людей, шепнул одному, шепнул другому, что он, мол, догадывается, очень хорошо догадывается, чьих это рук дело, только не хочет говорить, да и повел глазами в сторону сельсовета, слова его упали не на камень…

Поэтому и нет ничего удивительного в том, что толпа угрожающим, враждебным молчанием встретила своего председателя, развеселого морячка, который так легко уговорил отца Виталия уступить свои хоромы. Председатель пришел не один, как только он узнал об убийстве, тотчас направил гонца в Хороливку, и оттуда сразу примчались следователь и врач. Следователь, еще молодой, безусый, очень решительный, очень строгий и официальный товарищ, и пожилой, словно присыпанный пылью, врач, с потертым чемоданчиком в сухой, со вздутыми синими венами руке, в старомодном пенсне на тонком, с горбинкой носу, быстро прошли по безмолвному живому коридору, который тут же сомкнулся за ними, вошли в сени, закрыли дверь. И как только бряцнула щеколда, над толпой пронесся истерический женский крик:

— Да они же их резать будут!.. Ой, люди, что же оно тво-орится-а?..

— Резать… резать… — пронеслось в толпе. — Мало, что убили, теперь еще глумиться будут… Да пускай уже батюшку, а матушку-то за что?.. Матушку, кума, за что?.. За что же их резать?..

Моряк первым услышал эти голоса. Открыл дверь, остановился на пороге, широкоплечий, в бушлате, в бескозырке. Обвел людей строгим взглядом, громко спросил:

— Чего кричите?

— Вишь, еще и спрашивает! — донесся злой голос из задних рядов. — Убил, а теперь спрашивает!

Моряк приподнялся на носки, вытянул шею, чтобы увидеть, какая это контра крикнула, но разглядеть ему не дали женщины, — подстрекаемые этим выкриком, распаленные гневом, они двинулись на него визжащей, разъяренной стеной.

— Признавайся, сукин сын: за что ты убил нашего батюшку?

— Да отстаньте, бешеные! Кто его убивал?

— Не убивал?.. А резать кто будет?.. Не дадим издеваться над батюшкой!..

— Гражданки, успокойтесь!.. — пытался уговорить их моряк. Наконец, выйдя из себя, изо всех сил крикнул: — А ну-ка, тише! Варвара, чего рот дерешь, может, по тюрьме соскучилась?!

— А-а, по тюрьме! — словно кипятком обдали Варвару. — Так ты нас, сукин сын, тюрьмой пугаешь!.. — И подскочила к матросу да хвать с головы бескозырку. — Бейте его, антихриста, вон, видите, у него уже рога из лоба прут!..

И не успел моряк опомниться, как женщины налетели на него, вцепились в бушлат, полезли ногтями к лицу, к волосам, к глазам. Собравшись с силами, он рванулся, вырвался из разъяренной женской толпы, вскочил в сени, хлопнул дверью, заперся. И его счастье, что успел вскочить, — двери затрещали под ударами.

— Открывай!..

— Открывай, а то подожжем!..

— Не дадим резать!..

Тяжело дыша, моряк вытер с лица кровь, зашел в хату, мрачно сказал:

— Если не убежим, растерзают…

У сурового следователя лицо тотчас стало как у ребенка. Врач же быстро собрал разбросанный инструмент, спрятал в чемоданчик; пенсне так и подскакивало у него на носу.

Крик все увеличивался, а дверь все больше и больше трещала под безумными ударами, и только моряк хотел выглянуть в окно, как тяжелый кол трахнул по раме, стекла так и брызнули острыми осколками! Тогда председатель, уже не раздумывая, схватил табуретку, высадил ею другое, на противоположной стене, окно.

— Прыгайте, если жизнь дорога!

Первым вылетел следователь, борзым прыгнул и дал дёру, втянув голову в плечи. Следом за ним начал карабкаться врач, застарелая подагра мешала ему преодолеть подоконник. Морячок подсадил его так, что врач только мелькнул худыми икрами. Махнул и сам в окно.

— Чего топчетесь? Бегите!

— Пенсне… — захныкал врач, поднимая на моряка плоское лицо. — Мое пенсне!..

— Черт с ним, с пенсне!

— Но, извините, я ничего не вижу!..

Пенсне лежало в трех метрах, в траве. Поддерживая старого врача под руку, моряк побежал следом за следователем, который мчался галопом, а сзади поднялся еще больший крик: увидели!

Гнались за ними до сельсовета. Гнались и дальше сельсовета, через все село. Трещали плетни, выдергивали из них колья, стонала земля. Выставив грудь, задирая запенившуюся морду, сельсоветовский жеребец бил копытами землю, и легкая бричка подскакивала на ухабах так, что казалось, вот-вот развалится.

— Догонят? — не один раз спрашивал врач, боясь даже оглянуться. Он хватался руками то за пенсне, которое прыгало у него на носу, то за бричку, чтобы не вылететь на дорогу.

— Не догонят, — не так врача, как самого себя, успокаивал следователь.

А моряк изо всех сил стегал жеребца. Бушлат на моряке был изодран, на лице кровавые полосы, на губах запекшаяся кровь, волосы взъерошены, но в серых глазах ни тени страха. Он словно врос в бричку, подставляя ветру свою широкую распахнутую грудь.

Остановились только возле здания ГПУ, бросили бричку, ввалились в кабинет начальника.

— Так, — произнес Ляндер, выслушав следователя. Поднялся из-за стола, сурово насупил брови, провел под ремнем пальцами, поправил кобуру. — Так, — произнес он многозначительно. — Контрреволюционный мятеж?.. Что же, я этого ждал. При нашем либерализме мы еще не того дождемся!..

Нажал на кнопку, приказал дежурному, вбежавшему в кабинет:

— Построить всех бойцов с полным боекомплектом! На тачанки поставить пулеметы!

Быстро подошел к телефону, покрутил ручку.

— Гинзбурга! Срочно!..

Ах, дать бы сейчас Ляндеру армию, а не жалкий отряд; Ну, хотя бы, в худшем случае, дивизию! Вы только взгляните, посмотрите только, какой военный талант гибнет на жалкой должности начальника уездного отдела!

— Какой там у черта мятеж, что ты выдумываешь! — рассердился Гинзбург, выслушав Ляндера. — А ну-ка, зайдите ко мне!

Ляндер обиженно пожал плечами, беспомощно развел руками. Как можно плодотворно работать с таким секретарем! Нет, с него достаточно! Достаточно, достаточно и достаточно!

— Что ты предлагаешь? — спросил Гинзбург Ляндера, выслушав следователя и председателя сельсовета.

— Окружить село! Произвести повальный обыск! Арестовать всех участников мятежа!

— И настроить против себя всех людей, — подытожил Гинзбург. — Подвода тут есть? — обратился он теперь к моряку.

— Есть.

— Тогда поехали.

— Что ты собираешься делать? — забеспокоился Ляндер.

— Собственными глазами увидеть, что это за мятеж.

— Я снимаю с себя всякую ответственность!

— Снимай, снимай…

— Я буду докладывать в губернию!

— Докладывай, докладывай… Только не вздумай, пока я не вернусь, посылать в село милицию!

Толпа, что три часа суетилась возле хаты отца Виталия, значительно поредела: мужчины разошлись, остались преимущественно пожилые женщины и дети.

— Стерегут, — хмуро сказал моряк, натягивая вожжи.

Увидев подводу, женщины замерли, разглядывая, кто же это приехал, а от толпы отделились и метнулись в разные стороны дети — только пятки засверкали.

— Побежали за подкреплением, — еще более помрачнел моряк.

— Может, развернуть подводу? — боязливо посоветовал врач.

— Зачем?

— Потому что так не успеем убежать!

— Подождите тут, — сказал Гинзбург, слезая с брички.

— Товарищ Гинзбург, вы куда?

— Товарищ секретарь, хоть пистолет возьмите!

Гинзбург досадливо отмахнулся — отстаньте! — не спеша пошел к женщинам, которые враждебно смотрели на него.

С обнаженной головой, в выцветшей гимнастерке, в стоптанных сапогах, шел он так спокойно, словно все эти женщины безумно любили его. Только правая щека у него немного больше подергивалась, нежели обычно, да неприятно холодело в груди.

— Только так, — сказал Гинзбург, подойдя к толпе, — давайте заранее договоримся: не кричать. Потому что у меня голова не выдерживает крика…

И пока женщины, разинув рты, рассматривали Гинзбурга, он, не давая им опомниться, продолжал:

— Я устал, хочу присесть. Можно?

Подошел к хате, сел на завалинку, пригладил волосы и пригласил женщин:

— А вы чего стоите? Неудобно как-то: я сижу, а вы стоите. Садитесь, места всем хватит, — и пододвинулся немного, словно освобождая место.

И хотя женщины, совсем уже сбитые с толку, и не садились, топтались босыми ногами на месте, Гинзбург почувствовал, что между ним и толпой протянулась теплая нить. Пускай еще совсем тонкая и ненадежная, но это уже не так важно, — главное, что она была, существовала, эта нить, и он не даст ей оборваться.

— Не хотите?.. Ну что же, поговорим и так… А я уж воспользуюсь правом вашего гостя, посижу… Вы же не будете обижаться на меня за это?

И — дружелюбный, откровенный смех. Еще одна нить к женским сердцам!

— А теперь расскажите, что здесь у вас случилось. Только не все сразу… Кто тут у вас Варвара?.. Вы Варвара?.. Вот вы и расскажите…

Внимательно слушал Варвару, которая, возбуждаясь, переходила на крик, слушал и кивал головой, словно поддакивая, будто бы соглашаясь с ней. Когда Варвара умолкла, Гинзбург задумчиво провел рукой по непокорным волосам, уже другими, серьезными глазами посмотрел на женщин.

— Что же, давайте попробуем разобраться… Потому что я, к сожалению, лично не был знаком с вашим священником… Вы говорите, что он был очень хорошим человеком?

— Ангелом, а не человеком!

— Святым человеком!

— Да такого батюшки не было и больше не будет!

— И не выступал против Советской власти? — задал Гинзбург еще один вопрос.

— Не выступали… Ей-богу, не выступали!

— И в проповедях провозглашали, что раз всякая власть от бога, то мы, христиане, должны покоряться власти…

— Хотя она и от антихриста!

Гинзбург не мог не улыбнуться, услышав последнюю фразу, брошенную в своей святой простоте вон той старушкой: стоит, словно высохший опенок, подпираясь палкой, шамкает запавшим, сморщенным ртом, от которого давно уже веет могильной скорбью.

— И дом добровольно отдал под школу?

— Да, да, сами отдали, сами, никто их не принуждал!

— Так и на сходе сказали…

— Так что же это получается, товарищи женщины? — поднялся на ноги Гинзбург. — Ваш священник был прекрасным человеком, не выступал против Советской власти, даже больше того — призывал признать ее, подчиниться ей, добровольно отдал дом под школу, — а мы взяли да и убили его? Какой смысл нам было убивать такого полезного для Советской власти человека? Какая выгода от этого?.. Ведь неизвестно, кого пришлют на место убитого. Может, такого, что начнет молиться против Советской власти, подстрекать трудящихся. Немало еще есть таких служителей культа, которые спят и видят, как бы свергнуть власть рабочих и крестьян…

— А кто же тогда их устрелил? — защищалась уже Варвара.

— Вот для этого мы и приехали, чтобы выяснить и разобраться.

— Так они же резать их собирались!

— Не резать, а только пули вынуть. Есть у нас подозрение на одного бандита, — схитрил Гинзбург. — Но это подозрение надо подтвердить фактами…

— А зачем этому бандиту надо было убивать батюшку и матушку? Он же и перышка из чужой хаты не взял!

— А может, для того, чтобы подбить вас на выступление против Советской власти, — тут же нашелся Гинзбург. — Может, это не просто бандит, а замаскированный белогвардеец, агент мировой буржуазии, — ковал горячее железо секретарь укома. — Поэтому помогите нам выявить настоящего преступника, потому что мы не менее вас заинтересованы в том, чтобы докопаться до истины…

Гинзбург почувствовал, что он победил женщин, когда даже наиболее воинственно настроенные из них, такие, как Варвара, которая согласиться согласилась, но и до сих пор, вишь, не выпускает из рук своего трофея — помятой, потрепанной, с оборванными лентами бескозырки председателя сельсовета… Если даже такие женщины сказали как бы по принуждению: «Что же, если так уж нужно… Разве чтобы поймать этого бандита…» — когда и мужчины, успевшие вернуться к толпе, закивали чубатыми головами: «Что нужно, то нужно… А мы что же… Мы не против…» — только теперь секретарь укома ощутил, чего стоило ему это получасовое напряжение. И ему, который не мог переносить табачного дыма, вдруг захотелось закурить. Может быть, потому, что уж сильно дергалась правая щека, прямо-таки танцевала каждая жилка, может, потому, что дрожали руки, а может, и потому, что был разбит сверхчеловеческой усталостью и хотелось лишь одного — остаться одному, сесть под каким-нибудь деревцем, опереться о него спиной, закрыть глаза…

Похороны состоялись на третий день после убийства, в воскресенье, в ясный, погожий день. Печально бил колокол, терзая сердца, заливались слезами родные убитых. Съехалось духовенство отдать последний долг покойному, съехались и простые люди со всех окрестных сел — и из Хороливки, и из Шишак, и из Великой Богачки. Когда двинулись на кладбище, то похоронной процессии не видно было конца-краю. Люди шли поникшие, печальные, а над их головами плыло многоголосое пение священников, смешанное с сизым дымом ладана, рыданием женщин и протяжным звоном колокола. И оттого, что он звонил один, так, словно жаловался на свое печальное одиночество, еще сильнее брало за сердце, сжимало горло…

Гробы плыли и плыли двумя печальными челнами над человеческой рекой, которая несла их к последней пристани. Там их уже ждала широкая могила — по крутым гладким стенам с тихим шорохом осыпалась земля, свежепомазанным глиняным полом желтело глубокое дно. На длинных полотнищах опустят туда эти два челна, станут они рядышком, чтобы и мертвыми не расставаться друг с другом, и, придерживаясь древнего, освященного дедами-прадедами обычая, каждый возьмет в руки ком земли и бросит вниз: земля вам пухом!

На похоронах были Таня и Оксен, были мама и самая старшая сестра Тани Лида с двенадцатилетней дочерью.

Мать все время вели под руки, она с трудом переставляла опухшие ноги и все звала: «Зиночка!.. Зиночка!» Звала, словно дочь могла услышать ее и откликнуться из гроба. Таню поддерживал под руку Оксен, потому что она не видела дороги, горькие, молчаливые слезы застилали ей глаза. Лида же голосила, и все больше всего жалели ее: вот убивается, вот терзает свое сердце! Дочь держала ее за руку, растерянно оглядываясь на чужих, незнакомых ей людей.

Среди священников был и отец Диодорий. Не мог же он не явиться, не подумали бы чего-нибудь плохого… И сейчас выступал в золотой ризе, размахивая серебряным кадилом, а лицо у него даже почернело, и на него тоже с сочувствием поглядывали люди: должно быть, очень дружили с покойным батюшкой, что так извелись! А если бы кто-нибудь попробовал заглянуть ему в глаза, он бы не увидел их — они провалились в глубокие чернеющие впадины, и только жуткий отблеск напоминал о их существовании.

Где-то позади, среди матушек и поповен, плелась и матушка отца Диодория, заливалась обильными слезами. Верочка же не приехала, у нее разболелась голова.

Похоронив, медленно расходились. Только дети птичьими стаями разлетелись с кладбища, но что с них возьмешь, сколько там у них еще ума!

Духовенство, родственники и самые близкие знакомые похороненных прямо с кладбища направились к дому, в котором жил отец Виталий, помянуть покойников. Принимали опечаленных гостей Оксен и Лида; мама, убитая горем, ни на что не была способна, Тане же почему-то было противно смотреть на еду и вино, которые стояли на столе. Что-то нечистое, оскорбительное усматривала она во всем этом: только что плакали, только что причитали, провозглашали молитвы, а теперь будут есть и пить, чавкать, обжираться, набивать свои ненасытные утробы!

Поэтому все эти слезы, все эти слова сочувствия и скорби по покойникам, что слышала она по пути на кладбище, сейчас казались ей лицемерными, неискренними, и она не могла избавиться от мысли, что все эти люди, которые толпятся вокруг столов, нетерпеливо поглядывая на выпивку и закуску, и пришли, собственно, на похороны ради того, чтобы попить и поесть.

К тому же она должна была находиться возле матери. Не могла она оставить ее одну, беспомощную, сгорбленную, сморщенную, сдавленную в комок сплошного отчаяния. Мама сидела молча, так, словно она ничего не слышала и не видела, с распущенными седыми волосами, которые выбивались из-под черного платка, с опухшим, влажным лицом. И такой скорбью, таким печальным одиночеством веяло от ее фигуры, что казалось: прикоснись к ней — так и откликнется болезненным стоном.

Таня причесала ей волосы, покрыла голову платком, набросила на плечи шерстяную шаль и теперь смотрела на нее, думая, что еще сделать для мамы. Решила, что она не вернется с Оксеном на хутор, а поедет к маме, захватив с собой Андрейка: пусть развлекает бабушку.

После поминального обеда, когда разъехались подвыпившие и насытившиеся гости, начали делить имущество.

У отца Виталия родственников не было (родители его давно умерли, а братья и сестры разлетелись по белу свету, и следы их замело), таким образом, остались лишь родственники Зины — мама, Лида, Таня и Федор. Федор почему-то не приехал, хотя ему и послали телеграмму, и Оксен рассудил так: все добро, нажитое покойниками, надо разделить на троих — маму, Таню и Лиду. Чтобы было по-божески и по-человечески!

А делить было что. Хозяйственная Зина на протяжении десяти лет замужества не только целовала и миловала своего мужа, по щепочке, по соломинке стягивала в семейное гнездышко, заботясь о том, чтобы у них было не хуже, чем у людей. И когда Оксен и Лида открыли шкафы и комоды, выдвинули ящики, у них даже глаза разгорелись: фарфоровая посуда, наборы серебряных ножей и вилок, белоснежные стопы простыней и скатертей… Вся мебель из полированного красного дерева, инкрустированная желтой и красной медью, стулья, кресла и диваны, обтянутые красной, непотертой хромовой кожей.

— Как знаете… Как хотите… — сказала мама, когда обратились к ней за советом, как делить. И затряслась в немом рыдании.

— Отстаньте! — гневно бросила Таня, когда спросили у нее. — Слышите? Отстаньте от меня!..

Из всего добра сестры она взяла бы только куклу — вон ту голубоглазую девочку с бархатным бантом, в полинялом от времени платьице. Да и то не сейчас, потому что еще и не остыла на могиле земля, согретая человеческими руками. А они…

Лиду она сейчас ненавидела. За ее громкие рыдания, за крик над гробом на кладбище, когда порывалась броситься следом за сестрой в могилу, а люди, плача, удерживали ее. («Интересно, действительно ли бы она так рвалась за сестрой в могилу, если бы не была уверена, что ее кто-то задержит?») А вернувшись с кладбища, посчитала поставленные на стол тарелки и чашки (а вдруг украдут). Заглянула во все закоулки, чтобы случаем чего-нибудь не забыть. И сейчас, не скрывая жадного дрожания рук, считает вон простыни, просматривает на свет, какая новая, а какая поношенная. Пускай бы уж Оксен… Оксен — чужой, а эта — своя, родная сестра!

Мама все время тянула руки к глазам, словно хотела убедиться, на месте ли они еще, и тогда тяжелые слезы выскальзывали из-под ее пальцев, падали на грудь. Таня прижимала к себе мать, шептала, словно ребенку:

— Ну, довольно, мама, довольно… Что же поделаешь, на то воля божья…

Сколько они просидели вот так — полчаса, час, три, — Таня не знала. Казалось, что время остановилось, будто его тоже зарыли в этой страшной яме, которая поглотила зятя и сестру; пространство все сжалось, свернулось в маленький серенький комок, полный мрачной безнадежности, беспросветной тоски. Таня смотрела на маму и думала, как ей, наверное, тяжело жить на свете. Одинокой, забытой всеми, а хотя и не забытой, так все равно одинокой: ведь они, дети ее, разбрелись кто куда и уже сами имеют детей, уже сами стали матерями.

А еще тяжелее терять детей. Смотреть на них, страдая от собственной беспомощности, прижиматься к ним, терзаясь собственным бессилием. Потому что нельзя ни умереть вместо них, ни хотя бы принять на себя их муки, которые им пришлось претерпеть перед своей смертью. Она пала бы перед спасителем ниц, благодаря его за то, что позволил бы детям умереть безболезненно, если уж захотел взять их к себе.

Спаситель?.. Какой же он спаситель, если не мог спасти Зину? Кому нужна была ее смерть? Кому? А вот эти мучения мамы? Только большая грешница заслуживает таких мук, чтобы искупить свои грехи! Но какая же мама грешница?..

Таня даже трясет головой, чтобы отогнать от себя богохульные мысли.

К счастью, тут заглянул Оксен.

— Мама уснули? — тихо спрашивает он, потому что Таня держит мать в своих объятиях, еще и голову ее положила на свое плечо.

— Нет.

— Уже пора бы ехать.

— Ехать? Куда ехать?

— Да домой же.

— Я не поеду. Поезжай один… А я с мамой… Я не могу сейчас бросить маму…

— Поезжай, доченька, я уж как-то одна… — откликается мать словно сквозь сон.

Но Таня возражает:

— И не выдумывайте, я поеду с вами!

Оксен, к удивлению, не возражает жене. Соглашается с тем, что Тане надо побыть с мамой. Ведь кто же утешит мать, если не родная дочь!

Был таким добрым и покладистым, хоть к ране прикладывай.

— Так я, Танюша, быстро съезжу домой, а потом вернусь и отвезу вас в Хороливку.

— Домой? — удивилась Таня. — Разве ты не можешь отвезти нас сейчас?

— Да мебель же, — объясняет Оксен.

— Ах, мебель! — вспоминает Таня.

Ее снова обжигает стыд, как если бы Зина была еще живая, а они, воспользовавшись ее отсутствием, ограбили ее.

— Да и Андрейка надо же привезти, — добавляет Оксен. — И мамину часть надо захватить, а так все не вместится…

— Хорошо, поезжай, — соглашается Таня. — Только обязательно возьми Андрейка.

Оксен возвратился вечером, когда солнце, отпылав жертвенным костром, ушло за горизонт, а небо поблекло и посерело. Высокие тополя возвышались черными, обугленными факелами, печальными угасшими свечами. Высоко в небе одинокой жаринкой догорала заблудившаяся тучка. Откуда она взялась? Как залетела туда, отбившись от своих пушистых сестер? Таня смотрела, как эта тучка все угасала и угасала, поглощаемая темной бездной. Еще минута, еще какое-то мгновение — от нее не останется и следа.

«Вот так и наша жизнь, — размышляет Таня, охваченная печалью. — Догорит, дотлеет и бесследно растает».

— Таня!

Она даже вздрогнула от резкого оклика Оксена.

— Где ты, Таня?

— Я тут.

— Иди в хату, уже пора ехать!

— Сейчас приду.

Таня еще раз посмотрела на небо в надежде увидеть хоть клочок этой тучки. Но на нем уже ничего не было. Только небо висело над ней, собственно, даже не небо, а что-то темное, мутное и неустоявшееся, какая-то жуткая пустота, гигантская разрытая могила. И так тоскливо, тяжело стало на душе у Тани, что она уже сама, без напоминания Оксена, поспешила войти в хату.

С Лидой, которая вышла провожать, прощалась как с чужой. Не могла простить ей ни посчитанных тарелок, ни жадного обшаривания всех уголков в доме покойной сестры…

— Ты же, Таня, не забывай, заезжай, если будешь в Харькове.

«Знает, что я никогда не приеду в Харьков!»

— А, не приведи бог, что случится с мамой, — это уже тихонько, на ухо, чтобы не услышала мама, которая затерялась на арбе среди узлов и мебели, — сразу же дай знать. Я приеду…

«А как же, чтобы не прозевать своего!»

— Так будь здорова, Таня!

— Прощай!

Таня садится на арбу, раздраженно торопит Оксена:

— Поехали, ведь уже поздно!

Арба мягко покатилась по широкой улице, хаты провожали ее грустными глазами, то печально-темными, то красными, словно заплаканными, а когда выехали за село, на гору, — навстречу им высыпало кладбище. Выбежало малыми и большими крестами и безмолвно звало к свежей могиле с высоким дубовым крестом с выжженными на нем именами сестры и зятя. И мама, которая до сих пор сидела спокойно, вдруг вздрогнула, откликнулась на этот немой призыв стоном, стала вылезать из арбы.

— Я к Зине… К Зиночке… — всхлипывая, вырывалась она из объятий дочери, а кресты, казалось, все выбегали и выбегали на дорогу, а кресты все расставляли руки, словно хотели преградить им путь, завернуть к себе. И даже богомольный Оксен, который хвастался тем, что, всегда имея в сердце бога, не боится нечистой силы, даже он как-то съежился да изо всей силы начал стегать кнутом лошадей…

На следующий день, провожая Оксена, Таня условилась, что он приедет за ними через неделю, в следующее воскресенье. Должна же она побыть с матерью, пока она не придет в себя после внезапной смерти Зины, а потом, может быть, удастся уговорить ее переехать к ним на хутор. Оксен со всем этим согласился, он тоже пригласил тещу к себе, говорил, что у них всегда найдется для нее теплый уголок, и Таня, благодарная ему за это, впервые за всю их брачную жизнь поцеловала его на прощанье.

Оксен, растроганный лаской жены, поехал, несколько раз повторив: «Ты же смотри, Танюша, береги себя». Таня осталась с Андрейком и с мамой. Решила прежде всего убрать в комнатах, чтобы все было так, как тогда, когда они жили все вместе, когда еще был жив отец, а мама была молодой и бодрой.

Прошло несколько дней. Однажды Таня, после обеда, уложив Андрейка спать, спросив у мамы, не нужно ли ей чего, решила осмотреть усадьбу.

Это было волшебное путешествие в детство, в такую недалекую и в то же время давнюю юность. Это были радостные встречи, задушевные слова, длинные разговоры…

«Добрый день!» — поздоровалась Таня с кладовой, доброй старушкой, которая не раз прятала Таню под свою широкую юбку от гнева матери. И кладовая отвечала: «Добрый день, дитя, добрый день!» Потому что Таня и до сих нор осталась для нее ребенком. «Как ваше здоровье?» — спрашивала Таня, как учтивая, хорошо воспитанная девочка. «Эх-хе-хе, какое уж там здоровье у старухи! — скрипела, жаловалась беззубым ртом. — Ноги что-то, доченька, болят, не дают покоя ни днем ни ночью… Отстояла, выдержала, пора и честь знать…» Таня направляется дальше, в сад. «Добрый день, грушка! Как поживаешь, сестричка? Ты помнишь, когда ты была вровень с моим плечом? А теперь вишь как выросла, высокая и пышная. Ты обильно цвела этой весной?» — «Отцвела, сестра, отцвела, теперь вынашиваю своих деток. Видишь, проклюнулись на мне, словно зеленые цыплята? Только ты не тряси меня, чтобы они преждевременно не осыпались…» — «А когда-то ты не боялась, качалась вместе со мной!» — «Эх, когда это было! Малое, неразумное, глупое…» — «Такое ли уж глупое? — переспрашивает Таня. — Разве не хотелось бы снова вернуть ушедшие годы, чтобы мы с тобой еще раз стали маленькими?..»

Вот так Таня поздоровалась со всем, что заполняло ее детство. Заглянула даже в колодец через не такой уж высокий сруб (а когда-то едва могла дотянуться до него!), наклонила голову, крикнула: «Ау!» И из далекого зеркала выглянуло юное смешное лицо, словно оно только и ждало этого восклицания. Таня долго и пристально всматривается в него, а оно в свою очередь не сводит с нее своих веселых глаз. И когда Таня задумчиво отходит от колодца, ей все еще кажется, что эта девочка и сейчас смотрит снизу и будет всегда встречать ее, откликаться на ее зов. Будет встречать даже тогда, когда Таня станет старухой, когда, кряхтя и стоная, подойдет к этому срубу и, с трудом наклонившись над ним, хриплым голосом закричит: «Ау!» Будет смотреть на нее, сморщенную, поседевшую старуху, такими же веселыми глазами, как и сегодня…

Потом видели Таню, как она стояла у ворот и все будто бы кого-то поджидала. Долго смотрела на небо, словно хотела увидеть на нем какие-то давние звезды. А потом ходила к реке.

Вернулась она возбужденная, помолодевшая, с блестящими глазами. От нее веяло весенней свежестью, едва сдерживаемым ожиданием чего-то небудничного, чего-то необычного. И уже перед вечером, когда сидела с Андрейком и мамой на крыльце, провожая солнце, не утерпела, спросила и тут же покраснела:

— Мама, вы не знаете, где сейчас Олег?

— Откуда я могу, доченька, знать, — равнодушно ответила мать. — Живу одна, никто ко мне не ходит… Разве только Ульяна зайдет. Посидим, помолчим, вот и весь наш разговор… А так я никуда не выхожу. Только на могилку папы…

И после долгой паузы:

— А чего это ты вздумала спрашивать?

— Так, — сказала Таня, глядя на запад. — Просто так, — повторила она, не отводя глаз от солнца, которое пряталось за горизонт. И вдруг неожиданно произнесла с такой тоской, что мать даже вздрогнула, а Андрейко поднял удивленное личико: — Как мне не хочется, чтобы заходило солнце!..

Неделя пролетела незаметно. Таня немного отдохнула от хуторских забот, она с радостью навсегда бы осталась в этом доме, где прошло ее детство. Мама, Андрейко — ей больше никто не нужен. Устроилась бы в какую-нибудь школу, ходила бы каждый день на работу, а потом возвращалась бы домой. И по вечерам сидели бы они втроем возле большого медного самовара, еще приданого матери, слушали бы его шумное пение, тихонько беседовали, а то и просто молчали, убаюканные дремотным течением времени…

Вот такие заманчивые картины рисовало воображение Тани. Но приехал Оксен, и она поняла: у нее не хватит сейчас ни сил, ни воли не вернуться вместе с ним на хутор. Не могла бороться с Оксеном, оттолкнуть его, потому что натолкнулась бы не на твердую стену, которую можно было столкнуть, пускай даже покалечив себе руки, а на что-то мягкое и вроде бы податливое: толкнешь — и погрузишься в него, и безнадежно завязнешь в нем, и не вырвешься из него.

Мама, которая соглашалась переехать к ним, в последнюю минуту передумала.

— Вы же собирались, мама!

— Да я ведь на арбе приехал, — добавил от себя Оксен. — Так мог бы приехать на бричке…

— Поезжайте, дети, сами, — не соглашалась старуха. — А я еще немного поживу здесь, побуду…

— Но кто же за вами присмотрит?

— А зачем за мной присматривать? Слава богу, не больная. Ноги еще носят, а поесть как-нибудь приготовлю… Много ли одной надо? Да и Федя, может… приедет…

При этом у матери задрожал подбородок, вздрогнули сухие веки, и она, уже не скрывая слез, всхлипывая, как обиженный ребенок, совсем другим, тонким и жалобным, голосом добавила:

— Ты же ему… те… ле… грамму… послала…

У Тани тоже слезы застилали глаза от жалости к матери, от обиды на брата. Ведь мог же он приехать, мог хотя бы на день, на час — ведь родная сестра! А вот не приехал, даже не ответил.

Вот так думает Таня о своем непутевом брате, и злится на него, и упрекает его, не зная того, что Федько ни сном ни духом не виноват. Он не знал, какое горе постигло их семью. То ли Таня перепутала адрес, то ли растяпа почтальон доставил ее не туда, куда надо, только телеграммы Федор не получал. Носился в это время по губернии, выслеживая одну неуловимую банду.

Это были уже не те бандиты, преследуя которых он скакал когда-то во главе конного отряда, с саблями наголо, с пулеметами на седлах. Прошло уже то милое сердцу Федора время, когда в ожесточенных схватках, в кровавых боях находили свой бесславный конец гайдуки. Иные настали времена, иные стали бандиты.

Этим было безразлично, какая власть над ними, какую она проводит политику. Прижимает богатых или бедных, предоставляет свободу частнику или развивает обобществленный сектор. С одинаковым усердием они грабили разжиревшего нэпмана и опустошали сейфы государственных банков, раздевали до нижнего белья первого встречного, совсем не интересуясь, к какой партии он принадлежит, каких политических взглядов придерживается. Грабили в больших городах, в местечках и селах, и с ними бороться было не легче, чем с бывшими «батьками». И двигалась по улицам то в одном, то в другом городе похоронная процессия, звучала траурная мелодия, и над головами суровых, молчаливых милиционеров плыли обитые красным гробы, а потом над свежими могилами произносились пламенные революционные речи, гремели салюты. Мертвые ложились в могилы, а живые, подпоясавшись потуже, надвинув фуражки на лбы, спрятав наганы за пазухи или в карманы, снова отправлялись на опасную охоту, где в любую минуту охотник может стать дичью и уже вокруг него будут свистеть пули. Или еще хуже: подстерегут в темном закоулке, ударят острой финкой — и исчезнут зловещими тенями. А ты упадешь на твердую неприветливую мостовую, так и не успев вытащить оружие, зажмешь рукой рану, а кровь горячей струей будет бить сквозь твои крепко сжатые пальцы. Вот так и будешь лежать, полуживой, полумертвый, вот так и будешь мучиться, и перед твоим угасающим взором будет проплывать красный гроб и склоненные головы твоих побратимов по оружию.

Так рыдайте, оркестры, звучите, медные трубы, горестно бейте, барабаны, раздирайте небо, салюты: идет неустанная борьба, собирается кровавый урожай!

Федьку пока что не суждено было вот так упасть на мостовую. То ли судьба не припасла еще доски для его гроба, то ли самой смерти надоел, играясь с нею в «поймаешь — не поймаешь», так надоел, что она, только завидев его нахальные усы, берет косу на плечо и, плюясь, уходит прочь, то ли дубленую его кожу уже не брала ни финка, ни пуля, — только сгниют все барабаны, позеленеют все трубы, покуда дождутся его похорон. Уже не один бандит, прошитый пулей Федька, «сыграл в ящик», уже не один мастер мокрого дела, для которого убить человека — что раз чихнуть, клялся-божился, что умрет, а все-таки намотает кишки Федька на свою финку. И он таки частично выполнял обещание — умирал, а Федько ходит по земле: идет и посвистывает полными, красными, жадными к жизни и женским поцелуям губами. Одет с иголочки, все на нем блестит, скрипит — глаз не оторвешь! Уж ему и доставалось от строгого начальства за это излишнее франтовство, влетало не раз, но все равно ничего не помогало. И начальство махнуло на него рукой. Тем более что Федько будто родился для самых опасных дел, самые серьезные операции всегда поручали Светличному!

В этот раз поручили Федьку обезвредить особенно опасную, неуловимую банду, которая стала кошмаром для начальника губмилиции: атаман банды взял себе за правило после каждого грабежа посылать ему письма.

Начинал всегда с приветствия, называя начальника коллегой.

— «Коллега…» Какой я ему, паразиту, коллега! — кипятился начальник, читая очередное письмо. — Ты только послушай, что он, сукин сын, пишет: «Исправляя ошибку Советской власти, мы вынуждены были сегодня экспроприировать еще одного буржуя-нэпмана. Нами изъято тысяча шестьсот двадцать семь нетрудовых рублей, трое золотых часов, пять золотых колец (одно с бриллиантом). Буржуй при этом очень переживал, но мои ассистенты прочитали ему популярную лекцию по политэкономии, и он успокоился: «Ишь, какие грамотные!..» Так что поздравляю вас с еще одним пролетарием — бывшим буржуем. Да здравствует мировая революция и вы, товарищ начальник, наш добрый защитник!..» Ах, паршивец! — синел от злости начальник. — Ах, паразит! Нашел защитника!..

Фыркал, точно кот, в седые усы, размахивал письмом перед Федором:

— А ты куда смотришь со своим уголовным розыском? Ждешь, пока этот бандит ославит нас на всю Украину?

— Я не жду… — начал было Федор, но тот не дал ему договорить:

— Вот что, Светличный, даю тебе две недели. Или ты приведешь мне этого «коллегу», или распрощайся с должностью! Потому что эти письма у меня уже вот где сидят! — похлопал себя по сизой шее начальник.

С тех пор прошла неделя, а Светличный все еще не выполнил поручения. Атаман банды, этот «экспроприатор», этот «коллега», оказался, черт возьми, очень сметливым человечком: ни разу не ночевал дважды в одном и том же месте, словно играя, ускользал от Светличного и теперь присылал письма не только начальнику, но и Федору, величая его своим надежным защитником.

Для Федора каждое такое письмо — острый нож в сердце! Утратил сон, похудел, стал раздражительным и сердитым — не попадайся под руку! Приходил домой на рассвете, коротко бросал: «Горячего чаю, покрепче!» — с жадностью выпивал несколько стаканов и тут же падал на диван, велев разбудить его точно в десять часов утра. Однажды Олеся, пожалев мужа, не стала его будить, и Федор, проснувшись в два часа, чуть было не избил ее. Опомнился лишь тогда, когда испуганно закричал сын. Опустил кулаки, заскрежетал зубами и выбежал из дому — точно дьявол, даже страшно глядеть!

Но все-таки эта неделя не прошла для него зря, узнал кое-что о банде. Грабили они только нэпманов, ибо, как писал атаман, уважали народную власть и народное имущество. Грабили в большинстве своем днем и с невиданной дерзостью, просто с артистическим мастерством. Не зря же руководителя банды так и звали Артист! Каждое ограбление бандиты проводили как хорошо поставленный спектакль, рассчитанный не только на то, чтобы поживиться, но и на то, чтобы поразить, ошеломить публику.

Так однажды в полдень на центральной улице Полтавы, возле роскошного двухэтажного дома «красного купца» Онищенка, который разбогател за годы нэпа, остановились две брички с милиционерами. Из первой вышел невысокий, но стройный, в хорошо подогнанной форме начальник с большими голубыми глазами на точеном лице. Оглянулся, подозвал к себе постового милиционера, который остановился напротив. Когда тот подбежал и почтительно отдал ему честь, начальник небрежно козырнул, достал портсигар.

— Куришь?

— Так точно, товарищ начальник!

Толстыми короткими пальцами милиционер поймал папиросу, деликатно подождал, пока и начальник, блеснув золотыми зубами, зажал в тонких подвижных губах папиросу.

— Богато живет? — кивнул начальник в сторону купеческого дома.

— Ох и богато! — покачал головой постовой.

— И все — за счет трудового народа?

— А как же!

— И ты его охраняешь?

— Я не его, — обиделся милиционер, — я порядок охраняю.

— Его, его! — продолжал начальник. — Вот, к примеру, подъехали бы вот так бандиты да и начали этого кровопийцу грабить, ты что, не защищал бы его?

— Так я же на посту! — оправдывался растерявшийся милиционер.

— Еще, гляди, и стрелял бы в них.

— Так они бы тоже стреляли!..

— Вот видишь… Плохая, брат, у нас с тобой служба. Собачья служба! Но что поделаешь, такая уж наша доля… Ну, а этого, — красноречивый кивок в сторону дома, — этого тебе уже не придется охранять…

— Будете брать?

— Да! Спекуляция контрабандными товарами… Беги зови понятых, будем вытрушивать из него начинку… Постой, он дома?

— Пришел недавно. Обедает.

— Ага. Ну, беги…

Пока постовой с особым служебным усердием собирал понятых, начальник расставил вокруг дома своих «милиционеров». Стояли суровыми стражами порядка, строго поторапливали прохожих, которые, охваченные любопытством, старались замедлить шаги:

— Проходите, граждане, проходите, нечего тут!..

— Привел! — встретил начальник постового, который притащил двух напуганных теток. — Молодец! Ну что же, пошли, погостим у купца. Надеюсь, он уже пообедал, не испортим ему аппетит…

Начальник, по-видимому, был стреляной птицей, обыск производил по всем правилам. Вежливо разговаривал с хозяином, на все просил разрешения:

— С вашего позволения мы заглянем вот в эти ящики…

— Разрешите открыть ваш письменный стол…

— Если вам не трудно, отоприте, пожалуйста, вот тот сейфик, что в стене за картиной.

«Ну и ну!» — с восхищением наблюдал постовой за начальником. А тот небрежно перебирал пачки денег, сваленных на стол. Потом взял тяжелый кожаный мешочек с золотыми царскими десятками и сокрушенно покачал головой:

— Эх, деньги, деньги! Сколько еще на свете всяких преступлений и зла из-за этих жалких, ничтожных бумажек и кружочков! Золото!.. Как о нем сказано?

Постовой, сразу вспотев, переступал с ноги на ногу.

— Не посещаешь политзанятий? — строго сказал начальник.

— Да я… мы недавно из села…

— Все равно политкружок надо посещать.

Добившись того, что постовой дал твердое обещание заботиться о своем политическом образовании, начальник подобрел и поучительно объяснил:

— Придет время, когда мы из этого металла будем изготовлять унитазы. Вот что сказано! — И крикнул: — Омельченко!

— Я, товарищ начальник!

— Не «я», а «слушаюсь»! Сколько вас, дураков, учить?

— Слушаю, товарищ начальник!

— Собери этот хлам в чемодан, отвезешь в уголовный розыск.

— Есть, товарищ начальник!

— Вот так, товарищ постовой. Учись, учись политграмоте! Служить в милиции — это тебе не за плугом ходить… Омельченко, все обыскали?

— Все, товарищ начальник!

— Ничего не оставили?

— Ничего, товарищ начальник!

— Выносите на брички… А тебе, товарищ постовой, ответственное поручение: бери этого буржуя, этот нарыв на здоровом теле нашего пролетарского государства, этот разжиревший чирей, да и веди его в губмилицию. В отдел уголовного розыска, там его ждет товарищ Светличный. Скажешь, что прямо от меня. А мы тут еще немного задержимся: надо акты оформить…

И пока постовой, гордый таким поручением, вел ошеломленного буржуя в губмилицию, не спуская с него глаз, две брички с реквизированным имуществом исчезли в неизвестном направлении.

Постовой милиционер чуть было не попал в тюрьму; едва отделался, бедняга, строгим выговором.

Но Федору от этого не легче: кончалась вторая неделя, а он все еще не мог напасть на их след.

Но наконец Светличному повезло.

Поздней ночью, когда он только что уснул, в окно слегка постучал вестовой. И как крепко ни спал Федор, а тотчас услышал этот осторожный стук, вскочил с дивана — и к окну:

— Кто там?

— Товарищ начальник, это я, — глухо отозвался вестовой. — Артиста нанюхали.

У Федора так и дрогнуло сердце. Он порывисто толкнул окно, и его голую грудь обдал прохладный воздух.

— Где Артист?

— Да тут недалеко…

— Откуда узнали?

— Вот какой-то человек прибежал…

Только теперь Светличный заметил еще одну фигуру, приземистую, на темном пятне лица белые пучки свисающих усов.

— Сейчас выхожу.

Быстро натянул штаны, начал обуваться. Как назло, никак не мог попасть ногой в голенище. Рассердившись, схватил сапог, стукнул им изо всей силы о пол, разбудил жену.

— Федя, ты куда?

Он долго не откликался. Сердито сопел, борясь с упорным сапогом, наконец натянул его, притопнул ногой, сказал жене:

— Спи. Я скоро…

Набросил кожанку, сунул в карман наган — и из дому.

— А где хлопцы?

— Хлопцы на улице.

— Молодец!

Выбежали на улицу, темную, притихшую, настороженную. Шаги гулко стучали в ночной тишине. По правую руку от Светличного длинноногим аистом покачивался вестовой, слева почти рысцой несся приземистый мужчина, а сзади — сотрудники уголовного розыска.

— Далеко? — нетерпеливо спросил Светличный.

— Уже недалеко, — ответил мужчина, стараясь не отставать от Светличного. — Свернем в переулок, а там рукой подать. По соседству со мной, у моего соседа…

— Как узнали?

— Выходил, извините, по нужде и услышал, как затарахтело возле ворот соседа. Выглянул — две брички и вооруженные люди… Бандиты!.. Так вот почему мой соседушка, думаю, отгородился от меня таким высоким забором! Так я ноги на плечи и к ним, — указал рукой на вестового. — Они мои родственники…

— Так они, может, уже пятки смазали?

— Нет. Я подождал, пока сосед впустил их во двор и закрыл за ними ворота.

Хотя мужчина этот и убеждал, что недалеко, шли долго. Светличному уже стало казаться, что он выведет их за город, как мужчина вдруг остановился, потащил его за руку.

— Вот тут, за углом, наша улица. Так по ней нельзя идти.

— Почему?

— Они выставили дозорного, сразу всех поднимет!

— Ага…

— Давайте я проведу вас по задворкам.

— Ага… — Федор подумал, погрыз усы. — Сидоренко!

— Я.

— Стариков в спектаклях играл?

— Играл, товарищ начальник.

— Ага… А ну-ка, дружище, сбегайте домой и принесите нам палку, шапку и кожух. Кожух только возьмите поношенный, старый… А ты, Сидоренко, выгляни из-за угла, видно бандита?

Сидоренко быстро подбежал к крайнему дому, осторожно выглянул из-за угла.

— Стоит как на ладони… У ворот, — доложил, возвратившись.

— Порядок…

Вскоре мужчина притащил шапку, кожух и палку, еще и большой клок пряжи. — А это зачем?

— Может, на бороду пригодится.

— А чем приклеим?

— Да я и клей захватил.

— Ну, молодец! — оставалось только сказать Светличному.

Сидоренко снял фуражку, кожанку, приклеил бороду, надел кожух, надвинул на глаза шапку, взял в руки палку, согнулся в три погибели и прошелся перед Светличным.

— Хорошо! — похвалил его Светличный. — А теперь иди к бандиту. Да смотри мне, только пискнет — голову оторву! Ясно?

— Ясно, товарищ начальник.

— Ну, ни пуха ни пера!

Бандит у ворот насторожился. Из-за угла вышла какая-то приземистая фигура. С опущенной головой, в огромной лохматой шапке, опираясь на палку, кто-то ковылял прямо на него. «И носит же старого черта так поздно! Не с посиделок ли?..»

Когда фигура приблизилась, тихо окликнул:

— Куда, старик, чешешь?

«Дед» только ахнул, затряс бородой.

— А чтоб ты был так здоров, как напугал меня!

— Проходи, дед, проходи! Никто тебя не тронет.

«Дед» подошел ближе, протянул палку:

— Подержи, сынок, а то у меня очкур от страха развязался.

Бандит протянул руку, но палку взять не успел: «дед» с юношеской ловкостью схватил его за запястье, дернул к себе и изо всех сил ударил в зубы…

— Готово? — спросил Светличный.

— Как было приказано… И не пискнул!

Бандит неподвижно лежал на тротуаре, а Сидоренко, сняв кожух и шапку, безуспешно пытался оторвать бороду.

— Чем ты ее, черт, клеил, что оторвать не могу?

— Потом отдерешь, — сказал Светличный. Он все еще стоял перед калиткой, не решаясь открыть ее: а если Артист и во дворе выставил дозорного?

— Товарищ начальник, а может быть, лучше зайти из моего двора? — подошел к нему мужчина.

— А там что, тоже есть калитка?

— Калитки нет, но я когда-то оторвал там доску. Держится на одном гвозде. Отодвинуть ее — раз плюнуть…

— Ну что ж… ведите, показывайте доску. — И Сидоренку, который все еще возился с бородой: — Оставайся тут, возле своего крестника, чтобы не вздумал кричать, когда очнется…

Мужчина провел их через двор, через сад, остановился перед высоким забором.

— Вот эта доска. Вот она. Я сейчас отведу ее, а вы лезьте…

Просунув голову в узкое отверстие, Светличный внимательно осмотрел двор. Там никого не было, стояла тишина. Даже из дома, в котором окна были закрыты тяжелыми ставнями, не доносилось ни единого звука. «Хитро придумали, ничего не скажешь: брички в овин, лошадей в конюшню, а сами в дом и в постель. Попробуй-ка найти!..»

Светличный немного подождал: не появится ли еще один дозорный? Но дозорного не было. Очевидно, Артист решил, что и одного достаточно. Что же, тем хуже для него. Светличный шагнул во двор, осторожно подошел к дому, приложил ухо к ставне — ни звука! Тихонько потрогал щеколду-дверь, — как и следовало ожидать, заперта.

Что же делать? Не торчать же тут до самого утра?

— Ну-ка, позовите Сидоренка. Если бандит очухался, тяните и его.

Бандит уже очнулся. Шел как-то странно, раскорячившись, будто пританцовывал: предусмотрительный Сидоренко не только снял с него пояс, но и обрезал все пуговки.

— У вас солома есть? — спросил Светличный у мужчины.

— Да чего доброго, а соломы хватает…

— Тащите охапку. Хлопцы, идите кто-нибудь помогите…

Пока ходили за соломой, Светличный допрашивал бандита:

— Артист тут? Только не вздумай врать — шкуру спущу!

— Да чего бы это я вам врал! — даже обиделся бандит. — Тут Артист…

— Сколько еще с ним?

— Семеро… Да хозяин… Да две дочери…

— Девушки взрослые?

— Да уже годные… Старшая — маруха Артиста…

— Ага… Принесли? — это уже к мужчине. — Вот и хорошо… А теперь, хлопцы, скручивайте пучки. Да не жалейте соломы, делайте их побольше…

Хлопцы скрутили не пучки, а пучища, кто сколько успел.

— Становитесь по два возле окон. Спички у всех есть?.. Как взмахну рукой, поджигайте пучки и изо всех сил размахивайте ими перед окнами. Понятно?

Пока хлопцы расходились, Светличный снова обратился к бандиту:

— Кричать умеешь?

— А что, бить будете?

— Если будешь такой умный, то и всыплю! Я спрашиваю: умеешь кричать?

— Да вроде умею…

— Твое счастье. Так вот, когда я скомандую, стучи в окно и что есть мочи кричи: «Горим!..» Понял?

— Как же я буду стучать? Штаны упадут!

— Черт с ними, со штанами, потом поднимешь!

— А помилование будет?

— Будет, будет… В зависимости от того, как кричать будешь… Сидоренко!

— Я.

— Стой возле него, следи, чтобы не кричал чего лишнего.

— Да что я, маленький? — снова обиделся бандит, но Светличный уже не обращал на него внимания, с остальными сотрудниками, которые были без факелов, бросился к двери. Вытащил наган, сдвинул фуражку на затылок, взмахнул рукой: начинайте!

Дружно чиркнули спичками — пучки соломы вспыхнули яркими факелами, кровавыми отблесками осветился дом.

— Пожа-ар!.. Гори-и-им!.. — заревел бандит, барабаня по ставне с таким старанием, что стена загудела, как барабан.

В доме в ту же минуту раздались тревожные голоса, грохот.

Одна из ставен вдруг выстрелила болтом, распахнулась с треском и со звоном рама, стекла так и посыпались, — милиционеры, размахивавшие пучками соломы, отскочили в сторону. А из хаты начали вылетать кожухи, пиджаки, платки, сапоги, подушки: хозяин спасал свое добро.

В сенях раздался топот ног, дверь внезапно открылась, и в дверь выбежали простоволосые, в длинных ночных сорочках две хозяйские дочери. А следом за ними высыпали и бандиты: кто в одних кальсонах, а некоторые уже и в штанах, кто обутый, а кто и босиком, держа обувь в руках. Им ставили подножки, бандиты летели вниз головой на землю и не успевали опомниться, как уже не могли и пошевельнуться: руки за спину, рожей в землю, лежи и не дыши!

«Второй… третий… четвертый… шестой…» — считал про себя Светличный. И только успел он подумать: «А где же седьмой и восьмой?» — как из сеней раздался выстрел и один из милиционеров, который неосторожно остановился напротив двери, согнулся, схватился руками за живот да и пошел-пошел, спотыкаясь…

— Факел! — взревел Светличный.

И когда ему сунули в руки пучок горевшей соломы, он, уже ни о чем не думая, прыгнул в сени, швырнул сноп пламени и искр впереди себя. Над головой у него оглушительно прогремел выстрел, второй… Светличный, пригнувшись, со всего размаха бросился под ноги, на блестящие хромовые сапоги. Ударился о них всем телом, сбил с ног, повалил на пол, с кошачьей ловкостью увернулся, вскочил, не выпуская чужие ноги из рук. Рванул вверх так, что все тело Артиста взлетело в воздух, а потом ударил им об пол — головой о твердый, словно камень, пол.

— Стрелять, гад?! Стрелять?!

И уже милиционеры, которые вбежали в сени и осветили их, отняли у него помертвевшего атамана банды…

Связанный Артист лежал на телеге, а бандиты толпились вокруг сбившейся отарой, хмуро просили Светличного:

— Дайте хоть одеться…

— Ничего, вы и так красивые, — отвечал им Светличный. — Пройдитесь, прогуляйтесь по улицам, пусть люди посмотрят на вас, какие вы вояки!

Соломенные факелы, догорая, рассыпались колючими искрами, а вместе с ними угасала и жизнь милиционера, который так неосторожно подставил себя под пулю Артиста: он лежал на второй телеге, вытянувшись во весь рост, словно примеривался, уместится ли в ней, когда повезут его хоронить. Он становился все бледнее и бледнее. И небо над ним тоже побледнело. Только небо вскоре украсится всеми цветами жизни, а на его лицо неумолимо, неотвратимо ложилась восковая краска смерти. Когда он вздохнул в последний раз… и еще раз вздохнул… и еще раз… словно собирался нырнуть… когда вздрогнул всем телом, потянулся, занемел… и лицо его стало неприступно строгим, Светличный снял картуз, за ним потянулись к фуражкам все остальные сотрудники уголовного розыска. Так они и стояли, застывшие и суровые, не сводя глаз со своего товарища…

— Ну ладно, — сказал Светличный, падевая картуз, и голос его дрожал, и подергивались усы. — Вези! — приказал он ездовому, сидевшему на передке. — Вези, только так, чтобы нигде не ударило, не подбросило. Вези осторожно и думай, что он живой… А вот этих, — показал Светличный на бандитов, — этих гоните, как бешеных собак. И пусть благодарят своего злодейского бога, что сейчас не девятнадцатый год и что встретились мы не на фронте!..

Потом подошел к перепуганным сестрам, которые стояли в сторонке, прижавшись друг к другу, дрожали то ли от страха, то ли от утренней свежести.

— Плачете? — спросил. — Поздно начали плакать, девчата! Раньше надо было подумать об этом!

— Мы не виноваты! — дружно захныкали сестры. — Это отец!

— Разве только отец? А с Артистом тоже отец лежал?

Сестры ничего на это не ответили, только еще крепче прижались друг к другу, со страхом глядя на Светличного. И у Федора невольно сжалось сердце, он хмыкнул, подергал себя за черные усы.

— Родственники есть?

— Тетка.

— Тетка… Тоже мне родственница — тетка! Где живет?

— В Шишаках.

— В Шишаках… Тетка… И вы думаете, обрадуется вам тетка?..

Еще походил, пофыркал в усы: не хочется, ох как не хочется везти девчат в тюрьму! В тюрьму или в допр — все равно за решетку, все равно подальше от света, от свежего воздуха. Да разве тюрьмы строились для того, чтобы гноить в них молоденьких девушек!

— Тетка… Гм… тетка… А дорогу найдете?

— Найдем! — в один голос ответили девушки.

— Ну, идите, одевайтесь. Чтобы через час и духу вашего тут не было!.. Ну, чего стоите?

И сердитый пошел со двора на улицу, где его ждали сотрудники уголовного розыска. Ждали его и сестер. Только не дождутся его хлопцы этих девушек. И начальство Светличного не дождется. Пусть хоть посинеет, а не дождется!

— Пошли! — скомандовал Федько и пошел с таким видом, словно не бандитам, а ему садиться в тюрьму…

…В день похорон Зины и Виталия Федор находился в пути, возвращался домой из очередной командировки. И в тот самый момент, когда под пение священников, под рыдания женщин два гроба опускали в могилу, Федько, который ничего не знал и не ведал об этом, хохотал, слушая веселые рассказы соседа по купе. А потом, насмеявшись до слез, сошел на станции в Полтаве — энергичный, веселый, бодрый, готовый с радостью обнять весь мир, всех вот этих людей, которые куда-то торопятся, почему-то суетятся, а он, Федько, возвращается после удачной командировки домой.

Больше всего он любил путешествовать. В поезде, на коне — безразлично, лишь бы подальше, лишь бы подольше, чтобы встречаться с новыми и новыми людьми, видеть все новые и новые картины. Цыганская кровь не давала покоя, все куда-то звала, призывала. Надо было родиться Федору цыганом: сел бы на облучке ободранной кибитки, подставил бы жгучему солнцу, обжигающему холодному ветру заросшую черными как смоль волосами оголенную грудь да и отправился бы странствовать по белу свету. От села к селу, от города к городу, по степям и лесам, и не было б конца-края этой дороге, и каждую ночь светили бы ему звезды, костер пылал бы перед его глазами, такой же неспокойный, подвижной и живой, как сам хозяин. Да что поделаешь, не суждена Федору цыганская судьба, занесла она его в милицию. Но и тут он не тужит: вишь как шагает по перрону, кося во все стороны своими черными, полными огня глазами! Заметил девушку, которая стояла возле расписания пригородных поездов записывая что-то, остановился. Девушка как девушка, сотни таких встречаются ежедневно на улицах, а Федьку кажется, что эта — самая красивая. Постоял, посмотрел на нее, а потом:

— Извините, вы не записали самого важного времени…

Девушка подняла на него удивленные глаза.

— Времени, когда мы с вами сегодня встретимся.

Улыбнулся, откозырял, зазвенел шпорами и пошел, а девушка еще долго глядела ему вслед. Так, словно порывалась спросить: «В котором же часу мы должны встретиться?..»

Но Светличный уже не услышал бы, если бы даже и звала его до самого позднего вечера: теперь другая русалка пленила его. Появилась перед ним так неожиданно, словно вмиг вынырнула из-под земли. Шла впереди, легко покачиваясь, в светлом летнем платье, в белых туфлях, с роскошной русой косой, уложенной вокруг головы, шла, как сказочная царевна, созданная всевышним на искушение и гибель всего мужского рода. У Федька так и дрогнуло сердце, так и загорелись глаза: она! Она, единственная, с колыбели желанная, в мечтах взлелеянная, всеми снами навеянная! Она, познав которую он уже не захочет смотреть на других женщин!..

А Олеся, Федя, а Олеся?

«При чем тут Олеся? — досадно морщится Федько, ускоряя шаг, чтобы нагнать незнакомку. — Олеся же дома… Олеся дома, а сколько еще пройдет времени, пока доберусь домой?» Он подкрутил усы, выпятил грудь колесом да дзинь-дзинь шпорами — обгоняет эту незнакомку. Обогнал, обернулся, вытаращил глаза.

— Федя! — Олеся так и потянулась к нему, чтобы обнять, прижаться, поцеловать. Но тут же опомнилась: ведь не дома! А Федько бессмысленно водил глазами, словно его ударили молотом по голове.

— Где ты была?

— Ходила тебя встречать.

— А чего же не встретила?

— Да и сама не знаю, Федя… Ждала-ждала возле выхода, уже все прошли, а тебя нет и нет. Я и подумала, что ты не приехал…

— Подумала, подумала! На перрон не догадалась выйти!

— Так я боялась разминуться с тобой, Федя!

Ревность, охватившая Федю, стала угасать. Олеся действительно вышла встречать его, а не кого-то другого. «Гм… гм…» — несколько взволнованно кусал он кончики усов, думая о том, как только что гнался за собственной женой, принимая ее за чужую. Бывает же такое!.. И, чтобы скрыть смущение, насмешливо спросил:

— И долго мы вот так будем стоять? Может, пойдем домой?

— Пойдем, Федя, — покорно соглашается Олеся.

Они идут по широкой улице, заросшей буйной зеленью, щедро залитой солнечными лучами, по удивительно чистой улице, с такими звонкими тротуарами, что каждый шаг эхом отражается в высоком хрустальном, лазурном небе, в этом широком шатре. Счастливая Олеся по-девичьи влюбленно смотрит на своего мужа, и для нее сейчас никого нет на свете, кроме Федька. Как ей хочется хотя бы прикоснуться к нему, если уж нельзя прижаться! Но ведь вокруг люди, стыдно на глазах у людей и грех перед богом. Она не хочет уподобляться городским вертихвосткам, бесстыдницам, что позволяют себе — даже смотреть противно! — брать на людях мужей под руку, виснуть на них, забывая о собственном достоинстве. Олеся скорее умрет, чем разрешит себе держаться так с мужем.

Только когда они свернули на тихую улицу, покрытую густым спорышем, Олеся позволила себе слегка прикоснуться рукой к руке мужа, и Федя, умиленный этим робким прикосновением, обнял Олесю, прижал к себе и уже намеревался чмокнуть в упругую, как яблочко, щеку, но она вырвалась из его объятий.

— Непутевый! Ведь люди увидят…

— А что нам, пускай смотрят, — смеется Федько. — Пошли уже домой!

— Домой так домой, — соглашается Федько и, как покорный бычок, следует за женой: мол, где ты меня, Олеся, ни будешь водить, а все-таки приведешь к яслям!

Олеся открыла калитку, пропустила мужа вперед.

…Федор стоит посреди комнаты, смотрит на Олесю так, что ей жарко становится. И, чтобы скрыть смущение, она делает вид, что очень обеспокоена отсутствием сына:

— Где же это Ивась? Вот беда с таким ребенком: как только выпустишь из хаты, так и умчится бог знает куда!

— На то он и парень, — говорит Федор, невольно вспоминая свое бесшабашное детство. Взялся за один карман, за второй, что-то нащупал и сказал Олесе: — А ну-ка, позови, я ему гостинец привез, — да и вытащил длинную, обмотанную в разноцветную бумагу конфету.

— Балуешь ты его. — Однако ни в ее глазах, ни в тоне голоса Федор не уловил и намека на упрек: была рада, что муж любит сына. Открыла окно, выглянула: — Ивась!.. Ивась!.. Беги скорей домой — отец гостинца привез!

Ивась словно только и ждал этого зова. Не успела мать закрыть окно, как он уже стоял на пороге. Сынок — вылитый Федько, такой же цыганский пострел, как и отец, жук жуком, а глазища как черные жаринки! Девушки, как поймают, хватают его на руки, душат в объятиях, ласкают, целуют, а он вырывается:

— Пустите!

Олеся кричит на девушек, а Федько только смеется. Пусть привыкает с детства. Вырастет — будет как находка! Он не нарадуется на сына и, когда урывает свободную минутку, не спускает Ивасика с рук.

Еще когда сынок лежал в колыбели, Федько, подвыпив на красных крестинах, взял в одну руку саблю, а во вторую — серебряную, на длинной ножке рюмку и протянул Ивасику. Сынок не долго думая одной рукой потянулся к сабле, второй — к рюмке.

— Хороший казак вырастет! — обрадовался Федько, умиленно замигал глазами.

— Конечно, вырастет таким же сорванцом, как и его отец! — с упреком сказала Олеся и бросилась отнимать у сына чертовы подарки.

— Не поддавайся, сынок, не поддавайся! — подбадривал сына Федько. — Мать — баба, что она понимает в нашем деле! Держи, сынок, крепче рюмку и саблю, с ними не пропадешь!

Отцовское наставление не упало на камень: как только Ивась стал на ноги, так и начал размахивать деревянной саблей, выструганной отцом из сосновой доски.

Вот и сейчас остановился на пороге — волосы воинственно торчат, глаза горят, а сабля вся в зеленом: рубил, очевидно, калачикам головы. «И что получится из него? — печалилась Олеся. — Будет такой же разбойник, как и отец». А «разбойник», увидев отца, выпустил из рук саблю, бросился к нему, обняв за ноги.

— Это ты так соскучился по мне? Так ждал своего папу?

Ивась еще больше зарывается лицом в отцовские галифе, только затылок глубокой впадиной виден. Федько, взяв на руки сына, долго носил его по комнате, подбрасывал к потолку. Потом спросил:

— Ну, сынок, покажи, чему ты тут научился без меня?

Ивась слезает с рук отца, подбегает к скамейке, вынимает из-под нее дощечку и палочку, прикладывает к подбородку и палочкой водит, точно смычком. Вот так он играет на скрипке, припевая:

Циги, циги, ла-ба-бом,

Накладу я вам обом!

— Вот спасибо! Вот это порадовал отца! — хохочет Федько.

— Да ты что, с ума спятил! — всплеснула руками Олеся.

Позабавившись с сыном, Федько дал ему конфетку, легонько подтолкнул в затылок:

— Беги, сынок, порезвись на дворе…

Сел за стол, хмыкнул в усы, ласково позвал жену:

— Олеся, иди-ка сюда!

Посадил ее к себе на колено, обнял и, когда она, положив голову на плечо мужа, закрыла глаза, пощекотал усами ей шею, потом спросил:

— Знаешь, о чем я сейчас подумал?

— О чем? — чуть шевеля губами, спросила Олеся.

— Что ты у меня самая лучшая. Красивее всех женщин мира!

Олеся только вздохнула, еще крепче прижалась к мужу.

Но эта семейная идиллия продолжалась недолго: уж такой дьявольский характер был у Олесиного мужа, который только что наполнял гнездышко мягким и нежным пухом, а потом сам же его и разрушал!

На следующий день рано утром, едва поднявшись с постели, Федько сказал жене:

— Да, чуть было не забыл: завтра принимай гостей.

Олеся так и обмерла. Боже ты мой, каких еще гостей?

— Да вот тех… — озабоченно морщит лоб Федько, — которых я пригласил. Разве я тебе не говорил?

— Когда же ты мне говорил?!

— Гм… Ты смотри… А я почему-то думал, что говорил, — искренне удивлялся Федько. — Ну, теперь уже ничего не сделаешь, уже поздно…

— Сколько их хоть будет? — чуть не плача, спросила Олеся.

— Сколько? — Федько почесал затылок, удивленно посмотрел на жену. — Да что ты ко мне пристала — сколько да сколько! Что я их, чертей, считал?.. Сколько приедет, столько и будет! Может, десять, а может, двадцать…

— Двадцать! — ужаснулась Олеся. — Да чем же я их буду кормить?

— Зарежешь курицу…

— Батьку своего зарежь!.. Ты покупал ее, ты растил, что собираешься зарезать? Только и хозяйства, что десяток курей… Ребенок хоть какое-нибудь яйцо съест, а ты хочешь кур гостям скормить…

— Я же не говорю «зарежь всех», — пытался уговорить жену Федько. — Выбери пару, которые хуже всех несутся, да и зарежь…

— Так у меня рука на них не поднимется…

— Тогда режь петуха, если тебе кур жалко…

— Петуха? А курей кто, ты будешь топтать?

— Если надо будет, так и потопчу, — пробовал Федько отделаться шуткой, но жене, очевидно, было не до шуток.

— Не буду я резать петуха!

Федько начал сердиться. Грозно поднялись над переносицей брови, хищно загорелись глаза. Прежде Олеся сразу бы умолкла, уступила ему, но сейчас, ослепленная жалостью к хохлаткам, не видела, какая гроза нависла над ней. Олеся, раскрасневшаяся не менее, чем Федько, упрямо качала головой:

— Не буду!

— В последний раз спрашиваю: будешь?

— Не буду!

— Не будешь?

— Не буду!

Тяжело дыша, Федько стукнул кулаком по столу:

— А, не будешь? Моих гостей угощать не будешь?!

Ударил ногой в дверь, бешеным котом вымелся из комнаты.

Олеся так и обмерла, сердце сжалось, в груди похолодело.

Стукнула-грохнула дверь — Федько словно вылупился из чертового яйца, усы торчат, глаза метают молнии. Побегал-побегал по комнате, сел, достал папиросу. И, уже затянувшись, сказал, не глядя на притихшую жену:

— Иди выбирай, какие тебе понравятся!

У Олеси все так и оборвалось внутри. Выбежала из дому, бросилась к курятнику. Ой, горе мне! На усеянном перьями полу пестрой горкой лежали все куры, а сверху вверх лапами петух. Всем, всем свернул головы, ни одной не пожалел, душегуб!

До обеда плакала Олеся, ощипывая несчастных кур. Проклинала свою горькую долюшку, которая связала ее с этим бродягой, что уедет из дому, только его и видели. А ты, глупая жена, сиди выглядывай, надрывай свое сердце тревогой, проводи бессонные ночи в бесконечном ожидании, спрашивай у каждого комочка на дороге, живой ли, здоровый или, может, уже и на свете нет! Вот такая ей плата за ее верность и любовь! Видите ли, ему гости дороже, чем жена. Так оторви и мне голову и подай вместе с этими курами им на стол!..

Федько слушал-слушал, а потом надел фуражку, пошел в город. Вернулся только вечером. Увидев сына, который выкапывал возле ворот ямку, спросил:

— Где мама?

— Там, — указал занятый делом Ивась в сторону дома. — Кур, значит, потрошит? А не плачет?

— Плачет…

— Плачет, — сокрушенно произнес Федько и подергал себя за усы. — А спрашивается: из-за чего? Ну, свернул какой-то там курице голову, но они рано или поздно все равно подохли бы…

Взъерошил сыну волосы.

— Послушай, сынок, умное слово: вырастешь — не женись!.. Потому что на свете нет более капризного существа, чем баба. Всю свою душу за тебя отдаст, а из-за тряпки — повесится! Так что не женись, Ивасик…

Сынок вытирает повисшую под носом «козу» и не говорит отцу, послушается ли он его совета или нет. Федько же плетется в дом, где трудится заплаканная Олеся, обрабатывая своих хохлаток. Она все еще злится на своего мужа, полна обиды, поэтому Федьку ничего другого не остается, как сказать:

— Гостей завтра не будет.

— Как не будет?

— А так… Я им передал, чтобы не приходили…

Олеся, видимо от большой радости, начинает смеяться. Смотрит на курей, выпотрошенных, осмоленных, приготовленных к зажариванию, и горько смеется.

— Нет, — наконец произносит она, — такого, как у меня, муженька испокон веку не было и не будет!

— О, снова не угодил?

— А ты подумал своей головой, куда все это девать? Кто их будет есть?

— Так что, снова звать гостей?

— По мне, — махнула утомленно рукой Олеся, — приглашай хоть со всей Полтавы. Мне теперь все равно…

«Пересердилась», — обрадовался Федько, потому что не любил, страх как не любил, когда кто-нибудь долго сердится. Ну, вспыхнул гневом, ну, наломал дров, но чтобы налиться желчью, надолго затаить в себе злобу… Нет, этого не любил Федько у себя и не мог терпеть у других.

И, довольный, что ссоре пришел конец, протянул Олесе сверток, принесенный из города:

— Посмотри вот, что я тебе купил.

Олеся словно нехотя, будто по принуждению, развернула сверток и увидела действительно неожиданный, царский подарок.

— Федя, где же ты его достал?

Забыв о хохлатках, побежала к зеркалу, держа в руках отрез роскошного темно-бордового шелка.

— Где ты, Федя, взял?

Вертится перед зеркалом так и этак, прикладывает к себе, примеряет, и радужные краски отражаются в ее счастливых глазах.

— Ей-богу, всю получку всадил! Ну разве можно так тратиться!

А Федько стоит, довольный, в стороне, а Федько радостно поблескивает зубами — не сводит глаз с Олеси. Потому что она сама, очевидно, не догадывается, как похорошела от этого подарка, какой красивой стала.

День, который так печально начался и так счастливо завершился, не мог уйти в прошлое, не отмеченный каким-то необычным событием. И Федько, обняв Олесю, сказал ей на ухо:

— Давай сегодня заночуем в саду, под открытым небом… Как в ту первую ночь…

Накормив и уложив спать Ивасика, Федько взял у хозяев огромную охапку сена, а Олеся принесла одеяло, кожух и две подушки и постелила в саду, за домом.

Стояла тихая, волшебная ночь, когда все вокруг спит и не спит, замерло и движется, исчезает и появляется в туманном, рассеянном свете серебристой луны. Когда звезды опускаются на землю, огненными плодами повисают на ветках деревьев, а деревья возвышаются до небес. Когда самая непроглядная темень становится прозрачной, а прозрачность окутывается тьмой. Когда трудно разобрать, где кончается тень и где начинается вещь, которая отбрасывает эту тень, — даже они, кажется, все время меняются местами — тихо, бесшумно, беззвучно. Когда самый слабый отклик отдается трепетным эхом в самых дальних уголках, когда даже слышно, как взмахивает крыльями запоздавшая птица, возвращаясь в свое гнездо. Это была ночь, наполненная чарами, когда становятся мягкими самые черствые сердца и даже к старым, уставшим от житейской суеты людям возвращается молодость. И счастливы те люди, которые не задыхаются в такие ночи в тесных комнатушках-конурах, не утопают в подушках и перинах, а идут во двор, ложатся на землю и, раскинув руки, всем своим телом сливаются с окружающим миром. Молодыми, бодрыми, радостно-обновленными просыпаются они на рассвете.

Такие ночи выбирают влюбленные.

Федько лежал, заложив руки под голову, смотрел на небо. О чем он задумался? Какие мысли кружатся в его голове?

Какое-то легкое дуновение ветерка прикоснулось к его лицу, какое-то тайное движение, которое неизвестно откуда донеслось и куда улетит, но и оно не в силах вывести Федька из задумчивости. И даже Олеся, которая лежит рядом и смотрит на него, даже она не смеет отвлечь Федька от его мыслей. Она только глядит на него и думает, какой ласковой была к ней судьба, которая свела ее с Федьком, и что ни у кого, ни у кого на свете нет такого мужа.

Но вот Федько пошевелился, перевел взгляд на жену, и она, благодарная ему за эту ночь, за то, что он есть на свете, прижалась к нему, поцеловала в щеку и, не зная, как и отблагодарить его, еще раз спросила:

— Федя, так ты позовешь гостей?

— Позову, — неохотно ответил он, потому что в сию минуту, наверное, забыл о гостях и обо всем на свете, кроме этой ночи и деревьев над головой, луны на небе и золотистых звезд.

Потянулся, сомкнул веки. Она тоже закрыла глаза, погружаясь в сладкую дремоту, но даже во сне радостно ощущала на своей груди горячую, тяжелую руку мужа…

Вот так они и спали, убаюканные ночью, — вся земля была их колыбелью, которая тихонько покачивалась, и поскрипывали серебристые веревочки, привязанные к луне.

С утренней почтой пришло письмо от Тани.

— Смотри, от Тани! — радостно воскликнул Федько, вскрывая конверт. Он в это время брился, одна щека была намылена, а вторая уже блестела гладкой кожей. Мог бы прочитать письмо и потом, никуда бы оно не делось, но ему не терпелось узнать, что же пишет сестра.

Стал читать, и тотчас у него задергались брови, угасла улыбка. Федько растерянно посмотрел на Олесю, и она, почувствовав, что случилось что-то непоправимо страшное, тревожно спросила:

— Боже, что случилось?

У Федора еще больше задрожали губы, опустились плечи.

— Зину… убили…

— Зину?!

У Олеси что-то оборвалось в груди, закружилась голова, перед ее глазами поплыли стены. Она села на скамью, смотрела на мужа большими, полными ужаса глазами. А Федор снова поднес к глазам письмо, так близко поднес, словно сразу стал близоруким, прочитал еще несколько фраз и вдруг, словно ожегшись, отпрянул назад, трахнул кулаком по столу.

— Да неправда же! Неправда!..

— Что неправда?

Федько посмотрел на скомканное в руке письмо, перевел взгляд на жену, и что-то новое, мрачное и грозное, вспыхнуло в его глазах.

— Ты получала телеграмму?

— Какую телеграмму, Федя?

— От Тани!.. Признайся: получала?

— Да бог с тобой, Федя! — расплакалась Олеся. — Не видела я никакой телеграммы.

— Ну, пусть только узнаю!.. — скрежетал он зубами, сорвавшись со стула, стал бегать по комнате. — Пусть только поймаю!..

— Кого, Федя? — спросила сквозь слезы Олеся, но он ничего не ответил.

В тот же день Олеся собирала мужа в дорогу, в Хороливку. Просила, чтобы взял и ее с собою, но он велел ей оставаться пока дома. Хотела хотя бы проводить к вокзалу, но он и против этого возражал, торопливо поцеловал сына, бросил жене: «Ты же смотри!» — и вышел из дому.

И хотя был такой же ясный, солнечный день, как и вчера и позавчера, такие же звонкие тротуары и улыбающиеся люди на них, Федька уже ничто не радовало, наоборот, раздражало. Поэтому в вагоне он сразу сел к окну, отвернулся, чтобы не разговаривать с соседями. Только один раз и оторвался от окна, когда в вагон вошла старая женщина в крестьянской одежде. Вошла, робко села на край сиденья, поджала под себя ноги в старых мужских сапогах: ехала по железной дороге, по-видимому, впервые и чувствовала себя скованно, неловко.

Она выглядела так ужасно, словно только что поднялась из гроба: землистое лицо, глаз почти не видно — только тени.

Сосед по купе, сидевший напротив Светличного, мордастый, с толстыми, маслеными губами, с равнодушным любопытством спросил:

— Далеко, мамаша?

Старушка вздрогнула.

— В Хороливку.

— К родным, наверное?

— Сыночка ищу.

— Сына? — переспросил мордастый.

— Да. Как пошел, так и пропал. Нет и нет…

— Так что, он бросил вас, что ли?

— Да чего же бросил! — печально ответила старуха. — Чего бы ему бросать меня, если он у меня один… Как забрали на войну, ровно в воду канул… У людей уже давно вернулись домой, и поженились, и детей дождались, а моего все нет и нет… Так это мне один добрый человек посоветовал поехать в Хороливку, — может, там что-нибудь о нем знают…

— Кого же вы там, мамаша, спрашивать будете?

— Да добрые люди подскажут.

— Зря едете, только напрасно деньги выбросите. Коль уж сын до сих пор не вернулся, считайте, уже и не вернется… Да-а… долго ждете сына, долго…

— Ох, милые, мать и из могилы сыновей будет выглядывать!

У Федька комок подкатился к горлу от этих слов старушки. Снова отвернулся к окну, повел плечами, откашливался, а все время думал не о покойнице сестре, не об убитом зяте, а о родной матери, одинокой, брошенной, забытой…

«На какие поезда вы садитесь, мама, чтобы найти своего непутевого сына?.. Да, не так как-то оно все получается, — хмурит брови Федько. — Давно надо было бы взять маму к себе. С кем же ей и жить, если не со мной!.. А все из-за этой распроклятой жизни! Не успеешь и место нагреть, а тебя уже перебрасывают на другое!»

…Родной дом встретил его маленькими окошками: все мигал ими, все присматривался, все никак не мог узнать, кто же пришел, не мог поверить, что этот загорелый, усатый, налитый силой мужчина и есть Федя. И даже мать, которая в это время вышла на крыльцо, словно не узнала сразу сына: стояла, трясла седой головой, пристально смотрела на него своими старческими выплаканными глазами. И только тогда, когда он взбежал на крыльцо, когда протянул к ней руки и глухо сказал: «Здравствуйте, мама!» — только тогда, кажется, и узнала его, прильнула к широкой груди сына, задрожала в безмолвном рыдании. Обнимая одной рукой мать, второй гладя ее седые волосы, Федько даже не пытался утешать ее: знал, что тут слова не помогут — эти бледные, немощные тени человеческих чувств…

Вечером, наговорившись вдоволь, сели за стол. Еще днем Федько хотел сходить в уком, в ГПУ и узнать, не поймали ли убийцу, но мать не пустила его:

— Побудь, сынок, со мной хоть один день. Потому что как уйдешь, только тебя и видела… Ты не знаешь, сынок, как тяжело мне оставаться одной…

И Федько остался. Сходили с матерью на кладбище — проведали отца и дедушку. Мать едва дошла, все останавливалась, отдыхала.

— И за могилками больше нет сил ухаживать, — жаловалась она сыну. — Уже и отец твой стал сниться мне каждую ночь. Войдет в дом, встанет возле постели и толкает меня потихоньку в плечо: «Варя, проснись… Варя, вставай…» Я будто бы проснусь, сяду, смотрю на него, а он ко мне с упреком: «Вишь, спишь, а чтобы могилку мою убрать, на это у тебя времени нет!» Гляжу я на него, хочу сказать, что не времени, а сил уже у меня нет, но не могу молвить и слова. Вот так и сижу одна темной ночью… Ох, сынок, не дай боже до такого дожить!

— Ничего, мама, теперь все будет по-другому, — утешал ее Федько. — Вот подыщу в Полтаве квартиру, возьму вас к себе…

— Зачем мне эта квартира? Никуда я отсюда не уеду, — возражала мать. — Вон и Танюша и Оксен, спасибо им, забирали меня к себе. Только я тут помру. Если уеду отсюда, кто же тогда и приедет сюда? Кто поговорит с ним, развеселит, когда меня тут не будет? Он же, бедный, лежит там один-одинешенек, никто ему и словечка не скажет… Да и к Зиночке отсюда недалеко…

Вот так говорила мать, а Федько не знал, что ей ответить. Стоял, смотрел на заброшенную могилу отца, на потемневший дубовый крест и думал о том, что, может быть, мать и права. Сколько ей осталось жить? Может, у нее только одно и утешение, что сходит на могилу, поговорит с отцом!..

Мать тоже, очевидно, думала об этом — и на кладбище, и по дороге домой, и когда сели за стол пить чай.

— А помните, как я когда-то в этот самовар насыпал серы? — засмеялся Федько.

— Разве, сынок, можно такое забыть, когда мы чуть было богу душу не отдали? — улыбнулась она. — Навонял поганющей серой, словно в аду. До самого утра не закрывали двери…

— Папа тогда по всей Хороливке гонялись за мной с ремешком, — продолжал вспоминать Федько. — Загнали аж в речку. Я плаваю посередине, а они бегают по берегу, размахивают ремешком и кричат: «Плыви, иродов сын, к берегу, я тебе шкуру спущу!..»

— А как же тебя, Федя, было не бить! Отец порол тебя, и то ты проказничал на каждом шагу, а если бы не трогал, совсем бандитом бы вырос. А так, слава богу, выбился в люди… Если бы отец встал из могилы да посмотрел на тебя, вот обрадовался бы… И Зиночка встала…

— Что же, мама, слезами горю не поможешь.

— Знаю, сынок, знаю… Да я уже и не плачу…

А слезы все кап-кап!

На следующий день Федько подался в уком: мысль о том, что убийца еще ходит на свободе, не давала ему покоя. Еще вечером, ложась спать, пообещал матери:

— Я его под землей найду!

— Кого, сынок?

— Того гада, что Зину убил!

Мать ничего не ответила, только всхлипнула. Федько же, прожигая взглядом потолок, добавил:

— Попадется он мне в руки — проклянет тот час, когда его мать родила!

Вот и шел сегодня в уком, чтобы серьезно поговорить с Гинзбургом. Если до сего времени ничего не выяснили, пусть поручат это дело ему.

Гинзбурга в укоме он не застал.

— Поехали по селам, — прощебетала секретарша, приветливо улыбаясь Светличному. — А вы, товарищ, по какому делу?

— Дело у меня, барышня, весьма секретное. Не для таких хорошеньких ушей, как ваши.

Секретарша прыснула, надула губки, отвернулась, успев, однако, заглянуть в зеркальце. Федько же, козырнув на прощанье, сказал:

— Передайте, пожалуйста, Гинзбургу, что заходил Светличный.

И пошел в ГПУ.

Государственное политическое управление размещалось в большом купеческом доме, с круглыми по фасаду колоннами, с гранитными геркулесами и нимфами. Дом этот строился на века, не пожалел купец ни доброкачественного кирпича, ни звонких дубовых бревен, ни стопудовых гранитных глыб на фундамент, и поражал этот дом толстенными, как у древних крепостей, стенами, массивными, обитыми медью дверями, большими комнатами, такими просторными и высокими, что человек, оказавшийся в них, сразу становился маленьким, немощной козявкой.

Ляндер занял под кабинет самую большую комнату. От дверей до массивного стола тянулась ковровая дорожка. Возле этого стола стояли большие кожаные кресла, опираясь на львиные лапы. За столом, прячась в полумраке, восседал Ляндер. Лицо у него было суровое, глаза пронизывающие, губы недоверчиво поджатые. Это — для тех, кто является врагом мировой революции, Советской власти и рабочего класса. Для тех, что колеблются, сбиваются с пути, попадают в сети врага, слушают контрреволюционные сплетни и передают их из уха в ухо. А для друзей… О, для друзей Ляндер самый первейший друг, открытая душа, сердечный человек! Достаточно увидеть, как он встретил Светличного, чтобы убедиться в этом!

Обрадовался Федьку, как родному брату. Вышел из-за стола, протянул обе руки, приветливо улыбнулся, предупредительно поднял руку: знаю, все знаю и сочувствую всем сердцем твоему, товарищ, большому горю… И тут же выпрямился, грозно сдвинул брови, сурово блеснул глазами. Пусть Светличный не падает духом! Революционный меч покарает убийцу! В этом Светличный может полностью положиться на Ляндера!

В глазах у Федька вспыхнул нетерпеливый огонек.

— Тебе известно что-либо об убийце? Где он?

— Да, известно… Почти уверен, что это он, — произнес Ляндер. — Сегодня ночью мы будем его брать.

— Товарищ Ляндер, у меня к тебе большая просьба! — прижимает руки к груди Светличный. — Возьми и меня с собой!

— Что же, — подумав, соглашается Ляндер, — это можно. Приходи в десять вечера… Нет, лучше в одиннадцать… Где-то в это время мы и отправимся.

Светличный берет себя в руки. Достает портсигар, клацает крышкой.

— Куришь?

— Спасибо, у меня свои.

Закурив, спрашивает:

— Откуда ты о нем узнал?

Выражение лица у Ляндера становится таинственным. Он бы с охотой, с большой бы радостью ответил на этот вопрос, но есть вещи, о которых даже ему, Светличному, он не имеет права рассказывать…

— Понимаю! — говорит Светличный. — И у нас бывает такое… Тогда до вечера!

— До вечера.

Ляндер проводил гостя до порога — честь, которой удостаивается не каждый! — улыбнулся на прощанье. Потом, закрыв дверь, сел за стол, и улыбка сползла с его лица, как полинявшая занавеска. У него теперь озабоченный, даже недовольный вид, что-то тревожит его, одна и та же мысль назойливо сверлит мозг. Мысль о Гинзбурге. О Григории Гинзбурге, секретаре укома, своем единоплеменнике, который, однако, стал для него более страшным врагом, нежели все эти ханжи, вместе взятые. Да и какой он ему соплеменник! Ам-хаарец[3], представитель той черни, о которой отец Ляндера любил говорить, ссылаясь на талмуд: «Сказал Елизар: ам-хаарцу можно разодрать ноздри в день всепрощения, который совпадает с субботой. Сказали ему ученики его: учитель, говори — зарезать…»

Мудрые ученики, предусмотрительные ученики, только почему они в свое время не зарезали далекого пращура Гинзбурга? Не было бы у Ляндера вот этих забот, не боялся бы сейчас за свое будущее, за свою карьеру, которая так счастливо началась! Гинзбург в последнее время словно поклялся сжить его со света. На него уже не действуют ни горячие обещания, ни покаянные слова. Григорий косится на него с таким подозрением, будто он, Ляндер, и является самым главным врагом Советской власти, с которым надо прежде всего покончить.

«А может, он что-нибудь пронюхал об отце? — даже в холод бросило Ляндера. — Об этих его подпольных гешефтах, о которых даже я, его сын, только догадываюсь?..»

До этого Ляндер не хотел ничего знать, ничего замечать. Закрывал глаза на то, что живут они не по средствам и не на его скромную зарплату — по максимуму, который установлен для членов партии. Что все эти гуси и куры, рыба и крупчатка плывут в их дом из каких-то незаконных источников. Убеждал себя в том, что все эти людишки, которые вертятся вокруг его отца, о чем-то перешептываются, перемигиваются, вытягивая что-то из-под полы и пряча под полу, — просто-напросто хорошие знакомые отца, которые приходят к нему почесать языки. Но разве убедишь в этом безрассудного, непримиримого Гинзбурга, когда он обо всем этом узнает?

А может, уже и узнал?.. Ляндер даже вспотевший лоб вытирает при одной только мысли о возможности такой неприятности. Надо строго приказать папе, чтобы покончил со всякими гешефтами!

Ляндер нутром чувствует, что между ним и Гинзбургом все это не кончится по-хорошему. Рано или поздно, а кто-то из них полетит. Но только кто? В руках у Гинзбурга сейчас достаточно козырей, однако все ли эти козыри пойдут в игру? К тому же он, Ляндер, тоже не сидит сложа руки, он тоже запасается нужной картой…

Первый, самый крупный его козырь — дружба с председателем уездного Совета, который классового врага за сто верст нюхом чует. С Митрофаном Онисимовичем Путьком, который считает, что Гинзбург слишком уж нянчится с классово чуждыми элементами как в городе, так и на селе. Со всеми этими частниками, с кулаками, с так называемыми «культурными хозяевами».

— Ты пойми, товарищ Ляндер, каждый из них чертом смотрит на нашу рабоче-крестьянскую власть. Расплодим буржуев, как тех гнид, тогда попробуй избавиться от них!.. А я бы их сейчас, пока их еще не так много расплодилось, да к ногтю, к ногтю! Чтобы и следа не осталось! Что-то мне не нравится наш секретарь, очень, скажу тебе, не нравится. С этими середнячками вот так надо разговаривать! — изо всех сил сжал он кулак. — Надо с корнем уничтожать их, избавляясь от этой проклятой мелкобуржуазной собственности!.. Была бы моя воля, я с ними… А Гинзбург разные с ними фигли-мигли разводит, точно с избалованной девкой… Не верю я, чтобы это все шло из центра. Как ты думаешь, Соломон?

Ляндер охотно соглашался. Ляндер тактично поддакивал. И, выбрав удобный момент, будто между прочим, бросил еще один камушек в огород секретаря укома:

— Да и с вами он что-то не весьма считается…

— Не считается? — ощетинился Путько.

— А часто он советуется с вами, Митрофан Онисимович?

— Ну, мне это до одного места, лишь бы правильную линию проводил. А на остальное мне наплевать и растереть!

«Ох, не наплевать! Совсем не наплевать!» — прищуривал глаза Ляндер.

Не раз и не два вот так он разговаривал с Путьком. И теперь уже не проходит и дня, чтобы председатель уездного исполкома не звонил к нему:

— Трудишься?.. На посту?.. Ну, трудись, трудись, потому что на нас только и держится Советская власть. — И, кашлянув в трубку, добавлял: — Ты вот что, когда освободишься, заходи ко мне. Прямо в кабинет…

«Вот такие козыри есть у меня против тебя, товарищ Гинзбург! Посмотрим, чьи сильнее, чьи победят!»

А тут еще всегда благосклонная к нему судьба подбросила вот это убийство. Чем дольше думал об этом Ляндер, тем больше убеждался, что это не просто какая-то месть или убийство с целью грабежа… Здесь пахнет более серьезным. Очень серьезным!

Посещение отцом Диодорием покойного отца Виталия не осталось незамеченным. Слышали люди, как они ссорились, видели, как выбежал Диодорий из хаты, осыпая хозяина проклятиями, как вырвал с корнем молоденькую яблоньку. Все, все заметили люди! Даже то, что у отца Диодория живет какой-то подозрительный человек. Кто-то видел, как ночью в слуховом окне на чердаке светился огонек. Кто бы это мог быть? Ведь наш батюшка не курит! Кто-то слышал голоса, доносившиеся с чердака. Кто-то обратил внимание на то, что отец Диодорий в последнее время неохотно впускает к себе в дом прихожан, все норовит встретить на крыльце и выпроводить со двора. И уже какая-то старушка, какая-то великая достойница, какая-то божья свеча, под большим-большим секретом («Это только вам, кума, а больше никому!») рассказала всему селу, что «у нашего батюшки… живет какой-то праведник. А пришел он из святой земли — Иерусалима, от самого гроба господня. И за плечами у него два андела — левый андел и правый андел, а на лобике у него терновый венец, а вокруг головы сияние…».

Таким образом, может быть, этот «святой человек» и в самом деле приехал сюда из-за границы, подумал Ляндер. А так нетрудно прийти к выводу: здесь пахнет шпионско-террористической организацией. И ему не давали покоя мечты о будущем процессе, когда на скамью подсудимых сядут десятки контрреволюционеров (чем больше, тем лучше!), о больших сообщениях в газетах, в которых будут отмечаться заслуги его, Ляндера, обезвредившего эту организацию. Кровь ударяет Ляндеру в голову: он видит себя уже в другой, в более высокой должности, сидящим в другом, еще большем доме, в огромном кабинете с такой длинной ковровой дорожкой от стола к двери, что ноги устанут, покуда кто-нибудь дойдет до кресла… И уже сотни процессов! И тысячи, десятки тысяч врагов революции! И новая, еще более высокая должность в самом большом доме, где мраморные колонны возвышаются до самых облаков. И его, Ляндера, портреты. Тысячи, десятки тысяч портретов в тяжелых позолоченных рамах, в темной бронзе, с холодным, стальным отблеском строгих красок!..

Вдруг Ляндер опомнился. Спускается с седьмого неба на землю, смущенно откашливается.

…На операцию отправились в одиннадцать ноль-ноль целым отрядом. Хороливка провожала их любопытными взглядами освещенных окон, настороженных улиц. Дома провожали их на самую гору, смотрели, куда они едут. За городом их встретила темная, тихая степь. Погрузились в нее, словно в море, и бесконечная полоса дороги простлалась под копытами коней. Небо затянулось тучами, которые низко висели над головами всадников. Вскоре пошел дождь, мелкий, словно пыль, скорее похожий на осеннюю изморось, чем на весенний, пузыристый. Эта изморось инеем садилась на людей, собиралась в холодные капли и скатывалась за воротники, на горячие тела.

За полчаса добрались до села. Оно уже спало, погасив огни. Только кое-где тускло светились окна и со стороны сельского клуба доносилась музыка: тонко выводила скрипка, глухо бил бубен — веселилась неугомонная молодежь. Остановились возле сельсовета. С темного крыльца сбежала темная фигура, спросила:

— Товарищ Ляндер? Это я, председатель сельсовета…

Ляндер слез с коня, за ним спешились другие.

— Никто не знает о нашем приезде?

— Да будто бы никто…

— Смотри!

Председатель обиженно засопел и уже совсем холодно сказал:

— Думаю, что дальше лучше идти пешком — не так слышно будет. Вы пойдете по улице, а я с частью ваших людей обойду через огороды. Думаю, что он в случае чего рванет не на улицу, а на огород…

Разошлись. Двинулись. И хотя до усадьбы отца Диодория было еще далеко, невольно шагали осторожно, крадучись.

В доме, к которому они подбирались, тоже давно погасли огни, и его владелец, отец Диодорий, спал сном праведника после дневных трудов. Спала и матушка, набегавшись за день по хозяйству. Не спала только дочь Вера: дождавшись, пока родители крепко уснут, бросилась в объятия Миколы. Вот эти тайные встречи, ласки и нежность удерживали Миколу, который никак не мог решиться покинуть их гостеприимный дом, где он задержался дольше, чем следует. Уже отец Диодорий намекал на опасность, которой себя подвергает, уже и матушка, подосланная им, деликатно спрашивала, не пора ли печь пироги на дорогу, а Микола все оттягивал и оттягивал, одурманенный, привороженный молодой поповной.

Они и сейчас лежат, прижавшись друг к другу, разморенные любовными забавами.

— Ты никуда не уйдешь от меня! — приказывает Верочка.

— Я вернусь!

— Я не хочу, чтобы ты куда-нибудь уходил! — возражает она и обиженно надувает губки. — Тебя могут… могут убить… Что я тогда буду делать без тебя?

— Не убьют. Коль до сих пор не убили, теперь уж не убьют…

— А когда ты женишься на мне?

— Когда снова стану хозяином…

Затем они лежат молча, прислушиваясь, как шуршит тихим мышонком дождь, навевая сон. И они, может быть, и уснули бы, если бы не внезапный стук в дверь.

— Батюшка, откройте!

Микола вскочил, словно на пружинах. Заметался по чердаку, одеваясь, зло зашипел на Верочку, когда она потянулась к нему руками:

— Лежи! Придут — скажешь, что спала одна…

И Верочка, охваченная страхом, снова упала на постель.

В дверь уже стучали, наверное прикладами.

— Хозяева, оглохли, что ли?!.

Щелкнула дверь, послышался встревоженный голос отца Диодория:

— Кто там?

Микола затаил дыхание.

— Это я, председатель, — донеслось со двора. — Откройте!

Отец Диодорий долго возился с запорами.

— Сейчас, сейчас! Заело, прости меня, господи! — громко приговаривал он.

«Чтобы я услышал», — догадался Микола. Держа в одной руке пистолет, в другой сапоги (вещевой мешок был уже за плечами), он подкрался к темному отверстию, прислушался.

Отец Диодорий наконец открыл дверь, и тотчас в сени ворвался сноп слепящего света. Ударил в лицо отца Диодория, прошелся по нему с ног до головы, заглянул в углы, и кто-то сурово приказал:

— Ведите в дом!

Миколе не надо было больше ничего объяснять. Тихонько вылез на крышу. Босые ноги так и поехали по скользкому железу, но он удержался, начал взбираться вверх, к трубе. А в это время в большой, просторной комнате допрашивали отца Диодория. Тот клялся: никого постороннего у него нет, хоть обыщите всю усадьбу, никого не найдете.

В комнату один за другим входили бойцы, коротко докладывали: «В кладовой ничего нет, в погребе не нашли…»

Тогда Ляндер спросил, впиваясь взглядом в отца Диодория:

— Может, и на чердаке никого нет?

Отец Диодорий заметно побледнел, но ответил:

— Клянусь богом, никого нет!

— Что же, придется проверить, — промолвил Ляндер. — А ну-ка, ведите нас, показывайте…

Тяжело, ох как тяжело подниматься отцу Диодорию по этой скрипучей лестнице! Творил про себя молитву о том, чтобы Микола убежал, чтобы его не застали на чердаке. И неожиданно остановился, обмер: постель! Остались же подушки, на которых спал Микола!

— Ну, чего остановился? — нетерпеливо спросил его Федько, который поднимался следом за ним.

Подталкивая отца Диодория, Федько, Ляндер и еще один боец взобрались на чердак. Двумя огненными глазами светят фонарики, движутся, ищут, и вот уже один из них добирается к тому месту, где была постель.

Отец Диодорий закрывает глаза: «Господи, сотвори чудо! Ослепи их, господи, не допусти гибели раба твоего верного!..»

— А это что?!

Удивленный возглас, который прозвучал над самым ухом отца Диодория, заставил его вздрогнуть всем телом. «Всё! Нашли!» Медленно открывает глаза и застывает, онемев от удивления. Освещенная двумя фонариками, на постели Гайдука лежит его дочь. Накрывшись до подбородка одеялом, она мигает ослепленными глазами.

— Как вы сюда попали, барышня?

У отца Диодория отлегло от сердца: бог услышал молитву своего верного слуги и спас его в последнюю минуту.

— Это моя дочь… — отвечает он за Верочку, окончательно овладев собой. — Моя Вера.

— Но чего она здесь?

— Она всегда спит на чердаке… Летом спит, — поправляется отец Диодорий.

— Почему же вы клялись, что тут никого нет? — все еще допрашивает Ляндер.

— Потому что вы заморочили мне голову и я забыл даже о родной дочери.

Теперь уже отец Диодорий, убежденный в безграничной милости божьей к его особе, молит, чтобы спас Гайдука. «Не о себе молю тебя, господи, а о нашем святом деле!..»

Господь и тут не отвернулся от него: хотя сотрудники ГПУ обыскали все подворье, но ничего не нашли.

Когда он проводил их за ворота, когда запер дверь и вошел в дом, перед ним, точно привидение, стоял Микола, — мокрый, грязный, с пистолетом в одной руке и сапогами во второй, он все еще, казалось, не верил, что смерть прошла стороной.

— Вы точно знаете, что они ушли?

— Да я же за ними, проклятыми, ворота закрыл и запер! — начинал уже сердиться отец Диодорий. — А ты где от них прятался?

— За трубой лежал. — И, сев на скамью, стал обуваться.

— Пойдешь? — спросил отец Диодорий.

— Пойду… И так уж чересчур загостился у вас…

— Погоди, матушка тебе хоть хлеба на дорогу даст.

Пока матушка ходила в кладовую за салом, хмурый отец Диодорий во все глаза глядел на Миколу.

— Чего вы так вытаращились на меня?

— Так, — ответил отец Диодорий. Походил по комнате, нервно ломая пальцы, потом остановился перед гостем, который сидел все еще на скамье, и, с трудом выдавливая слова, спросил: — Вера… к тебе ходила?

Микола долго не отвечал. Все поправлял сапоги, показывая покрасневшую шею. Наконец неохотно признался:

— А то к кому же…

Отец Диодорий даже покачнулся. До этого момента он лелеял надежду, что Верочка легла в эту постель, чтобы спасти его, своего отца. Обжигая глазами крепкую шею Миколы, он с ненавистью сказал:

— Не могли… чтобы по закону!

Микола поднял голову, точно волк, оскалил зубы:

— Какого еще закона вы от меня хотите?.. Я сам живу вне закона! Видели, как за мной охотятся? Окружают, точно бешеного волка… Поймают — убьют и зарывать не станут. Вот так где-то и сгнию в яру…

Поднялся, притопнул ногой, словно хотел убедиться, хорошо ли натянул сапоги, стал перед отцом Диодорием — широкоплечий, сильный, крепкий, такого так просто не собьешь с ног! — со скрытой угрозой сказал:

— А Верочку не смейте наказывать! Если бы не она, неизвестно, где бы мы с вами сейчас были. — И, внезапно осветленный теплым чувством, с незнакомым, кротко-печальным лицом, словно говорил сам с собой, добавил: — Любит она меня… Да и я ее, кажется, люблю… Вот настанут другие времена, вернусь хозяином, поведу ее под венец… Тогда, батюшка, и отчитаете нам все наши грехи — вольные и невольные…

IV

Еще далеко было до вечера, когда Володя Твердохлеб стал собираться в клуб. Надел новый-новехонький костюм полувоенного покроя — гимнастерку и галифе, обул добротные ботинки на такой твердой кожаной подошве, которой и износа не будет. Опоясался портупеей — ремень туда, ремень сюда, — стал посреди комнаты, как картинка, как новый гривенник! Провел под туго затянутым поясом пальцами, еще раз пожалел о том, что так ему и не удалось выклянчить у Василя нагана. Если бы еще кобура с наганом на боку, Володя был бы совсем счастливым человеком!

Снял с полки новую фуражку, тоже защитного цвета, подошел к небольшому зеркалу, вмазанному в стенку, долго примерял, стараясь надеть так, чтобы не выглядывал ни один волос, чтобы сидел тот «главный убор», как говорил дед Хлипавка, строго, по-деловому. Это пусть парни начесывают пышные чубы, чтобы выглядывали из-под картузов и шапок, пускай цепляют над козырьками красные цветы, — Володя этого делать не будет. Потому что он не просто сельский парень, у которого только и забот, что шляться по улицам да — кахи, чернявая! — затрагивать встречных девчат, а секретарь комсомольской ячейки, вожак молодежи, надежда и опора партии.

— Что это ты, Максим, в праздничную одежду вырядился? — спросила слабым голосом мать.

«О, снова Максим! — даже поморщился Володя. — Сколько им ни говори, сколько ни толчи, а они все равно — Максим да Максим!» Однако сдержался: мать больная, вот уже третий день, как не поднимается с постели, — горит голова, и жжет в груди. Должен был привести врача, того, который сегодня приедет из Хороливки читать лекцию.

— Да надо в клуб.

— А что там будет?

— Да разве я вам не говорил? Лекция, а потом кино.

Мать хотела еще о чем-то спросить, но закашлялась, надрывая грудь. Кашляла со стоном, даже слезы навертывались у нее на глаза, и Володя, преисполненный жалостью, ласково сказал:

— Потерпите немножко. Вот приведу доктора, он вас сразу на ноги поставит.

Мать, накашлявшись, долго потом не могла отдышаться, как старая, загнанная лошадь, пила из глиняной кружки воду, проливая ее на отвисшую сорочку. Напившись, с упреком сказала:

— Ох, сынок, замучил ты меня совсем!

— Чем же я вас замучил? — с досадой спросил Володя, зная наперед, что ответит ему мать.

— Что не хочешь позвать ворожку. Она уже давно помогла бы мне. А дохтур приедет пока, так меня лихорадка совсем скрутит.

— Не скрутит! — утешал мать Володя. — Доктор сегодня будет, я же говорил вам об этом! А вы точно маленькая, все цепляетесь за эти пережитки!

Мать лишь рукой махнула. И в кого, скажите на милость, такое беспутное, такое остистое удалось? У людей дети как дети, все больше хозяйством занимаются, все стараются, чтобы хлеб в хату, достаток во двор, а этот словно из-за угла мешком прибитый! Зануздает себя в эту портупею и носится по селу как бешеный: все комунию хочет построить! Хозяйские сыновья что где увидят, домой тащат, а этот готов с себя последнюю сорочку отдать для мировой революции. Еще в двадцать четвертом вытаскал из хаты всю муку. И на буханку хлеба, считай, не осталось. «Нельзя, мама, пролетариат с голоду пухнет, а мы тут желудки набивать будем!..» А когда вздумал перекрещиваться — боже мой! Не знала, куда деться от стыда. Ну, скажите, люди добрые, чем плохое имя Максим? И деда его, и прадеда звали Максимом, и, слава богу, ничего им от этого имени не было худого, прожили на свете, как и все люди. А этому чудаку, ишь, оно колючкой в боку застряло. «Хочу, мама, носить имя Ленина, который указал нам новый путь!..» — «Да разве, сынок, имя красит человека? И разве мало на свете хороших людей, которые носят разные имена! Так это ты каждый раз и перекрещиваться будешь? Да кто же вас тогда и различать будет, если все вы станете Володьками?..» Не послушался. «Это, мама, ваши пережитки за вас говорят, это с ваших глаз еще не упала пелена». А, чтоб тебя окутала эта пелена и не отпускала, коль ты уже родную мать слепой сделал!..

Или еще: я старая стала, сил — на грош, хата за молодой хозяйкой аж плачет. Да разве только хата? Вон и огород, и поросенок, и коровка, и куры — всему надо лад дать, за всем присмотреть. Сколько уж раз заводила с ним разговор об этом: «Видишь, сынок, какая я немощная стала, чуть что — и в постель, а хозяйству же рабочие руки нужны. Молодые, умелые руки. Ты хотя бы уже мне сказал, к кому думаешь сватов посылать?»

Вытаращит глаза, словно я бог знает какую-то чепуху сболтнула. «Каких еще сватов! Тут вон хоровой кружок организовать надо, а вы со своими сватами!..» — «Гарнизовуй, — говорю, — что хочешь, а о своей старой матери тоже не забывай. Думаешь ты жениться или так бобылем и будешь бродить, пока тебя все девки будут обходить десятой дорогой?» — «Не думаю, — говорит, — сейчас не думаю. И не уговаривайте меня, мама, и не просите, потому что сейчас ни за что не женюсь!» — «А когда же? — спрашиваю. — Когда же?!» — «После мировой революции. Вот как освободим пролетариев всего мира от буржуазных цепей, тогда я и приведу в хату невестку». — «Как же, приведешь, приведешь… Приведешь, только не в хату, а разве что на мою могилу…» А он только смеется. Еще и поет: «Мы мировой пожар раздуем!» — «Дуй, дуй, — говорю, — сынок, только гляди, чтобы губы себе не обжег! Огонь, сынок, такой: горит, куда ветер повеет. Да и кому они милы, все эти пожары! Тут одна хата загорится — от страха сердце замирает, а ты весь мир хочешь сжечь…» Еще сильнее хохочет, шалопай!.. «Это, мама, не такой пожар будет: в нем только буржуи сгорят!..»

И что теперь за дети пошли — ни тебе уважения, ни страха божьего! Ходят точно оглашенные, не слушают ни отца, ни матери! Не приведи господи, еще невестку приведет такую же! Какую-нибудь вертихвостку, которая только и будет думать своей пустой головой о пожаре. Тогда уж раздуют пожар. Разведут такое, что и на мне кожа гореть будет.

Ишь, как вертится перед зеркалом с этим картузом!

— Максим!

— Мама, сколько раз вам говорить: не Максим, а Владимир!

— Ты хоть поел? — пропускает мать мимо ушей его замечание: «Для кого ты, может быть, и Владимир, а для меня все-таки Максим».

— Да, поел.

— А что же ты хоть ел?

— Молока выпил! — словно разговаривая с глухой, кричит Володя, потому что мать уже в третий раз спрашивает об одном и том же.

— Хотя бы поскорее отпустила меня эта проклятая болезнь, я тебе борща и каши сварила бы. А то совсем отощаешь у меня. И так, видишь, одна кожа да кости.

— Какие там кости! — возражает Володя. — Пусть у вас обо мне голова не болит, больше о себе думайте.

— Как же, сынок, не думать? А о ком же тогда заботиться, о ком же думать, как не о тебе?

— Ну, я пошел.

— Иди, сынок, иди, пусть тебя бог бережет!

— Может, вам что-нибудь нужно?

— Спасибо, сынок, у меня все есть… Разве что набери в кружку свежей водички, а так больше ничего не нужно.

Володя черпает полную кружку воды, осторожно ставит ее возле матери. Смотрит на нее, похудевшую, осунувшуюся, ласково говорит:

— Вы тут не очень скучайте, я скоро приду.

Мать хотя и знает, что сын придет в полночь (всегда так бывает, она уже привыкла), все же благодарна ему за эту святую ложь. Смотрит на Максима, и ей как бы легче становится.

— Иди, сынок, иди, не думай обо мне. Я уж тут полежу одна, лишь бы тебе было весело…

И Володя выходит из хаты.

Прозрачная предвечерняя пора встречает его торжественной тишиной. Задумчиво лежат поля, кутаются в тени, словно в теплые одеяла, готовясь ко сну, а над ними уже остывает раскаленное в течение дня небо. И луна какой-то диковинной рыбой выплывает из лазурной глубины небес, чуть-чуть мелькает сквозь толщу воды серебристой чешуей. А у самого горизонта огромной багряной вершей повисло солнце.

Володя перевел взгляд на село, которое раскинулось перед ним, пересеченное живописной извилистой рекой. Там и река-то курице по щиколотку, воробью по колени, а смотри, какие роскошные луга, напоенные ею, зеленеют по обоим ее берегам! Да еще и вербы обступили ее — пьют не напьются, хвалят не нахвалятся чистой родниковой водой.

А вдоль левад — усадьбы. И длинные улицы, и высокие тополя, яворы да осокори — все это окутано такой прозрачной тишиной, что даже грудь щекочет от нее, мятным холодком веет на сердце! Все словно замерло, утомленное дневным трудом, погрузилось в дремоту…

Но вот сильно хлестнула плеть, и на улице, возвращаясь с пастбища, показалось насытившееся стадо, — село тотчас ожило, наполнилось шумом. Стадо растекается живой рогатой рекой, неторопливо, важно пережевывая жвачку, разливая запахи съеденной травы и парного молока. То одна, то другая корова отрывается от этого пятнистого потока, заходит в настежь открытые ворота, а там уже ее ждет хозяйка с чистым, как солнце, подойником, сама такая же чистая, в белом легоньком платке. Пройдет несколько минут — и от коровника к коровнику, от двора к двору, по всему селу зажурчит, зазвенит, запоет густыми белыми струйками ароматное молоко…

Вдохнув полной грудью воздух, Володя направляется к центру, стараясь не запылить ботинки. Еще издали увидел он Ивана Ивасюту — шел ему навстречу с двумя парнями. Один из них щелкал семечки, выплевывая через губу шелуху, второй лениво бренчал на балалайке. Иван тоже заметил Володю, потому что остановился, а потом снова пошел вперед вместе со своими дружками. Только тот, что грыз семечки, теперь уже сунул руки в карманы, а второй вскинул балалайку на плечо, словно палку перед дракой.

У Володи мгновенно напряглось тело, а под фуражкой, на шраме, который остался после того, как его угостили колом, задрожал, забился больной живчик. Сжав изо всех сил кулаки, стиснув зубы так, что желваки выступили на побледневших щеках, Володя шел прямо на Ивана, шел, не собираясь уступить дорогу.

Сошлись, скрестились взглядами, остановились. Володя еще больше побледнел, Иван же протянул к стоявшему слева парню руку, сказал, не отрывая взгляда от Твердохлеба:

— Дай семечек.

И стал щелкать семечки, сплевывая Володе под ноги. Стоял несколько лениво и небрежно, картинно расправив плечи, — хозяйский сын, заводила на посиделках, злейший враг Володи. Темно-зеленый суконный картуз с лакированным козырьком, чуб, начесанный на один поблескивающий остро и насмешливо из-под него глаз, черный суконный пиджак поверх вышитой сорочки, хромовые сапоги с твердыми голенищами и как бы в завершение, как последний аккорд праздничного наряда, как предмет особой гордости — новенькие резиновые галоши, глубокие, блестящие, с ребристой подошвой.

Ивасюта выставил ногу так, чтобы ослепить, «сничтожить» окончательно Твердохлеба невиданной до сих пор обувью, окидывая его презрительным взглядом. Иван всем своим видом напрашивался на драку, но Володя сдержал себя. Изменившись в лице, он сурово сказал:

— А ну-ка, отойди!

— Иди, кто тебя не пускает! — вызывающе произнес Иван, а два его дружка еще ближе подошли к нему, явно преграждая путь Володе.

Тогда Володя, выставив вперед плечо, двинулся прямо на Ивана. Оттер его, ошеломленного такой наглостью, прорвался между парнями и медленно, так, чтобы те не подумали, что он их боится, пошел дальше.

— Я тебе еще посчитаю ребра, подожди! — крикнул ему вслед Иван.

А кто-то из парней добавил:

— Легким колом погладили тебя по голове, надо было более тяжелым!

Подогреваемый ненавистью, задыхаясь от гнева, с горячими, сухими губами, Володя шел не откликаясь, не оглядываясь. Шел и искренне сожалел, что у него не было на боку нагана…

Пока дошел до сельского клуба, немного успокоился. Отлегло от сердца, избавился от мыслей о мести. Да и не до этого сейчас Володе, более важные дела ждут его.

Возле сельского клуба уже толпились люди. Окружили стол, за которым сидит приехавший из Хороливки киномеханик, достают пятаки и гривенники, покупают билеты.

— А подешевле нельзя?

— За дешевыми идите на базар! — смеется киномеханик.

— Чего бы это я зубы скалил! Я его серьезно спрашиваю, а он хаханьки продает! — обиделся крестьянин.

Долго мусолит в руках гривенник, все еще не решаясь обменять его на билет.

— Покупайте, дядька, чего думаете! — торопят его нетерпеливые, напирая в спину. — Гривенник не деньги.

— Матери своей скажи! — сердито огрызается человек. И, купив наконец билет, отходит от стола, недовольно бормоча: — Не деньги! А ты их зарабатывал, голодранец?.. Другие вслух возмущаются:

— Где же правда на свете? Одним по десять копеек, другим — по двадцать! Что мы, не одинаковые деньги платим?

— Деньги-то одинаковые, — объясняет, подойдя, Володя, — только не у всех они есть. Вот вы, дядька Микола, вы середняк, зажиточный хозяин, вот и платите двадцать копеек. А Ивану, как бедняку, полагается за десять…

— Так я виноват, что Иван наплодил полную хату нищих? — кипятился Микола. — Пускай бы хозяйничал, как я!

А Иван уже тут как тут, ему есть не давай, лишь бы поспорить!

— Подожди, подожди, брат, что ты тут о нищих торочишь?

— А то, что слышал!

Володя не стал слушать братьев, которые уже сцепились, как разъяренные петухи. «Что же это доктор не едет? — волнуется он, вынимая из кармана часы. — Обещал приехать после обеда, а уже, считай, девять часов…» Володю не так волнует кино, как лекция. Кино уже тут, кино никуда не денется, а вот если лекция сорвется, тогда Володьке каюк! Покроет себя вечным позором в глазах Василя да и товарища Гинзбурга, который еще вчера спрашивал:

— Ну как, крестник, вечер?

— Будет! — даже побледнел от собственной решимости Володя. — Будет, чтоб я лопнул!

— Ты только объявление перепиши, — недовольно поморщился Гинзбург. — Веселей, веселей надо писать! Чтобы заинтересовать людей! Потому что мы как взобрались на трибуны еще во время революции, и до сих пор не слазим с них. Казенщина, казенщина заедает…

Володя тогда обиделся, хотя виду не подал. Сидел ведь над объявлением целых два дня, морочил себе голову, как бы более революционно и торжественнее вышло, вставил в него не один лозунг из газет — о задачах комнезамов, о смычке города с селом, о религии как опиуме народа, — и вот тебе на, не угодил! Ну, коль мое вам не нравится… если вы, товарищ секретарь, хотите увидеть веселое объявление, получите его! И, вооружившись кисточкой и чернилами из бузины, засел писать новое объявление.

Вон оно сейчас висит на доске возле клуба. Вокруг него собрались люди, — очевидно, в самом деле веселое, потому что даже солидные мужики шевелят, улыбаясь, усами, читая произведение Володи, не говоря уже о более молодых. Те прямо ржут, даже за животы хватаются.

Что же такое смешное написал Твердохлеб?

«ОБЪЯВЛЕНИЕ!!!

Сегодня будет лекция Винирические болезни и кино черевички Приглашаются!!! Старые и малые дети да бабы, мужики, тетки и молодицы!! а особенно и обязательно хлопцы и дивчата!!! что будут жениться или выходить замуж а поэтому нужно знать о таких страшных болезнях чтобы не влипнуть!!!

Будет музыка греметь аж земля задрожит еще еще и еще!!! Что только не будет!!! Как раз перед вечером когда сало завяжется!!!

Совет сельского клуба!!!»

Таня тоже смеется, читая объявление Пришла с Алешкой не столько на лекцию, как в кино. Знала, ой, знала, что достанется от Оксена, который сейчас как раз уехал в Шишаки на два-три дня, чтобы купить сепаратор, но не могла побороть искушения: ведь еще ни разу не смотрела кино! Как влетел утром запыхавшийся Алешка, как сказал: «Мама, сегодня вечером кино будет в клубе! Пойдем, а?» — так сразу и решила: «Пойду! Будь что будет — пойду!»

Достала рубль, украдкой от Оксена собирала по копейке, по гривеннику: когда придется поехать к маме, так чтобы были свои; взяла Андрейка и Алешку, который смотрел на нее такими глазами — умрет, если останется дома! — и пошла в село. Иван еще днем улизнул куда-то, придет на рассвете. По пути свернула к Ганне, оставила у нее Андрейка.

— Идите, идите, ничего с ним тут не случится! — успокоила ее молодица. — Я бы и сама пошла, но не на кого оставить вот эту татарву.

Вот и Таня, таким образом оказавшись в сельском клубе, тоже смеется, прочитав объявление, а Алешка шепчет ей, нетерпеливо дергая за рукав:

— Мама, берите билеты, а то разберут, нам не хватит.

— С кулаков по тридцать копеек! — громко говорит Володя киномеханику, когда Таня протянула тому деньги, и отправляется в клуб проверить, все ли готово.

А там крик, галдеж, там побоище: бабка Наталка выгоняет безбилетных веником. Кроме бабки Наталки в клубе была в полном составе комсомольская ячейка — сыновья бедняка Грицько да Павло и наймичка Галя. Галя, раскрасневшаяся, озабоченная, пристраивала вышитое полотенце вокруг портрета Тараса Шевченко, Павло осторожно поддерживал ее под бока, чтобы не упала с шаткого стула, а Грицько расставлял тяжелые, дубовые скамьи — передвигал их так, что все дрожало! Увидев Володю, выпрямился, блеснул редкими, как лопаты, зубами, спросил:

— Дохтур приехали?

— Еще нет, — мрачно ответил Володя.

— А чего это у тебя такой вид, словно ты кислиц наелся?

— Ивана Ивасюту встретил.

— Ну-у?

— Сожалел, что легким колом меня по голове погладил.

— Жаль, что меня там не было. Я его, заразу… Ну, ничего, еще встречусь, посчитаю зубы!

— Не нужно!

— Как это не нужно? Он нам в морду будет давать, а мы сопли облизуй?

— Не нужно, говорю! Придет время, мы ему на классовой основе соплей навешаем… Пойду еще посмотрю, не приехал ли доктор. А ты расстанавливай поживее скамьи, скоро начнем…

Спустя некоторое время приехал и доктор, молодой еще мужчина, как видно, очень образованный, потому что у него под мышкой был портфель и большие, в темной оправе очки на носу. Подошел, громко поздоровался с людьми, спросил, кто тут будет за старшего. Володя, смутившись, поздоровался с ним за руку, поинтересовался, не проголодался ли товарищ с дороги.

— А то пошли бы перекусить…

Врач сдержанно поблагодарил, снял очки, стал протирать их платочком, близоруко щурясь на крестьян, которые доброжелательно присматривались к нему: понравился тем, что не побежал сразу в клуб, прижимая «портфелю» так, словно боялся, что ее у него отнимут, а поздоровался, остановился возле них. Сразу видно, что порядочный человек. Постояли, поговорили о погоде, о видах на урожай, о том, как в городе живется, да и вместе направились в клуб: каждому хотелось пройти вместе с «дохтуром». Нажали так, что чуть было двери не внесли вместе с вереёй. У киномеханика, который проверял билеты, от напряжения глаза на лоб полезли.

— Оглашенные! Да куда вы претесь, места всем хватит!..

Не слушали. Лезли прямо на него, пока не закружили, точно щепку, да и втащили в зал. Тогда механик, бранясь, стал пробираться к киноаппарату, который стоял на столе, в конце зала: боялся, чтобы аппарат не опрокинули.

Там уже толпились парни — добровольцы крутить динамо. Отталкивая друг друга, хватались за отполированную тысячами ладоней ручку.

— Я буду крутить!

— Нет, я!

(Потому что кто будет крутить, тот бесплатно будет смотреть фильм.)

Механик отобрал четырех самых здоровых и скомандовал:

— Начинай!

Парень быстро начал крутить. Раскаляя тонкие волоски проволоки под потолком, загудела трудолюбивым шмелем динамка, зажглась электрическая лампочка. Все тотчас притихли, подняли вверх головы, рассматривая диковинную лампочку, а Ганжа поднялся из-за стола, который стоял посреди сцены, громко сказал:

— Товарищи! Разрешите предоставить слово лектору из района товарищу Довбыщенко.

— Просим!

— Пускай говорит!

— Если есть что сказать, почему бы не послушать…

Слушали внимательно — с детства привыкли уважать труд, каким бы он ни был. Да и в церкви приучались: пока батюшка произносит проповедь — ни звука. Разве что кто-нибудь кашлянет в кулак. Да и то деликатно, тихонько, чтобы сосед не услышал.

Поэтому когда кто-то из парней во время лекции засмеялся, тотчас получил кулаком по затылку: не ржи, как жеребец, это тебе не на улице. И парень, клацнув зубами, проглотил язык.

Когда врач закончил лекцию и под аплодисменты сел, Ганжа снова поднялся, спросил:

— Какие у кого есть вопросы, товарищи?.. Спрашивайте, не стесняйтесь: товарищ Довбыщенко для того и приехал, чтобы все вам объяснить.

В зале замешательство. Покашливание, шепот. Но руку никто не поднял.

— Нет вопросов, товарищи?

Дед Хлипавка, сидевший в первом ряду, стал оглядываться. Ему стало неловко за своих земляков. Еще лектор подумает, что тут овцы какие-то сидят, а не люди… И чтобы спасти положение, поднял над головой высохшую руку. О чем будет спрашивать, еще и сам как следует не знал: вот поднимется, тогда и придумает.

Ганжа заметил руку старика, но повел глазами поверх голов, надеясь, что еще кто-нибудь захочет задать вопрос. Но желающих не оказалось.

— Вон дедушка что-то хочет… — подсказал Ганже лектор.

— Давайте, что там у вас, дед, — неохотно сказал Ганжа и как можно строже посмотрел на Хлипавку: смотрите мне, спробуйте только ляпнуть что-нибудь!

— И чего ты, Василь, так смотришь на меня? — поднялся дед Хлипавка. — Я, можно сказать, сурьезный вопрос приготовил, а ты меня уже и сбиваешь!

По рядам прокатился смех. Не удержался от улыбки и лектор.

— Давайте, дед, спрашивайте, а нет — то садитесь!

— И спрошу, чего бы не спросить! Товарищ лектор не такой, как ты, сразу видать, образованный человек. С таким приятно познакомиться и поговорить…

— Вы будете спрашивать или, может, сядете?

— Да спрошу, Василек, спрошу, ты только не гляди на меня так страшно… Вот, товарищ, ответьте на такой вопрос. Все ли люди произошли от обезьяны или кое-кого и бог сотворил?..

— Вы, дед, спрашивайте по существу! — рассердился Ганжа.

— А что мне, Василек, по существу спрашивать, когда я уже двадцать лет как перестал венерических болезней бояться! — огрызнулся Хлипавка. — Это ты при твоем холостом положении…

— Товарищи, больше нет вопросов? — поспешил оборвать дискуссию с дедом Ганжа. — Тогда давайте поблагодарим товарища Довбыщенко за интересную лекцию и будем смотреть кино!

Выйдя из клуба, не спешили расходиться по домам. Курили цигарки, беседовали, наблюдали, как киномеханик с парнями грузил эту хитромудрую штуку на телегу. Начали расходиться лишь тогда, когда проводили киномеханика, который поехал в район.

— Спасибо вам!

— Вы же приезжайте еще!

— Приеду!.. Скоро приеду!

Володя повел врача к себе домой. Хотя вечер и удался на славу (не придется краснеть перед товарищем Гинзбургом!), однако для того, чтобы чувствовать себя совсем счастливым, ему не хватало Марийки.

Выглядывал ее, ждал, а она не пришла. Хотя еще позавчера договаривались, стоя под стареньким овином: «Придешь?..» — «Приду…» — «Смотри же, я буду ждать!» — «Да сказала же, что приду!» — «Как только солнце спрячется, так и приходи…» Вот так разговаривал бы до самого утра, но проклятый петух тот, что — «и когда вы его зарежете, Маруся?!» — неожиданно захлопал крыльями и так оглашенно закричал: «Ку-ка-ре-ку!», что они даже головы пригнули к земле!..

Что же случилось с Марусей, почему она не пришла? Может, родители узнали, с кем она считает звезды в небе, с кем слушает, о чем нашептывает ночь-чародейка? А может, заболела? Может, лежит, не в состоянии подняться, не в состоянии позвать, чтобы пришел, помог, спас? Или, может быть, лукавая не вышла умышленно: пускай помучится, пускай потерзается, пусть даже рассердится — больше любить будет. Хоть на минуту забудет об этой мировой разлучнице и решится прислать усатых сватов, веселых охотников за красной куницей, щедрых купцов, ловких послов от молодого «болярина», таких же ловких, что «нам лишь бы по рюмке, а то и черта с рожками тебе, болярин, сосватаем!».

И посватают. Такого черта в юбке посватают, что, гляди, через год или два от гордого «болярина» останутся только ножки да рожки.

Но Володя пока что не думает посылать сватов. Шагает рядом с доктором, рассказывает ему о болезни матери.

Врач долго осматривал и выслушивал мать. А когда Володя, который в это время вышел в сени, снова вернулся в хату, товарищ Довбыщенко задумчиво стучал трубкой себе по ладони, а мать, обессилев от этого «дышите — не дышите», пластом лежала на постели.

— Пневмония, — сказал врач, когда Володя подошел к нему. А потом, заметив, что тот ничего не понял, назвал болезнь матери проще: — Воспаление легких. Надо, друг, серьезно лечить твою мать и следить за тем, чтобы не было осложнений… Вот выпишу рецепт, пойдешь с ним в Хороливку, в аптеку, там дадут тебе лекарство — в порошках и в бутылках. Так пусть мать порошки глотает через каждые два часа, а лекарство пьет по столовой ложке три раза в день…

Глядя, как врач выписывает рецепты, Володя только кивал головой. Он уже думал о том, на кого оставит мать, когда пойдет в Хороливку. Решил зайти к соседке, попросить, чтобы присмотрела за ней.

Проводив врача к Миколе Приходьку, Володя тотчас лег спать: должен был еще до рассвета выйти, чтобы утром быть в Хороливке. Кроме аптеки Володя решил еще заехать на базар — продать пудового кабанчика, потому что дома не было ни копейки денег. Мать сначала противилась, но должна была в конце концов согласиться: в хлеву хрюкает еще одна свинья, хватит пока что и ее, а деньги сейчас вон как нужны! Надо же купить и керосину, и соли, и спичек да и кое-что по хозяйству.

Проснулся, когда еще было темно. Никак не мог понять, рано или поздно, не хотел зажигать спичку, чтобы не разбудить мать, поэтому еще немного полежал, пока не начали перекликаться петухи. Только тогда вскочил, стал одеваться.

— Максим, ты же хоть поешь на дорогу! — застонала мать.

— Да поем. Вы лучше спите!

— Не спеши, не надрывай сердце… Дорога-то не близкая… И где эта болезнь взялась на мою голову!

Она дышала тяжело, с трудом, Володя, чтобы хотя немного ободрить ее, весело сказал:

— Ничего, мама, скоро поправитесь! Вот принесу вам лекарство — сразу поправитесь!

— Дай боже, сынок… Ты смотри не продешеви, разузнай, какая цена, а тогда уже и продавай.

— Не продешевлю, не бойтесь.

Вбросив кабанчика в мешок, вышел за ворота. Немного постоял, колеблясь, по какой дороге пойти — спуститься прямо в село или взять вправо. Через село ближе, выйдет прямо на большак, который ведет к Хороливке, но, если взять вправо, можно заскочить к Марийке. «Пойду направо», — решил Володя.

Шел босиком, ботинки нес в мешке, чтобы не запылились и не так быстро сносились. Когда доберется до Хороливки, тогда наденет. В ботинках, чтобы не достал кабанчик, краюха хлеба, кусок сала и полдесятка яблок — харч на весь день.

Степь приняла его в свое таинственное лоно, дохнула в лицо теплой волной. Хлеба стояли неподвижно и сонно, и не было им ни конца ни края — разлились до самого неба. Да и небо покрыли, свисая книзу тяжелыми, зрелыми колосьями. Только иногда перезрелой звездой сорвется зерно, покатится вниз и упадет на землю. И всем этим хлебам — и земным и небесным — уже снились, наверное, косы и серпы, мужские и женские руки, широкие соломенные шляпы и белые платки, арбы и телеги с поднятыми оглоблями. Снилось пение наостриней, веселые, огромные, неутомимые крылья ветряков и колеса водяных мельниц, шорох белой муки, которая сыплется из лотков в мешки. И как венец всех снов, как царица всех сновидений — ароматная, пышная паляница, которая белым солнцем сияет посреди праздничного стола, на самом почетном месте, и обветренные губы хозяина хаты, который набожно целует ее перед тем, как разрезать…

Володя и не опомнился, как перед ним вырос знакомый двор, он как бы вынырнул из-под земли. Положил мешок с кабанчиком под плетнем, тихонько подошел к окну. Постучал по стеклу:

— Марийка!.. Марийка!..

В окне вместо Марийкиного показалось усатое лицо. Приплюснув стеклом нос, отец Марийки присматривался (Володя так и замер), угрожающе спросил:

— Какой там дьявол зовет Марийку?! Вот выйду из хаты, я тебе покажу Марийку!..

Лицо скрылось, а Володя поскорее в клуню в тень.

Но вот тихонько бряцнула щеколда, приоткрылась дверь, тонкая девичья фигурка выскользнула из хаты, быстро пробежала через двор, прямо к клуне. Без платка, босая, в одной сорочке и в темной, наспех надетой юбке, она бежала так легко, что Володе казалось, что Марийка не касается ногами земли. Подбежала, доверчиво прижалась теплым, разомлевшим от сна телом, уткнулась лицом в Володину грудь и счастливо засмеялась.

— Ты почему не пришла?

Марийка оторвала от груди лицо.

— Володя!..

— Ну что?

— Ты меня любишь?

Тот рассердился:

— Лучше скажи, почему не пришла.

— Отец не отпустил, — ответила Марийка и, обняв его за шею, вся так и прильнула к нему. — Ах, как я тебя, Володя, люблю!.. Куда это ты собрался? — поинтересовалась спустя некоторое время.

— В Хороливку… за лекарством… Мать заболела…

— Бедные они, бедные… Как бы это я хотела быть возле них!.. Володя, а у тебя мать хорошая?

— Очень! А у тебя?

— Моя тоже хорошая… А отец строгий…

— Ну, мне надо идти.

— Ты же, когда будешь возвращаться назад, заглянешь?

— Посмотрю.

— Так я тебя буду ждать… Подожди немного, Володя.

Побежала в хату, такая легкая и невесомая, а через несколько минут снова была возле него. Протянула что-то завязанное в белом платке, сунула в руки:

— Возьми! Это пирожки с фасолью…

— Ну, спасибо… бывай… — растроганно бормочет Володя.

Проводив его взглядом, Марийка не спеша двинулась в хату.

— Куда это ты, дочь, ходила? — спросила мать, которая уже расчесывала волосы.

— К бычку… Показалось, что отвязался и бродит по двору.

— Не тот ли это бычок, который стучал в окно и мукал: «Марийка»? — спросонья спросил отец. — Смотри, девка!

— Такое скажете, тато! — Марийка сделала вид, что обиделась.

Но мать, зевнув, сказала:

— Довольно вам, еще начните ссориться, на божий день глядя!.. Ложись, доченька, да поспи еще. Блаженствуй, пока у матери. А выйдешь замуж, свекровь не даст поспать…

«У меня будет хорошая свекровь!» — чуть было не проговорилась Марийка, но вовремя прикусила язык. Легла, притаилась как мышь и долго хлопала веками: думала о Володе.

А Володя в это время шагал прямо на восток, на узкую полосу у самого горизонта, полосу, которая становилась все бледнее и бледнее, ширилась и ширилась, увеличиваясь на глазах. Уже когда совсем рассвело и невидимый кузнец раздул на востоке сильный огонь, чтобы раскалить остывшее за ночь солнце, Володю догнал Приходько. Не Иван, а Микола Приходько. Обогнал на пароконной подводе, оглянулся, натянул вожжи, останавливая лошадей:

— Тпру!

Подождал, пока Володя поравнялся с возом.

— Доброе утро! Далеко?

— В Хороливку, — неохотно отозвался Володя.

— Садись, подвезу.

Володя заколебался: садиться или нет в подводу кулака? Микола Приходько нетерпеливо подергивал вожжи.

— Садись, садись, в ногах правды нет! Или, может быть, стал таким паном, что с нами, темными, уже и знаться не хочешь?

Володя молча положил мешок на воз, вскочил и сам, сел сзади Приходька, спустив босые ноги.

Сытые, как лини, буланые, играя, катили легонький воз; под уклон пускались галопом, и тогда Микола сдерживал их, натягивая вожжи. Усатый Микола оборачивался к Володе:

— На базар?

— В аптеку, матери за лекарством… А это, может, продам…

— Чего же не продать, это дело нехитрое, — согласился Микола. — Ну, а комунию скоро строить будешь?

— Вы что, против Советской власти?

— Чего бы это я был против Советской власти! — спокойно возразил Приходько. — Она меня хозяином сделала, на ноги поставила, а я против нее буду выступать? Нет, Володя, эта власть как раз по мне.

— А почему же вы тогда хотите стать кулаком? — едко заметил Володя.

Микола Приходько не сразу ответил. Остановил лошадей, посвистел немного, только тогда повернулся к парню:

— Ты, Володя, еще зеленый, только оторвался от маминой сиси и уже думаешь, что бога за бороду поймал… Вот ты Петра Нешерета хвалишь, глаза им нам колешь…

— Да, хвалю, потому что он настоящий незаможник! — вспыхнул Володя.

— Да уж такого незаможника поискать! Голой ж. . . на все стороны светит! А ты скажи мне лучше вот, к примеру, такое: кто приносит больше пользы нашему государству — культурный хозяин, хотя бы такой, как я, или незаможник Нешерет?.. Вот и твой Петро, — что посеет, то сам и сожрет, а государству фига с маком! Или еще и сам заглядывает ему в мешок, как бы чем-нибудь поживиться… А я, примером, в прошлое лето государству сдал триста пудов пшеницы… Так кто государство кормит хлебом?.. Стало быть, не нас надо ликвидировать как класс, а всех незаможников, вот этих нахлебников, которые так и смотрят, как бы от государства побольше урвать! — сделал неожиданный вывод Микола Приходько.

— Так что же, по-вашему, всех бедняков под нож пустить? — даже задохнулся Володя.

— Глупый ты, Володя, как сало без хлеба! Кто же говорит, что их резать? Ликвидировать как класс! Надо всех перевести в середняцкое сословие. Чтобы не было незаможников, чтобы все крестьяне хорошо жили, потому что если крестьяне будут хорошо жить, значит, и государство вместе с ними сыто будет. А разори крестьянина, так и государство с сумой по миру пойдет, к чужому дяде кланяться за кусок хлеба…

— Советская власть еще никому не кланялась! — заносчиво возразил Володя. — И не дождетесь, чтобы она кланялась!

— Эх, хлопче, голод не тетка! — покачал головой Микола Приходько. — И те, что наверху сидят, тоже, наверно, кое-что понимают. Не зря в газетах пишут: крестьяне, обогащайтесь!

— Обогащайтесь, но не норовите кулаком стать!

— А кто же норовит?.. Вот ты меня обзываешь кулаком, а я что, в аренду землю беру? Или батраков держу? Мне, слава богу, своих пяти десятин во как хватает! — Провел рукой по горлу. — Больше и не нужно. И так работы всем хватает, с ног валишься… Вот ты, к примеру, в прошлом году по скольку пудов пшеницы с десятины взял?

— По девяносто пудов.

— По девяносто? А я — по сто пятьдесят! Да и то считаю, что мало. Ты знаешь, по скольку в Германии снимают? По двести пятьдесят, а то и по триста пудиков!

— Триста пудов!

— И земля там — не сравнить с нашей, — продолжал Микола Приходько. — Дай настоящему хозяину наш чернозем — он в зерне ходить по горло будет…

— Так что, там пшеница такая урожайная?

— Не пшеница, а культура земледелия высокая. Культура! — Поднял вверх мозолистый палец Микола. — Немец не станет держать такую корову, как, скажем, у тебя или у меня. Что только корм переводит. У него если корова, так такая, чтобы вымя до земли доставало, а если свинья, так чтобы сало было в ладонь, а то, считай, и в две. А выйди на его поле — ни одной травинки не найдешь! Ровно сквозь сито просеяно… Земля, она, хлопче, любит, чтобы за ней по-человечески ухаживали. А если над нею только пустой мотней трусить, то так она и родить будет… Не-ет, за земелькой надо как за родной матерью ухаживать…

— Хорошо вам так говорить, с вашими лошадьми… — начал было Володя, но Приходько с неожиданной горячностью оборвал его:

— А что, я их украл? Или, может, ограбил кого-нибудь и на эти деньги купил?

— Да не грабили… Кто же говорит, что грабили…

— А кто мешает тебе вот таких лошадей нажить?

— Совесть моя мешает! — воскликнул Володя. — Не могу я свое брюхо набивать белым хлебом, если у соседа дети друг у друга кусок черного черствого хлеба из рук вырывают!

— Ну, всех не накормишь. На всех не настачишься.

— А мы за то, чтобы всех накормить. Для того и комунию, как вы говорите, строить будем, чтобы всех людей в один коллектив объединить, обеспечить всех…

— Ну, я в комунию вашу до смерти не пойду! Будете тянуть на веревке — оборву ее!

— А мы вас еще и не возьмем! — пообещал Володя. — Сами когда-то придете к нам проситься, только и тогда мы еще подумаем.

— А это еще посмотрим!

— Вот и посмотрим!

Дальше ехали молча: сердились друг на друга. Володя уже было подумал, не слезть ли ему с подводы («Пусть себе едет, обойдусь и без его одолжений!»), но Микола Приходько остановил лошадей, указал кнутовищем вперед:

— Вон уже и Хороливка видна. Тебя куда подвезти? — Спасибо вам, я тут сойду.

И, не дожидаясь ответа, прыг на дорогу. «Вот упрямое какое!» — покачал головой Микола. Однако вслух этого не сказал, а только произнес:

— Ну, коли наше не в лад… Но! — да и покатил вниз, где вдоль Хорола живописным ковром раскинулось местечко.

Подойдя к первой хате, Володя сел прямо на траву, достал из мешка ботинки, обдул их со всех сторон, обулся. Харчи разложил по карманам и, взвалив мешок на плечо, пошел в центр городка.

Остановился возле аптеки. Стал рассматривать большую витрину с медицинскими инструментами и лекарствами, а одновременно неприязненно поглядывал на двух шикарно одетых барынь — двух нэпманок, двух буржуек, которые остановились возле него почесать языки. Одна из них подняла над головой зонтик, закрываясь от солнца («В поле бы тебя, снопы вязать!»), а вторая, помоложе, придерживала собаку на тонкой как на Володиных часах, цепочке. Собаку не собаку, а так, черт его знает и что… Ему и названия не придумаешь! Такая противная, что только плюнуть и растереть: голая, точно крыса, на тонких искривленных ногах, с выпученными глазами, еще и бесхвостая. Она подошла к Володиной ноге, стала обнюхивать ботинки. Скривившись от отвращения, Володя толкнул ее носком, чтобы отогнать, — она завизжала и с неожиданной злостью вцепилась в его штанину. Спасая штаны, Володя отдернул ногу и изо всей силы ударил буржуйского выкормыша ботинком.

Обе буржуйки закричали так, словно не собаке, а им досталось от Володи. И не успел парень и глазом моргнуть, как оказался в тесном кругу зевак, которые сбежались со всех сторон. Расталкивая толпу, подошел милиционер — воплощение спокойствия и вежливости. Козырнул обеим дамам, козырнул Володе, кажется, козырнул бы и псу, если бы тот не лежал, задрав кверху кривые ноги.

— Граждане, прошу спокойнее! В чем дело, гражданочки?

Буржуйки, чуть не захлебываясь от крика, показывали на Володю и собаку. Милиционер кивнул головой: понятно, мол. Строго спросил у Твердохлеба:

— Ваша работа?

— Так он же мне штанину прокусил! Вот, посмотрите!

Милиционер почему-то не стал рассматривать штанину, а потребовал документы. Документы Володя, как на грех, забыл дома. При нем был только комсомольский билет.

— Покажите!

Володя взглянул на двух буржуек, на людей и, покраснев, сказал, что комсомольский билет здесь не покажет.

— Ага… понятно! — насмешливо произнес милиционер. И, уже обращаясь к Володе на «ты», поинтересовался, что у него в мешке.

— Поросенок!

— Ага.

«Ага» прозвучало так красноречиво, что ни у кого из присутствующих не оставалось сомнения — поросенок украден.

— Прошу пройти в милицию! — с металлом в голосе предложил милиционер. — И вас, гражданочки, прошу, — обратился он к буржуйкам уже другим тоном, без металлического оттенка.

В милиции буржуйки снова подняли крик, в один голос требуя, чтобы Володю посадили в допр, а тот на все вопросы мрачно отвечал:

— Он мне прокусил штанину!

Еще одно вещественное доказательство — поросенок, вытряхнутый из мешка, хрюкал возле стола, напрасно ища какой-то поживы.

— Ваши документы! — потребовал от Володи милицейский начальник, совсем еще молодой человек.

— Документы остались дома…

— А комсомольский билет? — подсказал милиционер, задержавший Володю.

— Ваш комсомольский билет!

— Не покажу!

— Как не покажешь?

— Выведите вот этих буржуек, тогда покажу.

Начальник, рассердившись, стукнул кулаком по столу: «А ну-ка, давай без выкрутасов! Ты не у тещи в гостях!» Милиционер подошел к Володе с явным намерением вывернуть у него карманы. Твердохлеб уцепился рукой за боковой карман на гимнастерке: «Разве только руку оторвете!» Буржуйки закричали, но в это время открылась дверь и в комнату зашел Федор Светличный.

— Что случилось? Что за базар развели?

— Товарищ начмил, задержали неизвестного! — вскочил из-за стола начальник.

Светличный повернулся к Володе. Тот так и обмер. Пропал! Теперь не избежать ему тюрьмы: запроторит за решетку из мести за свою сестру, за жену Ивасюты, которую в свое время заклеймил Твердохлеб как кулацкую волчицу!

— Постой, постой, где я тебя встречал?

Володя опустил голову, старался прикрыть рукой цепочку от часов, которая свисала, прикрепленная к поясу.

— Постой, постой! — Заметив цепочку, Светличный тотчас вспомнил и хлопнул ошеломленного парня по плечу, радостно воскликнув: — Володя! Крестник!..

Как только милиционеры поняли, что и к чему, как только услышали слово «крестник» и увидели, что их начальник милиции обнимает задержанного парня, они сразу приняли меры, чтобы реабилитировать себя в глазах Светличного: старший подморгнул младшему, тот понимающе кивнул головой и стал выпроваживать притихших нэпманок:

— Давайте, гражданки, давайте! В другой раз придете, тогда разберемся.

Володя же с пустым мешком за плечами пошел за Светличным.

Выслушав рассказ Володи о том, как он попал в милицию, Светличный долго смеялся, все переспрашивал:

— И здорово ударил?

— Да изо всей силы…

— Молодец! Хочешь ко мне в милицию?

Володя, застигнутый врасплох этим вопросом, не знал, что и сказать, а Светличный, по-своему оценив это молчание, не стал ждать ответа:

— Ну, хорошо, хорошо, знаю, у тебя и в селе работы по горло.

Дружелюбно посмотрел на Володю, раздумывая, чем бы порадовать неожиданного гостя.

— Оружие есть?

— Да где там… — ответил Володя, и лицо его стало несчастным и обиженным.

— Какой же ты секретарь ячейки без оружия? — удивился Светличный. — А ну-ка, иди сюда! — Подошел к большому, обитому железом шкафу, отпер дверцы и царским жестом показал на среднюю полку: — Выбирай, какой понравится тебе!

У Володи пересохло в горле, задрожали руки. На полке навалом лежали наганы и пистолеты разнообразных марок и размеров. В кобуре и без кобуры, вороненые и никелированные, вытертые до белого металла или почти новые, с барабанами и магазинами, где, как в зловещих гнездах, притаились разных калибров патроны, — они все так и просились, чтобы их взяли в руки, прикрепили к поясу, к бедру, истосковавшись в этой обитой железом тюрьме. Володя даже вспотел, перебирая, ощупывая, примеряя оружие, а Федько наблюдал за взволнованным парнем, улыбаясь: сам же когда-то был таким!

Выбрав наконец тяжелый парабеллум в твердой, словно из дуба, кобуре, раскрасневшийся и счастливый Володя оторвался от шкафа, преданно посмотрев на Светличного:

— Спасибо!

— Носи на здоровье!

Володя вышел из милиции с такими ушами, словно их там беспощадно драли: прощаясь, Светличный попросил его зайти на хутор Иваськи и передать Тане, чтобы ждала брата в гости.

— Дня через два поеду в ваши края, так заскочу к ней на какой-нибудь часок.

Володя пообещал передать. Про себя же решил, что сам не пойдет, а пошлет Грицька или Галю.

Пожимая на прощание руку, Светличный хитровато улыбнулся и еще раз напомнил:

— Так не забудь передать кулацкой волчице, чтобы ждала меня в гости!

Сгорая от стыда, Володя выскочил из милиции, чуть было не оставил и поросенка! Хорошо, что милиционер, который привел его сюда, напомнил и помог опустить в мешок, поддал на плечо.

Базар не произвел на Володю ошеломляющего впечатления, как когда-то в детстве Великосорочинская ярмарка. То ли Володя повзрослел, то ли базары стали не такими большими. Правда, и тут хватало всякого люда: одни продавали, другие покупали, а были и просто такие, что ворон считали, слоняясь от подводы к подводе, от лотка к лотку, заложив руки в карманы, в которых вместо денег гуляет ветер, от которого ни спрячешься, ни спасешься, о котором разве что можешь пожаловаться свату или куму: «Вроде и были вчера деньги, а сегодня ни гроша! Словно ветром выдуло!» Кум или сват утешит беднягу тем, что ветер погостил и в его кармане, выдул все до копеечки, и теперь остается разве что просто так, из-за «интересу», подойти к какому-нибудь мужику, который продает свинью или корову, подойти да поторговаться, чтобы не утратить, как говорится, квалификации. И когда мужик, отбив ладони себе и тому, что у него ветер в карманах, собьет шапку чуть ли не на затылок, скривится так, словно продает родную дочь, да и махнет безнадежно рукой: «Эх, где мое не пропадало, берите да знайте мою доброту!» — тогда и ответит ему этот безденежный: «Да я бы и взял, добрый человек, почему бы и не взять, когда цена подходящая, да денег ни гроша! Были вчера деньги, а сегодня как ветром выдуло, и копейки на развод не осталось…» — «Так чего же вы мне голову морочили столько!» — воскликнет в отчаянии мужик. «Торговался, потому что мне очень понравилась ваша коровка!»

Вот такие любители поторговаться подходили и к Володе, который пристроился со своим поросенком между подводами.

— Сколько стоит этот котенок?

— Хлопче, а ты его не в кармане принес?

Володя огрызался, как умел, наконец не выдержал, стал чуть ли не со слезами на глазах просить одного покупателя, который случайно оказался возле него:

— Дядька, купите, дешево продам!

— Сколько же ты за него просишь?

— Да сколько дадите.

— Три рубля дать?

— Давайте.

Мужик подозрительно осмотрел поросенка.

— А он хоть ест?

— Да он и вас съест! Жрет так, что за ушами трещит.

— Ну, коли так! — рассмеялся мужик. — Бери, хлопче, трояк, твое счастье, что на меня напал!

Избавившись от кабанчика, Володя словно сто пудов сбросил с плеч. Отошел на зеленую травку, сел поесть: до сих пор еще и крошки во рту не было! Уплетал Марийкины пирожки, а покончив с ними, принялся за сало. На отсутствие аппетита он никогда не жаловался. Что мать, бывало, поставит на стол, все умолотит, крошки после себя не оставит: «Дай боже, чтобы ты, Максим, таким хозяином был, как ешь!..»

Подкрепившись, Володя достал из мешка тяжелую кобуру с парабеллумом, прицепил к поясу на правом боку и гоголем пошел по базару: не так на людей посмотреть, как себя показать.

Пробивался между рядами, удивляясь огромнейшему количеству добра, развешанного, разложенного на стойках и прилавках, а то и просто сваленного на землю: откуда только оно и набралось и кто его купит? Ситец и шелк, шерсть и суконная одежда, сапоги и ботинки, посуда и изделия из железа — все это так и било в глаза, сияло, переливалось всеми цветами радуги, требовало, просило, умоляло: «Купи!» А съестного, а скотины, а птицы… Рев, крик, стон, смех, голоса бессмертных бублейниц, жалобное «подайте!» нищих — все слилось, смешалось на этом огромном торжище, где можно купить все, что только пожелает душа!

Лишь бы только деньги!

Володя уходил с базара ошеломленный, усталый, с тяжелой головой. Забежал в аптеку, купил лекарство для матери и направился домой. Возвращался без кабанчика за плечами, зато почти с целым трояком в кармане. И уже не босиком, а в ботинках. К этому обязывал его подарок Светличного, который тяжело свисал на правом боку…

По этой же дороге, среди тех же полей и нив, которые, казалось, прогибались под созревшими хлебами, как свадебные столы, двумя днями позже ехал Федор Светличный.

Ехал в легонькой милицейской коляске, в которую запряжен гнедой жеребец с такой пышной золотистой гривой, точно сплетенной из солнечных лучей, с такой изогнутой, породистой шеей, словно одолженной у лебедя. Конь грыз стальные удила, мчал по степному простору, рассекая стальными мускулами упругий воздух, легко пробегая версту за верстой.

Хотя над нивами было в разгаре лето, небо уже не ласкало взор весенней голубизной: хозяйка, которая определяет век всему живому, следит, чтобы лето не переплелось с зимой, видимо, пожалела синьки, чуть-чуть подкрасила воду и накрыла небесный стол поблекшей скатертью: ничего, в жнива и эта сойдет! А уже над полями проплывали одинокие, легкие и прозрачные, серебристые паутинки (это, говорят люди, лето расчесывало волосы, заметило первую седую волосинку, вырвало ее да и сдуло: кому же охота стареть!), они навевали легкую, прозрачную грусть: как ты, лето красное, ни бодришься, а уже скоро тебя скосят, сожнут хлеб, свяжут в снопы и свезут на тока!

Но Светличному сейчас некогда грустить, любоваться природой: едет не один, а вместе с товарищем Ольгой. Товарищ Ольга в последнее время все чаще и чаще стала наведываться в это село, где на хуторе живет его сестра, где председателем сельсовета Василь Ганжа, а секретарем комсомольской ячейки Владимир Твердохлеб. Что ее туда влечет? Школа? Разве в других селах нет школ?.. Борьба с неграмотностью, ликбез? Да разве только в этом селе живут неграмотные мужчины и женщины, парни и девушки?

Видимо, есть какая-то иная причина тому, что где бы ни была, куда бы ни ехала, а гляди, возьмет да и свернет в село, где на хуторе живет сестра Федька, где председателем сельсовета Василь Ганжа, где секретарем комсомольской ячейки Владимир Твердохлеб…

Жизнь не гладила по головке товарища Ольгу, судьба не баловала ее. Еще в девятнадцатом году полюбила одного товарища, там же, на фронте, и поженились. Устроили в полку свадьбу. Было много речей, мало вина, широкие улыбки, приправленные солеными остротами, и узкая постель на скамье в единственной полуразрушенной хате, которая осталась от сожженного села. Сердечные пожелания любви и счастья и прерванная тревожным сигналом ночь, когда прямо из горячих объятий за револьвер, за винтовку — отражать бешеную атаку вражеской конницы.

Ржали кони, свистели сабли, раздавались выстрелы. Горячая кровь фонтаном била в небо, кровавым дождем падала на землю… Утром, отбив врага, конармейцы хоронили своих погибших друзей. Огромная братская могила, красные, наспех сколоченные гробы, застывшие, холодные лица, навеки сомкнувшиеся глаза. Последняя короткая речь, печальная мелодия, глухой шорох земли, троекратный салют…

Подняв намертво зажатый в руке наган, товарищ Ольга продолжала стрелять даже тогда, когда другие товарищи опустили винтовки. Стреляла до последнего патрона, словно хотела расстрелять и небо, и солнце, и весь белый свет за то, что осмелились отнять у нее любимого…

Окончилась война, мертвые остались лежать в могилах, живые вернулись строить новую жизнь. В двадцать третьем году Ольга встретила парнишку, такого же молодого и горячего, как и она, такого же непримиримого и беспощадного ко всем врагам революции. После нескольких вечеров, когда поняли, что не могут друг без друга жить, она просто сказала ему:

— Бери, что у тебя есть, и переходи жить ко мне.

Жили в холоде, в голоде, весело. Укрывались единственным стареньким одеялом, лежали на окаменевшем матраце, ужинали зачастую куском черствого хлеба и кипятком, но никогда не унывали. Даже смеялись, хохотали до слез, когда у кого-нибудь из них палец выглядывал из башмака, когда приходилось перевязывать стоптанные башмаки веревкой, чтобы не так настойчиво просили каши.

Молодость брала свое, молодость шумела, звучала в революционных песнях, горела в дискуссиях, подымалась в самоотверженном и неутомимом труде. Молодость шагала по селам и городам, и не было такой силы в мире, чтобы могла остановить ее, а тем более одолеть!

Вот так прожили они до осени двадцать третьего года, а осенью товарищ Ольга снова стояла над могилой и смотрела заплаканными глазами, как опускается красный гроб с ее мужем, который погиб во время хлебозаготовок в одном из сел Полтавщины. После этого товарищ Ольга замкнула свое сердце и полностью посвятила себя работе. Еще короче подстригла волосы, еще строже стала одеваться, пробовала даже курить, чтобы совсем убить в себе все женское, которое порой проявлялось, подкрадывалось, неожиданно волновало ее. Особенно ранней весной, когда молодое, не насытившееся лаской, недолюбившее тело наливалось жгучим желанием. Тогда она каждое утро обливалась холодной водой и покрепче затягивала широкий ремень на гимнастерке.

И когда ей уже стало казаться, что она сумела заковать свое сердце в броню, в ее размеренную, проверенную, до последней минуты отданную общественной работе жизнь ворвался Ганжа. Ворвался властно, по-мужски грубо, не спрашивая разрешения, и чем больше она боролась со своим чувством, чем больше злилась и отгоняла мысли о нем, тем чаще и настойчивее он возвращался к ней. Особенно во сне…

И, сама того не замечая, на двадцать восьмом году жизни расцвела товарищ Ольга зрелой красотой. Стали более мягкими, порозовевшими ее твердо сжатые губы, ласково светились серые глаза, нежно округлились щеки, подбородок, шея, и даже коротко подстриженные волосы утратили мальчишески задорную жесткость, ложились покорными прядями.

И не удивительно, что Федько охотно согласился подвезти товарища Ольгу. «Дамочка что надо! — думал он, оглядывая свою попутчицу так, что она даже краснела. — Как это я ее до сих пор не замечал!» В дороге разливался соловьем о гражданской войне, о своих боевых подвигах. Товарищ Ольга внимательно слушала, он даже уловил ее восхищенный взгляд (во всяком случае, так показалось Светличному!), и он решил ковать железо, пока горячо:

— Как, бывало, подойду к боевому коню, как положу руку на круп…

Рука Федька как бы невольно легла на талию Ольги.

— А ну-ка, убери руку, — спокойно приказала товарищ Ольга.

— …да как вскочу в седло… — сделал вид, что ничего не слышал, Светличный.

— Убери руку, говорю! — В голосе товарища Ольги зазвенел металл. — Я тебе не конь…

— Не конь, так кобылка! — ласково заржал Федько и привлек Ольгу к себе.

Товарищ Ольга вырвалась, размахнулась и небольшим, но тяжелым, словно свинцовая груша, кулаком влепила Светличному в нос.

Блеснули позолоченные шпоры, высоко поднялись ноги, загремела вся амуниция, пыль так и взорвалась под Федьком!

Товарищ Ольга схватила вожжи, остановила жеребца, соскочила с пролетки. Подошла к Светличному — тот уже поднялся с земли. Широко расставив ноги, наклонился, выдоил из носа темную кровь.

— Дуреха!.. Дуреха набитая!..

Нос его синел на глазах. Товарищ Ольга уже сожалела, что так огрела Светличного, и стояла перед ним смущенной девчонкой, которая не знает, как искупить свою вину.

— Пятак бы к носу приложить, — наконец сказала она.

— До ж. . . себе приложи! — заорал Федько.

Товарищ Ольга не обиделась, рассмеялась звонко, до слез. Федько же, остановив кровь, побрел к пролетке, уселся, сердито бросил попутчице, которая все еще вытирала веселые слезы:

— Садись! Нашла над чем смеяться…

И до самого сельсовета не проронил ни слова. Только время от времени притрагивался к распухшему носу, который синим баклажаном дозревал над обиженно опущенными усами.

— Ого! Кто это тебя так угостил? — удивился Ганжа.

— О колено ударился, — ответил Федько. — Конь, понимаешь, дернул, а я в это время задремал — да бац! Носом о колено!

И скосил глаза на товарища Ольгу: не смеется ли она? Но она не смеялась. Только у нее чуть заметно подергивался подбородок, да уж очень внимательно она рассматривала плакат, который призывал к смычке города с селом.

Попрощавшись, Федько поехал на хутор, а Ганжа и товарищ Ольга зашли в сельсовет. И как только они оказались вдвоем, ими тотчас овладела скованность, словно они были женихом и невестой и впервые оказались наедине. Насупившись, Ганжа, сам не зная зачем, стал перебирать бумаги, которые были кучей навалены на столе, товарищ Ольга внимательно изучала выцветшие, засиженные мухами лозунги, развешанные на стенах.

— Ты ела? — наконец произнес Ганжа.

— Спасибо, я не голодная.

— Так пройдем в школу?

— Что же, пройдем, — согласилась товарищ Ольга. И, уже выйдя во двор, поинтересовалась: — Новое здание скоро начнете строить?

— Да, думаем, скоро, — ответил Ганжа. — Как закончим жатву, так и возьмемся за строительство школы. Материал уже завезли, рабочих рук хватит: есть свои и плотники и маляры, нанимать со стороны не придется.

— Пора, давно пора… А то даже стыдно: такое большое село, а школа точно курятник!

«Что курятник, то курятник, ничего не скажешь», — сокрушенно покачал головой Ганжа. Чувствовал в этом и свою вину: давно следовало бы взяться за строительство новой школы. Но теперь уж возьмется! Закончится жатва — ночи не будет спать, а новая школа будет стоять вон на том холме, открытом со всех сторон, откуда ни идешь, отовсюду видно будет. Посадят вокруг деревья, поставят забор, тогда и приезжай, дорогой товарищ, в гости — краснеть не придется!

А пока что подходят к старой, еще в прошлом столетии построенной хате с небольшими окошками, с низкой стрехой и проковырянными стенами. («И стоит же, проклятая, ничего ее не берет — ни гром, ни молния! Давно бы тогда построили другую!..») Подходят и ждут, пока бабка Наталка, взяв звонок, известит, что началась перемена. И не успел утихнуть звонок, как из сеней высыпала детвора: выбегали, точно застоявшиеся жеребята, ошалело носились по неогороженному двору, только пятками сверкали да шуршали юбчонки и вылезшие из-под штанишек сорочки.

Но бегали они недолго, увидев дядю Ганжу и тетю из райцентра, дети мгновенно успокоились, почтительно поздоровались, и, встревоженный необыкновенной тишиной, из школы вышел сам заведующий, тот самый, на которого в свое время жаловался Гинзбургу Ганжа и которому когда-то взбешенные мужики угрожали выдавить «кошачьи орешки».

То ли угроза подействовала, то ли совесть заговорила и выветрилась дурь из головы, только он давно уже перестал ходить на гулянья да на посиделки и взялся за ум: позапрошлым летом поехал в Полтаву (будто ближе не было) да и привез оттуда женушку, тоже учительницу. Такую молоденькую, что женщины только головами покачивали: «Да она же еще небось куклами забавляется! Ей-богу, как моя тринадцатилетняя Оксанка!»

Женившись, учитель сразу стал солиднее, отпустил усы, бородку и уже ходил не с парнями, а больше со взрослыми. И постепенно его перестали называть Паньком, а величали Пантелеймоном Ивановичем, а девушки, которым он в свое время туманил головы, погрустили-погрустили да и утешились — в объятиях, может быть, не таких ученых, но более надежных парней.

Пантелеймон Иванович долго не отпускал гостей, показывал, где именно будут строить новое здание школы, показал завезенный летом лес с таким видом, словно сам, на собственной спине, перенес его сюда. Расспросив, как идут занятия, много ли еще детей не учится, товарищ Ольга попросила Ганжу проводить ее на один из хуторов: хотела узнать, много ли еще людей не охвачено ликбезом.

— Тут нам еще нечем похвастаться, — искренне произнес Ганжа, идя рядом с товарищем Ольгой. — Заедает неграмотность, как вша, от нее и всякие предрассудки… Только пусти самый бессмысленный слух — поверят. И переспрашивать не будут… Помнишь землетрясение в Крыму?

— Помню. В газете писали…

— То-то и оно, что писали… Лучше бы они не писали об этом… Какой-то грамотей прочитал да и пустил слух по селу: «Крым провалился, соли не будет». Все с мешками двинулись за солью, чуть было магазин не разнесли! Прибежал я на эту ярмарку, давай уговаривать и стыдить людей. Куда там! Прут, словно очумелые, рвут продавца на части: давай соли — и никаких гвоздей! Не успокоились до тех пор, пока последнюю пачку не унесли. Запасли соли столько, что всю Европу посолить бы хватило…

Товарищ Ольга звонко засмеялась, Ганжа же укоризненно говорил:

— Вот тебе весело, а попробовала бы с такими о чем-то договориться — горькими слезами плакала бы!.. Вот, считай, завтра начнем косить. Сколько я крови себе попортил, пока организовал тоз. Кажется, и слепому видно, и дураку понятно: что не под силу одному, то сообща играючи можно сделать! Говорили, думали, спорили, советовались — чуть ли за грудь не хватали друг друга. Решили начать с того, чтобы сообща землю вспахать. Сложились вместе: у кого плуг, у кого лошадь или вол, а у кого ничего нет, у кого руки рабочие. До каких пор вот таким, как Ивасюта, кланяться да землю в аренду сдавать!.. Ну, хорошо, договорились, даже жребий тянули, с чьего поля начать, чтобы никому не было обидно… Думаешь, все обошлось тихо-мирно? В первый же день Иван Приходько подрался с Протасием. Показалось Приходьку, что Протасий плохо его ниву пашет — только царапает плугом… «А, так-перетак да еще и перетак, так ты мне поле портишь!..» Как сцепились — люди едва развели… Измерил я вспаханное Протасием поле, показываю Ивану: «Смотри, чтоб ты ослеп, человек пахал на совесть, а ты пристал к нему!..» А он словно белены объелся — мелко, да и только! Протасий же за своего коня — и домой: «Пускай тебе черти пашут, а ведьмы волочат!..»

— Так и не допахали?

— Так и не допахали. Разбрелись кто в лес, кто по дрова… Но ты не думай, товарищ, что после этого мы руки опустили! Знали, на что шли, не беленькими ручками — кровавыми мозолями завоевывается новое. Это только некоторым кажется, что нашего брата селянина можно лозунгами перековать. Взобрался на трибуну, бросил лозунг да и сиди жди, сложа ручки на животе, пока этот лозунг приведет к коммунизму… А мы коммунизм вот этими строим, — показал Ганжа на свои натруженные руки. — К чему это я?.. Вот посеяли каждый в отдельности, а собирать урожай будем уже вместе. Молотить тоже. Арендовали кооперативом паровую машину и молотилку, хватит уже всю зиму цепами махать… Хотя и тут не обошлось без ссоры. Это когда выбирали место для тока. Каждый норовил, чтобы он был поближе к его двору. Едва помирили… Но уже как взялись за работу, любо-мило было смотреть! За день расчистили ток. Вот когда будем возвращаться, если хочешь, покажу…

Товарищ Ольга согласилась. Была согласна на все: пусть бы водил ее хоть до самого вечера, пусть бы хвастался, чем мог похвастаться, что ему дорого, что для него важно. Ей как никогда сегодня хорошо: то ли потому, что рядом идет человек, то ли, может, так действовала на нее степь с созревшими колосистыми хлебами, которые со всех сторон окружают ее…

Радостное настроение не покидало Ольгу и тогда, когда они возвращались с хутора. День клонился к вечеру. Солнце было уже на закате, пылало багряным светом, точно гигантский факел. Вокруг стояли хлеба, освещенные насквозь, а со стороны высокой казацкой могилы, заросшей шелковистой травой, прозрачным пятном простиралась тень. И чем ниже склонялось солнце, тем дальше уходила она, покрывая собой изрезанную узкими межами степь. И уже нельзя было охватить взором, где кончается эта тень, падавшая от могилы неизвестного запорожского храбреца.

Притихшие, зачарованные, стояли они возле могилы и чувствовали, как между ними вырастает что-то новое, сильное и властное, бороться с чем не было сил. Не глядя на Ольгу, Ганжа протянул руку, взял ее маленькую горячую ладонь, повел по склону. Они поднимались все выше и выше, и казалось, степь раздвигалась перед ними. А извечный ковыль — уцелевший кусок древней степи — был такой шелковистый, что Ольга не выдержала, попросила Ганжу:

— Подожди.

Села, сняла сапожки, протянула босые ноги на траве и даже засмеялась от наслаждения. Тогда Ганжа наклонился к ней, молча взял ее на руки, прижал к груди и понес на вершину могилы. Ольга не сопротивлялась, не защищалась. Что-то будто подсказывало ей: так, только так и должно произойти! Она только смотрела ему в глаза и уже не видела, не хотела видеть ничего другого, потому что ничто не могло сравниться с этими мужскими глазами.

Они нырнули в траву, и трава сомкнулась над ними. И уже казалось, что никого не было и нет на высокой могиле, только бесстыдным жгучим цветком расцвел красный платок, который упал с головы Ольги, когда Ганжа нес ее на руках…

Только под утро этот платок подняла женская рука, бросила на плечо.

— Что же мне теперь с тобой делать?

— Что хочешь делай, только не уходи от меня.

— А кто же будет работать за меня?

— Бросай район, переходи сюда.

— Не отпустят.

— Отпустят. Не могут теперь не отпустить!

— А ты в самом деле этого хочешь?

— Ах, Оля…

— Молчи…

Что же мне делать с тобой, Василь? Мне, а не Ольге, — ей все это проще, ее никто не осудит, не привлечет к ответственности: если полюбила, кто же посмеет стать ей на пути? Остановить, уцепиться за полу: «Не посмей!» Не такой она человек, чтобы послушаться этого грозного окрика, не из тех она женщин, которые агнцами блуждают по свету! А вот что мне делать с тобой, Василь? С тобой, с Мартой, с этой несчастной теперь вдовой, к которой мы так неосмотрительно зашли когда-то поужинать да и заночевали?.. Куда ее теперь деть, Василь?

И до сих пор, как только стемнеет, эта ночная «мадама», как назвал когда-то ее дед Хлипавка, приходит в сельсовет, приходит, прячась от людского ока, боясь жестокого осуждения. Ждет под темным, холодным окном почти до самого утра, робко стучит: «Василек!.. Василек!..» А окно молчит, окно не отзывается, холодное и жестокое, глядит поверх ее головы в густую тьму, а Марту даже дрожь пробирает от такого стеклянного равнодушия…

Что же нам делать с Мартой?..

Может, пойти к ней в последний раз, сесть к столу и сказать: «Слушай, Марта, дорогая ты молодица, как нам ни тяжело, а пора расстаться. Ведь сердцу не прикажешь, будь оно проклято, не заставишь любить… Оно, Марта, не человек, как его ни учи, не научишь лукавить, как ни пугай, не испугаешь… Так послушай, Марта, не ходи в сельсовет! Не утаптывай тропку — не встретимся мы с тобой, Марта, на ней теперь уже до самой смерти. Ты еще молодая, красивая, найдешь себе другого. Ведь не сошелся же свет клином на одном Василе!..»

Вот так и скажем вдове Марте, и она, гляди, поплачет, потужит-потужит да и перестанет ходить под окна сельсовета…

Что же, будем надеяться, что так оно и будет. Поэтому, отложив свидание с Мартой до лучших времен, пойдем вместе с Ольгой, которая возвратилась из села в райцентр, пойдем в райпартком, к Григорию Гинзбургу.

…Когда на следующий день она вошла к нему в кабинет и сказала, что хочет поехать в село учительствовать, он воскликнул:

— Ты что, с ума сошла?!

— Угадал! — счастливо улыбнулась товарищ Ольга. — Выхожу замуж за Ганжу.

Григорий как-то сразу помрачнел, осунулся. Только сейчас заметила Ольга, какой он утомленный — глаза пожелтели, лицо позеленело.

— Не заболел ли ты? — встревоженно спросила. — Слышишь, Григорий?

— Нет, — ответил сдавленно Григорий, избегая ее взгляда. — Я здоров, — повторил он. — Я совсем здоров… И, извини, я очень занят…

Выдвинул один ящик в письменном столе. Пошарил в нем. Выдвинул второй. Третий. И четвертый. Все что-то ища и все ничего не находя… Озабоченно, настойчиво что-то искал, совсем, кажется, забыв о товарище Ольге, которая уже обиженно смотрела на него.

— До чего же ты черствый человек, Григорий! Хотя бы поздравил…

Ах, Ольга, Ольга! Какая ты слепая, какая ты жестокая, товарищ Ольга!

— Поздравляю… поздравляю… — пробормотал Гинзбург, роясь и роясь в этих проклятых ящиках. — Искренне поздравляю…

— Ганжа передал, что завтра начинают косить. Ждут тебя. Ты, кажется, обещал им?

— Жатва?.. Да, жатва… Помню. Как же, помню… Только, знаешь, завтра приехать не смогу… Приеду позже, когда будут молотить… Да, да, когда будут молотить…

И все шарит, шарит в ящике руками. «Что он там забыл? — удивляется Ольга. — Нет, он все-таки болен!»

— Григорий, тебе надо сходить к врачу!

— К врачу? Что ты! Я совсем здоров! — Хрипло засмеялся, кашлянув. — Ты извини… ты уж иди… Потому что у меня тут дел…

Товарищ Ольга пожала плечами. Обиженная, поднялась, кивнула на прощанье и вышла из кабинета. Только тогда Гинзбург оторвался от стола, посмотрел ей вслед. Дверь захлопнулась, шаги Ольги затихли, а он все смотрел и смотрел застывшим, печальным взглядом. Потом вздохнул, потер лоб. Осторожно задвинул ящики, так осторожно и деликатно, словно стол был живым существом. Попробовал пригладить волосы на голове, только ничего не добился — волосы как торчали, так и продолжали торчать. Тогда Гинзбург одернул гимнастерку, вышел в приемную, виновато сказал секретарю:

— Я, наверное, сегодня раньше уйду домой, что-то у меня разболелась голова… Да, с головой…

И ушел из райкома.

На следующий день Гинзбург уехал на село: ему вдруг опротивел кабинет и эти бесконечные разговоры по телефону, споры и совещания. Потянуло на простор, на свежий воздух, к людям.

Всю неделю ездил по селам: вместе с крестьянами косил, возил снопы, складывал в копны и, утомленный, обожженный августовским солнцем, с остюками в густой шевелюре, падал на постланный какой-то заботливой рукой кожух и засыпал как убитый. А бывало, допоздна сидел на бревнах в кругу людей, ведя с ними неторопливый разговор. Начинался он почти всегда одинаково. Один из мужиков, погасив о ладонь цигарку, спрашивал:

— Вот вы, товарищ секретарь, вы ученый человек, много видели… скажите нам, что такое ножницы? И почему они стригут только крестьян? На нас шерсть лучшая, что ли?

И Гинзбург начинал терпеливо объяснять. О вековой отсталости царской России, о крайней необходимости иметь свою промышленность, о фабриках и заводах, без которых молодой Советской власти не удержаться на ногах. А их никто нам не построит, никто не вытащит из кармана и не даст нам необходимые деньги. Наоборот! Буржуазия так и смотрит, чтобы навредить нам, подставить ножку. Вот и получается, товарищи селяне, что только на наши трудовые копейки мы и можем рассчитывать.

— А скажите, товарищ секретарь, если это не секрет, что такое смычка? — доносится уже другой голос, мужика, у которого в зубах светилась цигарка.

— Да и дурак же ты, Варивон! — отозвался кто-то из толпы. — Позавчера же нам лектор два часа втолковывал, что такое смычка, а ты, видать, так и не понял.

— Я-то понял…

— Так зачем человеку голову морочить?

— Думал, что ты об этом не допёр. У тебя же голова как тыква, которую баран покатал.

— Тьфу!..

— Чего вы, хлопцы, сцепились, что не поделили? Товарищ секретарь, может, приехал к нам по каким-нибудь серьезным делам, а вы ему про тыкву! — раздался еще один укоризненный голос.

— Меня, к примеру, интересует другое…

— Что же вас интересует? — спокойно спросил Гинзбург.

— Интересует меня, товарищ Гинзбург, примером, такое: куда мы идем?

— Вы можете спросить конкретнее? — не понял Гинзбург.

— Чего же, можно… Вот позавчера я срезался с одним нашим комсомольцем. Он, к примеру, мой сосед, так я его коня со своей левады угнал. А он стал кричать на меня: «Если вы, дядько Пилип, дурной пуповиной приросли к собственности, так мы ее вам быстро отдерем! Вот подождите, будут скоро колхозы организовывать — всех коней туда сгоним!..» — «А если я не захочу? Ежели заартачусь?» — отвечаю ему. «А мы вас и спрашивать не будем! — кричит. — Так скрутим, что на четвереньках поползете записываться!..» Так как это понять, товарищ секретарь? Новая установка такая дана или что? У нашего вождя Ленина, может, где записано, чтобы трудовое крестьянство кнутом в колхозы загонять?.. Только я Ленина немного читал, — слава богу, при Советской власти грамоте подучился, — а вот о том, о чем кричал мне этот изувер, так и не вычитал…

— И не вычитаете, — отвечает Гинзбург. — Я уже говорил вам, товарищ: колхозы — дело добровольное. Никто вас туда силой не будет принуждать идти…

— Вот-вот! По принуждению лишь черти плодятся!

— И товарищ Ленин всегда выступал против голого администрирования в этом важном вопросе, — продолжал Гинзбург. — В колхоз пойдет тот, кто на собственном опыте убедится, что там выгоднее и легче хозяйничать… Вот построим могучие заводы, выпустим сто тысяч тракторов, вооружим ими село, вот тогда вы собственными глазами увидите, чей конь лучше тянет, коллективный или единоличный…

— А сколько будет сил в этом железном коне?

— Пятнадцать, а то и двадцать лошадиных сил!

— Ого! Как понесет — и с воза вытряхнет.

— С единоличного вытряхнет, а на колхозный подсадит… А вы, пожалуйста, покажите мне завтра своего соседа, я ему хорошенько уши надеру, чтобы не болтал чепухи…

— Покажу, почему бы не показать, — согласился мужик Пилип. — Там такое уедливое и занозистое, что ему только дай волю…

— А ты сам каким был в молодые годы? — бросил кто-то из темноты. — Забыл, как эконома голой ж. . . на стерню посадил?

— Когда это было?

Расходились, выяснив все вопросы и вопросики. Гинзбург брел к своей постели — в овине на сене или просто под открытым небом на возу, ложился, потягивался так, что сладко похрустывали усталые косточки, и тотчас погружался в крепкий сон земледельца, сон без всяких сновидений, неуместных прихотей.

Просыпался, едва начинало сереть. Выскакивал из согретой за ночь постели, бежал к колодцу, обливался холодной водой — только ахкал да фыркал, растираясь жестким, из сурового полотна, рушником. Шел в хату, которая приветливо встречала его светлыми окошками: там уже встали и готовились завтракать. И потом на весь день снова за работу. Чтобы не оставалось свободной минуты для размышлений.

Только на восьмой день Гинзбург приехал к Василю Ганже. Хотя Ганжа и приглашал секретаря к началу жатвы, но когда Ольга сказала, что Гинзбург очень занят и приедет позже, Василь даже обрадовался, хотя и не подал виду. Не мог не почувствовать облегчения, потому что не знал, как смотреть Григорию в глаза, если бы тот надумал приехать сразу, в первый день жатвы. Потому что Марта, услыхав, что Ганжа женится на женщине из города, на стриженой шлюхе, словно взбесилась — выбежала с ухватом на свое поле и разогнала всех косарей.

— Уходите, скройтесь с моих глаз, будьте вы прокляты вместе со своим тозом и с вашим антихристом!..

— Тьфу на тебя! — отбивались, наставив косы, мужчины. — Да ты что, белены объелась? Мы тебе, дура, помогать пришли…

— Не нужна мне ваша помощь, идите к этому бродяге!..

Так и прогнала со своего поля.

Ганжа пошел к ней, чтобы уговорить ее, но она не пустила его в дом. Напрасно он стучал в окно — слышал лишь глухое рыдание, словно кто-то причитал по покойнику. А позже, как на грех, приперся к Марте Пантелеймон Иванович, ходил из хаты в хату — переписывал детей школьного возраста. Как его встретила Марта, никому не рассказывал, только выбежал из хаты, точно его облили кипятком. Вернувшись в школу, сказал, подавляя злорадство (Ольга теперь была завучем школы, товарищ Ольга, а не он!):

— Марта Лисючка сказала, что не пустит своих детей в школу. И ноги их там, сказала, не будет!

Ольга отвернулась к окну, пряча от своего коллеги глаза. Не спрашивала, почему Марта не желает пускать детей в школу: ей было известно все. В первую ночь, на казацкой могиле, Василь открыл ей свою душу. И хотя ей нелегко было слушать его исповедь, не раз порывалась зажать ему рот рукой, крикнуть: «Замолчи!» — однако не оттолкнула, понимала, что ему было тяжелее.

Долго смотрела в окно товарищ Ольга, потом повернулась, бледная, решительная, спокойная.

— Что же, придется мне самой сходить к Марте.

— Не ходите! — бросилась к Ольге жена Пантелеймона Ивановича. — Она же вас поедом съест!

— А может, и не съест… — улыбнулась Ольга.

Хата Марты встретила ее настороженно-враждебным взглядом окон и плотно закрытой дверью. Ольга на миг задержалась, в ней шевельнулось чувство страха: «Не ходи! Вернись назад, пока не поздно! Что ты будешь делать, если она вцепится тебе в волосы?..»

Ольга сжала губы, взялась за щеколду.

Марта в это время готовила обед. Набила печь соломой, и в ней гудело, точно в аду. А она все подбрасывала и подбрасывала, словно собиралась сжечь всех своих врагов. Горшки, чугуны, кастрюли, задымленные, облизываемые огнем, кипели, даже подпрыгивали, а она все тыкала их кочергой, поддевала ухватом — да в жар! в огонь! в самый ад!

Не ответила, не повернулась, когда Ольга поздоровалась с ней.

— Добрый день, Марта! — еще раз поздоровалась Ольга.

Только теперь Марта оторвалась от печи. Раскрасневшаяся, сердитая, опаленная огнем, который пожирающе гоготал в печи, а может, и тем, что сейчас бурлил в ней. Зажав в сильных руках, привыкших к тяжелой работе, ухват, она вплотную подошла к Ольге, спросила с ненавистью:

— Зачем пришла, разлучница?

— Послушайте, Марта… — начала было Ольга, но та перебила ее:

— Пришла посмотреть, как я мучаюсь?! Пришла порадоваться моему горю, моим слезам?! — Сорвала с головы очипок, дернула косу, распустила по спине волосы. — На, смотри, радуйся!..

— Я не радоваться пришла, — промолвила Ольга.

Но Марта словно не слышала.

— Что тебе, своих мужиков было мало, что взялась наших отбивать? Кто тебя сюда звал? Какая нечистая сила тебя сюда принесла?..

— Я вас понимаю, Марта… — ласково произнесла Ольга.

— Так зачем же приперлась сюда?! Беги, милуйся, целуйся с ним, чтобы он так со смертью своей целовался!..

И задохнулась. С перекошенным от гнева лицом, с распущенными волосами, она казалась такой некрасивой, такой вульгарной, что Ольга невольно подумала: «Как он мог целовать такую?»

Поэтому она и не обижалась на Марту. Она вызывала у нее только жалость, сочувствие и… желание поскорее выбраться из этой хаты. Но она не могла уйти, не добившись того, ради чего пришла.

— Дети? Какое тебе дело до моих детей?! Убирайся прочь и хоть моих детей оставь в покое!

Отвернулась к печи, принялась переставлять горшки. Передвигала их — только гул разносился по хате. Делала вид, что забыла и думать о непрошеной гостье, но Ольгу не так легко было провести.

— Вы можете мстить мне, можете сердиться на моего… Ганжу, но вы не имеете права мстить своим детям, вымещать на них свою злость…

Марта двинула ухватом так, что пепел посыпался на пол.

— И не отстану от вас, пока вы не запишете свою дочь в школу. Буду приходить ежедневно, надоедать вам, пока не поймете, что калечите своего ребенка…

Марта еще яростнее задвигала ухватом.

— Так приходить еще раз к вам, Марта, или, может, вы одумаетесь и запишете в школу ребенка?

— По мне — пишите, — глухим, упавшим голосом отозвалась Марта. — Записывайте уже заодно и младшего, забирайте обоих… Если вам Василя мало, и моих детей берите…

С тяжелым сердцем уходила Ольга из хаты Марты.

Вечером, зайдя за Василем, чтобы вместе идти домой (поселились они пока что в хате кузнеца), Ольга долго колебалась: говорить или не говорить мужу о своем посещении? Наконец решила, что ничего не скажет: не хотелось расстраивать его.

Гинзбург приехал еще более похудевший, загорелый, как цыган. Соскочил с дрожек, весело поздоровался:

— Здравствуйте! Как поживаете?

И пока Ганжа собирался ответить, дед Хлипавка, выставив из-за его спины бороду, бодрым фальцетом доложил:

— Собираемся производить молотьбу!

— А, дед, здравствуйте! — рассмеялся Гинзбург. — Живы-здоровы?

— На все пять, товарищ секретарь! А вы к нам надолго?

— Ну, хватит вам, дед, — оборвал старика Ганжа. — Ты, Григорий, не голодный? А то пошли ко мне, Ольга как раз дома, что-то приготовила бы…

— Спасибо, — поспешно ответил Гинзбург. — Если не возражаешь, давай лучше пройдемся на ток… Когда думаете начинать?

— Да завтра утром и начнем. Молотилку уже установили, локомобиль привезли. Петро возле него второй день ворожит…

— Пробовали запускать?

— Пробовали — будто ничего…

— Смотрите, чтобы не осрамились. Вы теперь во всем районе на виду; пойдет все на лад — и тоз будет расти…

— Да уж сейчас подходят, спрашивают, можно ли и им будет воспользоваться нашей молотилкой.

— Вот видишь! Это тебе, товарищ, самая наглядная агитация… Эх, трактор бы еще нам, хотя бы один на село… Мы бы такие дела закрутили!

— Да, трактор не помешал бы…

На току Гинзбург сразу же подошел к Петру. Измазанный, как черт, тот радостно блеснул зубами, ткнул Григория пальцем в бок:

— Видел? — и показал глазами на локомобиль, надраенный, начищенный, смазанный во всех точках так, что казалось, горел на солнце, освещавшем его крутые могучие бока.

Гинзбург с почтением, словно локомобиль был живым существом, похлопал машину по боку.

— Вол что надо! — И сразу набросился на товарища: — А ты почему дорогу домой забыл? Там твои старики уже покой потеряли.

— Давно был у них?

— Только что от них… Беги к дрожкам, там тебе мать чистое белье передала.

— Вот спасибо! — обрадовался Петро. — Хоть переоденусь в чистое, а то на мне все истлело. — Да и пошел вразвалку к дрожкам.

Ганжа, который из вежливости стоял в стороне, подошел к Гинзбургу:

— Заночуешь у меня…

— Спасибо, я уж с Петром, — отказался Гинзбург.

— Ольга уже знает, она меня из дому выгонит, — настаивал Ганжа.

— Не выгонит. Передай ей привет, завтра увидимся. — И чтобы закончить разговор, крикнул Петру: — Ты скоро там? Ведь завтра рано вставать.

Спали беспокойно, тревожно: боялись проспать. Петро раза три вскакивал, чиркал спичкой, смотрел на часы, и Гинзбург тоже просыпался, а потом долго не мог уснуть: как ни бодрился, как ни заставлял себя быть веселым и беззаботным, все же не мог забыть товарища Ольгу…

Еще не прорезался рассвет на востоке, как они уже были на ногах. Умылись холодной водой, наскоро позавтракали, вышли во двор. Брели по темной улице, мимо сонных хат, которые уже продирали заспанные, красные после сна глаза, недовольно поглядывали на прохожих: кого это черти носят так рано?

Петро сразу же подался к локомобилю. Гинзбург остановился, поджидая людей.

Прямоугольный ток со всех сторон окружали большие и малые скирды — как у кого уродило, кто сколько посеял. Стояли, смотрели на маленькую в сравнении с ними молотилку и будто покачивали своими островерхими головами: «Как же ты, бедняжка, справишься с нами?» — «А вон того видели!» — хвастливо показывала на локомобиль молотилка. Локомобиль же не вмешивался в их немую перепалку: раскрывал ненасытную пасть, глотал полено за поленом, и в его огромной черной утробе уже гудело, булькало, шипело, а над трубой, в густой металлической сетке, бились искры. Сетку эту приделал к трубе Петро, чтобы уберечься от пожара. Колдует возле локомобиля с масленкой в руках, кому-то кричит:

— Ремень принес?

— Нет.

— Почему не принес?

— Так вы же вчера говорили — только отнести… Но чтобы приносить…

— А голова у тебя для чего на плечах? — сердился Петро. — Беги сейчас же за ремнем, чтобы одна нога была там, вторая тут!

— Да побегу.

И мимо Гинзбурга медленно проплыла фигура мужика.

Из-за локомобиля лохматой тенью выплыл дед Хлипавка. Кожух шерстью наверх, чтобы не кусали блохи, шапка, как тяжелая верша, надвинута на уши, через плечо вместо ружья большая дубинка. Просил у Ганжи ружье для такого серьезного дела, так разве он понимает! «И не просите, дедушка, не дам! Не хватало еще, чтобы вы хлеб и людей сожгли!» — «Так чем же я буду стрелять, если воры полезут?» — «Сделайте из бузины пукалку да и стреляйте хоть до самого утра…» — «Да чтоб тебя леший застрелил, коль ты так над стариком глумишься!» Пошел к вербам, вырезал увесистую палку со здоровенным, как детская голова, набалдашником на конце, мстительно думая: «Ну, подожди же, Василь! Придешь ночью проверять, как дед стережет, я тебя и припечатаю! Так угощу, что и внукам закажешь, как над стариком насмехаться! А скажу, что не разобрал в потемках, думал, что вор…»

Но Ганжа так и не явился, как его ни ждал дед. Вот и пришел дед к локомобилю с неопробованной дубинкой.

— Доброго здоровьица, товарищ секретарь!

— Здравствуйте, дедушка! Как спалось?

— Не мог я нынче спать, стерег народное добро!

К локомобилю стали подходить мужики. Степенно здоровались, вынимали кисеты, закуривали. Женщины сбились поодаль, посматривали на Гинзбурга, тихонько перешептывались, посмеивались.

— А вон и председатель наш идет, — первым заметил Ганжу дед Хлипавка. — Да еще и с председательшей… Видать, проспали…

— Да оно и не удивительно! — лукаво поддержали мужики. — Возле молодой женушки…

— Кха-кха… Да и крепкий табак у тебя, Свирид! Где он такой и растет? — Это уже приближался к ним Ганжа.

Гинзбург покраснел, словно над ним незлобиво подшучивали мужики. Ганжа был побритый, кожанка нараспашку, в чистой сорочке. Бодро поздоровался со всеми. Ольга присоединилась к женщинам, по-видимому, не хотела выделяться среди них. Что-то сказала им, очевидно очень смешное, потому что женщины так захохотали, что мужики удивленно посмотрели на них. И Гинзбург был искренне рад, что Ольга сейчас не подошла к нему: пусть потом, позже, когда он немного свыкнется и будет лучше владеть собой.

— Все собрались? — спросил Ганжа.

— Да вроде бы все.

— Так будем начинать. У тебя, Петро, все готово?

— Нет ремня.

— Украли?!

— Не хватало еще, чтобы украли!.. Сказал этому стервецу, чтобы на ночь взял домой, так он и приперся сегодня без ремня… Так я потурил его назад.

— Ну, тогда скоро придет, — успокоил Ганжа. — А тем временем надо расставить людей.

Пока судили-рядили, с какого стога начинать (каждый из хозяев мялся, хотел, чтобы испробовали вначале на чужом), вернулся и помощник Петра. Притащил тяжелый ремень, бросил на землю возле локомобиля:

— Нате, чтоб его черт взял!

Начали со стога Володи, — он сам сказал: «Начинайте с моего». Взобрался вместе с Нешеретом на стог сбрасывать снопы, а внизу с огромными вилами стали Ганжа, Протасий и Гинзбург, чтобы подавать к молотилке. Приходько с женой стали возле барабана, который ощерился острыми, загнутыми вниз зубьями.

Ганжа хотел было послать Гинзбурга на скирду, где полегче, но тот уперся, остался внизу.

— Ты же хотя на голову что-нибудь надень. А то набьется остей — до весны не вычешешь!

— Вычешу, — упорно взмахнул головой Гинзбург, беря вилы с длинной рукояткой. — И не гляди на меня так жалостливо, а то вилами огрею!

Женщины с граблями, с лопатами стали вокруг молотилки — отгребать зерно и мякину, носить солому.

— Пускать? — крикнул Петро.

Локомобиль вздрогнул. Широкий ремень, тяжело провисая, тянулся к молотилке, быстро завертелся. Мужики сразу стали серьезнее, затихли и женщины, Ганжа громко скомандовал:

— Начинай!

Петро дернул за цепочку, из небольшого патрубка острой струей ударил пар, вырвался оглушающий, разбойничий свист. Все вздрогнули, а локомобиль все свистел и свистел — победно, призывно, неутомимо. И для Петра, очевидно, не было лучшей музыки на свете, как эта. Потом он отпустил цепочку, потянул какой-то рычаг — паровик надрывно вздохнул, чмыхнул, повернул тяжелый маховик… Петро метнулся к шкиву, потянул его. И вот уже маховик завертелся, замигал огромными чугунными спицами. Чах! Чах! Чах!

Закипела дружная работа. Володя и Нешерет бросали вниз снопы, Ганжа, Некованый и Гинзбург подхватывали их и передавали на «стол», а там уже жена Приходька умелыми движениями разрезала свясла, подавала мужу тяжелые распоясанные стебли колосками к барабану. «Давай!.. Давай!.. Давай!..» — гудела, захлебывалась машина, поглощая сноп за снопом. Вскоре над током задымила мякина, посредине стала расти гора тяжелого, словно золото, зерна…

Сначала Гинзбург старался изо всех сил, чтобы не промахнуться, не упустить на землю сноп. Но за каких-нибудь полчаса приловчился и подхватывал снопы с не меньшей ловкостью, чем Ганжа или Протасий, который нанизывал их, словно галушки, швырял, почти не глядя. Гинзбург тоже хотел так бросить, но промахнулся, сноп перелетел через «стол», упал в мякину. Однако никому и в голову не пришло поднять его на смех: сделали вид, что не заметили. А когда Гинзбург, улучив свободную минуту, оглянулся, снопа уже там не было: кто-то незаметно убрал, чтобы не мозолил глаза.

Работали не отдыхая до самого обеда. Григорию уже начало казаться, что он больше не выдержит. Руки стали словно деревянные, в груди что-то дрожало, подкашивались ноги, и кругом шла голова. Он искренне завидовал Протасию, который работал, казалось, нисколько не утомляясь; завидовал Ганже, который, сняв кожанку и сорочку, бросал снопы играючи, весело поблескивая зубами из-под черных усов. Завидовал и сожалел, что не послушался Ганжу и не стал на стог, где, как ему теперь казалось, было намного легче. Но когда Ганжа крикнул: «Григорий, поменяйся местами с Нешеретом!» — Гинзбург отрицательно покачал головой и, стиснув зубы, еще крепче зажал вилы в руках. «Врешь, одолею!.. Одолею!..»

Будто смилостившись над Гинзбургом, звонко и весело засвистел локомобиль. Обед! Сразу утих грохот, оседала пыль. Люди выплывали из нее потные, черные, только глаза белели и перламутром блестели зубы.

— Я тебе что говорил — надень что-нибудь на голову! — обратился Ганжа к Гинзбургу. — А теперь ости и до зимы не выберешь из волос…

— Иди ты к лешему! — радостно бросил Гинзбург и, пошатываясь, пошел к бочке с водой.

Но никак не мог разжать пальцы, чтобы взять большую глиняную кружку. Наконец разжал, набрал полную кружку воды, с жадностью выпил. Всю, до дна, даже в груди заболело. Как хорошо! И, зачерпнув еще одну, подал Ганже: «Пей!»

Посмотрели друг на друга, рассмеялись.

— Ты чего?

— А здорово ты снопом в Одарку Приходько целился! Еще бы немного, так бы и загудела вниз молодица!

— Ну-у!.. Действительно целился?

— Да прямо в спину!

Теперь уже смеялась и всегда серьезная Одарка: работа окончилась, почему же и не повеселиться!

— Что же, пора и обедать… Как там наши кормилицы, не подкачали?

Дед Хлипавка рад услужить начальству, вырвался вперед:

— Вот я их сейчас, бесхвостых!

— Подгоните, дедушка, подгоните, — промолвил с улыбкой Гинзбург. — А то уже и кишки слиплись.

Дед побежал мимо скирд к очагу, где готовили еду бабка Наталка и мать Володи. В большом, двухведерном котле закипало молоко, вздуваясь белой шапкой. Бабка Наталка мешала его деревянным черпаком, командовала:

— Давай, Василина, лапшу!

— Бабоньки, вы еще долго возиться будете? — спросил, подходя, дед Хлипавка.

— Тебя, черта безрогого, ждали! — тут же набросилась на него бабка Наталка. — А ну-ка, чеши отсюда, покуда половником не угостила!

Но дед не из трусливых, его криком не прошибешь. Стал поближе к огню, достал кисет с табаком, вытащил из-за пазухи большую инкрустированную люльку. Эту люльку он достал недавно. До этого он пользовался «козьей ножкой». Когда умирал один из его друзей, с которым он еще без штанов носился по селу (ох-хо-хо, когда это было!), то позвал его к себе и сказал:

— Вот тебе, Варивон, люлька на память. Когда закуришь, помяни мою грешную душу, замолви доброе словечко перед людьми и богом.

Это была знаменитая люлька, считайте, что во всем мире другой такой нет! Прокуренная, просмаленная, с твердым кремневым чубуком, с причудливыми рисунками, она пережила не одно поколение курильщиков, видела и барщину, и крепостничество, да, очевидно, и вольное казачество. Не зря же один барин, увидев ее еще до революции, долго любовался и причмокивал, а потом сказал товарищу Хлипавки:

— Этой люльке лет триста, ей сейчас цены нет! Не та ли это случайно, что Тарас Бульба потерял в высокой траве, а ваш предок потом подобрал?

Поэтому дед Хлипавка торжественно достал эту люльку, набил в нее горсть табака и, зажав в своих «скусственных» челюстях, наклонился к костру за угольком.

— А дай-ка сюда огонек!

— Насыпь табаку, насыпь! — грозит бабка Наталка. — Я тебе тогда и шею сверну!

— Как же можно, Наталка, такую пакость сделать людям! — даже обиделся старик. — Меня прислали помочь вам, а ты такое речешь…

— Хватит тебе болтать, лучше помоги нам нести лапшу! А ты, Василина, собирай миски да ложки.

Всунув в рот люльку, старик бодро взялся за толстый кол, на котором висел котел с лапшой. Бабка Наталка подхватила с другой стороны, и понесли тихонько, не спеша, осторожно, чтобы не пролить…

После обеда мужики потянулись к кисетам, а женщины принялись убирать посуду.

Гинзбург отошел к стогу, в тень, лег на солому, подложив руки под голову, но долго так держать их не мог — жгли раздавленные волдыри. Тогда он протянул руки вдоль тела, ладонями вверх, под прохладный ветерок, который продувал между скирдами, и, преодолевая дремоту, стал смотреть на небо.

Чистое с утра, к обеду оно успело покрыться небольшими белыми облаками, которые, точно барашки, разбрелись до самого горизонта. Извечным покоем, мудрой уравновешенностью веяло от всего, что попадало в поле зрения Григория:, от неба, от облаков, от нив, которые тянулись далеко-далеко, усеянные копнами и полукопнами, от скирд, возвышавшихся величественными памятниками.

С чистой душой, с легким сердцем поднялся Григорий с соломенного своего ложа, когда над током снова разнесся свист локомобиля, призывая к работе. И он уже посматривал на Ольгу, которая стояла возле молотилки, покрыв голову платком, как и все женщины, так, что только глаза блестят из маленького треугольничка. Кивнул ей головой, спокойно и ласково улыбнулся…

Работали, пока стемнело. Уже не видели ни друг друга, ни снопов, подхватывали их привычными движениями, на ощупь, но всеми овладело желание во что бы то ни стало «добить» сегодня стог, не оставлять его на завтра. «Еще немного… Ну, еще!» — просил каждый у темноты хоть частицу света.

Когда последний сноп исчез в барабане, когда мужчины отставили вилы, а женщины — лопаты и грабли, когда утихла молотилка, и ремень бессильно и устало повис, и наступила тишина, Петро вытер тряпкой замасленные руки и торжественно, как бог, подошел к локомобилю и потянул за цепочку. Тишину звонко, весело, победно разрезал гудок паровой машины. Он все усиливался и усиливался, взлетая в небо. Катился над селом, над хуторами, над полями и лугами, и казалось, он никогда не умолкнет, не погасят его никакие расстояния: облетит и разбудит весь мир, тысячи, миллионы людей будут вот так зачарованно слушать его, как вот эта небольшая группа людей, которая стоит на первом коллективном току после первого дня коллективного труда…

Возвращались домой все вместе — как-то жаль было расставаться.

— Если бы это ты, Володя, один, сколько пришлось бы тебе помахать цепом?

— До Нового года… И то вряд ли управился бы! А тут за день… Чудеса!

— А считайте, что вот так за десяток дней все скирды через машину пропустим, — подал кто-то голос. — Ей-ей, пропустим!

Гинзбург толкнул Ганжу в бок: слышал?..

Закончилась жатва, и август прошел следом за ней. Отзвенели серпы и косы, отшумели молотилки. И уже по желтой стерне протянулись первые борозды, а следом за пахарями важными черными хозяевами двинулись по ней недремлющие грачи: наклонялись, погружали в жирную, теплую землю свои длинные клювы, проверяли, глубоко ли пашут, не допускают ли огрехов.

Закончили жатву, помолотили хлеб и Ивасюты, не тозовской, а собственной молотилкой. Оксен как ни вертелся, а все-таки вынужден был нанять двух работников, едва сторговавшись с ними — каждому по мешку зерна за день.

— Так и разориться недолго с такими работниками! — плакался он. — Где же это видано, чтобы за день давать мешок зерна! В экономии и то меньше платили…

— Потому что теперь всюду так, все распустились да стали лодырями при этой голопузой власти! — подливал Иван масла в огонь.

Но ропщи не ропщи, а без помощников не обойтись. В этом году, нечего бога гневить, уродило как никогда. Закрома трещали от зерна, засыпали еще и полный чердак. На огороде картошка — ведро с одного куста. Да вся одна в одну — чистая, белая, словно помытая. Тыквы выросли такие, что и руками не обхватишь, даже страшно глядеть. В саду не успевали подставлять под яблони и груши подпорки, чтобы не поломались ветки. Каждое утро, особенно после ветра, весь сад был устелен плодами, а на деревьях их все не убавлялось. Пчелы роились, словно взбесились: Оксен едва успевал ставить ульи, а меду накачали столько, что уже и не знали, во что его сливать. Все живое плодилось, размножалось с невиданной щедростью: овцы окотились двойнями, корова принесла телку и бычка, куры неслись ежедневно, и даже свинья, которая в прошлом году произвела на свет только четверых синюшных пискунов и которую Оксен уже собирался продать, в это лето порадовала его двенадцатью поросятами. И солнце, казалось, висело над землей, как зрелое яблоко, — вот-вот сорвется с лазурной ветки да и упадет к Ивасюте во двор. Так как же тут не нанять людей, если хочешь, чтобы не пропадало добро.

И Оксен, смирившись с такой неслыханной платой, облегчал свое сердце хотя бы тем, что приказывал жене:

— Ты хоть не очень наваривай да угощай их в обед! А то обожрутся, тогда и снопа не поднимут.

Таня слушать слушала, а поступала по-своему. Не жалела ни мяса, ни молока. Борщи заплывали жиром, не пропускали пар. Иван однажды хлебнул полную ложку да и забегал по хате, ища, чем бы охладить рот. Лапшу или кашу ложкой не провернешь — такая густая и наваристая. Наливала для двух работников огромную миску до краев, и, как только они добирались до дна, Таня тянулась с половником к чугуну.

— Еще подлить?

Вытирая пот с лица, работники осторожно клали ложки на кусочки хлеба, чтобы не оставить следов на столе, вежливо говорили:

— Да оно вроде и хватит. Ну, а если вы уж так просите, то плесните половничек…

У Оксена даже сердце останавливалось от Таниной щедрости. Не потому, что жалко было еды — видит бог, не поэтому! — объедятся, набьют брюхо за обеденным столом, а тогда и ползают на току как сонные мухи. «Да, или ты, жена, взбесилась, или назло мне все делаешь!» — чуть было не кричал Оксен и смотрел на нее такими глазами, что и ребенок понял бы, что к чему.

А Таня делала вид, что ничего не замечала, и какие-то новые, озорные и упрямые, огоньки вспыхивали в ее глазах. Знала, что вечером, когда они останутся вдвоем с Оксеном, снова будет разговор с ним, который окончится ссорой или, в лучшем случае, угнетающим молчанием. Ложились спать спина к спине, и мрачные мысли, и не высказанные до конца упреки, которые терзают сердце, застревают в горле горьким, жгучим комком. Таня замечала, как что-то новое рождается в ней, и, сознавая это, она все, что только могла, делала наперекор мужу. Даже в мелочах!

Таня, не желая этого, вела счет всем поступкам Оксена, которые усиливали в ней отвращение к нему. Не пропускала ничего, замечала каждую мелочь и ничего ему не прощала.

Однажды Оксен надрал уши Андрейку, когда тот отдал детям Соловейка писанки — разрисованные яички, которые остались с пасхи. Андрейко — в плач и к мамке. Во время ужина Оксен сидел опечаленный, поглядывая на своего самого младшего, который сидел насупленный на коленях у Тани.

— Не будет из него хозяина! Видит бог, не будет!

— Хватит тебе и двоих хозяев! — не сдержалась Таня.

— А этого — в голодранцы?

— Этот пойдет учиться.

— Для этого тоже денежки нужны, — спокойно возразил Оксен. — А если с малых лет привыкнет все раздавать чужим, то всю жизнь будет бедняком. Копейка, Танюша, рубль бережет, а не рубль копейку. Вот так, по копеечке, по копеечке, да и скапливают на хозяйство.

Немного позже узнала Оксена еще с одной, неожиданной для нее, стороны.

Произошло это в начале лета, когда люди, посеяв яровые и засадив огороды, на какое-то время могли оторваться от земли, заняться другими делами: кто ремонтировал инвентарь, кто приводил в порядок сбрую или что-то делал во дворе. Оксен, вспомнив, что у них в сундуках лежит не один кусок полотна да и ситец, купленный при случае в Хороливке, решил привезти портниху, чтобы пожила у них какой-нибудь месяц и обшила всю семью. Из-за вечных хлопот и не опомнились, как обносились, скоро и смены белья не будет!

Съездил в Хороливку, привез портниху. Ее посоветовал знакомый торговец, которому Оксен продавал пшеницу. Портниху звали Фросей. Это была молодая еще женщина, очень хорошенькая и к тому же такая разбитная, что у нее все горело в руках. Она так и играла глазами, так и стреляла ими. Иван как раскрыл рот, увидев Фросю, так и не закрывал его: вот-вот проглотит ее вместе с лентами, выщипанными бровками, кокетливыми ямочками на румяных щеках! И даже Оксен — боже, даже Оксен! — поддался искушению, стал увиваться вокруг нее. Таня своим глазам не поверила, когда увидела, что он в будний день надевает праздничную сорочку! Вот тебе и Оксен, вот тебе и святой и божий образец честности! Как хотелось Тане, чтобы ее покойный зять священник Виталий хотя бы краешком глаза посмотрел сейчас «на образцового прихожанина, столпа веры Христовой»!

Фрося не столько шила, сколько кокетничала то с Оксеном, то с Иваном. И даже когда работала, то всегда ухитрялась сесть так, чтобы показать себя с самой выгодной стороны. Немного колени из-под юбки выставить, немного грудь из выреза в кофточке; знала, чертова бестия, на какую приманку мужчины клюют!

Однажды Таня возилась возле печи и услышала со двора голоса Фроси и Оксена. Портниха громко смеялась, Оксен вторил ей, но потише. Таня не выдержала и выглянула в окно. Возле колодца, посреди залитого солнцем двора, стояла Фрося, точно сотканная из манящих греховных лучей, пила воду из ведра. Не столько пила, сколько показывала Оксену то, что выглядывало в прорези кофты. Оксен же щурился, что-то мурлыкал, словно кот.

Вот Фрося поставила на сруб ведро, блеснула зубами, весело воскликнула:

— Кто не грешен, пусть бросит в меня камень!

Хотя Таня и не считала себя безгрешной, однако, если бы у нее под рукой был камень, она не колеблясь бросила бы его в эту проходимку: такой неискренней, такой омерзительной казалась ей сейчас портниха! Оксен же, тот небось и не наклонился бы, если бы у ног его лежала груда камней!

— Что вы, Фрося, что вы, кто посмеет бросить в вас камнем!

Неизвестно, к чему привело бы это ухаживание, если бы однажды Фрося не взялась приготовить саламату.

— Так, как у нас в Хороливке варят! — весело объявила она.

— Сварите, Фрося, сварите, а мы попробуем вашу саламату.

Засучив рукава, Фрося принялась за дело.

— Вот увидите, какая вкусная будет саламата!

— А ну-ка, Фрося, а ну-ка! — увивался возле нее Оксен.

Но Оксену так и не удалось попробовать Фросиной саламаты. Только она вытащила из печи горшок и, наклонившись над ним, погрузила в него ложку, чтобы попробовать, сварилось или нет, как оттуда — пуф-ф! — так и выстрелило ей в лицо, обварило редким, непроваренным тестом. Фрося ойкнула, выпустила ложку, схватилась руками за лицо. Таня, вмиг забыв о своей обиде, бросилась к ней, подвела к ведру с водой, помогла смыть тесто. Все лицо Фроси покрылось пузырями, а из узких щелок глаз лились слезы.

— Запрягай лошадей, вези Фросю в больницу! — крикнула испуганному мужу Таня.

Оксен, который до этого стоял словно окаменелый, тотчас стал креститься, шептать молитву.

— Не поеду! — ответил Оксен, не глядя на Фросю. — Это ее бог наказал, не поеду.

Так и не поехал, хотя Фрося христом-богом молила его отвезти ее в Хороливку. И она, взяв узелок со своим нехитрым инструментом, пошла пешком в надежде, что по пути кто-нибудь подвезет ее.

Оксен же несколько дней ходил притихший, вроде даже меньше ростом стал. Вечерами долго простаивал перед иконами, замирал на коленях, крестился, усердно бил низкие поклоны, касаясь лбом пола, покаянно молился:

— Господи, помилуй мя, многогрешного, прости мне все мои прегрешения, како я прощаю врагам своим все обиды свои!..

Каждый вечер он ныл на коленях, не давая покоя ни всевышнему, ни Тане. И так ей опротивел этот жалобный шепот, что уже и она начала молить бога: «Да прости уж его, боже, а то он замучит и тебя и меня!»

В воскресенье поехал в церковь. Исповедался, получил отпущение грехов и совсем другим человеком вернулся домой: глаза просветленные, голос смиренный, лицо сияющее — хоть сразу в рай! Ходил по хате, тонким голосом напевал псалмы, умиленно взирал на иконы. И Таня, глядя на него, впервые подумала… нет, не подумала, а всем своим существом почувствовала, что не может больше жить с Оксеном. С этим человеком, который чужим пришел за нею, чужим ее взял, чужим жил с ней, чужим проводит ее и в могилу, если она останется у него. Об этом и сказала Феде, когда тот приехал к ним в гости.

Федор пробыл на хуторе всего около часа. Да и то больше занимался тем, что прикладывал мокрое полотенце к вспухшему носу («Ты понимаешь, конь споткнулся, я качнулся — и носом о колено!..»), чем разговаривал с сестрой. Да и она не могла рассказать брату все то, что было у нее на сердце: Оксен не отходил от них ни на шаг, словно чувствовал, что жена хочет пожаловаться на него.

Когда провожала Федю до ворот, Оксен и тут плелся рядом, приглашая его в гости. Когда положила руки на плечи брата, она смотрела такими глазами на него, что он, поняв, что тут что-то неладно, сказал:

— А ну-ка, Танюша, проводи меня до столбовой дороги! — И, уже обращаясь к Оксену, который обеспокоенно топтался возле них: — Не бойся, дорогой зятек, не увезу твою женушку за тридевять земель!

Таня сидела на дрожках сзади брата, рассказывая ему о своей жизни. Не утаила ничего, как на исповеди.

Федько мрачно слушал, нахмурившись. Вдруг он натянул вожжи, стал заворачивать жеребца.

— Федя, ты куда?

— За Андрейком, — не оглядываясь, ответил брат. — Набью этому гаду рожу, возьмем Андрейка, да и отвезу я вас к маме.

— Федя, подожди! — испугалась Таня. — Я не могу так, Федя!

Тот, не слушая ее, огрел жеребца кнутом, Таня соскочила с дрожек, чуть было не упала.

— Я не поеду с тобой.

Федя остановил лошадь, подошел к сестре, замахнулся кнутом.

— Садись, говорю! Ну!..

— Не сяду!

— Врешь, сядешь!..

Бросил кнут, подскочил к ней, схватил за плечи, тряхнул — у Тани чуть было голова не отвалилась.

— Сделаешь так, как я говорю!..

Таня пахала ногами землю, вырывалась из его рук. Когда он все-таки усадил ее на твердые голые доски, она снова соскочила.

— Не поеду!

— Ну, как знаешь, просить не буду, — сразу охладел Федько. Пошел за кнутом, развернул коня, неприветливо сказал: — Тогда прощай, что ли?

— Прощай, — промолвила Таня сквозь слезы. — Прощай… Поцелуй Олесю, Ивасика и… и маму… — Да и пошла, спотыкаясь, в сторону хутора.

— Таня, подожди!

Догнал, нежно взял ее за руку.

— Ну, скажи, почему ты не хочешь, чтобы я забрал тебя с собой?

— Федя, ты пойми: не могу я сейчас! У него столько работы, он день и ночь не спит — все в поле и в поле… Кто же даст лад всему, если я уеду?.. Пусть уж управимся, тогда я сама уйду от него. А так меня, Федя, совесть замучит!

— Эх ты, совестливая! — промолвил Федько и обнял сестру. — На тебе, вот такой, до самой смерти верхом будут ездить.

— Что же поделаешь, такой родилась.

— Ну, хорошо… Обещай только, если будет уж невтерпеж, сразу написать письмо. Обещаешь?

— Обещаю…

Поцеловав сестру, Федько вскочил на дрожки, поехал. А Таня еще долго стояла и смотрела ему вслед.

…Ушла Таня от Оксена в конце октября, когда на деревьях опали листья, а поле дышало глубокой осенью. Ушла после одного случая, который перевернул ей душу, положил конец всем ее колебаниям и раздумьям.

Произошло это в воскресенье вечером. Оксен сел за стол с Библией в руках.

Когда Оксен взял Библию, у Тани похолодело в груди, тревожно забилось сердце: она вспомнила чистую страницу, которую вырезала оттуда, когда готовилась к урокам с близнецами Ганны. Вот ту самую страницу, на которой вывела первые буквы, чтобы научить детей писать. А Оксен, откашлявшись, с набожно просветленным лицом раскрыл тяжелый переплет и замер, не обнаружив плотной, твердой, белой, без единого пятнышка, страницы. Потом положил книгу на стол и грозно спросил:

— Кто содеял это богохульство? — У него даже руки задрожали от едва сдерживаемого гнева, — Алешка, ты?

Вышел из-за стола — и к Алешке, который, ничего не ведая, испуганно втянул голову в плечи, закрываясь руками.

— Не трогай хлопца. Листок вырвала я.

Таня сама была удивлена тем, как спокойно произнесла эти слова.

— Ты?! — Пораженный Оксен повернулся к Тане, все еще, видимо, не веря услышанному. — Ты вырезала?

— Я.

Он обводит взглядом присутствующих, словно призывает их в свидетели. Призывает в свидетели бога и святых, которые сейчас все на его стороне и осуждающе, гневно, неумолимо жгут Таню ненавистными глазами.

— Зачем ты сделала это?

В глазах Оксена суровость и гнев. И Таня, чувствуя за собой вину, как-то вся съежилась.

— Я… Мне нужно было… — бормочет она, боясь, что Оксен сейчас ударит ее. — Я писала буквы для детей Ганны…

— Ты подняла руку на бога! — восклицает Оксен. Он вдруг побледнел и, размахнувшись, изо всей силы тяжелой рукой бьет Таню по лицу.

У Тани из глаз посыпались искры, звон, казалось, пополам расколол ей голову. Она отлетела в сторону, ударилась плечом о стену, едва удержалась на ногах. Схватилась рукой за щеку, будто боялась, что лицо у нее тут же вспыхнет, бессмысленно смотрела на Оксена, который стоял, тяжело дыша. И тут среди мертвой тишины поразил ее сердце отчаянный детский крик:

— Ой, мамочка!..

Андрейко подбежал к ней, обнял ручонками ее колени, прижался лицом к юбке. К Тане постепенно возвращалось сознание. Отняла руку от горевшей огнем щеки, наклонилась, взяла сына на руки, молча вышла через сени в другую комнату. Только тут, наедине с сыном, дала волю своим слезам. Ходила из угла в угол, убаюкивала Андрейка, а слезы лились и лились. Тяжелые, жгучие слезы обиды и оскорбления.

Щека болела все сильнее и сильнее, но ей было еще больнее оттого, что он посмел ударить ее. И стыдно было за себя, что виновато стояла перед ним и что-то лепетала, стараясь оправдаться. Боже, как она сейчас ненавидела себя за эту трусость!..

В тот вечер она впервые не легла в одну постель с мужем.

К ней заходил Алешка, тихонько, не глядя на мачеху, передавал:

— Отец говорил, чтобы вы шли уже спать.

— Передай отцу, что я отсюда никуда не пойду.

Алешка постоял-постоял да и ушел.

Спустя некоторое время дверь открылась, и на пороге появился Иван:

— Идите уже в ту комнату, а мы с Алешкой будем тут спать…

— Оставьте меня в покое, — сказала Таня, с ненавистью глядя на Ивана. — Вы что, мало еще терзали меня?

— Кто вас терзает!

— Я буду спать тут. А если вам и этого места жалко, я возьму Андрейка и пойду в село…

Иван пожал плечами и вышел.

На следующий день, воспользовавшись тем, что Оксен уехал с сыновьями в поле, Таня собрала свою и Андрейка одежду, связала все в рядно. Села к столу, торопливо написала записку Оксену. Пусть не ждет ее, пусть оставит ее в покое, она ни за что не возвратится к нему. Ни за что… Оставляет его потому, что больше не может с ним жить. Потому, что никогда не любила его, не любит и не полюбит…

Уже выйдя за ворота, вспомнила, что оставила открытой дверь в хату. Хотела было вернуться, закрыть, но передумала: ей теперь все равно. Чужая хата, чужой двор, чужая раз и навсегда отрезанная жизнь, — что ей до них? С узелком на плечах, держа Андрейка за руку, она пришла к Соловейкам попросить, чтобы отвезли ее в Хороливку. Остановилась на пороге, уже и не рада, что зашла: за столом между Ониськом и Ганной сидела товарищ Ольга.

Ганна, увидев Таню, сразу вскочила из-за стола да и всплеснула руками:

— Боже, что случилось? Не выгнали ли эти захребетники?

— Никто меня не выгонял… — утомленно возразила Таня. — Я сама ушла… — И, чтобы избежать лишних расспросов, сразу обратилась к Онисию: — Вы не смогли бы отвезти меня в Хороливку?

Онисько стал подниматься, чтобы пойти запрячь коня, но тут в разговор вмешалась товарищ Ольга:

— Подожди, Онисько, успеете. А вы, Таня, садитесь, поговорим.

— Да садитесь, садитесь, в ногах правды нет! — поддержала Ганна. И Таня не опомнилась, как узел оказался на скамейке, а она — рядом с товарищем Ольгой.

— Мы, Таня, только что говорили о вас…

— Да, да, Таня, о вас, — подтверждает Ганна. — Онисий, да чего ты молчишь? Скажи же и ты, что мы говорили о них!

Онисий приветливо улыбается и кивает головой, что должно было означать: действительно говорили!

— Говорили вот о чем, — продолжала товарищ Ольга. — Что было бы неплохо, если бы вы согласились учительствовать в нашей школе.

— Да, учительствовать! — снова поддерживает Ганна. — Это мы с Онисием им сказали, что такой, как вы, Таня, нам учительницы поискать да поискать…

Тане вдруг начинает казаться, что она очень туго завязала платок под подбородком. Она развязывает узел, растерянно смотрит на товарища Ольгу.

— Учительствовать?.. Меня?.. Ведь я же об этом…

А из далеких, очень далеких лет, уже покрытых пылью лет всплыли приглушенные знакомые голоса:

«А чья это пошла?»

«Да это же младшая дочь Светличного! Разве вы не узнали?»

«Да где уж такую красавицу узнать!»

«Э, не говорите! Что красивая, а что и умная: закончила епархиальное училище в Полтаве и вот приехала к нам учительствовать».

«Учительствовать! Ну и ну! Такая молодая и уже учительствовать…»

Эти воспоминания нарушила товарищ Ольга:

— Да что тут долго думать, Таня! Имейте в виду, вряд ли у вас будет еще такая возможность. Соглашайтесь…

— Да соглашайтесь, Таня… Онисий, да говори же ты, чтобы она соглашалась!

Поборов искушение, Таня просит дать ей какое-то время подумать. Пока что поедет к маме, подальше от Оксена, посоветуется, а тогда, может, и согласится.

— Что же, вам виднее, — несколько обиженно промолвила товарищ Ольга.

— Вы не думайте, что я… Мне очень хочется учительствовать! Но я должна немного побыть дома… Немного прийти в себя…

— Ну, хорошо, — смягчилась товарищ Ольга. — Поезжайте, отдохните, мы подождем…

Выехав за хутор, Таня оглянулась: отсюда, с холма, усадьба Ивасюты вся как на ладони. И нет там ни клочка земли, где бы не ступала нога Тани. Сухими глазами смотрела она на хутор, который все отдалялся и отдалялся, словно уплывал из ее жизни. А впереди, пронизанное осенней грустью, окрашенное блеклыми тонами, вырисовывалось в туманной дали ее неизвестное будущее…

Вечером, вернувшись домой, Ольга сказала своему мужу:

— Таня ушла от Ивасюты. Поживет пока что у матери, а потом, очевидно, будет учительствовать у нас.

— А у меня, Оля, тоже новость, — немного погодя сказал Ганжа.

— Какая?

— Троцкистам и зиновьевцам надавали по шее.

Ольга провела тряпкой раз, второй, остановилась. Потом задумчиво спросила:

— Что же теперь Ляндер будет делать?

— Да, ему теперь солоно приходится. Многое вспомянут ему теперь коммунисты!..

Ляндеру действительно было не до шуток. Именно в тот момент, когда Ольга и Василь говорили о нем, он нервно ходил из угла в угол по комнате — ждал крайне необходимого гостя. Громом среди ясного неба, огнем, который угрожал испепелить всю его будущую карьеру, поразила Ляндера весть о падении Троцкого. Когда он утром пришел на работу, его встретил испуганный заместитель, спросив:

— Слышали, Троцкого сняли?

Ляндер удивленно посмотрел на него, сделав вид, что ничего не знает.

Оставшись один, Ляндер тотчас схватился за телефонную трубку. «Рано начали хоронить Ляндера, рано!.. Ляндер еще повоюет за себя, Ляндер так просто не сдастся!»

— Председателя рика! — изо всей силы закричал в трубку. — Даю, — ответила испуганная телефонистка.

Ляндер ждал, но в трубке только что-то шипело, трещало, никто не откликался. Тогда он положил трубку, со злостью стал крутить ручку телефона.

— Вы что, уснули? Не знаете, кто с вами говорит?! — набросился он на телефонистку. — Сейчас же соедините меня с кабинетом председателя рика!

— Даю! — испуганной кукушкой прокричала телефонистка.

Трубка щелкнула, затрещала, отозвалась спокойным басом Путька:

— Председатель рика слушает.

— Митрофан Онисимович?

— Он самый.

— Здравствуй, Митрофан Онисимович, это Ляндер!

— А, здоров, голубчик, здоров!.. Что там у тебя?

— О Троцком слышал?

— Вот сейчас как раз читаю… Только, паразиты, маленькими буквами напечатали, никак не разберу… Нет того, чтобы большими буквами набрать…

— Митрофан Онисимович, мне необходимо встретиться с тобой!

— Что же, можно. Бери ноги на плечи да и дуй ко мне в кабинет!

— Митрофан Онисимович, а может быть, лучше у меня? Ты можешь вечером прийти ко мне домой?

— А угощение будет?

— Будет, Митрофан Онисимович…

«Что за олух, он ничего, кажется, до сих пор не понял!»

— Ну, тогда припожалую…

Положив трубку, Ляндер почувствовал себя немного спокойнее. Хотя до полного спокойствия было еще далеко. Очень далеко!

Представил себе будущее собрание коммунистов района… Ганжу, товарища Ольгу, Гинзбурга… Все, все набросятся на него. А кто же будет защищать его? Заведующий райнаробразом? На него можно положиться, человек он свой, однако одного мало. Один, как говорят, в поле не воин. Вот ежели Путько подаст в пользу него свой авторитетный голос, тогда каждый семь раз подумает, прежде чем поддерживать Гинзбурга! Товарищ Путько с деда-прадеда бедняк, лютый враг частной собственности, заслуженный человек… Ой, как необходима сейчас Ляндеру его авторитетная поддержка! И Ляндер, с трудом досидев на службе до вечера, помчался домой, готовиться к приему нужного гостя.

Дом, в котором жил Ляндер вместе со своей семьей, находился почти в центре Хороливки, посреди уютной усадьбы, окнами на улицу. До тысяча девятьсот двадцать третьего года там жил один торговец, большой любитель чистоты и порядка. Зайдешь, бывало, во двор — не знаешь, куда ступить: всюду клумбы, газоны, посыпанные золотистым песком дорожки. Потому что хозяин не столько сидел в своем магазине, сколько возился во дворе: все что-то сажал, окапывал да подстригал, а утомившись, отдыхал под осокорем.

Огромный осокорь возвышался над всеми деревьями Хороливки, и в тени его даже в самый жаркий день всегда веяло прохладой. Могучим гигантом стоял он посреди зеленой, заботливо постриженной травы, и никто не помнил, когда его посадили, в течение скольких лет он так вырос.

Торговца этого, может быть, и не трогали бы, но, на его беду, усадьба эта понравилась Ляндеру. И в тысяча девятьсот двадцать третьем году ее экспроприировали, а торговец взял свою жену, сына-дурачка и скрылся в неизвестном направлении. В его доме поселился Ляндер и стал хозяйничать по-своему.

Приказал огородить усадьбу высоким деревянным забором: здесь будет жить не кто-нибудь, а начальство, на жизнь которого прежде всего будет покушаться классовый враг Хороливского уезда! И через три дня вместо веселой штакетной изгороди крепостной стеной вырос трехметровый забор с тяжелыми дубовыми воротами, с узенькой, так, чтобы мог пройти только один человек, калиткой, с маленьким окошком в ней: так просто не откроют, сначала выглянут в окошко и расспросят, кто ты такой и зачем пришел, а тогда уже проходи.

Со временем осокорь стал усыхать. То ли пришло уже время, то ли женщины неосторожно выливали под него кипяток, только за два года на нем выросла омела, или «гнездо ведьмы», и он усыхал-усыхал да и окончательно усох — даже грачи не хотели гнездиться на нем, облетая стороной его.

— Почему ты его не срубишь? — поинтересовался Путько, ударяя кулаком по усохшему стволу. — Дровишек бы не на одну зиму припас.

— Дров у меня и так хватает, — самодовольно улыбнулся Ляндер. Подхватил гостя под руку и повел в дом, где уже ждал их богатый ужин.

Хорошо закусив и выпив той, что «пусть враги наши воду пьют, а мы будем ее пить», отошли от стола, уселись на мягком, обитом плюшем диване.

— Богато живешь, — заметил председатель, ощупывая обивку. — Попался бы ты мне в двадцатом году…

— Да это от торговца осталось. Не выбрасывать же, — небрежно махнул рукой Ляндер.

— Ну разве что от него…

Глаза у Митрофана Онисимовича посоловели, его явно клонило ко сну. И Ляндер, чтобы разогнать дремоту, угостил Путька папиросой. Покурив, начали разговор. Вернее, начал его Ляндер, Путько же слушал, точно сова, хлопая тяжелыми веками.

Ляндер начал издалека. Выразил сожаление, что среди районного начальства нет подлинного единства, взаимного уважения, каждый так и норовит спихнуть другого. Бросил камушек и в огород секретаря райкома, который ждет не дождется, как бы спихнуть с поста Митрофана Онисимовича. Только не сразу спихнуть — так просто его не уберешь, — а сначала изолировать, постепенно расправиться со всеми теми, кто за товарища Путька согласен в огонь и воду.

— Да ты прямо говори, а не вертись, как тот кот возле сала! — недовольно буркнул Путько. — Кого он, например, хочет спихнуть?

Но не таков Ляндер, чтобы говорить прямо: прямо только покойников носят!

— Вот вы слышали о Троцком? — начал он с другой стороны. — Как по-вашему, не обошлись ли с ним слишком жестоко?

— Жестоко? С Троцким! — вытаращил глаза на Ляндера Путько. — Да я бы ему, гаду, если бы моя воля да власть, не то прописал бы!

— За что? — удивился Ляндер.

— А что он лезет вперед всех! И я так бы мог: что у меня, заслуг перед революцией меньше? Однако я сижу на своем скромном посту, не прошусь повыше… пока что…

— А что же вы за Троцкого распинались? — не выдержал Ляндер.

— Я распинался?.. Что-то не помню, чтобы я распинался. Я, напротив, всегда принципиально выступал против Троцкого и этого… как его?.. Зиновьева… И ты мне, товарищ Ляндер, Троцкого не пришивай, он мне как свинье уздечка, — погрозил хозяину пальцем. — Да и ты не очень-то подлаживайся ко мне: я вместе с тобой троцкистский плуг не тащил! У меня биография чистая… Во!

У Ляндера даже дух захватило от такой неслыханной наглости гостя. А Путько, посопев, похлопав глазами, сказал уже примиряющим тоном:

— Хорошо! Погрызлись — и хватит… Если будем вот так грызться, то Гинзбург нас с копытами съест!

Не таким уж простачком был Митрофан Онисимович, как казалось, это только с виду душа нараспашку.

— Значит, так: когда будет собрание или конференция, так ты выступи первым, обложи троцкистов со всех сторон… Революционно обложи, со всей классовой остротой. Все нутро их выверни наизнанку, чтобы всем стало ясно, что ты троцкистов с пеленок терпеть не мог, а ежели когда и хвалил Троцкого, то вынужденно, ибо иначе нельзя было… А я уже выступлю после, поддержу тебя своим авторитетом. Чтобы, значит, сразу Гинзбургу и его прихлебателям рты заткнуть… Вот так-то, голубчик мой, дела нынче делаются: ты — за меня, я — за тебя. В одной упряжке!..

Перевод К. Трофимова.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Тревога и смятение поселились в семье Ивасют.

Степными гадюками ползли на хутор слухи:

— Слышали? Нэп ликвидируют!..

— Читали в газетах? Снова продкомиссариаты создают! Теперь не только хлеб, но и хозяев будут выметать из усадеб…

— Оксен, а ну-ка, идите сюда! Вам еще не передавали, что вчера в сельсовете говорил Ганжа? Сказал, что недолго осталось вам сидеть на хуторе. Грозился прийти с топором и выкорчевать вас с корнем…

И не было такой стены, чтобы отгородиться от этих слухов, не было таких дверей, чтобы укрыться за ними. Запереться, забиться в самый глухой угол, зажать уши и зажмурить глаза: чур вас, отцепитесь от меня, дайте спокойно вздохнуть!

Не было.

У Оксена — ни минуты покоя. Часами простаивал на коленях перед иконами в углу, но даже у всевышнего было почему-то растерянное лицо, даже он не знал, что ответить на горячие молитвы Оксена.

Он шел к людям, но они избегали его, потому что боялись не только слова «кулак», этого страшного клейма, которое потом не смыть, не выжечь, а и новых, недавно появившихся слов — «подкулачник», «кулацкий подпевала», — не сулящих ничего хорошего.

Правда, нашелся в селе человек, не побоявшийся ни Ганжи, ни Твердохлеба, который плевал на всякий страх и боязнь и подружился с кулаком Ивасютой. Мало того — всюду трубил, что если и есть еще на свете праведный человек, то только единственный Оксен и что все эти сельсоветчики, все комитетчики недостойны и землю из-под его ног целовать!

Хорошо, очень хорошо знали в селе, откуда у Марты такая ненависть к местной власти, кто посеял зерно, из которого выросла неожиданная приязнь Марты к кулацкому роду. Знали и кто заварил эту кашу. Таким крутым кипятком заварил ее, что теперь не знаешь, как ее и есть, — губы обожжешь, нёбо обваришь, когда поднесешь ложку ко рту! Ведь Марта не такая молодица, что так легко простит обиду. Она не из тех женщин, которые покорно сносят тумаки и подзатыльники злой разлучницы судьбы. Не из такого теста слеплена!

«Посмотрим, Василь, чей будет верх! Только теперь уже не дождешься ты вместе со своей шлюхой моих слез, не порадуетесь!.. Потужила, поплакала — хватит! Пусть враги мои слезами да кровью исходят, увидев, как я умею ударить горем об землю!»

И закружилась, завертелась Марта в угаре веселья. Чуть ли не каждый вечер, праздник не праздник, наряжалась, надевала на голову девичий яркий платок, обувала красные сапожки с медными подковками и отправлялась в сельский клуб дурманить парням головы, отбивать у девушек их суженых-ряженых. Не спеша шла по улице, грызла семечки, играя бровями и бедрами, смеясь в душе над молодицами и пожилыми женщинами, которые зеленели от злости и плевались ей вслед:

— Тьфу, тьфу!.. И еще раз тьфу, бесстыдница! Чтоб тебе ноги скрючило! Да чтобы у тебя сиськи усохли!.. А ты чего зенки свои вытаращил да слюни распустил? — Это уже к мужу, который, увидев Марту, стал как столб посреди двора. — Посмотри мне, посмотри, я тебе и глаза выцарапаю!..

А Марта идет и идет, словно ничего не слышит: опьяняет сладким угаром не только солидных мужчин, но и парней, собирающихся в сельский клуб, где уже гудит бубен и заливается скрипка, где не знает, что и делать, бедный Володька. Не стрелять же в окаянную молодицу из висевшего на боку оружия, подаренного Светличным! Уже пробовал и уговаривать, и стыдить, чтобы не сманивала молодых парней на скользкую дорожку. Однажды даже пригрозил, что отправит ее в холодную. Но разве такую кобылицу чем-нибудь напугаешь! Остановилась напротив Володьки, уперлась руками в бока, выставила вперед упругую грудь так, что даже затрещала праздничная сорочка.

— В холодную?.. А разве ты, Володя, к моей хате дорожку не найдешь, коль тебе уж так не терпится поспать со мной?

— Ха-ха-ха-ха! — заржали парни.

А Володю словно кипятком обдали, даже слезы выступили на глазах от ненависти к бесстыдной молодице! Повернулся и пошел в клуб, и это было больше похоже на бегство, чем на достойное отступление. А Марте и этого оказалось мало, она кричала ему вслед:

— А если не знаешь, расспроси у Ганжи: он-то и с завязанными глазами ко мне попадет!..

В тот же вечер, дождавшись, когда все разойдутся, Володя сердито бросил:

— Наделали вы, дядька Василь!

— Что случилось?

— А то, что Марта Лисючка теперь нам проходу не дает! Хоть людям на глаза не показывайся!

— Что она делает? — после небольшой паузы спросил Ганжа, на загорелом, как у цыгана, лице появились кирпичного цвета пятна.

— А вы будто бы и не знаете! — рубил святую правду Володя. — Парней обольщает, ведет себя так бесстыдно, что противно смотреть! Из-за нее к сельскому клубу подступиться нельзя…

— Сельский клуб, Володя, это твоя забота… — начал было Ганжа, но Володя выпалил ему прямо в глаза:

— А сегодня знаете что она про вас кричала? При всех, на все село… Что вы и с завязанными глазами попадете к ней. Из-за вас, дядька Василь, я чуть не сгорел от стыда.

— Ну, вот что! Ты говори, да не заговаривайся! — вскипел Ганжа.

Поднялся, подошел к окну. Ему почему-то захотелось изо всей силы ударить по раме, высадить ее, — может быть, тогда не сжималось бы горло. Боясь, что не сдержится, в самом деле ударит, отошел от окна, стал ходить по комнате, сердито скрипя половицами, взглянул на Володю, который стоял, обиженно нахмурившись.

— Ну, вот что — извини. У меня, друг, вот тут тоже не из камня…

— Я что… Мне что… — забормотал Володька, все еще не глядя на Ганжу: ему уже и жалко его, но и обида еще не остыла.

— Иди, Володя, я что-то придумаю, — просит Ганжа. — Не сердись на меня, потому что мне и без этого не сладко…

«Да, не сладко! — мысленно соглашается Володя, выходя из сельсовета. — Еще ничего, если бы они были неженатыми. А то передадут Ольге Ивановне, что о ее муже Лисючка болтает, попадет им на орехи!»

Ни за какие богатства в мире не поменялся бы он сейчас местами с Василем. И как хорошо, что у него есть Марийка! Ласковая, покорная девушка, которая уже, наверное, ждет его под овином, куда он отыщет дорожку и непроглядной ночью. Снимите с неба луну, погасите все звезды, завяжите глаза, а он все равно попадет к ней!

Ганжа все ходит и ходит по кабинету — скрипит половицами. Думает о Марте, о ее проделках, которые лихорадят все село да и ему причиняют немало хлопот. И как он ни злился на Марту, однако не мог не чувствовать и своей вины. Потому что вряд ли она вела бы себя так, если бы он не ходил к ней!

Тут, брат, раскаивайся не раскаивайся, сожалей не сожалей, а все равно ничего не поделаешь! Умел кататься — умей и саночки возить, И Ганжа, надвинув на лоб картуз, отправляется в клуб — поговорить с Мартой.

Но Марты там уже нет.

Отбарабанил бубен, отпиликала скрипка, на утоптанной площадке осела пыль, и бабка Наталка, которая работает сторожихой и в школе и в клубе, уже запирает дверь, вешает большой, весом в полпуда, замок.

— Вы, бабушка, хотя бы шелуху от семечек подмели, — делает замечание Ганжа, разгребая носком сапога шелуху. — А то скоро уже и клуба не будет видно из-за этой горы.

— А я их грызла? — вскипела старуха. Она гремела замком, который все еще не могла замкнуть, проклиная его: — Да виси, чтоб ты в аду повис!..

— Грызли или не грызли, а подметать надо, — продолжал Ганжа. — Деньги небось исправно получаете…

Тут уж старуха совсем не выдерживает, бросает на землю замок, поворачивает к Ганже сердитой секирой иссеченное лицо.

— Получаю, но не за то, чтобы за твоей бешеной Мартой сор подметать! Сам после нее подметай!

— Вас, бабка, когда и в гробу понесут, то язык будет болтаться…

— Дудки тебе! Не дождешься, сукин сын, хоронить меня! Скорее я за твоим гробом вприсядку поскачу!

— Да кто вас хоронит! — отбивался Ганжа, уже не рад, что связался со старухой.

«И дернул же меня бес напомнить ей о мусоре, пропади он пропадом! Не хватало мне еще и этой ссоры, ее и медом не корми — только дай с кем-нибудь повздорить!» Не зря ведь говорят люди, что такой зловредной старухи еще и свет не видал. Неспроста кто-то потерпевший от нее сказал, что надо бояться бога, черта и бабки Наталки. А другой подправил его: нет, сначала надо бояться бабки Наталки, а потом уже бога и черта. «Нет, не везет мне сегодня, да и только, — сокрушенно думает омраченный Ганжа. — Мало мне хлопот с Мартой, так на́ тебе в придачу еще и эту ведьму! Ишь, как разошлась! Теперь небось будет тараторить до самого утра».

Ганжа отошел уже далеко от клуба, а язвительный голос старухи все еще доносится к нему.

Может, сегодня не ходить к Марте? Как-нибудь в другой раз? Когда-нибудь при случае, при встрече с ней, сказать, пристыдить, уговорить… Может, сама одумается, перебесится и успокоится. И не будет каждый сопляк колоть ему глаза, отчитывать, как маленького… Только нет, не одумается! Лучше уж сразу поговорить с нею…

Хата Марты видна издалека: весело светятся окна, гостеприимно приглашают во двор. Еще и ворота настежь открыты, не закрываются, очевидно, ни днем, ни ночью. Да и зачем их теперь запирать? Кого бояться, от кого прятаться? Марта теперь вольная птица, кого захочет, того и приголубит, кто придется по душе, с тем и ночует.

Ганжа открыл дверь и замер на пороге. Крик, хохот в ушах звенит! Марта привела к себе домой чуть ли не всех парней и девушек, которые толпились возле клуба. Сейчас она стояла посреди хаты, раскрасневшаяся, с по-девичьи распущенными волосами, в одной руке у нее рюмка с водкой, а в другой — мазило, окунутое в деготь. Перед нею висит, подвешенный на суровой нитке к перекладине, большой калач, висит на такой высоте, чтобы его можно было достать ртом. Парни по очереди берут ухват, садятся на него, словно на лошадь, и скачут к калачу — стараются схватить его зубами, откусить хоть кусочек. Достал — твое счастье, пей рюмку водки, целуй захмелевшую молодицу в горячие уста, а не достанешь — не гневайся, подставляй свою рожу! И под хохот, под визг присутствующих Марта так разрисовывает неудачника, что у него только глаза да зубы белеют.

Шум постепенно утихал: заметили Ганжу.

Вот одна из девушек повернулась и запищала, как перепуганный мышонок. Вон уже и парни, увидев председателя, торопливо бросают на пол цигарки, давят их каблуками. А тот, что сидел, обняв любушку за талию, тотчас отдернул руку и спрятал ее в карман: и я не я и рука, как видите, не моя! Оседлавший же ухват молодец, что подъезжал к калачу, застыл с растопыренными ногами. Так, словно не Ганжа, а сам сатана появился в дверях, и деревянный конь выпал из рук парня и ударился железной головой о твердый, утоптанный плясками пол. Вот уже и сама Марта, пораженная неожиданно наступившей тишиной, поворачивается к двери и встречается взглядом с Василем.

— Добрый день сему дому! — хмуро здоровается Ганжа.

Гнев, удивление, смятение промелькнули в глазах Марты, задрожали высокие шелковистые брови. Она сразу же выпрямила их в тонкую нить и, отчаянно стреляя глазами, низко поклонилась, коснувшись волосами пола.

— Здравствуй, мой любезный, здравствуй! Спасибо тебе, что не забыл, пожаловал в мою убогую хату! Так чего же ты стоишь? Бери поживее ухват и скачи, Василек, ко мне, я уж тебя и без калача обниму и поцелую!..

Ганжа только бровью повел — парней словно ветром выдуло из хаты! А девушки бочком, бочком да за ними! И все пьяное веселье ушло, и осиротевшая хата вдовы сразу стала пустой и печальной.

И Марта уже не улыбалась: какая-то догадка, какая-то робкая надежда вспыхнула в ее глазах, трепетно легла на губы. Она поставила рюмку, швырнула мазило, бросилась за одеялом и стала завешивать окно.

— Что ты делаешь, Марта?

— Я сейчас, Василек… Сейчас…

Дрожь пронизывала все ее тело. Руки у нее тоже дрожали, не слушались, одеяло падало и падало с окна — не держалось на гвоздях.

— Оставь, Марта. Я пришел не за тем.

Марта безжизненно опускает руки. Они сползают по косяку, словно хотят задержаться, но не могут. И одеяло с тихим шорохом ложится у ее ног, падает, точно прихваченный морозом увядший лист. Она медленно поворачивается, словно пробуждаясь от сна, лицо ее уже не светится радостным огнем надежды, в глазах печаль. Они заволакиваются таким пеплом, который окутает, погасит какой угодно огонек.

— Так зачем же ты пришел? — И голос у нее уже не звонкий, а охрипший, посеревший, измученный.

— Хочу поговорить с тобой серьезно. Только не знаю, удастся ли…

— Отчего же?

— Потому что ты пьяна, Марта.

— А тебя это удивляет, Василек? — спрашивает Марта, подходя к нему. — За три года мог бы и привыкнуть. Была я пьяна от счастья, а теперь — от горя.

— Я серьезно, Марта, — прервал ее Ганжа.

Но Марта вдруг обнимает его за шею горячими, словно выхваченными из пламени, руками, прижимается к нему пылким, изголодавшимся телом, тянется глазами к его глазам, губами к его губам, шепчет, словно в забытьи:

— Василек, любимый, хороший… Брось ее, брось! Что ты нашел в ней? Чем она приворожила тебя? Да разве она тебя так полюбит, так приласкает, как я?..

Ошеломленный неожиданностью, Василь отрывает, разводит ее руки, вырывается из ее объятий.

— Марта, оставь меня, Марта!..

Только тогда, когда он отошел к порогу и надел картуз, словно он мог защитить его от молодицы, только тогда Марта немного опомнилась.

— Не хочешь… А я, дура, все надеялась… Ждала… Думала, придешь…

— Видишь, пришел, — невесело промолвил Ганжа.

— Лучше бы ты не приходил!

— Я бы, Марта, и не пришел — сама в этом повинна.

— Я повинна?! Я?

— Марта, не пора ли тебе одуматься? Зачем ты позоришь себя перед людьми?

— А что мне люди?

— Стыдно, Марта, такое вытворять!

— А что же мне, монашкой жить? Сам пристроился, а меня в монастырь?

— Ты хоть на детей своих оглянись, Марта. Что они будут думать о тебе, когда вырастут?

— Не трожь моих детей! Наплоди со своей стриженой да и нянчись с ними, а я со своими сама справлюсь!

— Послушай, что я тебе скажу: опомнись, пока не поздно.

— Опомниться?.. И не подумаю! Всю себя испепелю! Всю! В водке утоплюсь! В любовных объятиях задохнусь! А тогда — пропади все пропадом!..

Не удалось Ганже серьезно поговорить с Мартой. Разговор начался криком и криком закончился. Ганжа хлопнул со злости дверью да и ушел со двора.

А все же его посещение не прошло бесследно: после этого Марту больше не видели возле сельского клуба. Напрасно пробирались парни на замерший двор, стучали в темные окна — никто не откликался, не открывал поспешно двери, не встречал волнующим смешком.

Спустя некоторое время по селу пополз слух: Марта связалась с Ивасютами.

Пошла на хутор Иваськи, незваная-непрошеная, долго стояла возле ворот, пока на лай собаки не вышел Иван. Посмотрел, узнал, неторопливо направился к калитке, прикрикнув на пса.

— Здравствуй, Иван!

— Здравствуйте… — отозвался Иван, глядя мимо Марты, в степь. — Что вам?

— Отец дома?

— Да, дома.

— Так, может, ты хоть во двор пустишь? Или так и будем стоять до самого вечера?

Иван неохотно открыл калитку.

— Подождите, я придержу собаку… Да замолчи ты, дьявол!

Лукавая улыбка на миг осветила лицо Марты: догадывалась, почему Иван так неприветливо встретил ее. Что же поделаешь, Иванушка, всем не угодишь, на всех не хватит! Она опасливо обошла рыжего черта, что аж захлебывается, вырываясь из рук Ивана, быстро прошмыгнула в сени. Только тут она чувствует себя вне опасности и, не дожидаясь Ивана, открывает дверь в комнату.

— Добрый день! Хлеб-соль!

Хозяева как раз полдничали, очищали круто сваренные яйца, тыкали их в соль, не спеша подносили ко рту. Оксен ел с таким видом, что трудно было понять, нравится ему эта еда или нет. На лице Алешки отражалось нескрываемое отвращение: с тех пор как мачеха ушла с хутора, яйца стали основным продуктом питания Ивасют. Варили сразу сотню яиц, не меньше, чтобы не возиться каждый день возле печи, давились переваренными, синюшными яйцами утром, в обед и вечером, и Алешке казалось, что он так с яйцом во рту и умрет. Если бы его воля, он уничтожил бы всех до одной кур, оторвал бы головы всем петухам.

Увидев Марту, Оксен отложил в сторону надкушенное яйцо, приветливо ответил:

— Доброго и вам, Марта, здоровья! Садитесь к столу!

— Спасибо, я не голодная, — заважничала Марта.

— Так хоть посидите, в ногах правды нет.

Марта смахнула рукой пыль со скамьи, присела на краешек, чтобы не смять юбку.

— Так вы ужинайте, а я посижу. У меня не горит.

— Какой там, Марта, ужин, — сокрушенно произнес Оксен. — Вот, как видите, нет в доме женщины, и приготовить некому. Как ушла от нас хозяйка… За какие грехи, господи…

За время, прошедшее с того дня, когда Таня покинула хутор, Оксен изменился до неузнаваемости: сгорбился, постарел, еще больше поседел, а глаза его наполнились горечью полыни. Словно Таня вместе со своими пожитками завязала в узел и остатки его молодости да и унесла с собой.

«Ох-хо-хо! — вздыхает про себя Марта. — Вишь, как изменился человек! Видать, таки любил… Еще бы не любил… А ты не любила?..» И перед глазами насмешливым видением промелькнул Василь. Марта даже головой тряхнула, отгоняя это привидение. Оксен, доев, вытер рукой усы, перекрестился, повернувшись к иконам, и спросил:

— Так что вас, Марта, привело к нам?

— Беда моя, Оксен, привела. Сами знаете, как одиноко женщине живется, кому только не лень, тот и глумится…

— Бога, бога забываем, — качает головой Оксен.

— А тут еще и поле надо пахать…

— Ну, об этом вам нечего беспокоиться, Марта, — поддел Оксен молодицу. — Вы же в тозе!

— Да пусть сгорит этот тоз! — так и взорвалась Марта. — Чтоб он в пропасть провалился! Буду помирать, а не пойду к ним кланяться! И ноги их не будет на моем поле!

Оксену хорошо известно, кто разжег этот гнев. Догадывался также, что привело Марту к нему. Однако молчал — ждал, пока она сама скажет.

— Так я вот и пришла к вам, Оксен, — уже другим, спокойным тоном продолжала Марта.

— Спасибо, что не пренебрегли, гостям всегда рады, — гнул свою линию Оксен. — Только я никак не соображу, чем могу помочь вам.

— Вспашите мне поле, Оксен. А я уж вас как-то отблагодарю!

— Что ты! Что ты! — даже руками замахал Оксен. — Мне и так вон из-за Остапа глаза колют. Пожалел, видите ли, человека, помог ему, а что из этого вышло? Что заработал у Остапа — все отдал, да еще и сверх того набросили… Теперь, Марта, такое время, что за твое доброе сердце с тебя и шкуру сдерут…

— Так то же вы брали в аренду, а мы с вами по доброму согласию. Да пусть только вздумают, я им все глаза выцарапаю!

«И выцарапает! — посматривал на молодицу Оксен. — Эта такая, что попадись ей под горячую руку — и внукам закажешь!.. Да и Ганжа не станет приставать, побоится лишних разговоров».

Однако он пока что не сказал Марте ничего определенного. За последние годы Оксен научился быть осторожным: семь раз отмерь, раз отрежь.

— Вы, Марта, зайдите завтра. Я посоветуюсь с сыновьями, а тогда уже и решим.

— Завтра так завтра, — соглашается Марта. — Только вы, Оксен, не бойтесь, я еще никого не подводила.

Повеселев, она поднялась, обвела взглядом хату: боже праведный, что тут творится! Не подметено, не убрано, все разбросано, навалено кучей, все плачет по хозяйской руке. У Марты так и зачесались руки, хотелось тут же взяться за веник, за тряпку, за щетку.

— Вот что я скажу, Оксен: я приду к вам завтра утром. Хотите вы этого или нет, а я наведу порядок в вашем доме.

«Вот как бывает: чужие люди жалеют, а свои отворачиваются. Эх, Таня, Таня, не побоялась ты бога! А бог все видит, ничего не забывает…»

Проводил Марту до самых ворот и, когда она вышла со двора, крикнул ей вслед:

— Подождите-ка, Марта!

Рысцой бросился в сад, нарвал в картуз зимних яблок (не падалиц, не червивых, срывал с веток, выбирал самые лучшие), понес молодухе.

— Подставляйте-ка подол! — Да и вытряхнул все до единого яблока. — Это вашим деткам гостинец!

Перед сном молился горячо и долго. Молил бога, чтобы он снова благосклонно отнесся к нему, недостойному, не отвернулся в тяжкую минуту. Лег в холодную осиротевшую постель и долго не мог уснуть: все думал о своей неверной жене. Ведь Марта, сама того не желая, разбередила еще не зажившую рану. Вот она и болит, и жжет, и сжимает за горло. «Чужие жены жалеют, а своя…»

И перед глазами Таня. В стареньком, поношенном платье, такая, какой он видел ее ежедневно.

Когда узнал о ее бегстве, решил: не поедет! Не будет просить, не будет кланяться, ушла — пусть уходит. Опомнится, да поздно будет! Верил: бог не простит ей греховного поступка, накажет за позор, за боль, за коварство. И тогда она сама придет на хутор, укрощенная, сломленная, падет в ноги: «Прости, муженек!» — «Бог простит, а я не обижаюсь на тебя, — ответит тогда он Тане и поднимет ее с земли. — Кто без греха, тот пусть бросит в тебя камень. Я же тебя, Таня, не осуждаю». Раздавленная, убитая его добротой, склонится Таня, не смея посмотреть на него, встретиться с ним глазами. И будет она до самой могилы терзаться из-за этого тяжелого проступка…

Вот какие приятные сердцу картины не раз виделись Оксену. Но от Тани ни слуху ни духу. Ушла и словно тут же выбросила из своей памяти и хутор и мужа. Две недели ждал жену Оксен, а на третьей не выдержал, запряг утром Мушку, сел в бричку.

— Тато, куда вы? — выбежал из хаты Иван.

— В Хороливку, — пряча от сына глаза, сказал Оксен.

— Мы же собирались нынче ехать на мельницу, хлеба ведь дома нет!

— Поедем завтра, я к вечеру вернусь. — Да щелк Мушку кнутом, словно хотел убежать от сына.

Всю дорогу думал о Тане. И чем ближе он подъезжал к Хороливке, тем больше волновался: не знал, что скажет жене, как встретятся. Как ее убедить, умолить вернуться домой? Ведь без нее ему и жизнь не жизнь.

«Если у тебя, Таня, осталась еще хоть капля жалости ко мне… Ну, в чем я провинился перед тобой? Ничего ведь не жалел для тебя… Ах, Таня, Таня, нет у тебя бога в сердце!..»

Дом Светличных встретил его освещенными окнами, новой штакетной изгородью: видно было, что люди тут жили не тужили. Оксену даже обидно стало из-за того, что тут все в таком опрятном виде; вспомнил свою запущенную хату. Остановился возле ворот, слез с брички, не как родственник, а чужой, пришелец, постучал в ворота.

Однако не Таня вышла встречать гостя. На крыльцо выбежала сестра. Узнала, ахнула, побежала к нему.

— Братец! Братец!..

Оксена прямо в сердце поразил этот оклик, знакомый с детства. С той поры, когда она стояла возле колодца озябшим журавликом, ожидая его ласки. И он тотчас простил и сестру, и Федька, и их бегство, забыл весь позор, который потом свалился на его голову. Простил, обнял, нежно провел рукой по склонившейся белокурой головке.

— Как вы, братец, подались! — сострадательно произнесла Олеся, глядя на Оксена полными радости и печали глазами.

— Отчего же мне, сестра, молодеть, — с горечью ответил Оксен. — Бросили меня, как старого пса. Кому он нужен… Отлаял свое…

Олеся и на свой счет приняла этот упрек, смутилась, опустила глаза.

— Дома… Таня? — спросил наконец Оксен.

— Дома, братец.

— Так, может, позовешь ее?

Олеся почему-то мнется, нерешительно посматривает на брата.

— Может, вы зайдете в дом? — наконец произносит она. — Я сейчас открою ворота.

— Не надо. Пусть Таня выйдет, она, если захочет, и ворота откроет…

Олеся смущенно переступала с ноги на ногу, а потом пошла в дом.

Таня долго не появлялась. У Оксена даже ноги заболели стоять, когда вдруг широко открылась дверь и вышел Федор.

— А-а, зятек дорогой! Что же ты стоишь, как засватанный?

Вот кому ни печали, ни слез! И годы не годы. Такой же, как и был, нисколько не изменился: румянец во всю щеку, веселая улыбка, блестящие зубы под шелковистыми усами. Подошел, широко открыл ворота, стал сбоку, как нарисованный: сатиновая сорочка чуть не треснет на груди, новые галифе из синей диагонали, черные блестящие хромовые сапоги, воронова крыла шевелюра, черные веселые глаза под еще более черными густыми бровями. А губы сочные, красные, так и бьют в глаза, так и просят поцелуя!

— Я к Тане… — начал было Оксен, но Федор разве даст тебе слово сказать!

— А мы что, не родственники?.. Ну, здоров, здоров, давай твою натруженную руку! — Да хлоп изо всей силы по ладони Оксена. Ну, ей-богу же, точно цыган на ярмарке, продающий коня.

Еще и обнял — дохнул на Оксена тем, после чего хорошему христианину всегда хочется закусить.

— Заходи, брат, заводи свою клячу!

Что Оксену оставалось делать? Не ссориться же ему с этим баламутом! Распряг Мушку, зашел в дом. Еще у порога снял картуз, поискал глазами иконы, но их не было. На их месте висел большой портрет какого-то бородатого мужчины, сердито смотревшего на него.

Оксену даже не по себе стало, он уж и не рад, что зашел, ему хотелось повернуться и выйти во двор, там подождать жену, так Федор не отходит от него, берет под руку и тащит к столу.

— А ну-ка, садись, дорогой гость! — И крикнул в полуоткрытую дверь соседней комнаты: — Мама, дайте-ка нам чего-нибудь перекусить! — А потом обращается к невидимой Олесе: — Жена, тащи сюда ту бутылку, которую вчера спрятала от меня!

«Командует, как у себя в милиции. Ох грехи наши, грехи! — украдкой крестится Оксен и садится к столу, словно под виселицу. — Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его!..»

Мать Тани принесла сковородку с яичницей. Она привычно стонала, трясла седой головой, шаркала опухшими, налитыми тяжелой водой ногами.

— Ох!.. Ох!.. Здравствуй, Оксен!

Тот быстро вскочил из-за стола, почтительно поцеловал набрякшую, посиневшую руку, справился о здоровье матушки.

— Какое уж там здоровье! Отвернулся от меня бог, не хочет принимать к себе… Охо-хо-хо!..

Да и пошлепала из комнаты. О Тане — ни слова.

Вошла раскрасневшаяся Олеся, ласково улыбнулась брату, поставила на стол литровую бутылку водки, две рюмки. И тоже ни слова о Тане! Словно ее тут и не было. Будто ее тут и не знают.

Оксен сидит тревожно-напряженный, прислушивается, ждет: вот-вот послышатся торопливые шаги жены — она ведь всегда ходила так, словно куда-то опаздывала, — смотрит то на одну дверь, то на вторую, а Федор уже наполняет рюмки.

— Твое здоровье, дружище!

— Так, может, ты и Олесе нальешь, — беспомощно озирается Оксен. — Да и… Таню позовите…

— Еще что выдумал — баб сюда звать, только харч переводить! — возразил Федор. — Да пей, не принюхивайся, она не отравлена!

Хочешь не хочешь, а пить надо.

По всему телу разлилось тепло, зашумело в голове, легкой дымкой тумана окутались окружающие вещи. А Федор уже наливал по второй, потому что кто после первой закусывает, того когда-то посылали овечий помет грызть.

Оксен уже не отказывался: знал, что ничего не поможет. Покорно выпил и вторую рюмку, схватил вилку, стал есть яичницу, выбирать подрумяненные кусочки сала. Больше смерти боялся опьянеть: что же он тогда будет делать, когда выйдет Таня. Но Таня не появлялась. Вместо нее Федор обнимал Оксена, склоняя к нему свое красное лицо.

— Послушай, братуха, что я тебе посоветую: плюнь ты на Таньку!

— Как это плюнуть? Что вы говорите, Федор?

— А вот так! — плюнул Федор на пол и растер сапогом. — Плюнь, разотри и забудь! Она не для тебя.

— Как это не для меня? — пробует Оксен освободиться из объятий Федора. — Если она мне богом дана…

— Эх, каким там богом! Разве жен бог дает? Черт, а не бог сватает их нам. Да и не такую тебе жену надо, Оксен. Ты «Декамерона» читал?

— Как не такую? — со стоном произнес Оксен. — Что вы, Федор, говорите!

— Есть такая умная книга «Де-ка-ме-рон», — продолжает свое Федор. — Считай, как Библия. Вот там написано, какая тебе жена нужна. Чтобы ночь с ней переспал, а утром прицепил хвост. — да в плуг. Ночью — жена, днем — кобыла…

— Свя-свят-свят! — испуганно крестится Оксен, услышав такие нечестивые слова.

— И не жди, и не надейся, она не выйдет к тебе. Так что забудь, мил человек, и дорожку к ней…

Только теперь понял Оксен, почему такой растерянной была Олеся, почему избегала встречаться с ним взглядом Танина мать. Жгучей отравой разлилась по телу выпитая водка, сдавила, скрутила так, что он не мог ни вздохнуть, ни застонать.

— Чего ты так побледнел? — даже испугался Федор. — Может, выпьешь воды? Олеся, подай-ка воды!

Оксен делает такой жест, словно отталкивает от себя невидимую кружку: бог с ней, с вашей водой! Спасибо, угостили… Так угостили, что свет стал не мил!

— Значит, не хочет выйти?

— Не хочет, браток…

Изо всех сил сдерживая слезы, навернувшиеся на глаза, обиженно спросил:

— Так, может, хоть Андрейка покажете? Хоть родного сына…

— Нет, браток, и Андрейка, — сокрушенно развел руками Светличный. — Как увидела тебя в окно, схватила ребенка на руки… Ты в одну дверь, а она — во вторую. Побежала куда-то в город, ищи теперь ветра в поле!

— Что же, спасибо и за это…

Оксен хочет подняться — отказывают ноги. То ли онемели, то ли водка ударила, только стали они словно деревянные: дрожат, подкашиваются в коленках, не хотят нести хозяина.

— А ты посиди, посиди, — уговаривает его Федор. — Вот выпьем еще по одной, посошок на дорогу. Да не убивайся по ней, ей-бо, женщины и понюшки табаку не стоят!.. Я бы не стал так горевать, если бы моя жена задумала меня бросить. Вывел бы ее за ворота, поддал бы под зад — катись к чертовой матери! Я себе лучшую найду!..

Оксен наконец собрался с силами, поднялся из-за стола. Поблагодарил за хлеб-соль, за прием.

— Братец, вы же приезжайте, не забывайте… Когда мы еще увидимся, братец? — тихо плачет Олеся.

«На том свете, сестра», — хотел было ответить Оксен, потому что знал — и ноги его больше не будет в этом доме. Но сдержался, дрожащими руками натягивая на голову картуз, ответил:

— Если бог даст, может, еще увидимся. Прощай, сестра…

Федор проводил Оксена за ворота, помахал ему вслед рукой. Только Оксен уже не видел этого прощального жеста, сел, отвернулся и не оглядывался до самого хутора.

А когда въехал во двор и увидел старшего сына, который в это время вышел из коровника, не выдержал — пожаловался, мигая набрякшими веками:

— Бросила нас мать, Иван.

Стоял сгорбленный, постаревший, даже как будто стал ниже ростом, ожидая утешения, ласкового слова сына. А Иван, оскорбленный за отца, полный сожаления к нему и лютой ненависти к мачехе, звонко ответил:

— Какая она нам мать! Жили без нее и будем жить! И вам, тато, не печалиться надо, а радоваться, что избавились от нее…

Не этого ожидал Оксен от своего сына, его слова не принесли ему утешения. Побрел в хату, пожаловался Алешке:

— Бросила нас мать, Алеша.

Алешка захлопал-захлопал светлыми ресницами, сочувственно посмотрел на отца: этот все сделает, чтобы утешить. И у Оксена немного отлегло от сердца. Положил руку на худые Алешкины плечи, сердечно сказал:

— Будем молить бога, чтобы смилостивился над нами…

И уже в кровати, в холодной одинокой постели, Оксен думал, что никогда не сможет простить жене этого дня. Никогда. До смерти…

Вот такие невеселые воспоминания вызвала Марта, не желая того. И Оксен долго не мог уснуть, стараясь унять неуемную обиду, которая не давала ему покоя, как злой и неугомонный ребенок.

Марта, как и обещала, пришла на следующий день утром, едва только солнце скупыми лучами осветило покрытые первой осенней изморозью траву и кусты. Постучала в ворота, весело позвала:

— Хозяин, откройте!

И вскоре ожила, озарилась светом хата Ивасюты, над трубой заклубился сизый дым, устремляясь к бледному небу. Изголодавшаяся печь с жадностью пожирала солому, гоготала, облизывая чугунки и горшки, а спустя некоторое время лишь довольно и сонно посапывала, медленно излучая приятное тепло. Теплый воздух ласковыми волнами разносился по хате, мелкими росинками оседал на стеклах, и солнечные лучи вспыхивали на окнах веселыми радугами. В хате стало тепло, уютно, — что значит женские руки!

Давно уже так не завтракали Ивасюты. Марта сварила такой кулеш, что за уши не оттянешь! Алешка только сопел, черпая ложкой вкусную, дымящуюся похлебку, и его худой затылок, казалось, светился от наслаждения. Вот только хлеб хоть на стол не подавай: невыпеченный, черствый, твердый, размачивай его или в ступе толки — толк один!

Но Марта собирается взяться и за это дело.

— Дядька Оксен, у вас мука есть? А закваска?.. Нарубите мне немного дров, я испеку свежего хлеба.

«Вишь, уже и командует!» — искоса поглядывает на молодицу Иван, но ничего не говорит.

А Марта, отправив после завтрака мужчин во двор, взялась наводить порядок в хате. Все повыносила, повытряхивала, развесила на кольях, подмела, помазала глиняный пол, вымыла засиженные мухами окна. И уже перед обедом быстро собралась домой.

— Надо и за своими малышами поухаживать.

— Да вы, Марта, хоть пообедайте с нами, — задерживал ее Оксен. — А то напекли, наварили, а сами и не попробуете!

— Некогда, Оксен, мои ждут! А вы уж вечером не мучьте корову, я прибегу и подою…

И махнула через леваду домой.

«Вот женщина! — растроганно смотрел Оксен ей вслед. — Такую бы Ивану! Если бы она была не молодицей, а девкой, можно было бы и сватов посылать. Что бедная… На что теперь богатство! Лишь бы не ленивая и здоровая, а то, что из бедного рода, может, и лучше: меньше глаза будут колоть да завидовать… А может, и в самом деле сосватать Ивана? Дети?.. Что дети?.. Старше его?.. Да разве у нее на лице написано, на сколько она старше? Вот только о ней плохие слухи ходят. С тем путалась, с тем жила… Да и на это можно закрыть глаза. Мария Магдалина вон какая блудница была! Только Иван не захочет!.. Бродит, выглядывает какую-то кралю. Я в его годы уже давно был женат. Покойный отец не спрашивали меня, воли не давали. Позвали, сказали: «Оденься по-праздничному, поедешь со сватами Варьку сватать!» Я и поехал. Попробовал бы я ослушаться! Хоть до этого и не видел Варьки, не знал, кто она и откуда… А этот не пойдет, не послушается… А пусть бы в то время попыталась убежать жена, как вот от меня сейчас! Боже, боже, или ты уже не видишь, что на свете творится?.. — И, испугавшись этого богохульного упрека, испуганно стал креститься: — Господи, прости! Помилуй мя, господи, ибо сам не ведаю, что говорю!..»

Марта не забыла прийти к ним и вечером. Пришла и на следующий день, и на третий. Ходила ежедневно. Варила еду, ухаживала за скотиной, а потом взялась белить хату, разукрасила печь яркими, пышными цветами, помазала завалинку красной охрой, еще и пообещала, что, если даст бог, дождется весны, посадит вокруг цветы: «Вот тогда уж, Оксен, и у вас будет как у людей!»

А потом собрала все белье, все заношенные до черноты сорочки и кальсоны, запыленные рушники и засаленные полотенца, что их уже, казалось, не вываришь, не отстираешь, да и потащила все это на берег реки, к чистой водичке, где встретили ее любопытные женские глаза.

— Марта! А Марта! Это твои сыновья уже так выросли, что длинные штаны носят?

— Длинный у тебя, Варька, язык! Смотри, чтобы тебе его не укоротили!

— Кто же это мне укоротит его? Не ты ли, случаем?

— А хотя бы и я!

— Ов-ва!

— Повакай, повакай! Вот как огрею вальком, сразу оцепенеешь!

А сорочки так и свистят у нее в руках, потому что разговор разговором, а работа работой. И валек, конечно, служит не для того, чтобы выбивать лишнее любопытство из женских голов. Хотя и следовало бы! Вот и мелькает он неистово в сильных руках Марты, бьет-выбивает штаны или сорочки, только брызги летят во все стороны!

— Марта, а правда, что ты к Ивасютам переходишь? — пробуют подъехать к Марте с другой стороны женщины.

— А почему бы ей и не перейти? — отвечает вместо Марты другая. — Люди они порядочные, богомольные и работящие.

— Вот только к кому?

— Как к кому?

— Да к старику, к Ивану или к Алешке? То ли ко всем вместе?

— Тьфу, бесстыжие! Побойтесь бога! — плюется та, что заступилась за Марту.

Смеются женщины, улыбается и Марта. Пусть болтают, ей не привыкать! «Перемывайте, любезные, мои косточки — белее будут! А вот если и в самом деле женю на себе хотя бы Ивана, то не одна из вас прикусит свой злой язык! Да и Василь еще поплачет по мне…»

Вот такими мыслями утешается Марта, не обращая внимания ни на какие пересуды. Ведь люди как люди, всегда тут как тут, когда надо осудить, охаять, покачать головой. А вот чтобы помочь, поддержать человека, когда тяжелым бревном навалится на него беда… Куда вы тогда убегаете, добрые соседушки, ласковые советники, щедрые на обещания? Каким ветром сдувает вас перед лицом страждущих? Так быстро сдувает, что хоть кричи, хоть голос надорви — никто не откликнется!.. Поэтому не лезьте в глаза Марты со своими советами, лицемерным сочувствием, она обойдется без вас.

Связывает белье в тяжелый узел, даже рядно трещит, — а ну-ка, кто из вас поднимет такой?

— Марта, помочь тебе?

— Спасибо, обойдусь сама! Это уж вы подсобляйте друг другу, коли такие немощные!

Схватила узел, взвалила его себе на спину и понесла, словно не чувствовала тяжести.

Женщины только рты разинули. Черт, а не молодица! Нет, везет-таки Ивасютам: что ни прибьется к их двору, все на руку!

Ивасюты и в самом деле были довольны Мартой.

— Сам бог послал нам ее! — расхваливал Оксен молодицу. — Не знаю, что бы мы без нее и делали…

И уже не колебался, пахать или не пахать ее поле. Дождались погожего дня и выехали на ниву Марты. И Марта, приготовив обед, несла его через все село, хвасталась каждому встречному:

— Несу вот своим пахарям обед, да боюсь, чтобы не опоздать, — пашут же с раннего утра!

— И хорошо, Марта, пашут?

— Пойдите посмотрите! Куда там этим недотепам…

— Каким это недотепам? — делают вид, что не понимают, хитрые крестьяне.

— Да тем, что в тозе!

Ганжа, когда услышал эти слова, даже потемнел: не ждал он подобного от Марты! Разве они не вспахали ей запущенное поле, не засеяли взятым у государства зерном, разве не сжали и не смолотили его? Забыла, как благодарила их всех? Эх, Марта, Марта! Сама лезешь в петлю… Вон Володька уже открыто называет ее подкулачницей, кулацкой подпевалой и требует от Ганжи лишить ее права голоса.

— А если вам, Василь, неудобно… так вы поезжайте куда-нибудь на день. В район или еще куда-то… А мы тут без вас все провернем. Вставим ей кольцо в губу, чтобы не рыла своим носом против Советской власти!..

— Слышишь, Марта?

— А идите вы ко всем чертям! — отвечает Марта тем, кто уговаривает ее. — Пускай своим женам вставляют! Отстаньте от меня, не приставайте ко мне, я как-нибудь сама справлюсь со своей судьбой!

— Смелая вы, Марта, женщина! — покачивал головой Оксен. — Не боитесь этих бесноватых!

— Пхи! Чего их бояться? Мне и сам черт теперь не страшен!

У Оксена душа уходила в пятки, когда она вспоминала о нечистом. «Прости ей, господи, она сама не ведает, что болтает!»

— Смотрите, Марта, чтобы они вам чего-нибудь худого не содеяли! — предостерегал он молодицу.

Про себя тайком думал: «А и в самом деле, чего ей бояться? Беднячка ведь. Муж погиб на войне… Что они ей сделают? Да ничего!..» И, повеселевший, благодарил бога за то, что послал им такую помощницу.

И можно было бы жить Оксену, не ропща на бога. Обрабатывать свою ниву, заниматься хозяйством, помогать Марте (мы — вам, вы — нам), а в воскресенье, после тяжелого труда, ездить в церковь, чтобы, вернувшись после богослужения, отдыхать у домашнего очага.

Женился бы Иван, а потом и Алешка, привели бы в дом работящих невесток, и, гляди, через год-два, перевалившись через высокий порог, выкатились бы во двор маленькие Ивасюты, все, как на подбор, в деда-прадеда, жадные к работе, цепко хватающиеся за жизнь.

Можно бы…

Только снова на чистом горизонте мрачными тучами собирались тревожные слухи и холодные, страшные тени подкрадывались через поля, со всех сторон окружая хутор.

Еще в начале лета каждый вечер вспыхивали сухие молнии. Не было ни туч, ни грома, а они вспыхивали у самой земли, беззвучные и зловещие. Замер в напряженной тишине хутор, а деревья, освещаемые этими вспышками, казались черными, словно обуглившимися.

Оксен выходил во двор и со страхом смотрел на происходящее: отродясь не видал такого! Испуганно крестился, молил бога заступиться и смилостивиться, а на горизонте все вспыхивало и вспыхивало, словно кто-то злой, упорный решил поджечь небо и все высекал огонь из гигантского кремня.

Утихли молнии — петухом закричала курица. Взлетела среди бела дня на плетень, захлопала крыльями, вытянула в сторону хаты шею, выкатив от напряжения бессмысленные глаза, таким дьявольским «кукареку» прокричала Оксену в ухо, что у него тотчас подкосились ноги, похолодела душа. Ловили эту курицу все вместе; теряя перья, отчаянно кудахча, металась она по широкому подворью, а за нею трое Ивасют. Наконец удалось загнать ее в глухой угол между кладовой и хлевом, накрыть пиджаком.

Иван схватил ее за голову, хотел оторвать, но Оксен не позволил: еще от матери слышал, что надо делать, чтобы прогнать беду, которую накликала эта вражья тварь.

Весь день пролежала связанная курица в кладовой под решетом, а перед вечером пришла бабка Горпина, приглашенная Мартой, вся в черном, глаза острые, рот узелком. Оксен увивался возле нее, не зная, куда ее усадить, чем угостить, но она отстранила его своей сухой рукой: не надо, не время! Стала посреди хаты, лицом к иконам, перекрестилась, широко осеняя свою грудь, низко поклонилась и сказала:

— Внесите курицу.

Курица ошалело билась в руках Ивана, хрипло вскрикивала, широко открывая клюв. Бабка Горпина взяла ее из рук Ивана, зачем-то подула в клюв, потом в перья. И птица тотчас утихла, только мигала красными, налитыми кровью глазами.

— Принесите топор!

Принесли топор. Тогда она охватила курицу за голову и лапы, растянула ее изо всех сил. Курица сдавленно крикнула, замахала крыльями, но старуха не обращала на это внимания: она измеряла ею расстояние от полки с посудой до икон, что-то тихо приговаривая.

Дошла до стены, хохлатка вся еще не умещалась — упиралась лапами. Тогда старуха отмерила ногтем, сколько было лишнего, приказала Оксену:

— Рубите!

Оксен ударил топором так, словно не курица, а беда лежала, распластавшись на скамье. Обезноженная птица дико крикнула, забилась, раздирая клюв, а старуха сказала:

— А теперь заройте на леваде, за огородом. Да поглубже закапывайте, чтобы не выбралась оттуда беда!

Иван выкопал такую яму, что сам с трудом из нее выкарабкался, бросил несчастную курицу на дно, швырнул туда отрубленные ноги, засыпал, еще и сапогами утоптал: пусть теперь попробует выбраться!

Но, видимо, не вся беда была закопана в этой яме: вдруг накануне жатвы треснула матица. Оксен проснулся посреди ночи: казалось, что где-то поблизости выстрелили из ружья. Полежал, прислушался — везде было тихо, даже пес не лаял, и Оксен, подумав, что это почудилось ему во сне, снова уснул.

Первым Алеша заметил беду:

— Тато, у нас матица треснула!

Обмерший Оксен рысцой побежал в хату. Глубокая, извилистая трещина протянулась из конца в конец матицы.

— И-и-и ты господи! — схватился за голову Оксен.

В тот день уже ничего не делали.

Оксен поехал в церковь, едва уговорил утомленного батюшку приехать и окропить хату святой водой. И хотя батюшка хорошо покропил святой водой, отслужил молебен, но Оксен все равно потерял покой, треснувшая матица торчала над ним и днем и ночью.

А тут еще заехал к нему давний знакомый Евсей Евдокименко — зажиточный хозяин из далекого хутора, а по-нынешнему тоже кулак. Познакомились они у покойного отца Виталия еще перед революцией, неоднократно встречались потом возле церкви, беседовали об урожае, о погоде, о ценах на хлеб, но ни Оксен у Евсея не был, ни Евсей у Оксена, хотя каждый раз приглашали друг друга в гости. Видимо, припекло Евсею, что вспомнил и прикатил к нему.

Гость был на голову выше хозяина, худой, костлявый, а на лице словно черти горох молотили: еще парнем заразился где-то оспой, и она изуродовала все его лицо. Позже, когда женился и выделился на хутор, налетел на него посреди поля вихрь и засыпал песком глаза. С тех пор не расставался с платком: жгло глаза, вечно они слезились, а после сна слипались так, что трудно было их открыть. Десять лет собирается к врачу, да все не выберет времени.

Вот и сейчас сидит за столом, вытирает грязной тряпкой глаза, мигает красными, опухшими веками.

— У вас, Оксен, видать, еще тихо и мирно. А у нас уже жмут, что ребра трещат!

На столе недопитая водка, сало, лук, пирожки с картошкой и сметана в глубокой миске: слава богу, было чем угостить человека, обо всем позаботилась Марта.

— Да где там мирно! — возражает Оксен. — Попробовали бы, Евсей, этого мира, не то запели бы!

— Эх, не грешите, Оксен, не грешите! — настаивает на своем Евсей. — У вас в сельсовете люди как люди, а у нас совсем взбесились, хорошему хозяину вздохнуть не дают. Так уже душат, так душат, что хоть с высокого берега да в реку… Недавно приехал из района секретарь сельсовета, привез кучу облигаций, бросил их на стол председателю: «Чтобы до завтрашнего дня все роздали!» Так председатель что? Думаете, разложил на всех крестьян поровну? Держите карман пошире! Составили списки из тех, кто позажиточнее, наметили, сколько дать каждому этих проклятых облигаций. И пошла катавасия в селе.

— А что вы, Евсей, от них хотите? Вы бы хотели, чтобы пес блины пек, — он их тестом съест…

— Псы, настоящие псы! — вытирает глаза Евсей. — Все рвут, все кусают, еще и огрызаться не смей. Если что — сразу: «Молчи, а то предадим суду!» Все ходит да ищет сучка в камыше: кого бы еще кулаком сделать? А если сделают, пиши пропало! Так тебя налогами прижмут, что ты даже ахнуть не сумеешь…

Оксен с сочувствием слушает гостя. То же самое и у него. Посеял в прошлом году у себя и на арендованной земле, урожай был неплохой, можно было бы жить и бога хвалить. Сдал честь честью весь налог, который причитался по закону. Но не успел отвезти последний мешок, как снова зовут в сельсовет: «Тебе еще двести пудов сдать придется…» Оксен кричать: «Так я же сдал, вот квитанция!» Но Ганжа даже глядеть не захотел на них. «Чего ты мне тычешь в глаза, не слепой! Об этом хлебе мы знаем, а теперь еще двести пудов вывези!» Стиснув зубы, наполнил мешки и снова отвез. Сдал. Оторвал от сердца. Осталось только-только до нового урожая дожить и на посев. А из сельсовета еще и угрожают: «Не вздумай сократить посевную площадь — проверим!» Дожился: не волен уже и сеять, что тебе надо и сколько надо. Уже и полю своему не рад.

«Охо-хо-хо! Нет правды на свете, да уж, очевидно, и не будет!» Но все же он пробует утешить гостя. Не так для него, как для себя самого произносит утешительные слова:

— Да не очень печальтесь, Евсей, может быть, как-нибудь переживем это лихолетье!

— Да, держите карман шире! — возразил Евсей. — Так они и дадут вам пережить! Не к этому идет, Оксен.

— К чему же?

— Вы что, газет не читаете?

— Некогда мне их читать.

— Вот и зря. А там, Оксен, все про нас наперед наворожено: будут ликвидировать как класс!

— Как ликвидировать? — Душа стынет у Оксена.

— Как класс! Придут, придушат и зарывать не станут. А добро все разберут.

— Так, может, это неправда?

— Где же неправда, когда каждая газета только об этом и лает с пеной у рта! Говорили когда-то про конец света и про Страшный суд, вот он и подходит для нас. Только не бог будет судить нас… Неспроста в этом году люди видели луговых мотыльков, а у них на крылышках «б» и «з» написано.

— Почему это «б» и «з»?

— Да, «б» и «з»: бога забыли.

Оксен испуганно крестится, по привычке поднимает вверх глаза и видит треснувшую матицу. И вдруг он неожиданно вспоминает другую трещину: в пне вербы, в которую его разъяренный отец вставлял руки Василя. А теперь, видимо, его очередь пришла, придет Ганжа со своими помощниками и уже не руки — голову Оксена всунет в эту трещину на потолке да и выбьет невидимый клин!..

А Евсей все гнет свое:

— Куда же нам, Оксен, деваться, у кого защиты просить, ежели уже и богу нет тут места? И его уже комсомольцы хватают за бороду и тащат с неба. Вот на эту пасху… Вы не были, Оксен, в нашей церкви?.. Вот и хорошо, что не были… Подогнали к самой церкви свой трактор, почти к паперти, так что ни войти, ни выйти, да и давай тарахтеть до самого утра. Так я спрашиваю вас, что это уж было за богослужение?..

— Боже, боже! — ужасается Оксен. — И не накажет их господь бог!

— Накажет, дождетесь!.. Что-то господь бог на старости лет словно впал в детство, слуг своих верных карает!

— Не богохульствуйте, Евсей! — сурово предостерег Оксен. — Откуда нам, неразумным, знать, что у бога на душе? Вспомните Содом и Гоморру: бог сколько терпел, пока наказал нечестивцев?

— Бог-то может терпеть, но нам уже невмоготу, — возразил Евсей. — Вон конь какой уже толстокожий, но и того надо бить и меру знать… Нет, Оксен, вы как хотите, но я уже по горло сыт всем этим! — Провел он по шее ладонью.

— И что же вы, Евсей, решили?

— Решил уехать на Херсонщину. Прочитал я в газетах, что там кулаками считают тех, у кого больше пятидесяти десятин земли. А у меня было всего сорок три. Вот и выйду я там из кулацкого сословия…

— У вас там есть знакомые или родственники?

— Какие там знакомые! — махнул рукой Евсей. — Если бы у меня там были знакомые, тотчас бы отправился туда со всей семьей. А так сначала поеду один, разузнаю, что и к чему, может, сразу и пристроюсь да и перетащу своих потихоньку… Может, и вы поедете со мной, Оксен? Вдвоем оно как-то веселее…

— Зачем же мне туда ехать, если я и там кулаком буду? — грустно отвечает Оксен.

— Да кто там будет спрашивать! Рассказывал мне один человек, что там и сейчас необрабатываемой земли море! Зарастает бурьяном, скучает по землепашцу. Вы думаете, очень будут доискиваться, кто вы и что вы? Лишь бы согласились обрабатывать эту землю… Да они рады будут вам! Их тоже по головке не гладят, что земля, как яловая корова, зря гуляет!

«Да и не спрашивали бы», — соглашается с гостем Оксен. И на миг перед ним возникает соблазнительная картина. Он уже на Херсонщине, и никто о нем ничего не знает. Пашет с сыновьями свое поле, забыв, что такое страх, бессонные, полные тревожного беспокойства, горьких раздумий ночи… Но видение, вспыхнув на миг, тотчас исчезает: Оксен всем сердцем чувствует, что никогда не решится оставить свой хутор. Даже если допустит господь и придут его выгонять, то и тогда не смогут выкорчевать всего Оксена: не год и не два будут стонать по нем постройки и деревья, как и он будет истекать кровью, тоскуя по ним.

— Нет, Евсей, я не поеду.

— Надеетесь, что все обойдется? Нет, не надейтесь! Раз уж начали — не остановятся, пока не доведут свое дело до конца. Поверьте мне, Оксен. Вспомните мои слова, но будет поздно…

— Что же, коли на то воля божья… — покорно вздыхает Оксен. — Все мы под ним ходим, как он рассудит, так оно и будет.

— Так-то так. Только и бог не поможет, если сам оплошаешь…

— Давайте уже ложиться спать, — оборвал Оксен неприятный разговор. — Вам же, наверно, рано вставать, путь ведь не близкий…

Гость сразу же уснул, высвистывал носом, словно играл на глиняном петушке. Оксен же долго не мог уснуть. Лежал неподвижно, скованный свинцовой безысходностью. И так беда, и так горе, куда ни кинь — всюду клин. Заклинили его последние события — не выкрутиться, не освободиться, разве только оставить в расщелине руки и голову. И не знает Оксен, что ждет его завтра, с какой стороны надо остерегаться новой напасти.

На полях созревают хлеба, но не радуют они его сердце.

Ходил в поле, разминал колосья, катал на ладони тяжелые золотистые зерна, спрашивал, куда они потекут из-под молотилки — в собственные закрома или в подставленную рабоче-крестьянскую пригоршню, такую глубокую и широкую, что, сколько ни сыпь в нее, все равно не наполнишь до краев!

Плодятся в кошарах, в хлевах овцы и свиньи — кому они достанутся? На них тоже наложена длинная лапа — уже ни продай, ни зарежь, не получив разрешения сельсовета. Ганжа ночи не спит — все заботится о пролетарской глотке! А то, что у тебя, Оксен, тоже есть рот и он тоже требует еды, Ганжу не волнует.

Евсей уехал, безысходность осталась.

И треснувшая матица в хате.

В это лето Ивасюты убирали урожай без особой радости: их обложили таким налогом, что, если выполнишь, вряд ли что и на посев останется.

— Да что же вы, люди добрые, делаете? — горевал в сельсовете Оксен. — Это вы совсем разорить меня хотите.

Вот тогда-то и пожалел Оксен, что не послушался Евсея и не уехал с ним на Херсонщину. Вышел из сельсовета, пошатываясь, как пьяный, ударил в сердцах картузом по утоптанной земле.

— Поднимите, дядька, картуз, пригодится! — бросил кто-то за спиной.

Даже не оглянулся.

Два дня сидел в хате, не выходя во двор. Уже Иван говорил, что пора косить, а то перестоит зерно, и Марта подходила, ласково спрашивала, что готовить косарям.

— Отстаньте от меня, пускай уж те косят!

Только на третий день после посещения сельсовета отошел немного — в обед вынес бабку, сел клепать косу. Пела, вызванивала сталь, и когда-то это была самая сладчайшая музыка для Оксена: под эти звуки он родился, рос и с ними собирался в могилу сойти, когда придет его час. Но теперь даже она не приносила утешения. «Все заберут!.. Все! Все! Все!..» — злорадно звенела коса. И Оксен не выдержал, бросил молоток, сказал Ивану:

— Доклепай уж, сынок, ты.

Пошел в конюшню подсыпать кобыле овса. И когда Мушка, узнав хозяина, ласково дохнула ему в лицо, доверчиво положив ему на плечо тяжелую голову, большими влажными глазами преданно посмотрела в самую душу, Оксен заплакал. И эти тяжелые слезы не принесли ему облегчения: капали жгучие на щеки, серной накипью оседали на сердце. Чесал кобылу за ухом, водил ладонью по теплой, бархатной коже, и Мушка, моргая глазом, благодарно вздыхала, осторожно переступала с ноги на ногу, так осторожно и тихо, что хозяин и не замечал этого.

«Что же, — сказал сам себе спустя некоторое время Оксен, — видно, так угодно богу. Хотя я и не знаю, чем так тяжко согрешил перед ним… Только побыли в дураках, хватит!»

Хлеба всего он сдавать не будет, как бы ни бесился Ганжа. Отвезет столько, сколько и в прошлом году, а остальное спрячет.

Марта нисколько не удивилась, когда Оксен осторожно намекнул ей об этом.

— Да, господи, везите, хоть и тысячу пудов!

— Тысячу не тысячу, а пудиков сто, если не возражаете, пусть перезимует в вашем амбаре. Только, Марта, смотрите — никому ни звука, а то вам и мне достанется, в тюрьму посадят!..

— Да что я, себе враг! — обиделась Марта. — Только вы, Оксен, привезите так, чтобы никто не видел. Ведь знаете, какие люди, в ложке воды готовы утопить человека!

Тут уж Оксена учить не надо: сам знает, на что идет. Так вы, Марта, будьте спокойны, он, Оксен, еще никого не подводил!

Дождались темной облачной ночи, нагрузили на подводу шестипудовые мешки, тихонько двинулись со двора. Иван правил кобылой, Оксен примостился сзади.

— Сами у себя крадем! — отозвался посреди дороги Иван, но Оксен испуганно зашипел на него:

— Замолчи!

Ему послышалось, что кто-то разговаривает, приближаясь к ним.

Остановились. Прислушались. Так и есть. Впереди кто-то кашлянул, блеснул огоньком, — яркой точкой прожигая темноту, загорелась цигарка.

— Заворачивай! — простонал Оксен сыну в спину.

Иван молча потянул за вожжи вправо, ударил кнутом Мушку, и кобыла, фыркнув от неожиданности, понеслась в степь по стерне. Свиными тушами подскакивали мешки, трещали оси, грохотали колеса, а со стороны дороги доносились настороженные окрики:

— Кто там?

Остановились, отъехав добрую версту. Тяжело дышала, даже храпела Мушка, вытирал пот со лба Иван, шептал молитву Оксен. Затаив дыхание прислушивались к тишине: не преследует ли кто их? Но ничего не было слышно. Слава богу, убежали!

— Поворачивай, сынок, домой, — сказал перепуганный насмерть Оксен. — Видно, не хочет бог, чтобы у нас хлеб остался!

Но Иван не согласился: столько возились, полдороги, можно сказать, проехали — и вот на́ тебе, поворачивай!

— А если они поджидают нас там?

— Сейчас узнаю.

Иван соскочил с подводы, зашелестел по стерне и скрылся в темноте. Долго его не было. Оксен уже начал беспокоиться, как снова зашелестела стерня, выплыла темная фигура.

— Иван, ты?

— А то кто же?

— Где ты пропадал?

— Прошелся до самой хаты Марты: проверял, не подстерегают ли.

— Ну и что?

— Да видите, живой!

Оксен уже не обращал внимания на грубость сына, рад, что миновала опасность. Иван же вскочил на подводу и, не спрашивая отца, свернул в село.

Все обошлось благополучно, не пропали горячие молитвы Оксена. Предупрежденная Иваном, Марта встретила их возле ворот, проводила до амбара. Там уже мигала прилепленная к закрому свеча.

— Ссыпайте сюда.

Иван уже взялся развязывать мешки, но Оксен своевременно спохватился: как же они весной отличат свое зерно, если смешают его с зерном Марты?

— Бросай, Иван, в мешках, а сверху уже, Марта, засыплем вашим.

— По мне, пускай будет и так, — согласилась Марта.

Возвращались домой порожняком, и легко было на душе у Оксена, словно не с подводы, а с собственного сердца сбросил эти шестипудовые мешки.

Сотню пудов спрятали у себя дома. Иван предлагал выкопать яму в поле, но Оксен не согласился: наслушался о том, как ходят со щупами, просверливают в решето землю. Долго ходил и искал хранилище, наконец нашел. За сараем стоял старый хлев. В нем давно осыпались стены, истлела на кровле солома, и хлев стоял как нищий. Оксен все время собирался разобрать его, но руки не доходили, а теперь, вишь, пригодился.

На следующий день Оксен послал Алешку на дорогу следить, чтобы никто не нагрянул неожиданно. Сам же со старшим сыном принялся переносить в хлев полные мешки зерна, высыпать его, разравнивать, прикрывать сверху прелой соломой: пусть кто-нибудь попробует догадаться, что там спрятано зерно! Полежит до первых морозов, а когда все утихомирится, найдут для него более укромное местечко.

Отвез на ссыпной пункт на пятьдесят пудов меньше, чем в прошлом году. Зашел в сельсовет, положил на стол квитанции.

— Вот, как видите, все сдал, ото рта оторвал, на посев, считайте, не осталось.

Ганжа просмотрел квитанции, недоверчиво взглянул на Оксена:

— А если найдем?

— Воля ваша, ищите…

— Если найдем, что тогда скажешь, Оксен?

«Неужели кто-нибудь подсмотрел?» — бросило в холод Оксена. Но он тут же успокоился: не могло этого быть, Алешка не сводил глаз с дороги!

— Так, может, подумаешь да еще привезешь? — по-своему расценил его молчание Ганжа.

— Нечего мне довозить. Коли уж не верите… Зря, видать, старался…

— Смотри, Оксен! Найдем — пощады тогда не проси!

«Изыди, сатана, сгинь! — по пути домой вспоминает разговор Оксен. — И родится же такой басурман на свет божий!.. Лучше бы тогда отец совсем убил его — судили бы уж заодно… Господи, прости меня, грешного, что пожелал смерти ближнему! Только какой же он ближний? Еретик, слуга сатаны, нечестивый плевел на божьей ниве. А вот никто не вырвал — ни отец, ни Гайдук. Неужели и в этом твоя святая воля, господи?..»

Пришел домой, приказал сыновьям:

— Смотрите же мне, придут, будут спрашивать — боже вас сохрани проговориться! Сразу в Сибирь запроторят!

Марту тоже предупредил:

— Вы же, Марта, если у вас найдут этот хлеб, скажите, что он ваш.

А у бога неотступно просил: «Господи, защити, когда придут! Отведи их руки, ослепи им глаза, не допусти до погибели! Помилуй раба твоего верного, всеблагий и всемилостивый!..»

Прожженная молитвами, пропитанная шепотом, уплывала в неизвестность ночь. Поглощала страстные просьбы Оксена, его полные надежд взгляды, глубокие поклоны, искренние крестные знамения и уносила их из хаты. Поднимала на черных крыльях вверх, к звездам, к небесной тверди, к далекому богу. Многие Оксены одновременно бьют миллионы поклонов, нашептывают самые горячие молитвы. И не сливается ли этот шепот в глухой, неразборчивый шум, в котором не только фразы, но и единого слова не разобрать? И не дремлет ли сладко убаюканный этим шепотом старенький уже бог? Иначе чем же еще можно объяснить, Оксен, что он не отвел руку, не ослепил глаза, не повернул лихих гостей от ворот твоего двора?

Надолго, на всю жизнь, запомнит Оксен этот день…

Еще с вечера землю окутал едкий холодный туман, пронизывал до костей, бросал в дрожь. И ранний, преждевременный морозец хорошо поработал ночью: придавил травы, густо побелил изморозью деревья, прихватив еще совсем зеленые листья. Оксен вышел утром во двор и замер: увядшие за ночь листья с тихим шелестом падали на землю, ложились вверх изуродованными ладонями, словно все еще умоляли дать хоть немного тепла, хоть капельку солнечного света. Не было ни ветра, ни малейшего движения воздуха, а листья опадали и опадали, срываясь с вершин. И уже настоящий ливень, темно-зеленый печальный водопад лился на землю. Деревья оголялись на глазах; только одинокие листья изо всех сил цеплялись за ветки, стараясь удержаться до восхода солнца.

Особенно тронула Оксена молодая осина: сбросила покорно зеленую сорочку, разостлала ее у своих ног и стоит гола-голехонька, дрожит своим худым телом на морозе…

Этот глухой шорох, беспрерывный шелест преследовал Оксена и тогда, когда он вернулся в хату. Даже еда пахла ему увядшими листьями, и Оксен поболтал-поболтал ложкой, хлебнул раз-второй да и вышел из-за стола.

Непрошеные гости пожаловали прямо с утра. Пришла целая комиссия: Владимир Твердохлеб, Иван Приходько, Петро Нешерет и Протасий Некованый. Все со щупами — длинными железными прутьями с трубочками на конце, чтобы можно было найти в земле зерно.

— А ну-ка, уберите своего пса! — вместо «здравствуйте» приказал Володя. — А то застрелю!

Оксен затащил собаку в будку, заложил ее доской, но она не унималась, откликаясь из будки обиженно и злобно. Под лай собаки и происходил дальнейший разговор.

— Откройте амбары!

Володя — сама решимость, непоколебимость. Надел юнгштурмовку, еще и пистолет нацепил, — какой-то чужой, совсем не сельский.

— Да не вздумайте препятствовать!

Оксен идет за ключом, предостерегающе бросает сыну:

— Иван, смотри мне! Не вздумай ссориться!

Потому что глаза у Ивана так и мечут молнии. Он ничего не ответил отцу, вышел за ним, пряча руки в карманы; пальцы хрустнули — сжались в кулаки.

Оксен открывал пудовые замки — руки не слушались, не поворачивались ключи. Злобно визжали заржавевшие дуги, изо всех сил цеплялись за скобы. Открывал тяжелые, из дубовых досок, двери, разгонял светом устоявшуюся темноту, пропахшую прелым зерном, кожаной сбруей, сухой пылью и мышиным пометом. Показывал закрома, еще недавно полные до краев, а теперь почти пустые: зерна того воробьям на один раз поклевать.

— Вот, как видите. Не знаю, дотянем ли до нового хлеба…

— А где на посев? — строго спрашивает Володя: его не разжалобишь, ему наплевать на классово чуждую кулацкую слезу!

— На посев — вон в том закроме, — ведет Оксен в самый дальний угол. — Засыпали фунт в фунт, лишь бы только хватило посеять.

— Давайте весы! — командует Володя. — И мешки!

— Будете забирать? — тихо спрашивает Оксен, у него дрожат губы, нервно подергиваются веки.

— Нет, вам оставим, чтобы спрятали да сгноили! — насмешливо ответил Володя.

— Кто же его будет гноить?

Тут в разговор вмешивается Иван Приходько. Он все время стоял в стороне и прислушивался, а тут не выдержал:

— Да чего вы печалитесь, Оксен! Отвезем в общественный гамазей — в большей сохранности будет. А весной заберете обратно…

Оксен принес мешки, бросил Володе под ноги: нате, подавитесь! Отвернулся, не смотрит, как члены комиссии наполняют мешки зерном, взвешивают и перевешивают…

Потом принялись искать спрятанное, обыскали все закоулки, перевернули все вверх дном; несколько раз проходили и мимо хлева, и тогда у Оксена замирало сердце. Володя, злившийся, что ничего не нашли, пробил топором даже печь, всунул туда голову, но, кроме сажи, ничего там не увидел; фыркал, как взбесившийся кот, вытирая лицо.

Обыскав всюду, где только могли, начали сверлить землю во дворе, на огороде. Петро Нешерет едва прикасался к земле, лишь бы не сказали, что саботирует. Иван Приходько тоже не очень старался: погрузит щуп, повертит, а тогда вытащит и долго принюхивается, чем оно пахнет. И все языком, словно помелом:

— А ну-ка, вот тут давайте попробуем, тут земля будто мягче. Или, может, вон там, возле амбара? Как вы скажете, Оксен?..

Протасий же старался за всех: загонял свой щуп с таким усердием, точно собирался насквозь просверлить землю, нанизать, как яблоки, и унести с собой.

Володя же носился как шальной. Даже взмок, запыхался, однако все не унимался: видимо, решил лечь костьми, а все же докопаться до кулацкого хлеба. А следом за ним тенью ходил Иван. Не сводил с него глаз, сжимал в карманах свинцовые кулаки.

— Ты чего ходишь за мной? — сурово спросил Володя.

— Понравился, вот и хожу, — оскалил в недоброй ухмылке свои крепкие, как у деда, зубы Иван. — А что, уже и ходить нельзя?

— За мной — нельзя!

— Ой-ой-ой, какая цаца!

Володя вспыхнул, сжал изо всей силы щуп, но вернулся, пошел в клуню. Иван — следом.

Огромная клуня пронизана острыми солнечными лучами-копьями. Когда-то тут дрались возле веялки Оксен и Василь, рвали друг другу сорочки, чуть ли не грызлись зубами. Теперь на этом же самом месте Володя и Иван. С такой же жгучей ненавистью, которая не погаснет, пока будут жить на свете.

— И тут будешь искать? — насмешливо спрашивает Иван: он явно провоцирует Володю на стычку.

— Тебя не буду спрашивать! — сердито ответил Володя и опустил щуп, пытаясь загнать его в землю.

— А ты нажми крепче! — уже открыто насмехается Иван. — Видать, мало каши съел. Или Марийка доконала?

Володя молчит. Что есть силы стискивает зубы и молчит. Не дождется от него кулацкий сынок ни единого слова. Много чести! Ходит по овину, ковыряет твердую землю, ищет, где мягче. И всем своим существом чувствует присутствие Ивана.

Попробовал в одном углу, перешел во второй, воткнул щуп, и тут его словно в грудь толкнули: оглянись! Повернул голову — в нескольких шагах от него стоит Иван, хищно подался вперед, сжимая в руке тяжелый железный прут-занозу. Володя бросил щуп — и за кобуру.

Какое-то время стояли они молча, часто дыша, наблюдая друг за другом. Потом на лице Ивана появилась кривая усмешка. Он расслабил тело, с наигранной небрежностью повертел прут, отбросил его, повернулся и ушел. Только тогда Володя вложил пистолет в кобуру.

Комиссия так бы ни с чем и ушла, если бы не Протасий, а вернее, нечистая сила, которая втолкнула его в старый хлев. Нормальный человек стал бы ковырять пол, а Протасий попер щупом в небо: он вонзил его в потолок и стал буравить, пока не пробуравил насквозь. А когда выдернул щуп, оттуда золотистой струйкой полилась пшеница.

Вышел из хлева, неся перед собой полную горсть зерна, глуповато улыбаясь, произнес:

— Пшеница…

— Где нашли? — бросился к нему Володя.

— Да вон там! Так и журчит…

У Оксена потемнело в глазах. Перед ним замелькали тюремные решетки, в лицо ударила тюремная сырость. Уже не сознавая, что делает, упал на колени, пополз к Володе, утаптывая спорыш:

— Сыночек, родной, прости! Нечистый попутал!..

Поворачивался к мужикам, протягивал умоляюще руки:

— Люди добрые, смилуйтесь! Все отвезу, все… оставьте только душу на покаяние!..

Протасий, ошеломленный, разжал ладонь — зерно посыпалось на землю. Нешерет замигал-замигал глазами — сам вот-вот заплачет. А Володя звенящим от ненависти голосом:

— Поздно, дядька, каяться начали! Раньше надо было!..

Иван первым пришел в себя. Подхватил под мышки сломленного отца.

— Тато, встаньте! Слышите, встаньте!.. Кому кланяетесь?..

Окрик сына наконец приводит Оксена в чувство. Он поднимается, отряхивает с колен землю, долго отряхивает, лишь бы не встречаться взглядом с людьми, с сыновьями, ставшими свидетелями его позора. Потом идет в хату, сгорбленный, равнодушный ко всему. В открытое окно слышал сердитый голос Ивана, ругавшегося с Володей, — он отказывался везти зерно, — робкий голосок Нешерета, который пробовал помирить их, потом неразборчивый крик всех вместе и однообразный, настойчивый лай собаки.

Спустя некоторое время голоса утихли. Раздался лишь сердитый возглас Ивана: «Но, будь ты проклята!» Затарахтели колеса — Оксен даже не повернулся к окну.

В хату зашел Алешка. Постоял робко возле двери, тихонько произнес:

— А Иван повез зерно в село, — и посмотрел на отца, словно спрашивал, что же дальше делать.

Оксен ни слова не ответил ему.

Возвратился Иван. Кричал на Мушку, распрягал ее, бил по морде, сгоняя на ней злость. Оксен сидел словно чужой. А когда Иван ввалился в хату и с яростью швырнул на скамью картуз, Оксен даже не посмотрел на него. Даже тогда, когда Иван, не выдержав, с упреком бросил отцу:

— Говорил же, закопаем в поле. Пусть бы попробовали все перерыть. Так не послушали меня…

Ужинали молча. Ужин скорее был похож на поминки; не развеселила их даже Марта, которая прибежала к ним, как только услышала, что у Ивасют нашли зерно.

— Да не печальтесь, дядько Оксен, как-то все обойдется. Свет не без добрых людей!

Оксен кивал головой, а перед его взором ужасным видением, проклятым чудовищем выплывало узкое решетчатое окно под самым потолком и клочок полинявшего неба.

На следующий день, как раз перед обедом, прибежал исполнитель:

— Немедленно идите в сельсовет!

«Вот оно!» — вздрогнул Оксен. Поднял страдальческие, помертвевшие глаза на исполнителя:

— Передай — сейчас приду.

Исполнитель ушел, а Оксен стал собираться, не в сельсовет — в тюрьму. Побрился, надел чистое белье, положил в котомку кусок сала, буханку хлеба, попрощался с сыновьями. Вышел во двор, какой-то уже словно не от мира сего, опустился на колени, поцеловал густой холодный спорыш. И ушел со двора, все время оглядываясь на хутор, потому что не знал, когда ему снова удастся увидеть его.

Возле сельсовета сидели незнакомые люди: кто перекусывал, кто дремал, пригретый солнышком. Возле них милиционер в длинной, до пят, шинели, с наганом и саблей на боку вешал сумку с овсом лошади на морду. Подавляя неприятное чувство озноба, овладевшее им, Оксен снял шапку, почтительно поклонился милиционеру и бочком-бочком прошмыгнул мимо него в сельсовет.

Ганжа сидел за столом, что-то писал. Скрипел ржавым пером, тыча раз за разом в чернильницу. Порой вместо чернил вытягивал какие-то клочья, тогда сердито махал ручкой, кричал:

— Дед, сколько раз я говорил вам — доливайте чернила!

В двери показывалась бородатая голова деда Хлипавки, виновато моргавшего старческими выцветшими глазами.

— Да я доливаю, а оно усыхаеть. Никак, Василек, не докумекаю: то ли чернило такое, то ли чернильница такая… видать, что чернило. Хотя оно и городское, но из бузины все-таки лучше…

Василь недовольно махал на старика рукой: мол, не мешайте! И снова продолжал скрипеть пером.

— Здравствуйте! — Снял шапку Оксен. — Звали?

Ганжа поднял голову, посмотрел на Оксена. И не было в этом взгляде привычной, годами разжигаемой ненависти, а только равнодушие. Так, словно Оксен уже умер, превратился в прах, в ничто и Ганжа успел вычеркнуть его из памяти.

— Звал, — сухим, официальным тоном сказал. Заметил котомку, иронически улыбнулся. — А ты, я вижу, догадливый. Садись посиди, пока я допишу…

— Спасибо! — обиженно благодарит Оксен. — Я уж, Василь, постою… В тюрьме еще насижусь…

А в голове промелькнула робкая мысль: а вдруг возразит? Удивится, воскликнет: «Что ты мелешь, Оксен? Какая тюрьма?..»

— Что же, тебе виднее, — убивает Ганжа последнюю надежду. — Хотя в ногах, как говорят, правды нет.

И снова скрип-скрип пером. Маленькое перо, сломать его — раз плюнуть, а смотри какую страшную власть имеет над человеком! И Оксен как завороженный следит за ним, боится и вздохнуть, только облизывает пересохшие губы.

Но вот Ганжа закончил писать. Положил ручку, прочитал, морща лоб. Вытащил из стола печать, подул на нее, прижал к исписанному листу бумаги, крикнул:

— Дедушка, позовите милиционера!

Наклоняя голову, вошел милиционер.

— Вот вам, товарищ, бумаги. Можете брать.

Милиционер не спеша просмотрел написанное, достал из-за пазухи большой пузатый конверт, аккуратно вложил туда бумаги, спрятал в боковой карман и только тогда посмотрел на Оксена, подняв редкие рыжеватые брови на усеянном веснушками лице.

— Один?

— Хватит тебе и одного, — скупо улыбнулся Ганжа.

…К вечеру набрал милиционер еще два десятка твердосдатчиков. С непривычки они нарушали строй колонны, сбивались в овечий гурт, двигались, наступая друг другу на пятки, и милиционер даже охрип от ругани.

Ночевали в селе, до районного центра не успели добраться. Сельсовет выделил клуню — милиционер стоял у широких ворот, пропускал по одному.

Оксен шел последним, и милиционер остановил его, строго спросил:

— Фамилия?

— Ивасюта.

— Так вот, Ивасюта, назначаю тебя старшим. Следи, чтобы был мне порядок и все такое прочее. И чтобы никто не сбежал — головой отвечаешь за каждого! Понял?

— Понял, — с трудом выдавил из себя Оксен, подавленный новой напастью.

Для поощрения или, может быть, в знак одобрения милиционер слегка толкнул Оксена в спину, и тот оказался в клуне. Сзади заскрипели двери, загремел засов, густой мрак окутал клуню. И в этом мраке шуршали, словно мыши, задержанные, устраиваясь на ночлег, развязывая котомки, шепотом молились и так же шепотом ругались.

— Господи, Иисус Христос, помилуй мя, грешного…

— Да куда же вы на голову лезете!

— А не клади на дороге.

— Микола, где вы взяли солому?

— Вон там, в углу.

— Хотя бы уже поскорее судили. А то гоняют и гоняют…

— Не спешите, еще насидитесь.

— Люди добрые, не находили вы моей котомки? — раздался чей-то отчаянный крик.

— А где вы ее положили?

— Да вот тут! Пока сходил за соломой…

— А что в ней было?

— Вот тут положил — и нет… Господи, что же я без нее буду делать?

— Вот чья-то котомка, — донеслось с противоположного конца овина.

Мужик, потерявший котомку, зацепился, упал на землю. А вслед ему неслась сердитая брань.

— Да чтоб тебя нечистый взял! И что это за люди собачьи: то одна разиня на голову залезла, а теперь этот антихрист сапогом в грудь заехал… Чтобы ты повесился вместе со своей котомкой!

— О-х-хо-хо-хо-хо! Сердятся, ругаются — дьявола тешат… Молиться надо, молиться!

— Молись не молись, все равно от тюрьмы не отмолишься!

Шум постепенно утихал, люди, утомленные, быстро засыпали где кто устроился, улегся. Один Оксен боролся с дремотой, прислушивался. До сих пор Оксен стремился смешаться с остальными, затеряться в толпе, не попадаться на глаза милиционеру, потому что, чем дальше от начальства, тем дальше от беды. Теперь же милиционер возложил на него ответственность за этих арестованных. Если прежде он не обращал внимания на то, как ведут себя все эти люди, что они говорят и думают, то теперь с напряженным вниманием прислушивался к их разговорам: не затевают ли они что «против власти»? Если бы не это неожиданное «повышение в чине», Оксен, поужинав и достав соломы, спокойно уснул бы, теперь он не мог спать: его все время тревожила мысль о том, что вдруг кто-нибудь убежит, а он прозевает.

Поэтому он не лег, а сел, опершись на дверь спиной. И дремать не дремал и спать не спал, прислушиваясь к каждому шороху. Поэтому он первым вскочил на ноги, когда услышал шаги за дверью. Арестованные еще лежали, постанывая и вздыхая, продирали заспанные глаза и крестили рты, а Оксен уже стоял напротив дверей, чтобы сразу попасть на глаза начальству.

— Старшой!

— Я-а!

— Все в порядке?

— Все, слава богу!

— Выводи людей!

Оксен метнулся в клуню, стал поторапливать мужиков, чтобы поживее собирались, не заставляли начальство ждать.

Постепенно-постепенно милиционер перепоручил Оксену охрану арестованных. Как только подводил их к сельсовету, сразу звал Ивасюту:

— Старшой! Присмотри за конем. Да гляди, чтобы был порядок и всякое прочее.

Бросал в руки Оксена уздечку и уходил в сельсовет. Сидел там час или дольше (в зависимости от того, сколько набиралось арестованных), а Оксен кормил коня, поил его и уже привычно прикрикивал на мужиков, отгоняя любопытных:

— Уходите, люди, уходите! Нечего тут заглядывать!

И уже не милиционер, а он сам подсчитывал арестованных, перед тем как отправиться в путь.

— Все?

— Все.

— А себя посчитал?

— Посчитал.

— Ну, тогда можно трогаться.

«Старшинство» закончилось так же неожиданно, как и началось: доведя арестованных до тюрьмы и сдав их охране, милиционер тотчас забыл об Оксене. Даже не взглянул на своего усердного помощника, не попрощался с ним. И Оксен, пораженный в самое сердце человеческой неблагодарностью, обратился за сочувствием к мужику, на которого он еще так недавно покрикивал, собирая всех вместе:

— Вот так, значит, — пригнали и бросили.

Мужик отвернулся от него и сплюнул.

Один бог остался у Оксена, один бог!

Разместили их по камерам.

— Ничего, потерпите, — утешали их надзиратели. — Долго тут не засидитесь.

Старожилы уже (здесь были и такие, что сидели не за утайку хлеба) учили мужиков:

— Если будут вызывать на суд, старайтесь попасть утром. Утром всегда меньше дают.

— Почему же так?

— Потому что тогда судьи еще не уставшие и не такие сердитые.

— А по многу дают?

— Это в зависимости от шеи. У кого шея покрепче, тому больше и навешивают.

После всех этих разговоров Оксену приснилось, что у него не шея, а шеища, мускулистая, как у вола. Проснулся вспотевший от страха, потрогал шею, — слава богу, такая, как и была! — но уже не мог уснуть до утра.

А утром повели в суд.

Оксен получил самую мягкую меру социальной защиты, применявшуюся в то время к кулакам, которые злостно срывали план сдачи хлеба государству, — конфискация имущества и выселение за пределы Полтавщины.

— Повезло тебе, старик! — с нескрываемой завистью говорили ему те, что еще ждали суда.

Но Оксен не очень радовался этому. Собираясь на свободу, Оксен уже думал, как ему придется отдавать нажитое добро, оставлять хутор. И что он будет делать? Куда денется?..

Кто поможет?

Может, Ганжа, который не опоздает: ночи не будет спать, чтобы не прозевать своего…

Как только Оксен вернулся домой, тут же приехал Ганжа с комиссией. Приказывает членам комиссии переписать все, чтобы, не дай бог, Ивасюты не прихватили что-нибудь с собой!

Сняв зачем-то шапку, Оксен ходит следом за односельчанами, топчется возле них. Подходит к Ганже, с отчаянием спрашивает:

— Василь, а куда же мне деваться?

— Куда хочешь.

— Лучше бы меня посадили, Василь!

— А это уже надо было судей просить.

Оксен постоит-постоит, а потом снова бредет следом за членами комиссии, описывающими его имущество. Мнет шапку в руках и все будто хочет что-то попросить у них, но не решается.

Открывается дверь — из хаты выходит Иван. Во всем праздничном, не забыл даже галоши надеть, будто собрался идти на гулянье. Только вид у него совсем не праздничный, в черных глазах злые огоньки, искусанные губы подергиваются. С ненавистью посмотрев на Ганжу, крикнул отцу:

— Тато, собирайтесь, и пошли!

Оксен словно не слышал, даже не обернулся на голос сына. Шел следом за мужиками в конюшню. Иван догнал его уже у самых дверей, схватил за плечи.

— Тато, пошли! Пошли, а то я кого-нибудь тут убью!..

— Бог с тобой, Иван! — наконец приходит в себя Оксен и, пронизанный страхом, боясь, как бы Иван в самом деле не натворил чего, уже сам спешит, чтобы поскорее уйти подальше от еще более страшной беды. — Зови, сынок, Алешку…

Вышли на улицу с котомками за плечами.

— Прощайте, Василь, — в последний раз обратился Оксен к Ганже. — Если не удастся на этом свете, встретимся… Бог, он, Василь… — Не договорил, махнул рукой, надвинул на глаза шапку и побрел.

Шел не оглядываясь, рвал за собой все, чем был привязан к этому клочку земли. Остановился только возле ветряка: он будто бы вышел ему навстречу, расставив крылья для прощальных объятий. Сколько помнит Оксен, этот ветряк стоит, как неусыпный страж, как добрый защитник их домашнего очага.

— Тато, пошли! — прерывает воспоминания отца Иван. — Слышите?

Оксен в последний раз смотрит на ветряк, поворачивается и идет следом за сыновьями.

А по их двору все еще снуют озабоченные люди.

— Микола, ульи переписал?

— Переписал. Ты кур посчитай!

— Как их посчитаешь, если они бегают с одного места на другое! Да еще и все рябые! У меня уже в глазах мельтешит!

— А ты их к колышкам за хвосты привяжи, может, тогда и сосчитаешь! — смеется Микола.

— К заднице себе привяжи! Я ему серьезно, а он зубы скалит!

Из хаты выглядывает Приходько:

— Товарищ председатель, что делать с одеждой? Тут полные сундуки, полсела можно одеть!

— Переписывай все. Оценим да и пустим с торгов.

— А нам скидка будет?

— Пиши, не разглагольствуй!

— Да Володька и так всю тетрадь исписал. Вот жили люди!

В хлеву визжат поросята, хрюкает беспокойная свинья. Оттуда доносится сердитый голос:

— Протасий! Да куда ты, черт, прешь!

— А что?

— Поросят передушишь!

— А разве они мои?

— Вылазь из хлева! Вылазь, зараза, а то вилами угощу!

— Вот и не вылезу!

Ганжа спешит к хлеву, потому что там и в самом деле начинается драка. Протасия надо вытурить оттуда. Вишь, не мои поросята! А чьи же?

— Были кулацкие, а теперича общественные, — с философским спокойствием отвечает Протасий, выходя из хлева.

Только вечером закончили опись имущества. Возвращались домой усталые, но довольные.

— Сколько нажили добра! — все еще удивлялся Приходько. — Зачем им столько надо было?

— Своего брата спросите! — с подковыркой бросил Володька.

— Э, ты моего брата не трогай! Мой брат середняк…

— Родной брат кулаку, — снова уколол Володя.

Приходько хотел сказать было что-то резкое Володьке, но передумал и перевел разговор на другое:

— Василь, а правда, что в Англии солдаты ходят без штанов?

— Без штанов? — удивился Нешерет. — Так как же они воюют без штанов?

— Ищо говорят, в той же Англии придумали самолет — четыреста тысяч войска берет, — болтает дальше Иван. — С амуницией, с ружьями и на полгода харчей… Правда это, Василь?

— Правда.

— Правда?! — Приходько даже остановился: он рассчитывал, что Ганжа будет возражать ему, и, споря, незаметно подошли бы к дому. — А как же он взлетит?

— Взлететь-то он взлетит, а вот как сядет, неизвестно…

Иван умолк, сбитый с толку, но спустя минуту снова продолжает:

— Вот послушайте, что недавно случилось в соседнем селе. Хоронил зять тещу. Вынесли ее из хаты, жена убивается, голосит, а муж идет и молчит. Тогда жена его щип за руку: «Микола, чего же ты молчишь? Хоть ради людей заплачь, а то еще подумают, что тебе мамы не жалко!» Вот Микола как затянет… А голос у него как у бугая. «Ой, теща, теща, женина мать, вы, бывало, молоко и сыр едите, а меня сывороткой потчуете. Вот я ем-ем, да еще и напью-юсь…» А жена уже ему: «Молчи, Микола, не надрывай свое сердце, их все равно уже из гроба не поднимешь!..»

Что-то рассказывает неутомимый на выдумки Иван, развлекая крестьян, но Ганжа его не слушает, думает о своем. Прикидывает и так и этак, как поступить с имуществом Ивасют. Плуги, сеялку, весь инвентарь передать в тоз, это ясно. Не раздать, а именно в тоз. Пусть это будет первой коллективной собственностью. Хату, клуню, амбар, сарай нельзя оставлять без хозяйского глаза: разберут — и следа не останется…

Пример тому — господское имение, которое после революции разнесли до основания. Тащили все, что можно было выковырнуть или оторвать, взвалить на телегу или унести на плечах. Даже кафельные печи разобрали до основания, паркет из разноцветного дерева, не говоря уже о железной крыше, об окнах и дверях. Все уплыло в окружающие села, все как в болото кануло, бесследно исчезло. И стоят теперь лишь голые стены когда-то роскошного дворца, зарастают бурьяном, бузиной, темнеют и осыпаются от мороза и дождей. А какая бы могла быть там школа! У Ганжи сердце сжимается от боли, когда он проходит мимо этих развалин.

Поэтому он ни за что не допустит, чтобы подобное произошло с хутором Ивасют.

Еще вчера он ходил по селу, выбирал место, куда можно перевезти постройки Ивасюты. Облюбовал место на выгоне, за кузницей, на окраине села, возле реки. Место было живописное, удобное, но не это в первую очередь привлекло Ганжу. Мимо проходила дорога к крестьянским наделам. Поэтому, когда здесь будут поставлены амбары, сарай, навесы, удобно будет членам тоза, возвращаясь с поля, оставить тут плуг, борону, сеялку, чтобы не тащить через все село домой. К тому же рядом и кузница. Разве не лучше будет и кузнецу и людям, если весь инвентарь будет находиться под боком: что-то сломалось, испортилось — раз-два и отремонтировал.

Не только членам тоза, но и всем крестьянам надо разрешить воспользоваться этим несуществующим пока подворьем. Пусть присматриваются, постепенно привыкают к тому, что общественное — не обязательно чертово. Вот так постепенно, потихоньку подымемся еще на одну ступеньку к совместной обработке земли.

А там, гляди, пригодится и сарай, построенный Ивасютами со свойственной им жадностью: табун лошадей можно разместить в нем! Сначала члены тоза убедятся, что коней выгоднее держать вместе: на пастбище все равно сгонят их вместе. Да и зимой, если организовать отличный откорм… А то придет весна, у одного лошадь как лошадь, а у другого ребрами во все стороны светит. «Этот всю зиму газеты читал», — посмеиваются над таким крестьяне. Горький смех! Ведь что вспашешь такой клячей? Не зря говорят: погоняй коня не кнутом, а овсом…

Вот какие мысли одолевали Василя, когда он ходил по выгону за кузней, измерял его шагами и вдоль и поперек, прикидывал, что и где должно стоять: «Вот тут — конюшня, там — навес, вон там — клуня, а уже здесь — хата. Создадим артель — вот и помещение готово для правления! Со стороны дороги посадим тополя и яворы, а внизу — вербы. Выкопаем и колодец, чтобы не тащить воду с реки… Место само просит рук!»

И Ганжа уже видит высокие тополя и яворы, густые вербы, колодец с журавлем, ряды плугов, борон, культиваторов, сеялок, молотилок, видит людей, толпящихся тут с утра до вечера. Видит дорожки, которые протянутся к этому подворью чуть ли не от каждой хаты, пересекутся такими причудливыми сплетениями, что уже и не поймешь, какая куда ведет, какая где кончается. Но и это не беда: надо лишь не торопиться, не разрывать их на ощупь, пытаясь поскорее распутать. Крестьяне сами найдут, где чья. А уже если пройдет по ней хоть раз, то и будет утаптывать ее до тех пор, пока она станет такой широкой, такой надежной, что никаким бурьяном не зарастет — сама позовет людей к коллективному труду.

Поэтому Ганжа не стал откладывать, организовал людей и через неделю словно метлой подмел кулацкий двор.

В течение небольшого промежутка времени еще недавно обжитая усадьба одичала, заросла бурьяном. В провалившийся погреб, ища прохлады, в жару набивались жабы, а за ними, охотясь, наползли ужи; разрытой могилой чернел обвалившийся колодец, посмотришь в него — мороз по коже пройдет: жуткой гнилой сыростью бьет в лицо, мелькает из глубины заплесневелое око мертвой воды.

Только сад долго не поддавался запустению: каждую весну густо покрывался белым цветом, а осенью клонился к земле от обилия плодов. И тогда птичьими стаями налетали дети, с мешками приходили парни и девушки. И трещали, обламываясь, ветки, и падали на землю яблоки, груши, сливы.

Да еще пчелы, перевезенные в село, долго не хотели роиться на новом месте — летели в запущенный сад…

А вокруг нового, не обжитого еще коллективного подворья в течение одного дня выросли деревца. Пришли пионеры и комсомольцы, выкопали ямки, посадили тополя и яворы, щедро полили их водой, чтобы росли и росли, вкореняясь на долгую жизнь.

— Молодец Володя, хорошо придумал! — довольно смотрел Ганжа на новых поселенцев.

У Володьки даже уши горели от радости. Откашлялся, смущенно спросил:

— Дядь Василь, можно прийти к вам вечером?

— А почему же, приходи. Гостям всегда рады.

— Да нет, я не в гости, — замялся Володя. — Я по делу.

— По какому?

— Да… потом расскажу.

— Что же, тогда так тогда. Приходи, буду ждать. — И пошел в глубь двора, где собирали хату.

— Так я зайду вечером! — крикнул вслед Володя.

Постоял, подождал, не скажет ли еще что-нибудь Ганжа, а потом ушел со двора. Шел задумчивый и озабоченный, какой-то совсем непохожий на самого себя. Ведь у Володи действительно было весьма серьезное дело. И решить он его должен в самые ближайшие дни, не дожидаясь мировой революции, которая задержалась неизвестно по какой причине. То ли мировой пролетариат не дорос, то ли не знал о Володином спешном деле, только он вел пока классовые бои мирным путем и не брался за оружие.

Что же, не хотят, тем хуже для них! Потому что у Володьки уже лопнуло терпение, особенно после вчерашнего разговора с Марийкой.

— Тато сказали, чтобы я больше не выходила к тебе.

— А почему? — хмуро спросил Володя.

— Сказали: если думает что, пускай прямо скажет, а голову пусть напрасно не морочит. Еще сказали, что я достоюсь с тобой…

До чего достоится, Марийка так и не сказала — постеснялась, а Володю так и бросило в жар. За кого они его принимают! Что он, какой-то сельский парубок, который только и думает о том, чтобы ославить девушку!

— Что же нам делать, Володя? — тихо спрашивает Марийка.

И такая она родная, такая дорогая, что у Володи даже в горле пересохло. Он с силой проглатывает горячий комок, отчаянно произносит:

— Будем жениться!

Марийка благодарно вздыхает, прижимается к нему по-девичьи легонько и стыдливо, тихо смеется.

— Ты чего? — обиженно спрашивает Володя.

Она поднимает на него озаренное счастливой улыбкой лицо.

— Ты знаешь, о чем я подумала?.. Что я — самая счастливая на свете.

В тот раз Володя возвращался домой позже обычного, и промерзшая земля даже звенела у него под ногами. А свежий морозный воздух пощипывал за пылающие щеки. Ярко, холодно светились осенние звезды, и месяц, как ни прижимался к ним, все не мог согреться и брел себе дальше, одинокий, грустный, предчувствуя наступление морозов. А Володе на все это наплевать, ему жарко и без лета, ясно и без солнца!

Володя шел под веселую предутреннюю перекличку петухов, изо всех сил размахивающих крыльями, стараясь разогнать густой осенний мрак, и не слышал этого пения: у него в ушах все еще звучал, все еще звенел голос Марийки.

Вошел в хату — мать тотчас проснулась.

— Это ты, Максим?

Не рассердился в этот раз, что мать назвала его Максимом, и, улыбаясь, ответил:

— Я, мама. А вы чего не спите?

— Я, сынок, спала, вот только что проснулась…

Лежит, не спрашивает, где был, от кого пришел. Давно уже прошли те дни, когда допрашивала, — еще когда был по грудь. Влетит, бывало, в хату, запыхавшийся, глаза горят, волосы растрепаны.

— Мама, что есть?

Хлебает, проливая от спешки, борщ, а она стоит над ним:

«А где же это ты, Максим, гоняешь? У людей дети как дети, а тебя не дозовешься. Вот подожди, вернется с поля отец, он тебя угостит ремнем…»

Было когда-то… А теперь не спрашивает: он взрослый. Дело, понятно, у них молодое, вот и на время не глядят… Только, сынок, если бы ты знал, как долго матери отсчитывать его, ожидая тебя домой…

— Максим, чего же ты не ложишься? Ложись, сынок, а то не выспишься!

— Сейчас, мама.

А сам скрип-скрип по хате, шмыг-шмыг из угла в угол. Мать даже встревожилась:

— Не случилось ли чего, Максим?

— Случилось, мама, случилось, — с радостью в голосе отвечает Володя. — Женюсь я, мама!

У старухи онемели руки и ноги. Долго ждала, молила у бога этой минуты, а пришла она — сама не знает, почему испугалась. Так испугалась, что и голос потеряла!

— Что же вы молчите? — уже обеспокоенно спросил Володя. — Сами же заставляли жениться! А сейчас, может, не рады?

— Как же я могу быть не рада, сынок! — наконец возвращается к матери голос. — Как же мне не радоваться твоему счастью!

А слезы кап да кап. Сказано: старое хуже малого. И горе — плачет, и радость — голосит.

— Марийку, сынок, берешь?

— Марийку…

Что же, пусть и Марийку, мать не против. Девушка она скромная, не из вертихвосток, которые хлопцев сами в клуню тащат, о которых в селе говорят: как через порог перелезло, так и в конское влезло. Что же, Марийка — ничего. Не бегает с теми полоумными, что закрывают церкви и выбрасывают из хат иконы…

— Когда же свадьба, Максим?

— Чем скорее, тем лучше. Только, мама, не вздумайте созывать много гостей! Ни водки, ни других буржуазных пережитков! Слышите, мама?

— Да слышу, — тяжело вздыхает старуха. — Так ты и от моего благословения отказываешься? — спустя некоторое время спрашивает она, и в дрожащем ее голосе чувствуется обида.

— Благословляйте, только не иконами!

— А чем же?! — ужасается мать. — Не свинячьим же копытом!

— Своими руками, мама, — с необычайной нежностью отвечает Володя, и мать прощает ему все: и то, что не верует в бога, насмехается над ней, когда она молится, что часто забывает о ней из-за своих комсомольско-партийных дел. И молится за безбожника сына, за его пречистую деву Марию: «Матерь божья, заступись за моего сына! Замолви за него словечко перед богом! Он еще молод, глуп, сам не знает, что творит… Прости его своим материнским сердцем, пошли ему здоровье и счастье — мне больше ничего от тебя и не надо…»

Вот так помолившись украдкой, чтобы не услышал сын, протягивает вдоль худого, истощенного тела тяжелые, натруженные руки, устало опускает веки. «Спи, сынок, сии, пусть счастливой будет твоя жизнь!..»

Но Володя не спит — Володя думает. Не о том, разумеется, жениться ему или нет, — этот вопрос для него решен. Раз он уже сказал, то отрезал! Думает о другом. Как правильно, по-партийному, оформить свадьбу?

Ведь он уже не комсомолец Володька, а член большевистской партии товарищ Владимир Твердохлеб. Вот он, партийный билет, небольшая красненькая книжечка, за которую он пойдет в огонь и воду! Он пойдет против всего мира, если партия призовет! И если бы она ему приказала, если бы запретила жениться, Володя выполнил бы и этот приказ, стиснул бы зубы, сжал бы сердце — так сжал, что закапала бы кровь! — прошел бы мимо Марийки с окаменевшим от страдания и огромного самопожертвования лицом, отталкивая ее в отчаянии протянутые руки.

Но партии сейчас этого не нужно, таким образом, молодой коммунист Владимир Твердохлеб думает над тем, как превратить свою красную свадьбу (только красную!) в важную политическую кампанию.

Не начать ли так, например…

Собралось закрытое собрание партийной ячейки села Тарасовка в полном составе, заслушали коммуниста Твердохлеба о его взаимоотношениях с Марийкой — девушкой из бедной семьи, классово, правда, еще не совсем сознательной, не на все сто процентов, потому что до сих пор не охвачена комсомолом, как ни агитирует ее коммунист Твердохлеб. Заслушали, обсудили, вынесли решение и записали в протокол:

«Слушали: заявление товарища Твердохлеба на предмет женитьбы.

Выступили: товарищи Ганжа В. и Ганжа О.

Постановили: разрешить коммунисту Твердохлебу устроить красную свадьбу с беднячкой Марийкой. Поручить Твердохлебу усилить политико-воспитательную работу с Марийкой, чтобы вручить ей на красной свадьбе комсомольский билет».

Слушали… Постановили… Утешает себя Володя вот этим несуществующим протоколом, по-разному прикидывает о своей свадьбе, и получается очень хорошо. По-новому, по-партийному получается!

А вот как на это посмотрит Ганжа? Согласится ли он созвать такое собрание?..

Вот зачем вечером идет Твердохлеб к Ганже. Бряцает щеколдой сенных дверей.

В чисто убранной комнате светло, уютно, тепло. Поэтому Василь лишь в одной сорочке (манишка от воротника до самых синих галифе, заправленных в сапоги). А на столе, покрытом скатертью, стопки тетрадей, книги с потрепанными обложками, чернильница-невыливайка, ручка, карандаши — невидимое присутствие Ольги Михайловны.

— Ольга Михайловна дома?

— Ушла, браток, еще до обеда, все возится с ликбезом… Совсем заработалась, некогда и ужин мужу приготовить, — шутя жалуется Ганжа.

Володя сразу веселеет, уже смелее проходит в хату, садится на скамью возле стола.

Ганжа смотрит на него, ждет, когда он скажет, зачем пришел. Но Володя не такой простой, чтобы ляпнуть прямо с порога, как в глупый колокол. Он заходит с другой стороны:

— А что я вам, Василь, скажу.

— Говори, послушаю.

— Задумали мы объявить даниловским комсомольцам политическую войну. Дать им политбой…

— Что же, война так война, — соглашается Ганжа. — Только смотри, Володя, чтобы они вам не всыпали — тогда стыда не оберешься. Даниловских комсомольцев я знаю, там хлопцы здорово подкованы!

— Мы тоже подкуемся, Василь! Политкружок у нас — раз, — начинает загибать пальцы Володя. — Устав комсомола все назубок выучили — два! За всеми событиями по газетам следим — три. Каждый комсомолец обязался вовлечь по пять человек в кружок воинствующих безбожников — вот вам четыре!.. Вот только церковью они нас побьют, — опечалился Володя. — Они закрывают церковь, а у нас же церкви нету…

— Да, это наши деды недоглядели, — смеется Ганжа. — Знали бы они о том, что их внук затеет политическую войну, обязательно построили бы церковь. Чтобы обеспечить тебе, Володя, полную победу над супротивником…

Но Володе сейчас не до шуток. Хорошо, конечно, было бы закрыть собственную церковь, но коль судьба обделила их, то надо искать других путей, чтобы утереть нос даниловским комсомольцам.

— А что, если мы объявим войну всем иконам?

— Иконам? Каким?

— Да иконам, которые висят в хатах. Снесем их на выгон и сожжем!

— Сжечь, Володя, большого ума не надо, — будто соглашается Ганжа. — А вот попробуй их снести. Вот, к примеру, к Марте Лисючке пойдешь за иконами?

— Нет, — неохотно сознается Володя.

— А к бабке Наталке?

— Не пойду.

— И я, брат, не пойду. Не пойду и вам пока что не советую. Потому что если затронете — придется вам воевать на два фронта. И неизвестно, какой фронт страшнее, даниловские комсомольцы или наши женщины. Эти как ударят с тыла, так с твоей армии, товарищ командующий, только перья полетят!

— Что же нам тогда делать? — уже совсем упал духом Володя.

— Подготовить хороший революционный спектакль.

— Спектакль подготовим… Только спектаклем даниловцам нос не утрешь: у них клуб вон какой! Тут надо такое отколоть, чтобы у них даже от зависти в носу закрутило. Василь, а что, если мы к весне возьмемся организовать колхоз?

— А как же вы его организуете?

— А вот как: каждый комсомолец запишется… — начал снова загибать пальцы Володя.

— А если не запишется?

— Тогда мы его — из комсомола! — решительно рубит Володя. — Хочешь остаться в комсомоле — сам иди в артель и родителей за собой тащи… А если еще и пионеров подключить, половину села к весне обобществим!.. Вы чего смеетесь?

— Гляжу я на тебя, Володя, и думаю: неужели и я таким когда-то был?

— Каким? — сразу ощетинился Володя.

— Вот таким… ну, как бы тебе сказать… нетерпеливым, что ли, — подбирал подходящее слово Ганжа.

— Почему это я нетерпеливый?

— Очень легко у тебя все получается. Собрал, приказал — и уже артель. А ты подумал о том, что от таких приказов только черти плодятся? Что по принуждению и дивчина не мила?.. Я тебе, Володя, добра желаю… Чтобы ты кое-что понял и запомнил. А ты на рожон лезешь… Думал я, Володя, рассуждал. Кажется мне, что это дело нельзя приказом проводить. Это же не земля, что сколько вздумалось, столько и вспахал. Да и то если погода позволит, если конь не выбьется из сил, если плуг не поломается. А тут же живые люди, и каждый человек не похож на другого… Один хоть сегодня пойдет в колхоз, а у другого сознательность совсем незрелая. Да ты не хмурься, а лучше подумай над тем, что я говорю. А не хочешь меня слушать, посмотри, что умные люди говорят…

Поднялся, принес из соседней комнаты тонкую ученическую тетрадь, полистал страницы, исписанные то карандашом, то чернилами, усеянные кляксами и перечеркнутыми словами, — не проходил Ганжа школы правописания, не набивал руку на каллиграфии, вот и писал как придется.

— Вот записываю… Разные мысли, касающиеся обобществления. А больше что об этом умные люди пишут… Ленин не раз призывал не спешить, чтобы не остаться в дураках… Вот самые свежие… да, вот они! Послушай, Володя, что товарищ Орджоникидзе недавно сказал. «Организовывая их… (это о бедняках и середняках сказано, Володя) …вокруг трактора, партия переводит распыленное сельское хозяйство на социалистические рельсы… Чтобы завершить эту работу, потребуются годы, придется из года в год проводить упорную, повседневную работу… (повседневную и упорную, Володя!) …чтобы двадцатимиллионное раздробленное крестьянское хозяйство организовать вокруг трактора, коммуны, колхоза, артели…» Годы и годы! А ты — к весне половину села в артель!

— Что же получается? Это я и до полного социализма не доживу?

— А социализм для кого мы, Володя, строим?

— Как для кого?

— Только для себя или и для тех, что после нас по этой земле ходить будут? Если только для себя, чтобы вот так: даешь завтра социализм, потому что нам невтерпеж побывать в нем, а после нас хоть трава не расти… Вот ты, Володя, мечтаешь о мировой революции, — продолжал Ганжа. — Допустим, победит революция в Польше или Германии. Может быть, и в Англии… К кому они придут учиться, как строить новую жизнь? Известно, к нам. А ну-ка, покажите, что вы тут сделали, как хозяйничали — ленинские заветы претворяли в жизнь! А ты им тогда что ответишь? Некогда, мол, дорогие зарубежные товарищи, было нам придерживаться ленинских заветов, потому что нам не хватало терпения. Так было невтерпеж, что мы вели мужика к социализму не мудрым словом, не хорошим примером, не убеждением. А если кто-нибудь упирался, мы еще и приказывали: беги, гад, к счастливой жизни и не оглядывайся. Что же нам зарубежные братья скажут? Не пошлют ли они нас с таким социализмом куда-нибудь подальше?.. Как ты думаешь, Володя?

Володя молчит. Весь этот разговор с Ганжой для него холодная, неприятная купель. Будто обдали ледяной водой его горячую голову!

А Ганжа все говорит и говорит. Сегодня он разговорчив, как никогда.

— Взялись мы, Володя, строить новую, какой еще мир не видал, хату. Тяжело нам сейчас: и леса такого, как надо, нет под руками, ни кирпича наши родители не припасли — по кирпичику надо выжигать. А размахнулись мы вон на какую. На такую, чтобы не только нам — детям, правнукам нашим в ней просторно и радостно жилось! Чтобы стояла она века и сносу ей не было… Пусть нам в ней и не придется жить, Володя, пусть мы увидим только фундамент или стены… Сыновья, внуки наши пусть достраивают ее, а правнуки уже новоселье отпразднуют… Но зато не бросят они нам, мертвым, горький упрек, что, поторопившись, мы строили из трухлявого дерева, плохо обожженного кирпича, вывели кривые стены, слепили как-нибудь, лишь бы самим там хоть немного пожить. Вот о чем, Володя, нам никогда не надо забывать…

Ганжа уже давно забыл о цигарке, положил ее на краю скамейки, она и лежала там, пуская тонкую струйку дыма, пока не погасла. И было видно, что эти слова, эти глубокие мысли шли от сердца, все это выстрадано, передумано бессонными ночами. У него вырвалась еще одна не совсем созревшая мысль, о чем он никому не говорил, даже жене:

— Боюсь я, Володя, чтобы не наломали мы дров… Очень много вот таких, как ты…

Ганжа взял потухшую цигарку, зажег, затянулся глубоко, и Володе почему-то стало его жаль. Хотя, если разобраться, не Ганжу, Володю надо жалеть: проиграет он теперь политбой комсомольцам Даниловки, определенно проиграет!

— Это ты, Володя, зря, — утешает его Ганжа. — Какой же ты командир, коли не веришь в свою победу? Подожди, скоро придет Ольга Михайловна, может, она нам что-нибудь посоветует.

Тогда Володя поторопился сказать то основное, из-за чего он, собственно, и пришел:

— Я думаю жениться на Марийке!

— Давно пора! — сразу оживился Ганжа. — С родителями договорился?

— Да еще нет…

— Э, так не годится! Хотя теперь порядки новые, но родителей всегда надо уважать. Бери меня, Володя, сватом, и завтра пойдем охотиться на куницу!

— Да… я что же… Можно и завтра… Я о другом думаю.

— О чем же еще думать?

— Как свадьбу сыграть… Я уже кое-что придумал… Вот и хочу с вами посоветоваться…

— Красная свадьба — это неплохо, — выслушав парня, одобрил Ганжа. — И клуб, и спектакль. И в сельсовете оформим… А вот что касается протокола, тут ты, Володя, перегнул. Да Марийка если узнает, что ты не по доброй воле, а по партийному принуждению на ней женишься, то она знаешь что тебе запоет?.. Нет, Володя, собрание тут ни к чему! А вот комсомольский билет… Что же, сумеешь ее подготовить — принимайте в комсомол, вручайте на свадьбе билет…

Володя был рад, что хотя на это вырвал согласие у Ганжи. Открылась дверь, и вошла Ольга Михайловна.

— Ну, так я уже пойду!

И — ходу из хаты. Как ни удерживала его Ольга Михайловна, не захотел остаться. Еще начнется разговор при ней о будущей свадьбе, а Володя страх не любил бабской болтовни!

…Ганжа заехал за Володей на сельсоветовских дрожках. Солнце только поднялось над поседевшей от заморозков землей. Начищенной красной медью отсвечивались стекла хат, а извилистая речушка словно принарядилась за ночь в ледяные ризы. И по всему селу, над каждой хатой, поднимались к самому небу ровные столбы дыма. И если присмотреться, то начинает казаться, что это ночной мрак опускается вниз и сжигается до последней капли на веселых огнях. Очевидно, не зря женщины вскакивают чуть свет и одна за другой разжигают печи, чтобы очистить небо от ночной мглы!

Над хатой Володи тоже вился прозрачный дымок, а мать уже возвращалась от коровы — несла полное ведро молока.

— Доброе утро! — весело поздоровался Ганжа.

Старуха повернула к нему свое бронзовое лицо в обрамлении светлого платка, приветливо закивала головой, ласково улыбаясь.

— Доброе утро! Заезжайте во двор!

— Жених уже встал? — поинтересовался Ганжа, привязав буланого к воротам.

— Да с самого утра перед зеркалом вертится!

— Что же, это дело молодое, когда-то и мы вертелись.

— Ох, вертелись, вертелись! — сразу опечалилась старуха. — Крутится, вертится, а куда его вкрутит, одному богу известно…

— Ну-ну, и не стыдно вам печалиться сегодня! Радоваться надо.

— Да разве я не радуюсь! — уже всхлипывала старуха, привычным движением поднося передник к глазам. — Не дожил старик… сыном полюбоваться…

— Что же поделаешь, мертвому — мертвое, а живому — живое… Да и вам теперь легче будет: приведем вам невестку такую, как огонь. Будете сидеть на печи да командовать.

— Хорошо, если на печи, лишь бы не в печи! — сквозь слезы засмеялась старуха. — Да чего же мы стоим? Заходите в хату, а то Максим всю чуприну выдерет, причесывая да приглаживая!

Володя сиял, как начищенный гривенник. Все на нем блестело, горело, начиная с ботинок и кончая медной пряжкой с пятиконечной звездой.

— А ну-ка, повернись! — придирчиво осматривал его Ганжа.

— Да что вы! — смущенно защищался Володя, но Ганжа не обращал на это внимания.

Осмотрев со всех сторон парня, довольно произнес:

— Молодец! Вот только пистолет сними, не на войну же идем, а к девушке. Снимай, снимай, а то не поеду, сам будешь свататься…

Вышли из хаты — мать Володи семенила следом за ними, украдкой крестила спину сына. Ганжа сел впереди, Володя примостился сзади. Поехали.

И ты смотри, никому не говорил о своем намерении свататься, никому, кроме Ганжи и матери, а уже знает об этом и стар и млад! То тут, то там промелькнет из-за плетня любопытное лицо женщины, а то и мужчины, а некоторые бабоньки — за ведра и через дорогу, словно за водой. И не так за водой, как встретить, разглядеть как следует жениха, словно отродясь его не видели.

Володя шипит, как сердитый гусь, в широкую спину Ганжи:

— Чего они глаза таращат? Людей не видели!..

Пряча улыбку в усах, Ганжа поворачивается к парню:

— Зря ты, Володя, меня послушался, не взял пистолет!

— Зачем он?

— Пальнул бы разок — все бы попрятались!

— Вам бы только насмехаться! — недовольным тоном произнес Володя. Обиженный, молчал, пока не выехали из села.

Когда выехали в поле, Володя повеселел. Буланый легко катил дрожки по узкой, скованной морозом дорожке, и уже не медным пятаком — золотым червонцем блестело солнце посреди высокого, окутанного прохладной голубизной неба. Всюду, куда ни взгляни, радовали глаз чистые, не смешанные друг с другом цвета — от сочно-зеленой озими до жирной черной зяби. И даже одинокие клочки стерни, поблекшие под осенними дождями, снова приобрели золотистый оттенок. Это был последний проблеск жизни, перед тем как замереть, погрузиться в небытие, под однообразный покров зимы с сиренево-холодными тенями. Последнее прощание с летом, с теплым, веселым привольем. Все это гармонировало не с громкими разговорами, а с раздумьями, не с горячим пламенем, а со спокойным огнем. И с едва заметной улыбкой, подернутой грустью, как раз такой, какая сейчас у Ганжи на устах.

Он и сам не знает, почему вдруг возникла у него беспричинная печаль, которая незаметно вселилась в него и покалывала в сердце тонкой иглой. Казалось, не было никаких причин для грусти, все, к чему стремился, нашел: хорошую жену, интересную работу, добрых людей, — а вот завелся внутри какой-то червь и гложет, гложет его душу.

Гложет — из-за его отношений с Ольгой. Кажется, любил ее глубоко и искренне. Возвращаясь с работы, торопился, чтобы скорее встретиться с ней. Испытывал то волнение, которое появляется, когда приходит настоящая любовь. И в течение дня не раз ловил себя на том, что с нежностью думает о ней. Что она сейчас делает? С кем разговаривает? И вспоминает ли его?

Любил держать ее руки — крепкие, маленькие, всегда горячие, даже когда она приходила в дом с мороза. Обнимать ее тонкую, как у девушки, талию, чтобы ее голова склонялась ему на плечо нежно и доверчиво. Ласкать ее тело, прикасаться щекой, целовать бархатную кожу. И даже во сне чувствовать, что она — рядом. Достаточно проснуться, чтобы встретиться взглядом с серыми, всегда такими чистыми глазами, что, если бы они не наполнялись все время то улыбкой, то задумчивостью, а порой и гневом, казались бы пустыми.

— Чего ты так смотришь? — спрашивала она в такие минуты.

— Хочу узнать, что у тебя там, — отвечал он серьезно, проводя пальцами по ее лбу.

Она все время была для него загадкой. Не раз овладевало им отчаяние оттого, что он никогда не сможет узнать, о чем она сейчас думает, какие образы кроются за этими ясными, чистыми и в то же время такими таинственными для него глазами.

Она часто раздражала его, особенно в последнее время.

Резкостью суждений. Категоричностью выводов. Прямолинейностью.

Ее никогда не терзали сомнения, как это не раз случалось с Василем. Перед ней, казалось, жизнь никогда не ставила таких умопомрачительных задач, для решения которых мало было логики, ясного ума, а прежде всего нужно было сердце. Или она просто-напросто обходила их? Убедила себя в том, что их вообще не существует на свете?

Для нее все было ясно и просто, все заранее решено.

Заранее.

Предусмотрен каждый случай.

А ему, Василю, этого было недостаточно. Он осмеливался не только изучать, но и сопоставлять прочитанное с жизнью. Вот с этими Григориями, Иванами, Мартами и Ганнами, среди которых он живет и руки которых должны построить то, о чем мечтали товарищ Маркс и товарищ Ленин.

Потому что у каждого Ивана, Григория, у каждой Марты и Василины — живая, неповторимая душа, характер и натура, что нельзя втиснуть ни в какую цитату, какой бы гениальной и всеобъемлющей она ни была. Как объединить их, чтобы не искалечить их души? Как свести воедино, чтобы не поломать руки, не убить желания, не притупить вкуса?

Ольгу удивляли эти вопросы. Что же еще искать, если вот он, прямой и ясный путь?

Не раз видел, что она не понимает, чего он ищет, к чему стремится. Так, словно они разговаривали на разных языках.

Тогда он выходил на двор. Долго стоял на крыльце, курил цигарку, боролся с раздражением, пока Ольга не начинала звать его в дом.

Она была уже в одной сорочке, босая, с оголенными руками, похожая на девушку, не знавшую мужских объятий. И Василь, раздевшись, бросался в теплую постель, как в спасительный челн, который должен был провести его через все сомнения и горькие раздумья.

Потом лежал рядом с ней, ругал себя за чертовски беспокойный характер, просил:

— Ударь меня!

Она смеялась, а он никак не мог успокоиться:

— Слышишь, ударь!

Когда же она легонько ударяла его по плечу или в грудь, он брал ее руку и изо всей силы бил ею себя по голове.

— Что ты делаешь, сумасшедший?!

Василь отпускал руку, утихомиренный, прижимался к ней: ему казалось, что он убивал червя, терзавшего его. Но достаточно было остаться одному, прислушаться к самому себе, как снова душу наполняла горечь.

И у Володи тоже терзается душа, только по совсем иной причине. И, глядя на сгорбленную спину Ганжи, на его склоненную голову, он колебался: сказать сейчас или уж потом, когда возвратятся? Потому что Володя узнал такое, что вряд ли оно обрадует его свата.

Узнал, что Марта скрывает у себя хлеб кулака Ивасюты.

…В ту осеннюю ночь соседка Марты вышла из хаты и увидела телегу и две темные фигуры. «Не воры ли?» — так и застыла от страха. Присмотрелась внимательнее и заметила, что те двое не уносят из амбара, а заносят туда полные мешки…

Утром не выдержала, рассказала сыну.

— Только смотри, никому ни слова! Я не хочу, чтобы из-за меня лились слезы Марты!

— Да что вы, мама! — даже обиделся сын. — Что я, маленький?

Несколько дней носил в себе эту новость комсомолец Григорий, мучился: говорить или не говорить Володьке? У него не было ни капли зла на свою красивую соседку, не раз и не два по-воровски из-за плетня следил глазами за ней, да и сама Марта, забегая к соседке, называла его не иначе как своим женихом:

— А что это мой женишок поделывает?

Или:

— Долго ли мне, Гриць, ждать от тебя сватов? Я уж боюсь, что и вышивка на рушниках полиняет.

Григорий краснел как рак, сердился, а она хохотала, довольная, да еще и — бешеная! — горячо обнимала его. И у Григория голова кругом шла, кровь била в виски, и после этого он ходил точно пьяный: куда ни ткнется, всюду ему мерещатся протянутые руки Марты, ее горячая грудь…

— Гриць! Кто это тебя сглазил, что ты бревно тащишь к себе да обнимаешь?

Ой, сглазили, мама, сглазили! Вот та ведьма, мама, сглазила, что вот, посмотрите, идет, виляет бедрами на его, Григория, погибель! Да еще и спрашивает:

— А где же сваты?

Подожди, Марта, наберись немного терпения, пришлет Григорий к тебе сватов. Таких сватов приведет, что ты и свету белому не рада будешь!

Видишь, вон сидит один сват позади Ганжи — он не собьется, Марта, с дороги, поймает куницу, как бы она ни заметала за собой след.

Родители Марийки уже ждали гостей: дочь предупредила их еще вчера. И хотя оба оделись по-праздничному, а отец даже подстригся и побрился, однако делали вид, что гости нагрянули неожиданно — так полагалось по обычаю.

— Вот, как видите, привел я к вам купца, — начал Ганжа, когда они поздоровались и сели.

— Да у нас вроде и продавать нечего, — с лукавой улыбкой ответил отец Марийки. — Разве что телку или овечку… Как ты, старуха?

— Да это же телка Марийки! — возразила мать, смех так и брызжет из ее быстрых, как у Марийки, черных глаз. — Ты же, когда корова отелилась, пообещал ее Марийке!

— Вот… те раз, а я и позабыл! — с сожалением сказал отец. — Что же мне с вами, дорогие купцы, делать? Не хочется отпускать вас с пустыми руками. Может, вместе с телкой и Марийку купите у нас?

— Что же, мы не против, — улыбнулся Ганжа. — Мы и дивчину где-то возле телки пристроим… Не так ли, Володя?

Володя не отвечал: он недоволен. Просил же Ганжу не потакать предрассудкам Марийкиных родителей, как человека просил…

— Так, может, и товар нам покажете? — не дождавшись ответа, продолжал Ганжа.

— А чего же, можно и показать… Старуха, а пойди-ка в загон да выведи телку!

— Может быть, начнем с Марийки? — наконец сжалился над Володей Ганжа.

— Может, и с Марийки… Веди тогда дочь, старуха, да смотри, чтобы не убежала!

В хату вошла Марийка, нарядная, в косах переливаются всеми красками молодости ленты, едва сдерживаемая радость трепещет вогнутыми крылышками ресниц. В протянутых руках большое блюдо, покрытое рушником, а сверху буханка хлеба, соль, рюмка с водкой.

— Вот, доченька, пришли за тобой купцы, — посерьезнев, обратился к ней отец, а мать уже по привычке прижимала передник к глазам. — Как же, дочь, велишь поступить?

Марийка недолго думала, подошла к Ганже, подала ему блюдо, и, когда он взял буханку хлеба и опрокинул в рот рюмку с водкой, она умело, словно с детства училась этому, через его плечо повязала широкий вышитый рушник. И Володя, посмотрев в ее черные, полные счастья глаза, тотчас смягчился — забыл обо всем на свете.

Только когда возвращались с хутора и из-за покатого холма засияло любопытными окнами село, беспокойно стал ерзать на сиденье и попросил:

— Снимите рушник!

— Зачем, Володя? — лукаво улыбаясь, спросил Ганжа. — Сват я или не сват?

— Снимите! А то соскочу с дрожек!

И уже Володя занес ногу — вот-вот соскочит на дорогу.

— Ну ладно, сниму, — сдался Ганжа. — Коль уж ты, Володя, так хочешь… Помоги только развязать, а то Марийка так завязала, что и зубами не развяжешь. Видать, любит тебя, Володя!

Красную свадьбу устроили в клубе. Людей набилось столько, что и мыши не пролезть. Трещали скамейки, задние напирали на передних, парни и девушки стояли под стенками, вытирая мел, а возле сцены птичьей стаей усеяли пол малыши, Николки и Ганнуси, — в отцовских картузах и шапках, наползавших на глаза, в маминых платьях, подвязанных под мышки.

Молодые сидели на сцене, были они не менее красные, чем материя, которой был накрыт стол. Особенно Марийка. Она не знала, куда деть глаза. Володя же никак не мог понять, откуда набралось столько людей, да еще и дети в придачу. Сам же писал приглашения на свадьбу, подсчитывал, чтобы не было толчеи, чтобы для всех хватило места, а сошлось чуть не все село.

Тут же, за столом, Ганжа. А сзади выстроились ученики. Молоденькая учительница Людмила Филипповна, не менее раскрасневшаяся и взволнованная, чем молодые, то что-то шепотом говорит детям, то озабоченно поглядывает на Ганжу. Условились ведь — когда он махнет рукой, дети должны запеть «Интернационал».

Вот Ганжа поднялся, откашлялся, поднял руку, призывая к тишине. Он поздравил жениха и невесту, пожелал им счастья, долгих лет жизни, сыновей и дочерей — на благо всего трудового народа. Присутствующие сдержанно хлопали в ладоши, и ученический хор пропел «Интернационал»…

Потом на сцену вышел Микола — ближайший друг Твердохлеба. Он очень смущался и, пока дошел до стола, цепляясь нога за ногу, растерял все приготовленные заранее слова, стоял перед молодыми и только глазами хлопал.

— Дорогая Марийка… — тихонько подсказал Ганжа окончательно растерявшемуся парню.

— Дорогая Марийка… — повернулся к Ганже Микола.

— Рассмотрели твое заявление и приняли тебя в комсомол…

— Рассмотрели и приняли в комсомол…

— А теперь вот, на этой красной свадьбе, торжественно вручаем тебе комсомольский билет…

— …вручаем комсомольский билет… — вторил Микола.

— Ну, чего же стоишь? — уже сердито шипел Ганжа. — Давай билет!.. Да не мне, чудак, Марийке давай!

Отойдя от Ганжи, Микола бросился к Марийке и чуть было не опрокинул стол. Потом, вспотевший, долго не мог найти ступенек со сцены. А Володя, поднявшись, взял со стола красный платок, стал повязывать им украшенную цветами и лентами голову Марийки, и Людмила Филипповна, уже не дожидаясь команды, махнула рукой перед застывшей шеренгой хора.

Весело, звонко звучали детские голоса, весело и искренне улыбались люди, которые следили, как неумело Володя повязывает платок на голову своей молодой женушки. А с задних рядов кто-то отчаянно храбрый, спрятавшись за чужой спиной, изо всех сил закричал:

— Г-о-о-орько-о!

— Горько!.. Горько!.. — подхватили присутствующие так, что даже лампа испуганно закачалась, замелькала огненными языками.

— Володя, целуй Марийку!

— Целуй, а то мы поцелуем!

— Го-о-о-орько-о-о!..

И Володе все-таки пришлось при всех людях поцеловать Марийку. В пылающие щеки, в горячие уста…

Хотя, как говорят, и не пили, зато накричались от души! Веселое настроение не мог омрачить даже спектакль, сыгранный драмкружковцами. В пьесе шла речь о далеко не веселых событиях — о трагедии и горе, которое принесла проклятая война в бедную семью щеточников.

Однако когда закончился спектакль и мужики громко откашлялись, смущенно вынимая кисеты, спички и огниво, а женщины и девушки в последний раз вытерли покрасневшие глаза и высморкались в платочки, а то и в фартуки, взгляды всех были вновь обращены к молодым, сидевшим в первом ряду вместе с родителями и сельским активом.

Все говорили о новой комсомольской свадьбе.

— Вот вы убейте меня, режьте меня, а я без венца ни за что не пошла бы замуж! — возмущалась бабка Наталка. — С батюшкой все-таки лучше…

— Пропали парубки: баба Наталка не хочет замуж! — хохотали присутствующие.

— Да, смейтесь, смейтесь, а когда-то все-таки было лучше! — поддерживали бабку Наталку пожилые женщины. — Когда-то была свадьба так свадьба, а теперь черт знает что! Сидят за столом и даже рюмки водки не выпьют…

— Да разве все счастье в том, чтобы напиться как свиньям? — возражали комсомольцы. — Тогда от темноты водку пили. А теперь — культура!

— Да, культура, — поддел Иван Приходько. — Только когда я женился, целую неделю гуляли! Все гости вповалку лежали… А потом как двинули баб в реке крестить: у кого ведьма, у кого нет, — вот смеху было!..

— Кому смех, а кому слезы… Варвару потом целую неделю откачивали. Наглоталась, бедная, воды — на всю жизнь напилась!

— Что было, то было, — соглашается Приходько. — Только сама она, люди добрые, виновата. Я кричу: «Закрывай, Варька, рот, когда ныряешь!» — а она еще шире его раскрывает, кричит не своим голосом. Понятно, и наглоталась…

— И много ведьм нашли? — смеясь, спросил кто-то.

— Да ни одна не утонула, — значит, все ведьмы!

— Сам ты черт кривоногий! — огрызались женщины. — Как с тобой, с таким дьяволом, жена живет?

Шли, хохотали, перебрасывались шутками, а в хате Твердохлеба еще долго светилось окно, то, что с улицы. И огонек этот был молодой и яркий: гореть ведь ему там не год или два — долгие годы гореть, согревая Володю и Марийку. И во всем селе светились окна — где молодыми, чистыми, светлыми огнями, а кое-где и старыми, тусклыми и бледными. А были хаты, где совсем не светились окна: дунула на них смерть или лютая разлучница — и они даже в самые теплые летние ночи блестят темными льдинами.

Володя своей красной свадьбой словно развязал тугой узел и вытряхнул из веселого мешка полное село сватов. Ходили они от хаты к хате, охотились за пугливыми куницами, возвращались потом с рушниками через плечо, гордо шли по улицам: вот поглядите, какие мы охотники! А случалось и так, что украдкой пробирались через огороды, да и то наклоняясь и оглядываясь, чтобы никто не увидел: поднесла же окаянная девка вместо рушника гарбуз[4], да еще такой огромнейший, где он только и вырос, — хоть кати перед собой! Но таких неудачников было не много, потому что теперь наступили совсем иные времена.

Раньше как было? Отец и мать объявляли своему молодому «болярину»:

— Надумали мы, сынок, женить тебя. Хватит тебе уже на посиделки ходить, подошвы протирать, да и матери помощь в доме нужна. Вот и посылай, сынок, сватов к Фекле Охрименко. Девка она работящая, здоровая, еще и хорошее приданое за ней дадут.

Прикажут вот так — и не вздумай противиться! А у Феклы, может, другой давно есть, родной ее сердцу. Вот и тащит домой бедняга «болярин» огромный гарбуз.

— Получайте, мама и тато, вам Фекла гостинец передала. Берите, режьте, пеките, варите, ешьте и меня вместе с этим гарбузом… Сыт я стыдом по самые уши.

Теперь не то время. Другими стали нынче парни и девушки, сыновья и дочери. Не ждут благословения матери и отца, сами отправляются на охоту. И так наохотятся по темным углам, под вербами и сараями, что куница и не подумает убегать от солидных охотников: сама тянется к ним, поскорее хватает рушник и перевязывает, чтобы не раздумали и не убежали.

Были и красные свадьбы, как у Володи и Маруси, а в большинстве женились по старому, дедовскому обычаю. Присылали сватов. Ходили на смотрины. Венчались в церкви, где жениху и невесте надевали на головы позолоченные венцы, как царю и царице, где подружки одна перед другой порывались нести над головой невесты венец, потому что если кому не удастся хоть раз в жизни пронести его, тот на том свете, после смерти, будет чертям хвосты носить! Возвращались домой в разукрашенных цветами повозках, влетали в настежь открытые ворота, в широкие дворы, как веселая, неудержимая орда. Крики, музыка, хохот, песни, и уже сват со свахой, неизвестно от чего и пьяные, танцуют впереди молодых от телеги до хаты: открывай, хозяин, а то высадим, выломим дверь вместе с коробкой!

И-э-эх! Пить так пить, гулять так гулять!

Бейте в бубен, музыканты, чтобы и мертвый встал из гроба! Бейте каблуками пол, чтобы стены дрожали!

Вот так!.. Вот так!.. Вот так-таки так!..

Танцевало, гуляло село, словно перед гибелью.

Даже дед Хлипавка и тот не удержался на холостом положении. Только деда взялся сватать не добрый знакомый, не кум или сосед, а тот, что с рожками. Мало ему было молодых пар, вцепился еще и в дедову бороду.

Однажды бабка Наталка решила отнести свежее молоко в сепараторную. Наполнила два полных ведра, закрыла их белыми платочками и подняла на коромысле. Только она вышла за ворота, а нечистый как подует ей навстречу и сдул платочки с ведер! Бабка Наталка сразу догадалась, чьих рук это дело. Опустила ведра на дорожку, прокляла как следует нечистого, еще и крестом отогнала:

— Пропади ты пропадом, сгинь!

Но черт не очень испугался, — видимо, не впервые имел дело с бабкой Наталкой. Отбежал в соседний переулок да и давай толкать в спину деда Хлипавку, который шел в это время в сельсовет «сполнять службу».

— Доброе утро, Наталка! А что это ты делаешь?

— А ты что, ослеп? — Бабка Наталка стряхивала пыль с платка так, что эхо разносилось вокруг.

Дед не обращал внимания на такое начало разговора. Не спеша достал люльку, закурил и снова подошел к бабке Наталке:

— Молоко несешь?

— Да уж не помои!

— А почему оно у тебя такое будто синее? — Наклоняется над ведром дед. — Сливки сливаем, а водой доливаем?

— Чтобы ты кровь свою так сливал, как я сливки! — сразу окрысилась бабка Наталка. — Отойди, сатана, а то как огрею по твоей дурной макитре коромыслом — и черепков не соберешь!

— Чего ты, Наталка… — начал было дед Хлипавка, но черту, по-видимому, надоело слушать эту перепалку. Черт поднял где-то перышко, воткнул его деду в нос да и покрутил им что есть силы!

Дед даже ноги расставил, весь задергался, стараясь не поддаться черту. Но наконец не выдержал — зажмурился, чихнул. Чихнул, словно залаял, даже зубы оскалил, чихнул, и тяжеловатая люлька, подарок покойного друга, не удержавшись в «скусственных» челюстях, булькнула прямо в ведро.

— А-а, нечистая ты сила! — закричала бабка Наталка, опуская на голову деда вербовое коромысло.

— Челюсть! — закричал не своим голосом дед. — Скусственная челюсть!

Увы, ищи теперь челюсть, ежели и она булькнула следом за люлькой!

Тогда дед Хлипавка, рассердившись не на шутку, изо всей силы ударил по ведру сапогом, прямо бабке Наталке под ноги.

Бабка Наталка уже не кричала, подняла обеими руками коромысло и двинулась на супостата. И быть бы еще одному покойнику, и шел бы товарищ Ганжа за красным гробом, и утирал бы неутешные слезы сам товарищ Гинзбург, и побил бы Володя даниловских комсомольцев еще и красными похоронами, если бы дед в эту смертельную для него минуту не проявил молодецкую прыткость: увернулся — и деру!

Но черт и тут не дремал: забежал спереди да и вырыл поспешно ямку. И Хлипавка, попав в нее ногой, ахнул да и грохнулся на дорогу, прикрывая голову руками.

Лежачих, как говорят, не бьют, и бабка Наталка, налетевшая разъяренным вихрем, только толкнула деда коромыслом в ребра.

— Поднимайсь, сякой-такой, я заставлю тебя все молоко досуха вылизать!

— Ох, Наталя! — перевернулся на спину дед Хлипавка. — Ох, нога! Повредил!..

И тут любопытные, высунувшие головы из дворов и наблюдавшие за этим побоищем, даже рты разинули от удивления: вместо того чтобы добить калеку, бабка Наталка бросила коромысло, схватила старика под мышки и потащила его, проклиная, к хате. Потом видели люди, как бабка вышла на улицу, подняла челюсть и люльку, швырнула в пустое, с вогнутым боком ведро, подняла коромысло и, все еще ругая старого «анцибола», который где только взялся на ее несчастную головушку, посеменила снова в хату.

— Ну, теперь она ему и косточки перегрызет! — смеялись любопытные. — Смотрите, вон уже и печь затопила. Вот только как она его варить будет — живым или порежет на куски?

А дочери деда, забежав к ней в хату, сказали:

— Иди, Василина, вызволяй своего отца. Да поторопись, молодица, а то и костей не увидишь! Взяла его бабка Наталка в плен, уж и печь затопила…

Василина платок на голову да бегом к бабке. Вбежала в хату, забыла и поздороваться, спросила, едва переводя дыхание:

— Где тато?

— Вон лежит, — отозвалась от печки бабка Наталка. — Погибели на твоего тата нет!

От печи, как от ада, так и несло жаром. Там стоял огромный чугун, по его черным, облизываемым пламенем бокам с сычанием стекала вода, и бабка Наталка сердито кричала на него:

— Да кипи ты скорее, чтоб тебе пусто было!

Василина повела глазами вправо и увидела отца.

Дед Хлипавка великомучеником лежал на постели, раздетый-разутый, в одном нижнем белье. Борода поднята к потолку, руки сложены на груди — осталось только закрыть глаза и отдать богу душу.

— Тато, что с вами?

— О-ох, доченька, пришел мой последний час! — горько застонал старик. — Зови Ганжу и попа… Замучила меня эта нечистая сила, до смерти замучила!

— Это я замучила? Да если бы не я, то ты там, посреди дороги, и ноги вытянул бы… Посмотрите, люди добрые, какая на свете правда: притащила, положила, кость назад вправила, а он еще и «замучила»! Да если бы я тебя не помучила, ты так бы и остался калекой!

Только теперь увидела Василина ногу отца, завернутую в мокрое полотенце.

— О боже, где это вы?!

— Это его бог покарал! — злорадно отозвалась Наталка. — Чтобы знал, как молоко разливать!

— Возьми меня, дочь, отсюда, если хочешь, чтобы я еще хоть немного на свете пожил! — жалобно умолял старик.

— Как же я вас, тато, возьму, вы же идти не сможете!

— Да бери, бери его, если хочешь, чтобы он и вторую ногу по дороге свернул! — даже вскипела бабка Наталка. — Вот такие теперь детки: ни жалости, ни сердечности, только о себе и думают! И не сунься, и не пробуй — никуда я его не пущу! Поправится — тогда забирай хоть в могилу… А так будут говорить, что баба Наталка калеку со двора выгнала. Будут мне твоим отцом глаза колоть!

Так и остался дед Хлипавка у бабки Наталки.

Лежал почти три недели. Дочь сначала прибегала два-три раза в день, а потом стала наведываться реже. Тем более что бабка Наталка сказала:

— Чего ты шляешься туда-сюда? Что я, сама не справлюсь с ним? Не бойся, черт его не возьмет! Ишь, развалился, как тот боров!

Дед уже не огрызался, не просился домой. Ему даже стало нравиться у бабки Наталки. Ведь дома что? Сиди на печи, никому не нужный, да и слушай, о чем дочь с зятем говорят. А попробуй вмешаться, что-то посоветовать — дочь еще промолчит, а зять с досадой скажет:

— Вы бы уж, тато, хотя бы нашими делами голову не сушили себе! У вас и своих забот полон рот…

Вот такие нынче дети: и слову отца не рады!

Тут же совсем иное дело. Бабка Наталка, изголодавшаяся по живому человеку в хате, весь день не отходит от деда Хлипавки. И уберет, и принесет, и пожалеет. Правда, и поругает, на брань она никогда не скупилась. Но старик вообще на брань не очень обращал внимание. А бабкина брань была для него словно музыка: не заиграет хоть один день — уже и грустно становится. Он только языком причмокивает, слушая бабку Наталку, и восхищенно спрашивает:

— Где ты, Наталья, так обучилась? Талант у тебя — хоть записывай в тиятер!

Вот и лежит дед царь царем — накормленный, умытый, в уюте и тепле. Всю жизнь бы вот так пролежал, да служба по нем плачет.

— Надо же, Наталья, службу сполнять, иначе Василь без меня там совсем заплошает.

В конце третьей недели попросил у дочери палку и поковылял в сельсовет.

И кончилось бы все это тихо-мирно, и приходил бы дед Хлипавка к бабке Наталке (потому что, признаться, привык… как к родной сестре, привык за неполные три недели), если бы не сельские зубоскалы, эти выродки, которые так и следят, чтобы поглумиться над человеком, насмеяться над ним. Распустили слух, что дед Хлипавка сделал бабку Наталку покрыткой. Что она будто бы уже и топилась и вешалась, но люди спасли.

Никто не верил, но хохотали все.

Даже Ганжа и тот не удержался от искушения:

— Когда же вы, дедушка, позовете на красную свадьбу?

— На какую свадьбу? — опешил старик.

— Да с бабкой Наталкой… Или, может, уже сразу и крестины?

У деда даже борода затряслась от обиды. Выбежал из сельсовета, зашагал домой, ковыряя палкой дорогу. «Пропади ты пропадом со своим сельсоветом! Не буду сполнять службы! Не буду! Пусть тебя вши заедят!..»

Вошел в свой двор, ударил палкой ни в чем не повинного пса, крикнул на внука, подвернувшегося под руку; до вечера просидел на печи, отказался и от обеда.

А на следующий день — новая неприятность: проклятые парни ночью измазали дегтем ворота бабки Наталки. Да так густо, что капало с них. И плачет, ругается бабка возле этих проклятых ворот:

— Да чтоб вам руки повыкручивало! Чтоб все вы в дегте утонули!.. Ироды, слуги черта, погибели на вас нет, окаянных! А все ты! — встретила она деда Хлипавку, который подошел к воротам и остолбенел с отвисшей челюстью. — Все из-за тебя, где ты взялся на мою бедную и несчастную голову! Да что же ты стоишь, как пень неотесанный, вытирай деготь! Бородой вытирай, коли руками не способен!..

И дед, вздохнув, принялся за дело. Состругивал почти весь день: сначала тесал топором, потом орудовал рубанком. До третьего пота старался, лишь бы только угодить бабке Наталке. И она, видя его старательность, сменила гнев на милость, пригласила его обедать:

— Иди поешь, а то совсем отощаешь.

— Спасибо, я не голодный! — заартачился старик.

— Иди, иди, а то борщ остынет!

Дед не заставил себя просить в третий раз — вытер руки, расчесал пятерней бороду, важно пошел в хату.

Там на столе уже дымился в мисках борщ, в глиняной миске белел нарезанный кружочками, политый маслом лук, лежали кусочки сала. Бабка Наталка покрыла стол праздничной скатертью, поставила бутылку той, без которой праздник не праздник, которая разгоняет кровь в жилах и стариков сразу делает молодыми.

Дед даже крякнул, когда увидел бутылку, а глаза его засияли. Потер ладонью о ладонь и быстренько уселся за стол. Выпили по одной, не забыли и по второй. Ели не ели, а хмель ударил в голову. И уже смеется бабка Наталка без причины, склоняется к Хлипавке, а он, растроганный, согретый водкой, заводит разговор о совместной жизни:

— Ведь теперь все паруются, все соединяются в пару. А почему мы хуже других? Можно сказать, совсем наоборот.

— Что ты мелешь, Варивон! — хохочет бабка Наталка; развезло ее, по-видимому, от водки так, что ей и сидеть тяжело, она все ближе и ближе клонится к деду.

— А почему бы нам и не жить в паре? — гнет свою линию дед. — У тебя хата вон какая — двоим места хватит…

— И десятерым, Варивон, тут не тесно будет, — соглашается бабка Наталка. — Когда помер мой Свирид, царство ему небесное, спаси, господи, его праведную душеньку… Как помер мой Свиридка…

Тут уже старуха прослезилась. Потом зарыдала так, словно на столе не еда, а лежал сам покойник Свирид.

— Ой, одна я, одна, как былинка в поле!..

— Не плачь, не плачь, Наталья, — обнимал ее дед Хлипавка. — Я тебя никому в обиду не дам!

Поплакала, посмеялась бабка Наталка да и поддалась уговорам старика. Ведь она, признаться, привыкла к нему. Потому что без деда и хата казалась ей теперь пустой — хоть криком кричи!

На следующий день дед Хлипавка, улучив удобный момент, открыл дверь в комнату председателя, просунув расчесанную бороду:

— Принимаешь, Василь?

— А, дедушка, заходите!

Дед Хлипавка зашел, старательно закрыл за собой дверь. Окинул Ганжу победным взглядом и начал:

— А что я тебе, Василь, скажу… Так что приглашаю тебя на красный ужин!

— Куда-куда?

— На красный ужин. По случаю вступления в брак с гражданкой Наталкой Потапенко… то есть бабкой Наталкой…

Вот и пришла дедова очередь потешиться над председателем: сидел Ганжа с таким видом, будто его оглушили по голове чем-то тяжелым.

Бабка Наталка не так официально сообщила об этом важном событии «невчительницам»:

— Все одна и одна, и в хату заходить не хочется. А так хоть и трухлявый, а все же сучок… Так приходите к нам на ужин, угостим чем бог послал.

Бог таки не поскупился, расщедрился — было что выпить и чем закусить. Дед Хлипавка напился до зеленого змия и, когда гости разошлись, вспомнил святую заповедь: «Жена да убоится своего мужа», бросился к бабке с кулаками. Но не успел сбить с нее очипок, как его борода оказалась в бабкиных руках. И уже не грозным мужем, старым веником потащился за бабкой дед. Неудачная попытка привела к тому, что первую брачную ночь молодые провели отдельно: бабка Наталка спала в постели, дед Хлипавка — под скамьей, возле помойного ведра.

Вот так в селе зажглось еще одно семейное окошко. Хотя и немолодым, но все же огоньком, подслеповато мерцавшим длинными осенними ночами, оберегая «семейную жисть» деда Хлипавки и бабки Наталки.

II

Над ясной Федькиной головой сгущались тучи.

И не сладкая водка, не чужие молодицы были причиной тому.

Если бы, например, Светличного за то взяли в оборот, что он иногда любит заложить за галстук, что иногда от него несет таким густым ароматом, таким невообразимым букетом, что заядлые пьяницы при встрече с ним раздувают ноздри сизых носов и принюхиваются, глотая слюну… если бы за это стали наказывать Федька, тогда было бы понятно. Хотя, если разобраться, и тут не за что его наказывать.

Пил водку? Пил. Только умел и закусывать.

Потому что еще никто не видел, чтобы он где-нибудь споткнулся или зашатался. Выпьет хоть бутылку — по ниточке пройдется, вскочит в седло — и не качнется, разве только по глазам можно заметить, что он раздавил очередного «мерзавчика». Но мало находилось храбрецов заглядывать Светличному в глаза!

А чтобы не так несло водкой, если случалась оказия выпить, Федько неимоверно поглощал чеснок — овощ вполне лояльный при его должности и не вреден для здоровья.

— Бактерии убивает… Кха-кха… — объяснял Светличный подчиненным, вынимая из кармана полную горсть долек чеснока. — Угощайтесь и будьте здоровы!

Если бы Светличного обвинили в том, что он неравнодушен к женской половине рода человеческого, что не одна красавица в Хороле тайком от мужа вздыхает по горячей руке и не менее горячим губам начмила, вздыхает, гладя помятую юбку… Что не одна, обнимая законного мужа, забывшись, называет Федунькой, Федьком, хотя его от рождения звали Миколой или Василем, и ее счастье, что в такие минуты муж глупее сапога… Что не одна девушка, краснея, вспоминала среди ночи лучистые глаза начальника, его страстные взгляды, отчего у нее туманится в голове и грезится такое, что она ходит потом точно пьяная и не видит ничего своими ошалелыми глазами…

Если бы за это привлекали к строгой ответственности Светличного, это не было бы для него неожиданностью. Хотя и тут, если разобраться как следует, не было особой вины Федька. Ведь зачем тогда растет это зелье, если им не пользоваться? Для чего расцветают пышные цветы, если их не нюхать? И зря гневается Олеся, когда порой до нее доходят слухи, туманные намеки о том, что ее любимый и дорогой муженек походил на чужом гречишном поле.

Федька взяли в оборот совсем за другое.

— Нет, ты мне, Соломон, скажи, — спрашивал Светличный у своего старого друга Ляндера, — да послушай-ка, Соломон, а то, ей-богу, заеду по роже! Виноват я или нет?

— Виноват, — отвечает Соломон. — Хотя ты мне и друг, но истина для меня дороже.

— Виновен? Я?.. — задыхается Федько от возмущения. — Так в чем же моя вина? Что я не в той колыбели качался? Не ту сиську сосал?.. Да я свою преданность партии на фронтах доказал! Кровью расписался!.. Так какое же вы, гады, имеете право брать под сомнение мою партийную честность!

— Ах, Федор, Федор, ну зачем так кричать? — недовольно морщится Ляндер. — Зачем кричать, Федор, если криком не поможешь? Ты лучше скажи: кто твой отец?

— Какое это имеет отношение?

— Прямое, товарищ Федор, прямое! От кого себя партия очищает? От классово чуждых элементов, от бывших помещиков, кулаков, попов, белогвардейцев и их сыновей, которые в результате притупления бдительности сумели пролезть…

— Это я пролез? Я?..

— Ну зачем так? Никто же тебе этого не говорит!

— Так как же не говорят, если прямо сказали!

— Ну, я же этого не говорю, — с досадой произнес Ляндер. Нет, с ним невозможно нормально разговаривать! Сколько уже прошло времени, пора бы уже и отвыкнуть от фронтовых привычек!

И Соломон уже спокойнее начинает уговаривать взбешенного Федора:

— Послушай меня. Только помолчи, дай мне слово сказать. Кто твой отец? Служитель… э-э… религиозного культа. А кто твоя жена? Дочь кулака и сестра кулака. Картина ясная.

— Кому это ясная? — мрачно спрашивает Федор; он уже не кричит, только злые огоньки вспыхивают в черных глазах и под кожей на скулах двигаются стальные желваки.

— Всем… Всем тем, которые будут голосовать, вычистить тебя из партии или оставить.

— Так что же, выходит, меня надо вычистить?

— О тебе, Федор, не может быть и речи, — успокаивал товарища Ляндер. — Ты мне друг, а друзей я еще никогда не оставлял в беде. Думаешь, Ляндер забыл, как ты на собрании защищал его? Как Гинзбургу и его сторонникам правду в глаза резал?.. Нет, Ляндер такого не забывает! Кто поддерживает Ляндера, тот может спать спокойно. Вот тебе моя рука, Федор!

— Что же мне делать?.. Выступать перед сопляками, которые и пороха не нюхали? Просить, чтобы простили за то, что я рос в классово чуждой колыбели?

— Вот ты снова за свое! Сколько раз я тебе говорил: нельзя рубить сплеча! Умнее надо, умнее. Ты газеты читаешь?

— Читаю.

— Плохо читаешь!

— А ты откуда знаешь?

— Если бы внимательно читал, то давно бы сделал для себя выводы! Ну, благодари бога, что у тебя есть друг. Вот на, почитай, специально для тебя вырезал.

Ляндер выдвигает ящик, вынимает папку, подает Светличному аккуратную вырезку из газеты.

— Тут обо мне, что ли?

— Читай, читай, потом будешь спрашивать!

Федор с интересом берет вырезку, читает красноречивое заглавие: «Отрекаюсь от родителей».

«Я, Павел Никитович Маляр, сын кулака Маляра, навсегда отрекаюсь от своих родителей. В то время, когда все трудящиеся люди творят гигантское строительство социализма, беспощадно борются со своим классовым врагом, я хочу быть равноправным гражданином республики, работать самоотверженно на пользу социализма, но наследство родителей бросает на меня тень врага Соввласти. Я прошу общественность снять с меня пятно сына кулака и не считать меня членом двора своих родителей».

Светличный брезгливо отложил бумагу в сторону, еще и руку вытер.

А Ляндер снова полез в ящик, достал чистый листок бумаги, положил перед Федором, пододвинул ручку и чернила.

— Пиши.

— Что писать?

— Пиши, я продиктую.

Только теперь догадался Светличный, что предлагает ему Ляндер. Сжал ручку так, что она треснула, спросил, глядя на того сузившимися от гнева глазами:

— А жену куда? Олесю тоже сюда вписывать?

— О, снова рассердился! — развел руками Ляндер. — Ну что мне с тобой делать?

— Ты не крути, о жене скажи!

— Что жена? Что жена? — начал уже сердиться Соломон. — Что она, не сможет пожить немного без тебя? Оформи для отвода глаз развод с ней, куда-то отправь… А забудут — кто тебе запретит вернуть ее назад?

— Слушай, Соломон, ты был хоть раз битый? — поднялся Светличный.

— Ты что? Ты что, с ума сошел? — не на шутку испугался Ляндер.

— И как я тебя, гада, раньше не раскусил? Думал, что ты человек, а ты гнида вонючая!

Лицо Ляндера даже посерело от обиды. Протянул руку в сторону дверей, крикнул:

— Вон! Вон отсюда!

— Я тебя вонкну! Я тебя, гада, так вонкну — костей не соберешь! А ну-ка, опусти руку!..

Повернулся, зацепился за кресло. Ударил изо всех сил ногой кресло — так и полетело к стене! — и пошел к выходу. Дернул дверь и уже из-за порога, повернув к Соломону рассвирепевшее, красное лицо, обложил его такой отборной бранью, что даже стекла застонали.

Ляндер еще долго ловил ртом воздух после того, как ушел Федько. Дрожащими руками налил в стакан воды, с жадностью выпил.

…— Комиссия предлагает Светличного Федора Алексеевича за тесную связь с классовым врагом, за пьянство и моральное разложение и классово чуждое происхождение из партии исключить! — оглашает председатель комиссии по чистке. — Кто за — прошу поднять руки!

Федор стоит возле стола в переполненном клубе милиции, стоит бледный как смерть, правой рукой опирается на стол, а пальцами левой все старается расстегнуть воротник гимнастерки. Смотрит в зал — не видит никого, перед ним покачивается лишь море расплывчатых лиц, как будто сквозь вату доносится безжалостный гул голосов…

Потом поднимаются руки. Тянутся вверх, раскачиваются змеиными головами, жалят Федора в самое сердце.

— Считайте.

— Зачем считать! И так видно, что большинство!

— Кто против?

Над головами поднимается несколько рук. Мало, совсем мало, чтобы спасти Светличного!

— Гражданин Светличный, клади партбилет!

— Оружие, оружие отберите! — доносится чей-то голос с задних рядов.

Светличный, который полез было в карман за партбилетом, вытащил руку, хищно блеснул глазами.

— Оружие? А вы мне его давали?! — Да маузер р-раз из деревянной кобуры! — А ну, подходи, кому жизнь надоела!

Спрыгнув со сцены, пошел по узкому проходу, а следом отчаянный голос председателя:

— Задержите его! Не выпускайте!..

Федько обернулся, рявкнул на тех, что бросились преграждать ему путь:

— А ну-ка, прочь с дороги!

И летит уже Федько на станцию. Сжимает в руке горячую рукоятку маузера — люди так и шарахаются от него в стороны.

Вскочил в вокзал, подбежал к кассе:

— Билет на Полтаву!

Только теперь заметил, что все еще держит в руке маузер. Бросил его в кобуру, вытащил деньги, не считая бросил комком в маленькое окошко.

— Товарищ Светличный, а сдача? — крикнул ему вслед кассир. — Сдачу возьмите!

Не услышал. Выбежал на перрон, спросил у дежурного, который почтительно вытянулся перед начмилом:

— Поезд на Полтаву скоро будет?

— Через четыре часа!

Федько чертыхнулся, пошел по перрону, грызя усы. Потом швырнул билет, побежал обратно в милицию. Проскочил мимо дежурного во двор, к конюшне. Вывел своего жеребца с такой поспешностью, словно трубач трубил тревогу. Жеребец пританцовывал, ему тоже передалось нетерпение хозяина, и, когда Федор вскочил в седло, он рванул с места галопом — только мелькнули открытые настежь ворота и испуганное лицо дежурного.

Ночь застала Федька в пути; хотя он гнался за солнцем, но оно все-таки опередило его, блеснуло насмешливо красным глазом и спряталось на западе. И уже тускнеет степь, а в буераках и оврагах густеет не прогретый в течение короткого осеннего дня воздух.

Пустынно, сыро, неуютно осенью в степи после того, как зайдет солнце. Темное небо и черная пахота, мутные лужи и одинокие оголенные деревья, жуткое безлюдье и загадочная тишина. И ты один, один во всей степи, которой нет ни конца ни края, только изредка мелькнет заячий огонек и донесется глухой лай собак. Будешь вот так ехать, обреченный на безрадостные думы, без надежды добраться до согретого теплом человеческого жилья.

Приблизительно на полпути между Хороливкой и Полтавой Светличный вынужден был остановиться: загнанный жеребец уже стонал. Соскочив на землю, ослабил подпруги, отпустил стальные удила, стреножил коня уздечкой и пустил пастись. И пока жеребец пощипывал редкую траву возле дороги, Федько нетерпеливо ходил взад и вперед, разминая ноги. Быстрая езда немного охладила его, хотя он до сих пор еще невольно сжимал кулаки, когда вспоминал, как стоял возле стола и как его «чистили». Как выступал Ляндер. Как громил его Путько. И особенно помощник Светличного, тот, что «я за вас в огонь и в воду! Вы только кивните!».

Всех бы к стенке! Всех!

Если бы возвратился двадцатый год, он бы показал им классово чуждого! Ворвался бы со своим эскадроном, со своими боевыми побратимами, влетел бы в Хороливку и не саблями — нагайками! Нагайками!..

Где вы были в то время, когда Федор Светличный воевал за Советскую власть? В каких закоулках отсиживались выжидая, пока вот этот «элемент» одолеет всех врагов революции?..

И, распалившись снова от подобных мыслей, Федько зануздал жеребца и вывел его на дорогу.

Рано на заре, только начало сереть, дворники, вышедшие на тротуары с ведрами и метлами, провожали удивленными взглядами необычного всадника. И всадник и конь покачивались от усталости, но не останавливались; только возле колонки, почуяв воду, конь приостановился, повернул голову, но всадник дернул поводья, огрел нагайкой по мокрому крупу, и жеребец, напрягая последние силы, поскакал неровным галопом. Всадник, очевидно, не впервые был в Полтаве, потому что не расспрашивал дворников, не петлял по переулкам, а поехал прямо к небольшому кирпичному дому под красной железной крышей. Не слезая с коня, нетерпеливо постучал нагайкой в ворота.

Его, как видно, там хорошо знали, потому что девушка, выбежавшая в одной юбке, с платком на голых плечах, недолго присматривалась, открыла ворота и впустила его во двор.

— Дома? — Федько переступал с ноги на ногу, потому что они совсем у него онемели.

— Дома. Еще спят.

— Ничего, я подожду… Заведи жеребца в конюшню. Да смотри к воде не подпускай, пусть остынет!

Взошел на крыльцо, ступил в сени, уверенно нащупал щеколду дверей.

Сколько раз приходил сюда днем и ночью — в любое время, когда этого требовали неотложные служебные дела. Бесцеремонно будил хозяина, и тот, еще сонный, выходил из спальни, держа в одной руке гимнастерку, ремень и кобуру с оружием, а в другой сапоги — шел босым, чтобы не разбудить жену.

— Она и так за день накрутилась, — говорил всегда он, словно извиняясь за свою деликатность.

И вот Федор снова в знакомой гостиной. Только теперь не по делам службы, а со своим горем. Поэтому и остановил девушку-работницу, когда та хотела позвать хозяина:

— Не надо! Иди досыпай, а я тут подожду…

Девушка ушла, а Федько сел на стул, тяжело склонился на стол. Изо всех сил боролся со сном, а тут еще часы тик-так, тик-так над самым ухом. И Светличный не опомнился, как на руки опустил голову и уснул.

Проснулся оттого, что кто-то тормошил его за плечо.

— Вот это гость! Почему же ты, чертушка, меня не разбудил?

В припухшие, мутные еще глаза Федька ударил луч солнца. Ослепленный, он протер глаза кулаками и увидел перед собой начальника полтавской милиции.

— Здравствуйте, Денисович!

— Здравствуй-то здравствуй, а вот почему ты не разбудил меня? Приехал, можно сказать, в гости, а я сплю себе и ничего не знаю!

Федько сразу же вспомнил о вчерашнем собрании и зачем он приехал. Радостная улыбка, которая еще и не расцвела как следует, тут же исчезла, лицо стало мрачным и злым.

— В гости, да не совсем. Может быть, ты и не рад будешь такому гостю! — И, подергивая обиженно губами, с болью воскликнул: — Вычистили меня, Денисович!

Блеснул зубами, всхлипнул, втягивая грудью воздух; снова впился в шею, сдавил тесный воротник, Федько рванул его так, что пуговицы разлетелись во все стороны.

— Да ты погоди… Как же так? — изумленно спросил Денисович.

— А вот так: коль сын попа, так нет тебе места под солнцем! Все твои заслуги перед революцией — сучке под хвост! Всякая контра, зануда собачья… всяческая гнида над тобой издевается… Так за что же мы тогда воевали? За что?!

— Подожди, не кричи… Да не горлань на меня, дай разобраться! Садись, расскажи по порядку… Садись, говорю!

Схватил Федька за плечи, насильно усадил на стул, сам сел напротив. Слушал отрывистый, непоследовательный рассказ Светличного, водил по сизой, старательно побритой голове рукой, все больше и больше хмурился.

— А партбилет все-таки надо было отдать.

— И оружие? — вскочил Федько.

— Оружие тоже… Да погоди, не горячись! Ты же своей недисциплинированностью дал им лишние козыри в руки!.. Ну да что теперь об этом говорить! — досадливо махнул рукой Денисович. — Оторвал — теперь уж как ни прикладывай, не прирастет. Давай вот что… Позавтракаем, ты ляжешь отдохнешь, а я тем временем попробую что-то придумать.

— Спать я не буду, — хмуро ответил Федько.

— Уснешь, уснешь! На тебе лица нет. И не горячись. Горячих знаешь куда посылают?

— Нужники чистить? — невольно усмехнулся Светличный, вспомнив любимую поговорку Денисовича.

— Вот-вот, — рассмеялся хозяин и похлопал Федька по плечу. — Ничего, казаче, не журись, в обиду мы тебя не дадим!

Завтракали тут же, в гостиной. Федько не заставлял себя упрашивать — рвал зубами нежное куриное мясо, грыз кости, даже у Денисовича отдавалось в поковырянных врачами, запломбированных зубах. Со вчерашнего утра ни крошки во рту не было, а жена Денисовича все подкладывает и подкладывает, рада угостить чем бог послал.

— Х-ху! — отвалился наконец от стола Федько. — Вот это наелся-напился — в царя превратился. Спасибо, Васильевна, спасли от голодной смерти!

— Не за что, — ласково ответила Васильевна.

Денисович же встал из-за стола, провел рукой по голове.

— Так ты ложись, а я пошел. И без меня никуда ни шагу! Жди, пока вернусь.

Пришел перед обедом. Федько уже давно поднялся. Ходил по гостиной, нетерпеливо поглядывая на часы.

— Выспался? Вот и хорошо. Сейчас будем обедать… Васильевна, накрывай на стол!

— Денисович, ты сначала расскажи, как там… — глухо попросил Федько.

— Расскажу, расскажу. Только не стой над душой! Советовался я с товарищами… Думали так и этак, а получается одно: надо писать заявление.

— Куда?

— В ЦК партии. На имя товарища Косиора. Вот пообедаем, сядем и вместе нацарапаем… А мы тоже в свою очередь напишем. От полтавской губмилиции.

— Поможет?

— Должно помочь!

— А если ничего не выйдет?

— Да что ты нюни распустил! — рассердился Денисович. — Поможет, выйдет по-нашему! А не выйдет — в Москву напишем, в ЦК. Будем писать, пока добьемся правды. И вот что: вернешься в Хороливку — сдай партбилет! И жеребца… Не хватало еще, чтобы тебя за конокрадство судили!

— А оружие?

— Оружие отдашь мне. На сохранение. Я тебе выпишу расписку, чтобы не приставали. Разберутся в ЦК — тогда и верну.

— А мне что же, в Хороливке ответа ждать?

— Подумали и об этом. Если бы ты не был такой горячий, можно было бы и в Хороливке. Только же ты такой, что не будешь ждать, пока беда тебя сыщет, сам на нее нарвешься. Хотел я взять тебя к себе в аппарат. Хотя бы снова на уголовный розыск… Не получается.

— Может, хоть нужники чистить? — горько улыбается Федько.

— Можно и нужники. Сейчас эта работа как раз по тебе: нервы подлечил бы, чистым воздухом подышал бы. Да и времени было бы вдосталь, чтобы о своем поведении подумать… Только мне тебя, черта, жаль: завоняешься еще так, что потом ни на какую другую работу не пустят. Потому что ты и с г. . .ном не по-человечески, а с саблей воевать возьмешься… Поэтому я хочу тебе кое-что предложить. Есть у меня в одном райцентре верный товарищ по фронту. Работает там председателем райисполкома. Заедешь в Хороливку, а оттуда прямо к нему. Поработаешь пока что начальником пожарной дружины. Ну как, согласен?

— Куда же мне деваться? — соглашается Федько нерадостно.

— Только никому ни слова! Даже Олесе.

— Да знаю.

— Вот и хорошо! — повеселел Денисович. — А теперь давай обедать… Васильевна!

— Может, сначала заявление напишем? — торопил Федько.

— Успеем. Вот поедим и засядем. Ибо как один поэт писал: «Ну, кому на ум придет на желудок петь голодный!»

Федько не стал задерживаться у Денисовича, как только пообедали и написали заявление, тотчас за фуражку и на коня.

Денисович проводил его до ворот.

— Ну, бывай!

— Спасибо за все… — Федько хотел еще что-то сказать, но у него ком застрял в горле. И, чтобы скрыть от начальника непрошеные слезы, которые обожгли ему глаза, ударил нагайкой жеребца, галопом поскакал вдоль улицы — только подковы зацокали да завизжала насмерть перепуганная собака, перебегавшая в этот момент дорогу, а потом долго лаяла ему вслед нудно и оскорбительно.

До Хороливки добрался только ночью. Свернул к милиции, спешился, постучал и, когда вышел дежурный, мрачно сказал:

— Возьми жеребца!

Пораженный неожиданным появлением Светличного, дежурный долго не мог поймать уздечку. Федько же похлопал коня по бархатной шее, гаркнул на милиционера:

— Чего глаза пялишь? Бери!

Швырнул во двор нагайку, повернулся и быстро ушел, заложив руки в карманы. Засвистел.

И непривычно горбилась спина Федора, а свист этот больше походил на стон.

Дома не спали — встретили его красными, опухшими от плача глазами.

— Ну вот, — недовольно промолвил Федько, освобождаясь из объятий жены. — Ну зачем нюни распускать? Что меня, убили или в тюрьму посадили?

— А мы думали, что тебя больше и не увидим, — смеялась сквозь слезы Олеся, ни на шаг не отходя от мужа.

— Ты хотя бы маму пожалел, если нас не жалеешь, — подошла к нему с другой стороны Таня.

— А что с мамой? — встревожился Федько.

— Заболели. Как схватило сердце, доктора вызывали.

— У себя лежат?

— Да. Но ты не ходи, они, кажется, уснули.

Федько не послушался сестру, прошел в комнату матери, тихо открыл дверь, просунул голову.

В комнате стоял полумрак, от лампады падал тусклый свет, отражался от позолоченных икон, мягко смешиваясь с темнотой. И в этом сумраке неясно темнела широкая кровать, белели подушки и одеяло, укрывавшее мать по шею.

— Федя?

— Я, мама.

Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь. Подошел к кровати, чувствуя себя виноватым, что довел мать до сердечного припадка.

— Ох, сынок, где это ты пропадал?

— Вызывали меня в Полтаву, мама, — соврал Федько.

— Почему же ты нам ничего не сказал?

— Да, знаете, не успел. Получил телеграмму — и сразу на поезд.

— Зачем же они тебя вызывали?

— На новую работу назначают меня, мама. «Хватит тебе, говорят, там работать, надо идти на высшую должность».

Мать слушает сказку сына, кивает головой, но мало что понимает. Сейчас не так важны слова Федька, как его присутствие дома. Только тогда, когда Федько сказал, что должен немедленно ехать на новое место работы, она так и вздрогнула.

— Да ты хоть несколько дней побудь вместе с нами!

— Нельзя, мама. Никак нельзя. Я бы и рад, но приказано завтра же и явиться… А как вы себя чувствуете?

— Да я что… я ничего. Вот полежу, посплю, а завтра и поднимусь. Мне лишь бы вы все были здоровы и счастливы… Ты иди, Федя, иди… Утешь Лесю, потому что она все глаза выплакала.

— Так вы спите, мама.

Федько тихонько вышел. Постоял под дверью, прислушиваясь, не застонет ли мать, не позовет ли его обратно. Но в комнате было тихо. Тогда он пошел к жене и сестре.

Олеся, узнав, что муж снова собирается куда-то ехать, расплакалась, а Таня с упреком сказала:

— Не можешь хоть день подождать?

— Не могу, сестричка, не могу, — ласково ответил Федько. Обнял Олесю, жесткой рукой вытер слезы на щеках. — Ну, довольно, Олеся. Поплакала — и хватит. Лучше приготовь мне что-нибудь поесть…

— Надолго едешь?

Таня изо всех сил сдерживает слезы, кусает губы, но держится. Что тогда будет, если и она расплачется!

— Не знаю, сестричка. Может, на неделю, а может, и на дольше.

Брат ласковый и нежный. Вот такой он всегда, когда чувствует за собой вину или хочет о чем-то попросить сестру.

— Таня, у меня к тебе просьба.

— Какая, Федя?

— Ты знаешь, где райпартком?

— Знаю.

— Отнеси туда мой партбилет. Только если спросят, где я, скажи, что не знаешь. Мол, оставил билет и куда-то подался… Сделаешь, сестричка?

— Да что с тобой поделаешь, давай отнесу, — ласково улыбаясь, ответила Таня.

— Вот и хорошо! — обрадовался Федько. — А теперь дайте поесть… Да не гляди ты на меня так, словно я уже мертвый! — повернулся он к Олесе. — Не бойся, черти меня не возьмут.

Поезд Федька отходил из Хороливки в семь часов утра. Еще было темно, когда они втроем вышли на улицу. Дошли до вокзала, остановились. Федько не хотел заходить в вокзал: еще кто-нибудь увидит. Вытащил деньги, послал сестру купить билет.

Таня прошла в зал, где находились кассы. Спертый, душный воздух ударил ей в лицо. На скамьях с высокими спинками, обложившись чемоданами и узлами, спали люди. Между ними вяло прохаживались сонные железнодорожники, такой же сонный и медлительный кассир долго выписывал билет, а потом еще долго отсчитывал сдачу.

— Купила?

— Купила.

Федько взял билет, не глядя сунул в карман.

— Ты же, Федя, пиши, — тихо попросила Олеся. Голос у нее печальный, она вот-вот расплачется.

— Куда же вас денешь, буду писать. Разве что бумаги не достану, — все еще пробует развеселить жену и сестру Федько. — Ну, вы уж идите. Проводили — и хватит.

А они стоят как заколдованные. Тянутся к нему серыми пятнами лиц то одна, то вторая, сами того не замечая, приказывают, просят писать, а еще больше — беречь себя на новой работе.

Федько даже обрадовался, когда засвистел паровоз и к перрону, светя узкими окнами, подошел поезд.

— Ну, бывайте здоровы!

Поспешно ткнул усами в щеку сестру, потом Олесю, побежал на перрон. Оглянулся — две небольшие фигурки прижимались друг к другу, и были они такие несчастные и сиротливые, что у Федька больно сжалось сердце.

— Что же поделаешь… что поделаешь… — бормотал он, стоя в тамбуре да выглядывая в застекленную дверь в тщетной надежде еще раз увидеть жену и сестру.

Городок, куда приехал Светличный, больше походил на большое село. По центральной немощеной улице густо и привольно стлался спорыш, озабоченно рылись куры, перекликались между собой сидевшие на высоких плетнях голосистые петухи. Изредка медленно проезжала телега, а то и арба с впряженными в нее волами, так же медленно тянулось здесь время, увязая в осенних непролазных лужах, плутаясь зимой в высоких снежных сугробах, а летом дремля в тени, спрятавшись от жгучего солнца.

Сонную тишину местечка будоражил раз или два в день старый райисполкомовский «фордик» — ветеран еще империалистической войны, латаный-перелатанный, паяный-перепаянный. Надрывно кашляя слабосильным моторчиком, конвульсивно вздрагивая расшатанным кузовом, автомобиль тащил за собой тучу такого густого, такого едкого дыма, что люди бросались от него врассыпную, а кто зазевается и вдохнет этого дыма, будет чихать потом до изнеможения. Как только показывался тарахтевший «фордик», почти из каждого двора выбегали собаки, и под их лай, под кудахтанье и визг катился этот механический старикан по улице, к превеликому удовольствию детворы.

С председателем исполкома райсовета, низким и коренастым мужчиной, Светличный быстро нашел общий язык: всю гражданскую войну он прошел с Буденным. Об этом свидетельствовали роскошные кавалерийские усы на круглом, точно арбуз, лице, широкий шрам от шляхетского палаша вдоль лба и горячая, которая не остынет до гроба, любовь к лошадям. Поэтому председатель никогда не ездил на «фордике», а держал рысака и, когда узнал, что Светличный тоже воевал у Буденного, не утерпел, повел гостя в конюшню, чтобы похвастаться конем.

Конь и в самом деле был породистый, чистокровный дончак.

— А ты на грудь, на грудь взгляни! — расхваливал председатель, не отрывая влюбленных глаз от рысака. — А бабки… Потрогай-ка бабки!

У Федька и так разгорелись глаза, он все поглаживал коня по горячей, вздрагивающей коже.

— Вот такого бы рысачка иметь!

Председатель, натешившись конем, наконец повел Светличного к себе в кабинет.

— Знаю, все знаю, — остановил Федька, когда тот стал рассказывать, что вынудило его искать работу. — Ты лучше вот что скажи: гасил когда-нибудь пожары?

— Нет, только поджигал, — искренне признался Федько.

— Ну, и гасить научишься! — сделал категорический вывод председатель. — Раз в лошадях знаешь толк, то и неплохим пожарником будешь! Что главное в пожарном деле? Чтобы лошади исправные были! А наш пентюх довел их до того, что они падать стали. Уже, бывало, и догорит, а они все не едут… Всю команду, паразит, распустил! Давай бери их, сукиных сынов, в руки! — напутствовал председатель Светличного. — Ну, я не прощаюсь, ночевать будешь у меня. Пока подберем тебе квартиру.

Еще издали увидел Федько высокую каланчу, и чем ближе он подходил к ней, тем больше нарастало в нем ощущение, что на ней чего-то не хватает. Наконец понял: пожарника. Каланча стояла посреди пустынного двора, нигде ни души. Справа — огромный сарай с большими двустворчатыми дверьми, за сараем — конюшня, а слева — небольшой приземистый домик с облупившейся штукатуркой. Федько прошел в открытые настежь ворота, которые вряд ли когда-нибудь закрывались, направился к дому.

В просторной комнате висел сизый табачный дым. На полу валялись прелая солома, клочки грязной бумаги, какие-то тряпки, а за столом у окна сидели четверо здоровенных мужчин и резались в подкидного дурака. Они так и замерли, увидев незнакомого человека в кожанке, в блестящих хромовых сапогах. Светличный же, подойдя к столу, протянул руку к рыжему, как огонь, парню, который в это время тасовал засаленные карты, и вместо приветствия кратко приказал:

— А ну-ка, сдай и мне!

— Кто вы будете?

— Сдавай, сдавай, потом скажу!

Выиграл. Сдали второй раз — снова оставил рыжего в дураках. Потом собрал карты, порвал их и выбросил в помойное ведро.

— Вот так! Не умеете играть — нечего и браться! — И снова подсел к столу. — Как же вы, хлопцы, дошли до жизни такой? Грязно, запущенно, хороший хозяин и свинью постыдился бы тут держать.

— Мы не свиньи, — обиделся один из пожарников.

А второй спросил:

— Кто вы будете?

— Буду вашим начальником, — ответил Светличный. И уже иным, категорическим тоном: — А ну-ка, соберите мне всю команду! Да чтобы одна нога там, вторая тут! Даю пятнадцать минут.

Не пятнадцать минут, более двух часов прождал Федько, пока собрались все двенадцать пожарников. То искали Миколу, то не было Василя и Микиты; даже дома не знали, куда они ушли.

— А если где-то загорится? — сердито отчитывал их Светличный, когда наконец все собрались.

Те виновато молчали.

Светличный походил-походил, потом приказал:

— Надеть форму!

Пожарники побежали к сараю. Выскакивали оттуда в касках, в брезентовых робах, на ходу подпоясывались широкими брезентовыми ремнями с медными пряжками. Снова построились, ели глазами начальство.

Федько снял с головы крайнего пожарника шлем, брезгливо ткнул пальцем в потемневшую, позеленевшую медь:

— А это что?

— Шлем.

— Шлем? Нужники такими шлемами чистить, а вы на головы их надеваете! До завтра надраить, чтобы горели! И пряжки, и пуговицы… Понятно?

— Понятно, товарищ начальник! — дружно закричали пожарники.

Потом Светличный осматривал пожарный инвентарь. Тут тоже все было в запущенном состоянии, чуть ли не затянуто паутиной.

— Разве вам пожары тушить? — сердился Федько. — Вам собак дохлых возить! Чего вы на меня так смотрите? Вы на себя поглядите! На себя!.. Каким должен быть пожарник? Пожарник должен пройти по улице таким гоголем, чтобы на него девушки засматривались. А вы на кого похожи?

Окончательно вывели из равновесия Светличного кони пожарной дружины. Коростовые, покрытые свалявшейся шерстью мерины с обвисшими брюхами воспринимали гневные эпитеты Федька с покорностью, присущей глубоким старикам.

— Орлы! Змеи! — издевался Светличный. — На цепях, очевидно, выводите?

— Мы тут не виноваты, — мрачно произнес кто-то.

— Сколько раз просил у председателя, чтобы дал настоящих коней, — не дает…

— Ну, хорошо, — в заключение сказал Светличный, — коней я сам достану. А остальное… — повел вокруг рукой. — Пока все это не будет блестеть, не будет начищено, налажено, убрано, никто из вас не пойдет домой. Хоть десять суток будете возиться — не отпущу!

— Да мы что… Разве мы сами не видим? Мы и сами были бы рады, так начальство… — зашумели пожарники.

— Итак, договорились?

— Конечно, договорились…

И на тихом, сонном до сих пор дворе пожарной закипела работа. Разбирались, смазывались заржавевшие насосы, на рассохшиеся бочки набивались новые обручи, менялись колеса, а выезды окрашивались в красный цвет. Пришли и жены пожарников, убрали помещение, побелили внутри и снаружи. За неделю пожарное депо изменилось до неузнаваемости. Двор старательно подметен, дом побелен, в огромном сарае блестят начищенные насосы и радуют свежей краской два исправных выезда. Пожарники ходят по-военному подтянутые, четко повторяют команды, а на каланче взад и вперед ходит дежурный в сияющем шлеме.

Вот тогда Светличный и пригласил председателя райисполкома. Привел, показал хозяйство, и председатель, осматривая пожарный инвентарь, только причмокивал да все хвалил:

— Молодцы! Ну и молодцы!

Коней Федько приберег на закуску. Завел председателя в конюшню и показал:

— Видите, какие смертники?

— А что? Кони как кони, — тотчас понял, куда гнет Светличный. — Чем они тебе не нравятся? Хорошие, ей-богу, хорошие кони! — хвалил, сам краснея от собственной лжи, председатель.

— Хорошие? — так и фыркнул Федько. — А ну-ка, хлопцы, выведите вон тех крайних и запрягите в бричку, Николая Филипповича на службу отвезите!

— Да что ты? Не надо!.. — даже попятился председатель. — Я уж на своем как-нибудь доеду.

— Ничего, мы вашего рысака позади в поводу пустим. Хлопцы, кому я сказал?

Пожарники бросились выводить кляч, а перед глазами председателя — позорная, нестерпимая для кавалериста картина: впряженные в бричку одры, он — на бричке, а сзади — его гордый рысак.

— Ну, хорошо. Говори, что тебе надо.

— Хлопцы, заводите коней обратно! — скомандовал Федько и, нежно обняв Николая Филипповича, повел из конюшни. — Всего четырех, Николай Филиппович.

— Четырех? Кого?

— Лошадок. Вот таких — на четырех ножках, с гривами, с хвостами. И чтобы они не были при смерти.

— Но где же я тебе их возьму?

— А мироедов раскулачиваете?

— Ну, раскулачиваем…

— После них лошади остаются? Вот и дайте распоряжение… Вы только напишите, а мы уже сами достанем.

— Ну, хорошо, что с вами поделаешь… Приходи завтра — напишу. — И, повеселевший, уже сидя на рысаке, прощался с Федором. — А ты, я вижу, битый!.. Ишь какой, в гости позвал!

Но радость Федька была преждевременной. На следующий день Николай Филиппович встретил его, пряча глаза:

— Ты вот что… завтра зайди… Знаешь, не успел еще выяснить.

Приходил Светличный и завтра и послезавтра, просил, требовал, бил кулаком себя в грудь, доказывая, что без коней грош им цена, что если где загорится, то они подоспеют разве что остывший пепел разбросать.

— Да отстань ты со своими лошадьми! — наконец не выдержал Николай Филиппович. — У тебя одни лошади в голове, а на мне весь район лежит! Подождешь, не помрешь, у тебя же пока что не горит.

— Ах, так! — вскипел Федько. Выбежал из кабинета, чуть было не сбил с ног какого-то служащего, несшего гору бумаг. — Ну, хорошо!..

Весь день ходил туча тучей, пожарники боялись и подступиться к нему. Придрался к одному, что не так подпоясан, влепил ему наряд вне очереди. Набросился на другого, почему комната не подметена, — тоже наряд навесил на шею. Добился, что все попрятались, как мыши, бесился в одиночестве.

Наконец что-то придумал, тотчас повеселел. Засмеялся, подозвал рыжего пожарника:

— Панченко!

— Я! — отозвался тот из конюшни.

— Иди сюда, чего спрятался?

Долго что-то разъяснял ему, и на плутоватом лице рыжего расцвела улыбка. Ну и ну! Вот так придумал товарищ начальник!

— Сделаешь?

— Сделаю! Как не сделать!

— Только смотри, чтобы все было шито-крыто. Узнают — не открутимся от тюрьмы!

Собрал пожарников, рассказал, как и что каждому делать.

— Сделаем, хлопцы, будем с лошадьми, — закончил Светличный. — А не сделаем — до скончания века на этих смертниках ползать будем.

Ночью тревожно забил колокол. Поплыл над сонным городком, докатился до дома председателя.

Наконец-то!

Федько, который до сих пор не сомкнул глаз, вскочил, куртку на плечи — и на половину хозяина:

— Николай Филиппович, тревога!

Могучий храп оборвался, круглая голова поднялась от подушки.

— Что?.. А?..

— Горим, Николай Филиппович! — закричал Федько, и, словно в подтверждение его слов, по комнате запрыгал, заметался по полу и стенам кровавый отблеск.

Николая Филипповича точно ветром сдуло с постели, Скакал на одной ноге, матерился, потому что вторая никак не проходила в штанину, хотя тянул ее, даже материя трещала, пока Федько не предупредил:

— Так это же вы сорочку схватили!

— А ч-черт!..

И уже Светличному:

— Беги! Гаси!..

Федько вышел из дома, остановился на пороге. Ярко и весело горел старый сарайчик, примостившийся в глубине двора. Слышно было, как трещала солома и от каланчи доносился беспрерывный тревожный звон: бом, бом, бом! В соседних дворах уже хлопали двери, доносились встревоженные голоса, залаяли собаки.

С ведром в руке выбежал и Николай Филиппович. Следом за ним с узлом на плечах жена. Посмотрел бессмысленными глазами на Федора, спросил:

— Что горит?

Федько попятился назад, чтобы лучше было видно, и в глазах Николая Филипповича запрыгали огненные зайчики.

— Чего же ты, ирод, стоишь?! — набросился он на Светличного. — Беги за ведром!

Соскочил с крыльца, побежал к сарайчику, проливая воду, плеснул изо всей силы из ведра. В ответ пламя брызнуло искрами, осыпав его с ног до головы, и Николай Филиппович запрыгал, матерясь и вытряхивая что-то из-под сорочки.

Светличный вынес из сеней еще одно ведро, неторопливо пошел к колодцу.

— Все равно не поможет, — сказал он председателю, который тащил воду, пыхтя, как паровоз. — Это все равно что чайной ложкой гасить в печи… Наше счастье, что сарай стоит вдали от дома и ветра нет, а то вмиг бы загорелось…

Николай Филиппович швырнул ведро, сердито закричал на Федька:

— Пожарник, так твою перетак!.. Где твоя чертова команда?

— А вы что, не слышите? — кивнул Федько в сторону беспрерывного звона. — Команда приедет… если лошади дотащат…

Сбежались люди. С ведрами, топорами, вилами. К охваченному пламенем сарайчику уже нельзя было и подступить, поэтому полезли на дом, стали на всякий случай поливать водой крышу. Николай Филиппович уже не бегал, стоял, широко расставив ноги, смотрел, как огонь пожирает строение.

Когда уже провалилась крыша и стали рушиться стены, во двор вбежала пожарная команда. Именно вбежала, а не въехала, потому что вместо лошадей, впрягшись в оглобли, воз катили пожарники.

— А где кони? — бросился к ним Федор.

Рыжий Панченко, бросив дышло, громко, чтобы услышали все, а прежде всего председатель ответил:

— Кони не довезли, на полпути попа́дали, товарищ начальник!

— Ага, — бросил красноречивый взгляд на Николая Филипповича Светличный.

Тот только крякнул. Не проронил больше ни слова, глядел, словно посторонний, как командует своими бойцами Светличный. Только потом, когда растащили в стороны обгоревшие стены и залили их водой, когда с бессильным шипением погас огонь, когда пожарники выкатили свой выезд из двора и разошлись люди, Николай Филиппович сказал, перед тем как лечь спать:

— Ты вот что… Напомнишь мне завтра — напишу тебе бумагу о конях. Оно и в самом деле того… Что зубы скалишь?

— Я не скалю, Николай Филиппович.

— То-то же, что Николай Филиппович… Уж очень вы все разумными стали, грамотные… Управы на вас не найдешь…

— Будут еще какие-нибудь указания, Николай Филиппович? — почтительно спросил Светличный.

— Иди уже спать… пожарный начальник.

Пройдя к себе в комнату, Федько лег, но долго не мог уснуть: вспомнил, как прыгал по комнате председатель, засунув ногу в рукав сорочки, и затрясся от беззвучного смеха.

Позже, когда Светличный вернулся с двумя парами коней, Николай Филиппович, в круглую голову которого закралось, по-видимому, подозрение, встретил вечером Федька и стал допытываться:

— Признайся: твои подожгли? Им ничего не будет, ты только признайся.

Но Федько тоже не лыком шит. Глядя прямо в глаза председателю честнейшим взглядом, обиженно ответил:

— Что вы, Николай Филиппович! Как вы могли такое подумать!

— Ну, хорошо… Ну, иди. Только теперь держись: прозеваешь пожар — шкуру спущу!

Федько сам с нетерпением ждал такой оказии. Днем и ночью стоял на каланче дежурный, напрасно вглядываясь в даль, и Светличный, идя на службу, каждый раз с надеждой поглядывал вверх. Но колокол молчал. Молчал, словно насмехался над ним. А в конюшне били копытами застоявшиеся кони.

Ему уже ночью снились пожары. Черные, как сажа, кони, огненные, развевающиеся на ветру гривы. Бешеный стук копыт…

Но пожаров не было. Не было, хоть бери и поджигай.

И тогда, чтобы команда не обрастала жиром, Светличный вздумал обучать бойцов военному делу. Одолжил у Николая Филипповича саблю, принесенную с гражданской войны, достал седла — взялся превращать пожарников в джигитов. Чтобы птицей влетали в седла, чтобы как орлы сидели на конях, а не как собаки на плетнях. Чтобы умели на полном галопе остановить коня, не перелетев при этом через его голову, срубить саблей лозинку или подхватить с земли шапку.

И несчастные пожарники падали, словно горох, с коней, вывертывали руки тяжелой саблей, стоном стонали от трудной науки, но Федор не давал им передышки — гонял до цыганского пота. А когда замечал, что кто-нибудь начинал уклоняться от занятий, так набрасывался, так орал, что душа в пятки уходила!

Несколько раз на занятиях присутствовал Николай Филиппович. С видимым удовлетворением следил за учением, взволнованно подкручивал усы, восхищенно восклицал:

— Хорошо! Ей-богу, хлопцы, хорошо!

Не выдерживал, брался показывать, как правильно держать саблю, чтобы не вывихнуть кисть, как на полном скаку, свесившись с седла, подхватить шапку с земли. Раскрасневшийся, усталый, слезал с рысака, вытирал платком вспотевшую голову, обещал:

— Вот достану вам пару винтовок — будете учиться, хлопцы, стрелять. Чтобы буржую палить прямо в глаза!

Подыскал Светличному постоянную квартиру — комнату в небольшом домике, стоявшем посреди уютного двора, с густым вишенником. Сам привел Федька на новую квартиру и, гася огоньки в небольших хитроватых глазах, сказал:

— Вот теперь можешь и семью перевозить. Потому что когда там соберутся давать ответ… А тебе нечего тут холостяковать, по свету байстрюков пускать!

Предоставляя Светличному квартиру, председатель знал, что делал: в большой пустой комнате, от которой веяло холодом, через день-второй Федько сильно затосковал по Олесе.

Обставив кое-как комнату, Федько поехал в Хороливку, взял жену и сына. Уговаривал мать и сестру, чтобы бросили все и поехали вместе с ним, но мать ни за что не хотела расставаться с могилой отца:

— Как же я его одного оставлю?

И уже трясется седая голова, дрожат обиженно губы.

Таня тоже не проявила особого желания: здесь у нее была хоть какая-то работа, а там кто его знает, что будет… Хорошо, если Федору удастся устроить ее на работу, а то все сядут ему на шею. К тому же она боялась оставлять мать одну. Мать в последнее время очень подалась, ее как-то сразу одолела старость, придавила чуть ли не до земли, дунула в глаза, гася остатки бодрости. Она ходила, едва передвигая ноги, тихо стонала.

Поэтому Таня не поддалась на уговоры брата, сказала, что лучше будет, если он пока что поедет без них.

Но минуло всего два дня, и ей пришлось горько раскаяться в том, что она не послушала брата: Таню уволили с работы.

Еще раньше, после того как Федора исключили из партии, Таня почувствовала резкую перемену в отношении к ней коллег по работе — работников районной конторы «Утильсырье». Все, кто радостно и приветливо здоровались с ней накануне, сегодня избегали ее, а если и здоровались, то старались сделать это как можно незаметнее. Главный бухгалтер, ее непосредственный начальник, который вчера еще ухаживал за нею, льстил так, что Тане было даже неудобно, сегодня холодно и как-то враждебно буркнул под нос в ответ на приветствие Тани. Даже сосед Танин, который всю свою жизнь просидел за канцелярским столом и хвастался тем, что у него нет врагов, даже он не ответил на какое-то замечание Тани, а нервно хихикнул и испуганно посмотрел в сторону бухгалтера. Бухгалтер же протер очки, и, когда снова надел их и посмотрел на Таню, ей показалось, что он заменил стекла льдинками.

— Некоторые забывают, что во время работы надо трудиться, а не заниматься посторонними разговорами, — строго заметил он, глядя поверх Таниной головы.

Таня смутилась, кровь больно обожгла ей лицо, и остаток дня просидела молча, низко склонившись над бумагами. Делала вид, что усердно работает, хотя не видела ни одной цифры — все расплывалось перед полными слез глазами.

Стена, которая вдруг выросла вокруг нее, становилась все глуше и холоднее. И хотя Таня понимала, к чему это клонится, плакала по ночам от обиды и отчаяния, однако продолжала ходить в контору: что она будет делать, куда денется, когда ее уволят?

Но долго так продолжаться не могло. Это понимали и Таня и ее начальство, которое раздражало неразумное упрямство Светличной, не желавшей тихо-мирно подать заявление. Ну что же, коль она не осмеливается сама сделать это, мы ей поможем!..

…Таня возвращалась домой, точно слепая. Уже не было ни обиды, ни слез — все перегорело во время собрания по чистке, осталась лишь тупая боль в голове да серая, лишенная всякой надежды безысходность.

Остановилась над рекой. Когда она прошла мимо своего дома, как оказалась за городом, не могла вспомнить.

Стояла на низком травянистом берегу, у самой воды, которая, холодная, густая, медленно текла мимо, и чувствовала, как что-то тянет ее в эту глубину, подталкивает мягкими ладонями, украдчиво нашептывает в ухо: «Ну, ну, всего лишь один шаг — и все кончится!..» И Тане уже кажется, что сам берег начинает оседать под ней, вот-вот обрушится и вместе с нею рухнет в воду.

«А как же Андрейко?..»

Все еще не в силах оторвать взгляд от черной гипнотизирующей поверхности, Таня отступает назад шаг, второй, третий… Глаза у нее болезненно расширены, в черных зрачках светится страх и тревога. И когда наконец она оторвалась, повернулась спиной к реке — побежала, задыхаясь от жалости к сыну.

До вечера не отпускала его от себя. Была с ним нежна, как никогда. И когда улеглась спать, положила его рядом с собой.

— Мамочка, ты замерзла? — спросил Андрейко.

— Ничего, Андрейко, спи, — ласкала его Таня, сдерживая нервную дрожь: перед глазами снова выплыла река, темная, холодная, и мягкие ладони, которые неотступно толкали ее в спину.

Андрейко, прижавшись к матери, уснул. Таня долго не спала, думая о том, как жить дальше. Оставалось одно — искать работу. Где-нибудь, какую-нибудь, лишь бы только удержаться, не опуститься на дно.

В поисках работы прошел не один день. Таня уходила из дома утром, обходила учреждение за учреждением, высиживала долгие часы, ожидая, пока ее примут.

Иногда обещали принять ее на работу, предлагали написать заявление. Но когда узнавали, что она сестра Светличного, дочь попа, бывшая жена кулака — прямо-таки словно специально подобранный букет! — тотчас возвращали заявление. Иногда резали святую правду в глаза, иногда отказывали в более вежливой форме. Но от этого Тане было не легче.

Встреча с Ольгой произошла совсем неожиданно. Если бы Таня немного задержалась в тот день дома, неизвестно, как сложилась бы ее дальнейшая судьба. А так будто кто-то торопил ее поскорее выйти из дому. Вот и говорите после этого, что нет бога на небе! Он все-таки есть, только по-разному его называют: кто — богом, кто — удачей, кто — счастливым случаем.

— Таня, здравствуйте!

Таня даже вздрогнула от неожиданности — перед ней стояла товарищ Ольга. В сапожках, в кожаной куртке, в красном платке. Краснощекое лицо ее пышет здоровьем, жизнерадостностью.

Подает крепкую руку, весело спрашивает:

— Как живется?

— Плохо живется! — грустно улыбается Таня. — Вот… вычистили… хожу, работу ищу…

И тут же отворачивается, пряча от товарища Ольги непрошеные слезы.

— Постойте, постойте! Как это — вычистили?

Товарищ Ольга берет Таню под руку.

— А ну-ка, рассказывайте все!

Слушала Таню, все больше и больше хмурясь. Наконец не выдержала:

— И вы смирились с этим? Так безропотно и ушли?

— А что я должна была делать?

— Ладно, — сказала товарищ Ольга. — Выгнали — плакать не будем! Пойдете ко мне учительницей. Завтра утром заеду, заберу вас с собой… Где живете?

— Вот по этой улице, третий дом… — ответила растерянно Таня, все еще не веря неожиданному счастью.

И уже тогда, как товарищ Ольга ушла, вспомнила, что даже не поблагодарила ее, стояла дура дурой. Что она подумает о ней?

«Господи, хотя бы скорее наступило утро!..

А что, если она раздумает? Или ей не удастся добиться назначения?..

Нет, только не это! Что угодно, только не это!»

Вбежала в комнату, словно пьяная.

— Мама, я буду работать учительницей!

Не дождалась, что ответит пораженная мать, побежала в другую комнату, схватила сына на руки.

— Андрейко, твоя мама будет учительницей!

И только тогда, когда вернулась с сыном в кухню и снова увидела мать, сиротливо сидящую на скамейке, только тогда подумала Таня о том, что она из-за этой неожиданной радости совсем забыла о матери, которая сидит одна, немощная, хилая, подточенная болезнями и старостью, одинокая, кажется всеми забытая, даже родными детьми. Таня знает определенно, что она ни за что не поедет с ней, не бросит своего дома, в котором — вся ее жизнь, все ее воспоминания: и отец, и дети, и собственная, им отданная, молодость.

— Мама! — умоляюще просит Таня. — Поедемте со мной, мама!

Мать поднимает на нее выцветшие глаза, качает белой головой.

— Поезжай уж, доченька, сама…

И как ее ни уговаривала Таня, твердила одно:

— Как же я его одного… покину?

Могильной скорбью веет от ее слов, покорной печалью человека, который уже наполовину расстался с жизнью, не знает, кто ему ближе — эти, которые находятся рядом с ним, или те, кто лежат в могилах…

— Бери Андрейка, и пускай тебе бог поможет…

Тогда Таня договаривается с ней о другом. Хорошо, пусть мама остается, а она будет как можно чаще наведываться к ней. И еще одна просьба…

— Какая, детка моя, у тебя просьба?

Таня договорится с соседкой, чтобы та хотя бы раз в два дня приходила помочь ей.

— Зачем мне эта помощь? — пытается возразить мать.

Но Таня настаивает на своем. Тут уж она не уступит ей. Не хочет мать ехать с ней — это ее воля, но она ни за что не оставит ее без присмотра.

— Ну, хорошо, — устало соглашается мать. — Ты, дочь, собиралась бы понемногу. А то заедут, а ты не готова…

Товарищ Ольга заехала только в двенадцать дня: пришлось выдержать настоящий бой с заведующим райнаробразом, пока добилась назначения Тани.

— Ты что, с ума спятила! Не знаешь, кто Светличная?

— Знаю, — спокойно промолвила Ольга. — Но пусть у тебя голова не болит, не тебе работать с нею.

— Да у нас и так кадры засорены поповскими дочерьми! — закричал зав. — А эта в придачу еще и жена кулака!

— Уже не жена, — возразила Ольга. — Она ушла от него еще до раскулачивания.

— Это не меняет дела!

— Ты напишешь приказ или не напишешь? — Наконец надоела Ольге эта бесплодная дискуссия.

— Не напишу.

Товарищ Ольга резко поднялась, вышла из кабинета. Постояла, кусая губы, решительно кивнула головой и пошла в райком.

В приемной Гинзбурга было полно народу.

— У себя? — спросила Ольга у секретаря, и, когда та ответила, что у себя, товарищ Ольга на правах старого работника райкома не стала ждать очереди, прошла прямо в кабинет.

Григорий в это время разговаривал с каким-то мужчиной, по одежде крестьянином. Глянул на Ольгу, поднялся, улыбнулся, протягивая руку.

— Ольга! Каким ветром?

— Я к тебе. Не помешаю?

— Нет, что ты! Подожди только, мы с товарищем закончим…

Ольга примостилась на диване. Нетерпеливо постукивая носком сапога, смотрела на Григория. Только сейчас заметила, как он поседел, и почему-то его седина навеяла на нее грусть. Она тряхнула головой, сердито посмотрела в спину крестьянина, который все никак не мог закончить рассказ — тянул и тянул, будто на волах ехал.

Наконец мужчина, поблагодарив, ушел. Гинзбург повернулся к Ольге:

— Ну, как живем? Как Василь?

— Живем неплохо, — ответила Ольга и сразу же приступила к делу: — Товарищ Григорий, у меня к тебе просьба.

— Просьба? — улыбнулся Григорий. — Ну что ж, давай, какая у тебя просьба?

Выслушав Ольгу, покачал головой:

— А ты знаешь, как сейчас вопрос стоит?

— Но ведь я ручаюсь за Светличную! — горячо возразила Ольга. — Партийным билетом ручаюсь!

— Так сразу и билетом? — смеется над ее горячностью Гинзбург. — Ну что ж… если коммунист берет кого-то на поруки, мы не можем ему не доверять.

Поднял трубку, попросил:

— Соедините меня, пожалуйста, с райнаробразом. — И когда там откликнулись: — Это Гинзбург… Здравствуй… Ничего, ничего… Ну, хорошо, довольно об этом… Слушай, почему ты не хочешь назначать Светличную?

Трубка потрескивала, пищала. Ольга подалась вперед, стараясь услышать, что отвечает заведующий, но не могла разобрать и слова.

— Так… так… — Гинзбург уже нетерпеливо: — Ну и что же, если она дочь попа? Разве мало их учительствует в районе?.. Да она же ручается за Светличную! Берет на свою ответственность… Да, поддерживаю! Если хочешь, настаиваю!

Бросил трубку, помолчал, сдерживая гнев, потом глянул на Ольгу. И в больших мудрых и добрых глазах Григория Гинзбурга золотой россыпью заискрился теплый смех.

— Ну вот… В какую еще историю ты меня впутаешь?

— Больше ни в какую, — рассмеялась Ольга, пожимая на прощанье руку Гинзбурга. — Будешь в наших краях — заезжай. А то ты что-то зазнался, стал отрываться от нас, рядовых.

С заведующим райнаробразом больше не виделась, — в приемной ее встретила секретарь, обиженно сказала:

— Вот вам приказ. Распишитесь.

Ольга, улыбаясь краешком губ, старательно расписалась, взяла приказ и ушла: ей наплевать, сердятся на нее или нет! Главное, добилась своего.

Воевала она из-за Тани не только потому, что жалела ее, но еще и потому, что в школе, которой она заведовала, не хватало учителей. Да разве только в ее школе! Тысячи, миллионы детей, повесив через плечо сумки, отправлялись в школы. И если бы взлететь в этот ранний час высоко вверх, так высоко, чтобы охватить взором всю Украину, можно было бы увидеть, как почти из каждой хаты, из каждого двора выходят малыши и сливаются капля к капле в подвижные ручейки. Можно бы увидеть, как стекаются эти ручейки к школам — и сияют любознательные детские глаза, и шуршат страницы букварей и тетрадей, скрипят неподатливые перья, сопят от напряжения Васильки и Ганны.

Проходит день, наступает вечер — не пустеют школьные дворы, до поздней ночи сияют окна школы, разносится пчелиный гул голосов, сосредоточенный шелест страниц. За партами, едва протиснувшись, согнувшись чуть ли не вдвое, сидят уже не Васильки и Ганны, а их родители, старшие братья и сестры, потеют не меньше, чем малыши над букварем. И так же ходит перед ними Мария Остаповна, только голос у нее уже усталый, в голове шумит, щемит натруженные глаза.

А потом, когда все разойдутся, когда в пустом классе будут дремать парты, и доска, и разбухшая от мела тряпка, и карты на стенах, когда даже нарисованный Дарвин зажмурит глаза, одно окно еще долго будет светиться в темноте — Мария Остаповна, потирая виски, чтобы отогнать сон, будет готовиться к завтрашним урокам, проверять ученические тетради.

Сияют и сияют учительские огоньки по всей Украине — из вечера в вечер, из ночи в ночь. И чем больше их будет, тем светлее станет на земле, тем меньше темноты останется в душах людей, а будет больше света, добра, любви к родному краю. К его старине, которая переплетается с современностью. К простым, трудолюбивым, мудрым душой и искренним сердцем людям. К их напевному, неповторимому языку…

Товарищ Ольга воевала не только ради Тани, а прежде всего во имя всех детей, которые еще не охвачены школой. Заехав за Таней, она не сказала, ценой каких усилий ей удалось получить приказ о назначении Светличной учительницей. Дала только прочитать и, наблюдая, как порозовели у Тани щеки, весело сказала:

— А ну-ка, собирайтесь!

Таня благодарно посмотрела на Ольгу.

— Можно, пусть он пока побудет у меня?..

И когда Ольга кивнула головой, Таня осторожно сложила лист бумаги, спрятала его в нагрудный карман жакета.

Перед тем как выйти из дому, сели, помолчали, словно хранили печально подсиненную тишину. Таня смотрела на маму, а та не сводила глаз с внука. Прижимала Андрейка к себе, не отпускала и тогда, когда вышли во двор, вела внука за руку, приказывала:

— Ты, когда будешь наведываться ко мне, и Андрейка бери с собой. Да одевай его потеплее, а то простудится…

И уже когда сели в бричку:

— Подождите!

Посеменила в дом, быстро вернулась, протянув внуку кусочек сахара, — очевидно, извлекла из своих старческих запасов, потому что этот кусочек не светился рафинадной белизной, не отливал стерильной синевой, а был потускневший, пожелтевший, словно обсосанный.

— На, дитятко, полакомься в дороге…

Стояла печальным, вкопанным в землю столбиком, и Таня за слезами не видела, отвечает ли мать на ее прощальные помахивания рукой.

Может, поэтому такой неприветливой казалась Тане широкая вспаханная степь, испещренная то черными полосами — зяби, то зелеными — озими, а кое-где и порыжевшими полосами — стерни. Может, поэтому так голо, так пустынно было под бесцветным, расплюснутым небом, овеваемым холодными осенними ветрами, под лучами утомленного солнца, светившего неохотно и скупо.

Исчезли, улетели в теплые края птицы, только черные вороны сновали над пахотой, словно клочья сажи, да каркали, будто ругались.

А степь становилась все шире и шире. Медленно, величественно, могущественно. И не было ей конца-края, не хватало для нее дорог: обрывались, исчезали, как речки в пустынях. И людям, которые приходили на эти просторы из других стран, оставалось лишь удивляться: какие же титаны могли здесь жить? Какие храбрые духом, смелые люди отваживались заселять эти просторы, где не спрячешься ни от злой пули, ни от острой сабли, не отгородишься ни рекой, ни лесом, ни горами, разве только собственной грудью? Кто они, те первые, что, пренебрегая опасностью, насмехаясь над смертью, вспахали первую борозду, бросили в землю первое зерно, поставили первый шалаш, огороженный степными ветрами, посадили первое дерево — явор, стройный и высокий, чтобы издали было видно, что тут живет тот, который никого не боится?

Кто они? Кто?

Молчит небо, молчит степь, молчат высокие казацкие могилы…

Таня с сыном поселилась у Приходька, не у Ивана, у которого некуда пальцем ткнуть (детей как гороху, так и катятся под ноги), а у старшего, Николая Васильевича, или просто Васильевича, как привыкли величать его в селе.

Именно у Приходька квартира была очень удобна для Тани.

Прежде всего — недалеко от школы. Не надо было добираться на край села, тем более ночью или в дождливую погоду, в метель. Пять минут ходу — и Таня дома. Во-вторых, отдельная, через сени, комната. Небольшая, но светлая и уютная. Девичий дух еще не выветрился оттуда. Неделю тому назад оставила эту комнату дочь Приходька, выйдя замуж за чубатого парня из соседнего села.

— Вскружил, совсем вскружил голову девке, пошла и не оглянулась, — рассказывала Пелагея Даниловна, жена Николая Васильевича, показывая Тане комнату. — Хотите — верьте, хотите — нет, а за неделю уздечку набросил. Вот такие теперь парубки…

И в-третьих, что больше всего прельщало Таню, это возможность столоваться у хозяев.

— Что нам, то и вам, — сказала Даниловна, собирая добрые морщинки вокруг глаз. — А вы не стесняйтесь, молочка ли, маслица ли, медку ли, — слава богу, свое, не купленное.

Когда же Таня завела разговор о цене, хозяйка замахала руками:

— Да, господи, что об этом наперед говорить! Поживете — увидите, может, еще вам у нас и не понравится… Правда ведь, старик?

— Ты лучше, старуха, наливай борща и приглашай Алексеевну с сыном к столу. Они же проголодались с дороги, а твоими разговорами сыт не будешь.

И хотя Даниловна искренно приглашала к столу, даже стул подставила, вначале Таня побаивалась хозяина: не день и не два привыкала к суровому, редко когда улыбавшемуся лицу хозяина, ей все время казалось, что Васильевич сердит и чем-то недоволен. Причиной этому, очевидно, были морщинки на худом, редко когда бритом лице — глубокие и как бы окаменевшие. Старательный пахарь прошелся по этому лицу, не оставил нетронутыми ни одной полоски, взбороздил и впереди и сзади. Васильевич кажется лет на двадцать старше брата Ивана (у того кожа как на бубне, так и блестит, только беззаботные возле глаз веселые пучки морщинок), хотя в действительности, если верить людям и батюшке, разница у них в возрасте — пять лет. Глубокие морщины Васильевича — следы многолетнего, неусыпного труда.

Васильевич стал твердо на ноги уже после окончания гражданской войны. Возвратившись домой, несколько дней ходил в длинной шинели, в высокой буденовке с нашитой на ней пятиконечной звездой. Вместе со счастливой Даниловной, которая не сводила с него глаз, проведывал многочисленных родственников, сватов и кумовьев; пил самогон из тонких стаканов, из глиняных кружек, закусывал что господь бог послал хозяевам, а потом, строгий, подтянутый, на все пуговицы застегнутый, сидел за столом и рассказывал притихшим людям о далеких краях, о чужих народах. Заканчивал всегда одним и тем же:

— Где ни бывал, а такой земли, как у нас, не приходилось видеть. У нас руку по плечо воткни — чернозем, а там песок и суглинок.

Зашел и к брату, к Ивану. Навстречу ему бросились малыши племянники, чуть было с ног не сбили. Роздал детям гостинцы, поинтересовался:

— Где ты их, брат, столько и нажил?

— На войне! — скалил зубы Иван. — Только ты, брат, на коне и с саблей, а мы с Федорой на перине да под одеялом. Как укокошим противника, так и победа — Ванюшка или Маня в колыбели качается!

— Ты, я вижу, такой, как и был… Как же ты их кормить будешь?

— А почему это я должен их кормить? Я свое дело сделал, а теперь пусть Советская власть их кормит!

— Весело, вижу, живешь, — покачал осуждающе головой Микола.

— Печалиться нет причины. Наша власть теперича или не наша?

— Только от такого веселья часто в кулак от голода свистят, — продолжал брат, — А власть, брат, на нас с тобой будет равняться. Мы с тобой, брат, зубы на полку, то и она своими будет клацать. Мы по своей глупости в лохмотьях будем прыгать — и у нее в горшке тарахтеть будет… Вот так-то, брат, как мы, так и власть над нами.

Сидели потом за столом два Приходька, родные братья, и словно и не одной матери дети.

Походил, проведал Васильевич всех, кого надо, а потом точно отрезал: снял военную одежду, присыпал ее густо табаком, положил в сундук на самое дно — хватит! Помахали саблями, постреляли, позабавились в мировую, а теперь пора и за дело браться: вишь, вон земля лежит, дичает под бурьяном. И крепкими зубами, изголодавшимся нутром своим стал вгрызаться в работу. Злился на день, что короткий, на ночь, что длинная.

В первое же лето убрал на улице толстое бревно, которое с давних пор лежало под плетнем, еще, по-видимому, дедом привезенное. Почерневшее, отшлифованное до блеска — на нем сидели в погожие праздничные и воскресные дни почти все обитатели улицы. Усаживались на нем молодицы почесать языки, поискать друг у друга в головах; присаживались и солидные мужики поговорить, попробовать, у кого лучший табак. А когда темнело и на небе появлялись звезды, приходили парни и девушки. Эти больше действовали руками, чем языками. И, бывало, завизжит испуганно-счастливый девичий голос, а следом за ним встревоженно пробасит парубок:

— Тю, дурная! Да я же не нарочно!..

Васильевичу все эти разговоры, все эти лясы, пустая болтовня, глупые разглагольствования, вся эта напрасная трата дорогого времени — острый нож в сердце. Крепился-крепился и наконец не выдержал — перекатил бревно во двор и распилил его на доски.

— Чтобы ты из них себе гроб сделал! — ругались женщины, проходя мимо того места, где лежало бревно.

Но Приходько не собирался скоро помирать — из досок сделал новый возок. И, возможно, оттого, что доски помнили веселые разговоры, песни, счастливый девичий смех, возок был легким и звонким, и его, играючи, катили по улице лошади.

В первый же год после возвращения с гражданской войны его избрали в сельсовет. Хотели и на второй избрать — был он человек как человек, не испортила его власть, — упросил собрание освободить его. Стоял перед людьми, высокий, худой, жилистый, прижимая шапку к груди:

— Люди добрые, увольте. Пускай еще кто-нибудь в начальниках походит. А мне надо делом заниматься: землю пахать, сеять, голое государство одевать, кормить… Если уж вам наш род так пришелся по душе, выберите моего брата Ивана. Он уже давно тайком портфель купил и каждый день свой язык о камень точит…

Посмеялись, посоветовались, учли слезную просьбу и в сельсовет вместо Николая избрали Ивана.

С той поры Николай полностью отдался хозяйству: уничтожал в поле бурьяны, сеял только высокосортную пшеницу и рожь, собирал самые высокие урожаи. Еще и хвалился:

— Вот погодите, окрепнем немного — и немцам нос утрем!

Вырубил старый дедовский сад, оставил только груши возле хаты и вишенник в конце двора, затем поехал в Полтаву, привез оттуда саженцев яблонь, слив, груш, абрикоса и посадил молодой сад. И ухаживал за деревьями, словно за детьми, окапывал, удобрял, обвязывал на зиму соломой, чтобы не померзли и не изгрызли зайцы, а весной белил известью. И стояли молодые деревца в белых чулочках, словно наряженные на праздник, — любо-мило было смотреть на них. Приходили люди — всех приветливо встречал Васильевич: водил, показывал, какой породы та или другая яблоня или груша, а когда сад начал плодоносить, еще и угощал. Потому что не было для него большей радости, когда гость, надкусив, хвалил яблоко.

В первые годы хозяйничания, особенно летом, когда каждая минута была на счету, Васильевич редко спал в постели. Больше на возу, укрывшись тонким рядном, а не кожухом, чтобы не проспать рассвета. С годами его пыл немного умерился, стал гореть ровным, сдержанным огоньком. Васильевич не надрывался в работе, и полено, которое клал под подушку, чтобы не проспать, давно уже сгорело в печи.

Даниловна тоже подобралась ему под стать — не усидит и минуты без дела. Да и когда ей было привыкать к лености, если она с детства росла сиротой. Все в наймах да в наймах. Даже на свет родилась — не встретила приветливой улыбки…

— Да нет, вы не так! — перебивает Даниловна. — Вот дайте лучше я расскажу. Как родилась я, так меня сразу и искупали в мертвой воде.

— В мертвой?

— Да, в мертвой. Мать после родов сразу и умерла, а меня взяли да в той воде, что их обмывали, и искупали: «Чего оно будет мучиться, пусть идет следом за матерью!» Вот так-то… А я себе живу и живу, — смеется Даниловна, видимо довольная тем, что перехитрила тех, что купали ее в мертвой воде. В восемь лет пошла она батрачить. Служила, у людей до этого, пасла гусей и свиней. А тут уже покойный отец отдал в чужую семью, увез за двадцать верст от дома.

В этой семье главой всему была мать — женщина с грубым лицом, с суровыми бровями над черными как угли, глазами. На что уж сын — и тот дрожал перед ней. Был уже женат, имел детей, а станет перед матерью — дрожит, как школьник.

Однажды пахали в поле, молодой хозяин за плугом, Пелагея погоняла быков. До обеда уже уходила ноги, устала — стерня так и плыла перед глазами, качаясь под ногами, словно колыбель. Сели под возом обедать. Хозяин развязал сумку, вытащил оттуда полбуханки хлеба, кусок сала. Отломил кусок хлеба, протянул наймичке:

— На!

Сала же не дал, уминал сам, причмокивая. Пелагея глотала черствый хлеб, старалась не смотреть на сало.

Вот хозяин глянул на дорогу, увидел людей, приказал:

— Если будут спрашивать, почему без сала, скажи, что не ешь.

— Хлеб-соль, Хвалимон! — подошли к возу мужики.

— Спасибо.

— А почему это твоя наймичка один хлеб ест?

Пелагея опустила голову, перестала жевать.

— Да вот такое глупое, что не ест! Давал, а оно не берет! Видать, у них отродясь сала не ели…

— …Да, так и сказал, — подтверждает Даниловна. — Отродясь не ела… А где бы я его, люди добрые, ела, когда у чужих людей с малых лет росла?..

Натерпелась Пелагея во время своего батрачества немало. Не раз была и битая и голодная, дрожала от холода. Но больше всего досталось ей от других хозяев, которые ежегодно выезжали в плавни — жать для продажи камыш.

У Пелагеи тело свое, а одежда хозяйская. Вот хозяйка и велит:

— Подоткни, Палажка, сорочку повыше, а то за один раз и раздерешь ее… Подоткни, подоткни, смотреть тут некому!.. Да гляди серп не урони!.. Ну, с богом!..

И лезет Пелагея в болото, в густые заросли камыша, поднимая повыше сорочку, чтобы, не дай бог, не порвать об острые, как бритва, срезанные уже камышины, о зазубренные, словно у пилы, листья осоки. Выбирается потом из болота вся в крови, словно от бедра до пят всю кожу с нее содрали. Зато сорочка целехонькая — ни единой дырочки.

— Ничего, до свадьбы заживет! — утешала Пелагею хозяйка.

В шестнадцать лет вышла замуж. И хотя отец Николая и сожалел, подвыпив на свадьбе: «Я думал, что в мой двор на конях въедут, а она пешком пришла», хотя спрашивали ехидно мать Миколы соседки, богатое ли приданое взяли за невестой, однако Пелагея не раскаивалась в том, что в первый же вечер, когда Микола проводил ее с гулянья, поцеловал и спросил: «Пойдешь за меня замуж?» — она не кокетничала, не набивала себе цену, а сразу сказала: «Пойду».

Не раскаивался и Микола. На что уж он был трудолюбивым, но ему никогда не приходилось подгонять свою молодую женушку, а скорее удерживать, чтобы, глупая, не подорвалась.

«Этому Миколе сам черт детей колышет! — говорили между собой соседи. — За такую жену еще доплатить надо, а не приданое требовать».

А молодицы говорили, что у Пелагеи легкая рука: «Вот уж как уродилась с легкой рукой, так и из пепла куличей напечет!»

Кто был прав, неизвестно, только действительно у Миколы и Пелагеи куры неслись, словно хотели угодить хозяйке, а корова давала столько молока да такого, что ложку воткни — не утонет, в селе все ей завидовали.

Однажды у Ивана опоросилась свинья. Все поросята как поросята — розовые, веселые, сосут, даже захлебываются, только один такой никудышный, скрюченный, синюшный, что Иван взял его за хвост и хотел выбросить на навозную кучу.

Но в это время, когда он выносил из хлева вниз головой поросенка, и пришла Пелагея.

— Куда ты его, Иван?

— Отнесу на огород да посажу: может, свинья хорошая вырастет!

— Дай лучше мне.

— Тебе что, покойник нужен в хате?

— А может, и выхожу его…

— Да бери, я еще и спасибо скажу! Хоть гроб не надо будет сбивать и на батюшку тратиться…

Пелагея схватила синюшного поросенка, прижала к груди, понесла домой. Через несколько дней Микола, встретив брата, сердито пообещал:

— Я тебе, брат, этого по гроб не забуду!

— Тьфу! — вытаращил глаза на брата Иван. — Взбесился или что?

— Взбесился бы и ты! Вот я твоей жене не поросенка — бычка коростового подброшу. Когда положит она его на ночь возле себя, я посмотрю, что ты запоешь!

Иван, поняв, в чем дело, хватился за живот от смеха. Кричал вслед рассердившемуся брату:

— Берегись, Микола, как подрастет, она тебя в хлев, а его — вместо хозяина!

А спустя три месяца Пелагея показала Ивану чистого, розового, веселого кабанчика, которому смело можно было дать шесть месяцев.

Иван только затылок почесал. А когда пришел домой, набросился на жену:

— Ты только детей умеешь плодить, а чтобы по хозяйству, так на тебе и черт не поедет!

— А что такое?

— А то, что у людей свиньи как свиньи, а наши рысаки рысаками — хоть в армию отсылай!

Умела Даниловна хозяйничать, умела и чистоту вокруг наводить. Побелит, почистит — стены прямо светятся. И внутри и снаружи. Еще и подпояшет почти у самой земли красной охрой. Посуда у нее вся сияет, каждый чугунок и сковороду до дыры протрет, лишь бы блестели. Вот эта любовь Даниловны к чистоте чуть было не причинила ей горе.

Случилось это во время гражданской войны. Муж еще воевал где-то, присылал короткие письма, что жив-здоров, да все напоминал, чтобы не прозевала землю, когда будут наделы нарезать. Даниловна слушала, вытирала слезы, тянула хозяйство за двоих.

Однажды в селе остановилась часть червонных казаков — пятеро из них стали на постой у Даниловны. Худые, изморенные, едят, а глаза так и слипаются. А молодые-молодые, может, года на два старше ее Василька! Правда, тот, что был у них командиром, немного постарше, да и не нашего, видать, рода, потому что нос у него крючком, брови шнурком и глаза черные, так и горят.

Даниловне стало жаль их, жаль до слез. Сидит, подперев рукой щеку, смотрит, как едят — ходуном ходят под серой кожей острые желваки, — опечаленно думает: «Это же и мой где-то так… И почему эти мужики все время воюют? Неужели им места под солнцем не хватает или земли мало?.. Убивают друг друга, а у матерей и жен сердца кровью обливаются…» Когда легли спать, Даниловна не выдержала:

— Вы, хлопцы, хоть сорочки свои поснимайте! Я их вам постираю да к утру и высушу.

Не противились, поснимали. Постлала им Даниловна на полу, на душистом сене, застланном такими чистыми полотняными простынями, что жалко было на них ложиться.

Взяла она эти сорочки, еще и исподнее белье, вскипятила воды и принялась стирать. Прополоскала, отжала, развесила на веревке, вошла в хату, где мертвым сном спали бойцы. И все ей чего-то недостает, будто что-то недоделала. Посмотрела в сторону икон, поняла, в чем дело.

В углу стояло знамя, точно такое, как церковная хоругвь, только вверху не крест, а красная звезда. То самое знамя, с которым червонные казаки въехали в село. Все продымленное, закопченное, оно свисало тяжелым полотнищем, изрешеченное, пробитое пулями и осколками. Нет, не могла Даниловна на него, на такое, смотреть! Тихонько взяла, вынесла из хаты, отпорола, зашила старательно все дырочки и намочила в щелоке: пускай откисает, отпаривается от своей и вражеской крови!

Ох и влетело же Даниловне, когда червонные казаки проснулись и увидели голое древко! Командир аж задрожал, от злости пронизывал женщину своими страшными глазами, как острыми кинжалами.

— Где знамя? Где знамя?.. Атвечай — стрелять будем!

И уже действительно вытащил наган, наставил на перепуганную насмерть Даниловну. А как же ей, бедной, «атвечать», когда ее душа уже не в пятках, а где-то позади пят!

Спасибо одному из них, самому молодому: догадался посмотреть в корыто, вытащил оттуда красное полотнище.

— Зачем намочил? Зачем намочил?

Заливаясь горькими слезами, отвечала Даниловна, что отпорола это знамя, и поштопала, и намочила в щелоке, потому что не могла смотреть, какое оно дырявое и закопченное…

— Я же хотела, чтобы у вас все было чистое…

Поняли друг друга. Помирились. Командир даже извинения попросил.

— Сам понимать: война… Мы стреляй, ани стреляй — зачем знамя уносил?..

Даниловна провожала всех пятерых, как собственных братьев. Смотрела им вслед, когда они тронулись длинной колонной, довольно улыбалась: «Мои самые чистые!..»

— …Такие они мне, Алексеевна, все близкие и родные стали! Вот хотите — верьте, хотите — нет, а если бы встретила кого-нибудь из них, сразу узнала бы!

— Ну, хватит уже, старуха, — поднимается из-за стола Васильевич. — Время уже позднее, а Алексеевна устала с дороги.

И хотя Таня и возражает из вежливости, она и в самом деле чувствует себя утомленной. Не так дорогой, как собственными раздумьями, впечатлениями. Поэтому долго не могла уснуть: все думала о том, как ей будет на новом месте, забылась лишь после того, когда вернулся с посиделок старший сын хозяев Василь и брякнул засовом.

«Интересно, какой он? — подумала Таня. — Похож на отца или на мать?.. Завтра утром — в школу… Как меня там встретят?..» И уже сквозь сон почувствовала, будто она что-то не сделала. Что-то забыла, оставила вне своего внимания…

Наконец вспомнила, что на протяжении всего вечера не подумала об Оксене. Так, словно его и не было.

И хутора. И долгих лет, прожитых там…

Проснулась Таня оттого, что кто-то взбирался к ней на кровать. Открыла глаза — Андрейко. В длинной, до пят, сорочке, с личиком, раскрасневшимся от сна, с блестящими глазами. Андрейко прижался к ней, блаженно засопел, и вид у него теперь был не озабоченный, а лукавый: обманул все-таки маму, которая запрещала переходить с кровати на кровать!

— Ма, давай почитаем книжечку!

Таня рассмеялась, чмокнула сына в щеку, быстро вскочила с постели — в окна уже заглядывал рассвет.

— Некогда, Андрейко, потом, — ответила Таня, подбирая длинные, густые волосы. Нашла шпильки, зажала их в губах, подошла к небольшому зеркалу, вделанному в стену, стала причесываться.

В этом зеркале не вмещалось все лицо. Таня видела то лоб, то высокую бровь, то подбородок и губы, то нос, — оно словно разбивало ее на части. Очевидно, дочь хозяев больше заглядывала в ведро с водой или в реку под вербами, чем в этот кусочек стекла.

Таня укладывала косу, одновременно осматривая комнату, в которой она отныне будет жить вместе с сыном. Комната была высокая, скорее похожая на городскую, чем на сельскую. В селе ведь строят потолок так, лишь бы не достать головой до него, — чем выше хозяева, тем выше и потолок, — большую часть времени хозяева проводят во дворе, на огороде, в поле, а тут только ночуют, едят, а зимой в них лучше сохраняется тепло. Да и зачем выше делать потолок, разве мало неба, зачем делать большие окна в стенах, если на дворе солнечного света столько — хоть купайся в нем!

Тут же были и большие окна с покрашенными в синий цвет ставнями и хорошо вымытый пол, вся комната дышала той чистой молодостью, которая была присуща только что построенным жилищам. В одном углу в золотых кованых ризах висели две иконы, по-видимому венчальные. А на стене напротив кровати, между двумя окнами, — портрет Тараса Шевченко. В смушковой шапке, в кожухе с серым воротником, глядит внимательно и мудро на своих далеких потомков: что они делают, чью ниву пашут, чьи они дети?

Вокруг портрета рушник. Большой, из тонкого белого полотна, вышитый черными и красными нитками. На одном крыле рушника — девушка, обращенная лицом к Шевченко, несет на коромысле ведра с водой; на втором — тоже девушка с полными ведрами воды. А под девушками вышито: «Пелагея идет и поет», «Галя идет и поет». Таня догадывается, что это мать с дочерью. И хотя Пелагея появилась на рушнике раньше, чем Галя, обе молодые, в сердечном порыве напоить водой Шевченко. А еще ниже, на самом конце, прилепились буквы: «П. П. Д. В.». Таня долго ломала голову над этими буквами, а потом спросила у Даниловны.

— Так это же я! — объяснила, ткнув пальцем в буквы. — «Приходько Пелагея Даниловна вышивала». Это как нашлась у меня Галя, я его и вышила…

— Так вы умеете читать и писать?

— Да где уж! Это соседка написала мне, а я уже по наведенному и вышила.

— Давайте я вас буду учить, — предлагает Таня, готовая с радостью все сделать для этой женщины. — Это совсем не трудно!

— Ой, спасибо, голубушка! Только вы уже сначала научите молодых, а меня старик и так не разлюбит.

Этот разговор происходил позже, когда Таня уже немного привыкла к Приходькам, несколько освоилась в школе и обучала не только детей, но и начала вести ликбез. И все-таки уговорила Даниловну сесть за парту рядом с такими же, как она, неграмотными женщинами и мужчинами.

Но это будет немного позже. А пока что Таня входит в класс вместе с товарищем Ольгой. И та, ответив на детское «здравствуйте», представляет Таню:

— Дети, вот вам ваша учительница Татьяна Алексеевна Светличная…

Таня подходит к столу, опирается на него руками, и ноги у нее немного дрожат, пересыхает горло.

— Здравствуйте, дети! — говорит она. — Давайте познакомимся!

Малыши глядят на нее, притихшие, любопытные, настороженные, — тридцать пар глаз, тридцать натур, тридцать характеров. Смотрят на молодую учительницу, которая будет не только учить их читать и писать — будет учить отличать зло от добра, любить одних и ненавидеть других, от которой будет зависеть, какими они вырастут.

Нельзя сказать, что у Тани с первого дня все пошло как по маслу. С детьми еще так-сяк, хотя не раз ловила себя на том, что начинает терять самообладание, когда какой-нибудь из учеников никак не мог усвоить самых простых, казалось бы, вещей.

— Какая это буква, дети?

— А-а! — дружно кричит класс.

— Так. Какая это буква, Петрусь?

Петрусь, который только что кричал вместе со всем классом, недоуменно мигает глазами.

— Ну, какая? — спрашивает Таня. — Ты же ее только что произносил. Что здесь нарисовано?

— Арбуз.

— Верно, арбуз. Так какая это буква?

— Арбуз.

— Садись! — не выдерживает Таня. — Галя, скажи ты, какая это буква?

Галя бросает лукавый взгляд на своего неудачника соседа, громко отвечает:

— Это буква «а»!

— Правильно, буква «а». Садись, Галя… Так что тут, Петрусь, написано?

— Арбуз, — обреченно повторяет Петрусь. Его сейчас хоть убейте, а он ни за что не согласится, чтобы арбуз называли буквой «а».

Потом дома, вспоминая урок, Таня дает себе клятву больше никогда не сердиться на детей, быть сдержаннее, пусть даже десять — двадцать раз придется ей повторять одно и то же. Не сердиться даже тогда, когда все дети принесли по десять палочек для счета, а Петрусь притащил всего одну, зато такую, как кнутовище, да еще и с узорами. И долго не соглашался променять ее, такую большую и красивую, на какие-то никуда не годные, маленькие палочки…

С детьми все же было легче, даже с такими, как Петрусь, который в первый же день, отсидев два урока, на третьем поднялся, взял сумку, молча направился к двери.

— Ты куда?

— Домой.

— Как это домой?

— Потому что уже надоело.

Даже с такими Таня сумеет справиться, возможно, и не сразу, а постепенно, приучая их к дисциплине, вместе с ними и сама учась. А вот что делать со взрослыми? С такими, как Некованый, которого Таня должна была охватить обучением в ликбезе вместе с десятью другими неграмотными?

— Не пойду и жену туда не пущу! — сказал, как отрезал, Протасий.

— Почему же вы не пойдете? Сейчас же все учатся! — пробует уговорить его Таня.

— Пусть учатся, а я не пойду. — Поворачивает к жене сердитое лицо, кричит: — А ты чего уши развесила? Хочешь быть умнее меня?.. Пойди свиньям есть дай!

Жена покорно выходит. Протасий снова склоняется над столом, режет табак, словно в хате, кроме него, никого нет.

Таня сидит как оплеванная. Наконец поднимается, пытается еще раз уговорить хозяина:

— А может, все-таки передумаете?

— Пускай другие думают, а я уже подумал, — настаивает на своем Протасий.

Ну что с ним, таким, делать? Не потащишь же его за руку в школу!

Пожаловалась товарищу Ольге, а та попросила мужа вызвать Некованого в сельсовет.

— Вызвать-то мы вызовем, — сказал Ганжа, — только не поможет. Я его, безрогого, еще с детства знаю: как упрется — волами с места не сдвинешь. Вы лучше попросите комсомольцев. Они шефствуют над неграмотными…

Комсомольцы не отказались. Думали, советовались, наконец придумали. Давясь от смеха, писали что-то на большом листе бумаги. Потом целой делегацией отправились к Некованому.

— Дядька! Он, дядька!..

— Что там такое? — вышел из хаты Протасий.

— Вот тут распишитесь!

— А что тут написано?

— Написано, чтобы готовиться к посевной.

— Так я же неграмотный.

— А вы приложите палец.

— Разве что палец.

Поставил плоский, приплюснутый кончик пальца — мажь!

— Куда приложить?

— Вот тут.

— А почему другие не поставили?

— Мы с вас начали. Вы будете первым.

Первый так первый, боже, помоги! Прижал — даже жесткая бумага затрещала. Ишь, как ловко получилось, выходит, можно и без грамоты!

На следующий день в Тарасовке хохотали и стар и мал. Возле сельсовета на видном месте висело такое объявление:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ

Я, Протасий Некованый, в четверг начинаю беситься.

Кто увидит меня — удирай, а то покусаю!»

С огромнейшей печатью — след от пальца!

Протасий как узнал, даже позеленел. Набросил на плечи шинель, сердито натянул шапку, двинулся в клуб. Сорвал объявление, разорвал его на клочки, бросил на землю и долго топтал ногами. А вечером пришел в школу. Ввалился в класс, хмурый, как туча, вместо приветствия мрачно буркнул:

— Где тут садиться?

Втиснулся за парту, только доски трещали, не снимая шинели, просидел до конца урока.

— А почему это вы без жены пришли? — поинтересовалась Таня.

— Пусть сидит дома. Женщина не мужчина, можно и без нее.

Таня только пожала плечами.

Спустя три недели из районного центра приехало начальство. Заведующий не забыл о своей стычке с товарищем Ольгой, направил инспектора обследовать работу тарасовской четырехлетки. Обозленный на товарища Ольгу заведующий знал, кого посылать: инспектор был хотя и молодой, но въедливый, как чесотка. Ко всему придирался, не пропускал самой незначительной мелочи, и Таня чуть было не умерла от страха, когда грозное начальство вошло в ее класс.

Вошло, уселось на задней парте, вытащило большой блокнот — у Тани уже начали подкашиваться ноги. Инспектор что-то записывал-записывал, а потом пожелал поговорить с учениками. Вышел к доске, заученно улыбнулся.

— Дети, а ну-ка, скажите, какая это буква? — спросил, подняв квадратный картон.

Таня с отчаянием посмотрела на класс. Ей показалось, что прошла вечность, а дети сидели и молчали. И когда она уже утратила всякую надежду, увидела, как поднимаются руки: одна… вторая… третья… Вначале робко, словно глядя друг на друга, а потом как закричали:

— Я скажу!.. Я!..

Прижавшись к стене, счастливая, Таня закрыла глаза. Сжалась изо всех сил, чтобы не расплакаться. Единственно, о чем сейчас она молила бога, чтобы инспектор не вздумал показать картонку с нарисованным арбузом и показать ее Петрусю.

— Ну, скажи ты! — услышала голос.

— Это буква «б»!

— Верно… Садись, молодец!.. А это какая буква, дети?..

Потом инспектор поинтересовался, как ученики прибавляют самые простые числа. И тут дети не подвели свою учительницу.

— А теперь кто мне скажет, что вы видите на этом рисунке? — таинственно спросил инспектор.

Таня с тревогой глядит на своих учеников — рук над головами нет. Дети растерянно перешептываются, смотрят на свою учительницу так, словно надеются, что она им подскажет. И тогда руку поднимает Петрусь. Не ждет, пока его вызовет инспектор, с достоинством поднимается и громко произносит:

— Это Сталин!

— Молодец! — хвалит его инспектор. — Как тебя, мальчик, звать?

— Петро.

— А кто такой товарищ Сталин, Петрусь?

— Вождь.

— Правильно… Только надо отвечать полностью: товарищ Сталин — наш вождь и учитель. А ну-ка, давайте вместе повторим, дети!

Представитель из районного центра ушел из класса довольный. И Таня, веселая, счастливая, отпустила детей сразу же после звонка: она не только гордилась ими, но была благодарна им, особенно Петрусю…

Хотя инспектор и похвалил класс, все же Таня весь день не могла ни о чем другом думать, кроме педсовета, который должен был состояться в шесть часов вечера.

Начала собираться на заседание педсовета задолго до шести. Выстирала единственный батистовый платок, долго чистила жакет и юбку. Костюм она носит уже шестой год, сшила его Таня еще на хуторе, но у него еще хороший вид, потому что надевала его только в церковь и в гости. Обула сапожки на высоких каблуках, из коричневого хрома (сапожки тоже ношеные, но если их хорошо почистить, то кажутся новыми). И долго укладывала косу, глядя в осколок зеркала, вделанный в стену.

Осенняя предвечерняя пора встретила Таню тучами, которые усеяли небо валками скошенного сена, утомленным солнцем, которое остановилось на горизонте, чтобы еще раз обозреть результаты своего дневного труда. На красном его лице светилась довольная улыбка землепашца, который хотя и наработался так, что ноют плечи, и болят руки, и уже не несут ноги, но зато не зря: придет зима — будет чем кормить скотину. И, омытые этим добрым светом, шли навстречу Тане крестьяне и крестьянки; кивали головами, поднимали шапки, приветливо здоровались, а когда останавливались переброситься словом-другим с учительницей, то говорили неторопливо, рассудительно, в лад солнцу и вечеру.

Таня шла медленно и уже сожалела, что живет так близко от школы: хотелось, чтобы улица была бесконечной, чтобы солнце еще долго-долго не заходило, чтобы ей встречались люди, с которыми она познакомилась за неполные три недели и о которых совсем не знала, живя долгие годы на хуторе.

Вот и школа — большой, просторный дом с широкими окнами, под высокой, еще не успевшей потемнеть соломенной крышей. «Пусть пока что будет под соломой, достанем железа — перекроем», — сказал два года тому назад Ганжа, и все-таки новое помещение школы — самое лучшее строение в селе. И видно его издалека, потому что стоит на высоком холме, обсаженном молодыми деревьями. Возле школы безлюдно: ученики разбежались, взрослые еще не пришли.

Таню встречает только бабка Наталка. Вышла с ведром и тряпкой, приветливо улыбнулась.

— Идите, идите, там уже собрались.

— Началось? — аж похолодела Таня.

— Да где-е та-ам… Михайловна еще того с обеда не привела…

Замужество пошло бабке Наталке впрок, подобрела, реже стала ругаться и кричать, — очевидно, сгоняла зло на старике. Просветительское же влияние деда Хлипавки не очень сказалось на ней: бабка позаимствовала у него всего два слова — «выдумей» да «патимшествуют». Когда какой-нибудь школьник проявлял непослушание, бабка Наталка, угрожая тряпкой, кричала: «Выдумей, я навчительнице скажу!»

А Тане как-то заметила: «Вы с ними построже! А то вы в учительскую, а они патимшествуют по партам, только доски трещат!..»

Бабка выжала тряпку, положила на крыльцо, Тане под ноги.

— Проходите! — промолвила так, словно не тряпку, а ковер постелила. Потому что, признаться, нравится бабке Наталке новая учительница — тихая, скромная, нос не задирает.

В учительской уже сидели Пантелеймон Иванович с женой, а также Колядки — Алексей Григорьевич и Зинаида Кондратьевна. Супруги сидели мрачные и взволнованные, у Зинаиды Кондратьевны даже заплаканные глаза, а Алексей Григорьевич сердито отворачивается от своих коллег. Словно они виноваты в том, что случилось с его женой в третьем «б».

Тане уже все известно, и ей от души жаль Зинаиду Кондратьевну.

Придирчивый инспектор, зайдя в третий «б» класс, вздумал проверять, насколько твердо дети знают времена года. И тут произошло то, из-за чего и плакала Зинаида Кондратьевна.

— Дети! — обратился инспектор к классу. — А ну-ка, кто из вас скажет, как называется последний месяц года?

Дети растерянно молчали. Название месяца выпало у них из головы, хоть убей. Смотрели на учительницу, и как она украдкой ни показывала себе на грудь — грудень, мол, грудень![5] — они так ничего и не ответили.

Окончательно растерявшись, дети плохо отвечали и на другие вопросы инспектора…

И вот он стоит перед ними, учителями тарасовской школы, и вычитывает из блокнота, какие ошибки допустили Пантелеймон Иванович и Зинаида Кондратьевна. Главное, о чем должны заботиться учителя, — это политехнизация, политехнизация и еще раз политехнизация, подчеркивал инспектор. Ученики не только за партами, но и на опытных участках, на полях должны усваивать учебный материал. Не школа, отделенная от села, а школа — производственный участок тарасовского тоза — вот к чему должен стремиться педагогический коллектив!

— Мы должны решительно порвать со старыми традициями, выбросить за борт все буржуазные принципы, классово враждебные представления о школе как о храме науки, покончить со старорежимными методами, все области школьной жизни охватить ударничеством и соцсоревнованием… Еще обращаю внимание уважаемых коллег на недостаточный уровень политического воспитания учащихся. Вот в третьем «б» висит такой плакат: «Жизнь коротка, искусство вечно». Какое отношение имеет это высказывание к нашей пролетарской школе? Чью жизнь имеет в виду уважаемая Зинаида Кондратьевна? Буржуазии или угнетенных масс? Какое конкретно искусство? Если это искусство эксплуататорского общества, так оно не может быть вечным. И случайно ли ученики этого класса не знали, кто такой товарищ Косиор? Может, Зинаида Кондратьевна сама еще классово несознательная?..

— Я комсомолка! А мой отец — пролетарий!..

У Зинаиды Кондратьевны глаза полны слез, она вот-вот расплачется. И поэтому инспектор переключился на Таню:

— Мне приятно отметить, что молодой педагог так хорошо сумела поставить политически-классовое воспитание учеников. Ольга Михайловна не ошиблась, взяв Светличную к себе в школу. Об этом я доложу в райнаробразе…

Инспектор уехал, учителя стали выходить из школы. Колядки, оба красные, взволнованные, побежали в класс — срывать, очевидно, плакат. Таня, попрощавшись с товарищем Ольгой, пошла домой.

На улице уже было темно. И в этой темноте, среди больших и малых, ярких и бледных огоньков, светится и огонек, зажженный Таней. Может, он и не был таким ярким, как другие, но Таня была рада и этому.

— А у вас, Алексеевна, гости! — встретила Даниловна Таню возле ворот: очевидно, выглядывала, чтобы обрадовать новостью.

— Гости? Кто?

— Какой-то мужчина. Только вы ушли — он в дом…

«Федя?.. Боже, что случилось?!» Встревоженная Таня быстро вошла в сени и, еще не открывая дверь, услышала громкий смех Андрейка.

Открывает дверь, останавливается на пороге. Держа Андрейка на коленях, боком к Тане сидит какой-то русоволосый мужчина.

— Вон мама! — закричал Андрейко, протянув к ней руки.

Тогда мужчина ссадил с колен малыша, стал медленно подниматься и еще медленнее поворачиваться к Тане. Так, словно ему было очень трудно это делать, будто он разрывал невидимые цепи, приковывавшие его к стенам. И может, от этого раздался в комнате удивительный звон, ударил Тане в уши, пронизав ее. Пол стал уплывать у Тани из-под ног, и она, Таня, побледнев, отступила назад, инстинктивно ища, на что опереться. Перед ней стоял Олег…

Двое сидят и тихо разговаривают.

И нет на свете никого кроме этих двоих. Вся земля опустела, стала безлюдной, остались лишь они вдвоем.

Давно спит Андрейко, спят Даниловна и Васильевич, наработавшись, как черный вол, вернулся с гулянья Василь, а они все сидят и сидят.

— Таня, позволь закурить.

— Вы же не курили.

— Да… Но, знаете, жизнь…

— Курите, — разрешает Таня. Сидит напротив, опершись локтем о стол, а подбородком на руку, пристально и изучающе смотрит на него, не отрывая глаз.

Олег вынимает папиросу, чиркает спичкой. Какая-то неуверенность, тревога и беспомощность сквозят в его движениях.

Олег сильно изменился!

— Вы меня слушаете, Таня? — уже в который раз спрашивает он, потому что ему кажется, что Таня ничего не слышит, хотя и смотрит прямо на него.

— Слушаю… Рассказывайте, я слушаю…

Он изменился и в то же время остался ребенком. Даже курить не научился как следует, пускает дымок, по-детски складывая в трубочку губы.

Но почему же тогда он выглядит таким усталым? И горькие морщинки вокруг юношеского рта? И седина заметно побелила виски?

Все-таки Олег очень изменился!

— Мне не повезло в жизни, — уже в третий раз повторяет он. — Знаете, Таня, я все эти годы часто вспоминал вас… Вернее, всегда… Вот когда меня что-то раздражает в ее поведении, я всегда думаю: Таня этого не сделала бы. И от этого мне становится еще тяжелее…

«Она» — это жена Олега. Он избегает почему-то называть ее по имени, только «она», «ее», «к ней», «от нее». И возможно, поэтому Таня воспринимает эту незнакомую ей женщину как что-то нереальное, такое, что достаточно перестать думать о ней — и она исчезнет навсегда, улетучится, как тень. Только не следует предаваться неприятным воспоминаниям…

Но они прикованы к воспоминаниям, как рабы.

— Олег!

На лице у Тани такое выражение, словно она его совсем не слушала и думала о чем-то очень важном для него и себя.

— Помните, как я вышла к вам в последний раз?

— Да, — глухо отвечает он.

— А вы знаете, чего я ждала от вас?

— Этого, Таня, я не знаю.

— Чтобы вы взяли меня за руку… Грубо, по-мужски, так, чтобы я не могла вырваться, как бы ни сопротивлялась. И увели за собой… Как я ждала этого…

Олег наклоняет голову, мнет в руках папиросу. Наконец поднимает пронизанное грустью лицо, и в больших, добрых, выражающих беспомощность глазах его надломленными крыльями трепещет запоздалое раскаяние.

— Таня, вы сможете меня когда-нибудь простить?..

Нет, он остался таким, каким и был! Иначе понял бы, что она уже давно простила ему, простила все. И ту нерешительность. И ужасные годы жизни с нелюбимым, с чужим человеком, когда постель как гроб… Все, все давно простила ему Таня. И все эти годы ждала его.

Даже не сознавая, что ждет. Даже тогда, когда месяцами не вспоминала его, когда ей казалось, что она уже совсем равнодушна к нему.

И вот он пришел. И сидит перед ней. Такой же нерешительный, хотя у него уже и посеребрились виски. Такой, как прежде…

Но Таня была уже иной.

Она долго шла к этой встрече с Олегом. Сквозь все эти годы, сквозь ночи и дни, вязкие, как болото, через такую ненависть, которая грозила поглотить ее, навеки погасить надежду, пробивалась Таня, до крови сшибая руки и ноги. Она шла все время настойчиво, упорно, неутомимо. И если бы эта встреча отодвигалась все дальше и дальше, так далеко, что и жизни не хватило бы, если бы ей об этом каркали все вороны мира, все равно она шла бы…

Она слишком долго ждала этой минуты, чтобы пройти мимо нее, упустить в нерешительности, думая, что́ потом скажут люди.

Пусть говорят что хотят. Она отметает все, что стоит между нею и Олегом. Возьмет от этой встречи все, позволит себе хоть раз в жизни быть счастливой.

И когда он заметил, что уже слишком поздно, что неудобно засиживаться у чужой женщины, пускай даже хорошей знакомой… когда Олег поднялся и стал прощаться, Таня взяла его за руку.

— Никуда ты сегодня не пойдешь! — Еще добавила, прижав палец к его губам: — Молчи!..

Бродит сон возле окон, заглядывает любопытный лунатик в темное окно. Дует, протирает стекла — не видит ничего. Только слышится счастливый женский смех, но он не уверен и в этом. Может, это звезды, известные насмешницы, выставив с неба свои лукавые мордочки, насмехаются над ним?

III

Иван Приходько вздумал поехать на ярмарку.

И хотя в этом не было особой нужды — не блеяли в кошаре лишние овцы, не хрюкали в свинарнике откормленные свиньи, не переполняли двор куры и гуси, не трещали закрома от лишнего зерна, не лопались бочки от сала, масла, сыра и меда, а совсем, можно сказать, наоборот, — все равно Ивану кровь с носа было ехать на ярмарку!

— Да что ты, черт нечесаный, там продавать будешь? — до хрипоты кричала жена, Федора. — Чем будешь торговать, чтоб тебя мои глаза не видели?!

— Пшеницей!

— Пшеницей? — всплеснула руками Федора. — Да где ты возьмешь эту пшеницу, если самим до весны не хватит?

— Чего ты, жена, журишься? Где еще те яйца, а она уже квохчет. Когда еще весна будет, а у тебя уже голова болит. До сих пор не померли с голоду, даст бог, и дальше не помрем. Придет весна — одолжим, свет не без добрых людей. А если я не куплю новый плуг, чем землю пахать будем?

Федора то ли совсем потеряла голос, то ли поддалась уговорам мужа — ни слова не сказала больше. Только махнула рукой: продавай все, хоть даже детей, мне уже все равно — и отошла к печи готовить ужин. А Иван рад, что так легко уговорил жену, шапку в охапку да из хаты. Надо приготовить воз, насыпать два мешка пшеницы, потому что собирался выехать пораньше, чтобы поспеть к разгару ярмарки.

Зашел в хату, когда уже совсем стемнело. Семья уже собралась. На полу посреди хаты уселись кружком ребятишки — кто на полене, кто на колене, а кто и на своей половинке. Старшие все в штанишках с помочами через плечо, а младшие в длинных, грязных сорочках — на штаны всем не хватало. Федора, до сих пор еще сердитая, вытащила из печи огромный чугун с нечищеной, «в мундире», картошкой, поставила его посреди кружка: ешьте, хоть подавитесь! А сама бросила ухват и вышла из хаты.

Детей мало беспокоило, бранятся отец с матерью или нет. Облепили чугун, хватали друг перед другом горячую картошку. Иван быстро снял с головы шапку и — на пол. Пристроился к сыновьям.

— Ах и бульба! Вот бульба так бульба! — весело приговаривал он, раскачивая на ладони горячую картошку. — К такой и сала не надо.

— Хоцу сала! — сразу отозвался самый младший, который обгрызал картошку, как яблоко, чтобы не обжечь губы.

— От сала, сынок, копыта растут, — ответил Иван. — С салом и дурак картошку съест, а ты без сала попробуй. Вот тогда и увидим, какой ты молодец!

Дети Приходька все были молодцами: не успел Иван и оглянуться, в чугуне только черная водица на дне осталась!

— Х-ху! — отдувался Иван. — Так, очевидно, и цари не ужинали! Теперь и запить не грех.

Поднялся, подошел к большому деревянному ведру, повел за собой цепочку сыновей. Пили по очереди, по старшинству, вслед за отцом расхваливая:

— Вку-у-сна-ая!..

Иван весело смотрел на сыновей, которые, слава богу, не болели, не чахли, росли как из воды. То ли потому, что они унаследовали от никогда не унывающего отца веселый, беззаботный характер, то ли потому, что удались в мать с ее богатырским здоровьем, у которой и сейчас горит на щеках девичий румянец, или шли им на пользу и постная пища и вечные недостатки. У других дети болеют, умирают, Ивановых же не берет ни чума, ни лихорадка; выбегают босыми в самый лютый мороз, у проходивших мимо людей даже дрожь по спине пробегает, а им хоть бы что.

Поэтому Иван весело посматривал на сыновей, на жизнестойкое семя свое, которое, закаленное, будет расти хоть на камне, и в его глазах светилась большая любовь.

— Хлопцы, а кто поедет на ярмарку с отцом?

— Я поеду!.. Я!.. — дружно закричали сыновья, окружая отца.

Даже самый младший, если не считать того, что в колыбели, и тот тянулся к нему, протягивал ручонки из-под длинных рукавов сорочки, спадавших ему на плечи.

Федора, услышав, о чем говорят, подступила к мужу с кулаками.

— Да ты что, совсем с ума спятил? Не пущу! И не проси, не пущу!..

Иван и не просил, лишь подмигнул сыновьям. А те тут же окружили мать, стали дергать ее со всех сторон — у Федоры голова кругом пошла! Крик, шум, плач. Один дергает за рукав, другой тащит за юбку, она не знает, к кому и поворачиваться, кому заехать по затылку.

— Бери! — не выдержала наконец Федора. — Хоть и того, что в люльке, бери! Скройтесь только с моих глаз, чтобы я вас больше не видела!

Вот так и выехал ни свет ни заря Иван Приходько со своими сыновьями. Самого младшего, правда, не взял. Закрыв за ними ворота, Федора приготовила им на ужин полную макитру вареников, а сама взяла ребенка из колыбели и отправилась к сестре на хутор.

В город приехали, когда уже совсем рассвело.

Местечко лежало внизу, и к нему со всех сторон спускались возы, арбы, телеги, запряженные лошадьми и волами, тащились пешком мужчины и женщины с узлами, с корзинками на плечах и за плечами. Все они стекались к огромной площади, опоясанной рундуками, стойками, лавками, которая гудела, покачиваясь от бесчисленного множества людей.

Иван, продав пшеницу, не потащился сразу домой, не покупал и водки, а поехал все-таки на ярмарку. Поставил свой воз на краю выгона, между другими подводами, распряг коня, бросил ему сена, приказал сыновьям:

— Вы же смотрите — ни шагу отсюда! А то цыгане украдут. А захотите есть — вон сумка с хлебом и луком…

— Да она же, тато, пустая!

— Как пустая? — вытаращил глаза на старшего сына Иван. — Я же сам туда две буханки хлеба вбросил!

Дернул сумку — она так и взлетела в воздух. Съели! Уписали еще в дороге, да так, что отец не слыхал и не видел! Ну и детки! Ишь, сидят, невинно смотрят на отца, будто они тут ни при чем!

Потряс-потряс Иван сумкой, будто все еще надеялся, что оттуда что-нибудь упадет, а потом бросил ее на воз, сказав сыновьям:

— Ждите теперь, пока отец принесет вам что-нибудь!

Да и махнул на ярмарку: если уж на плуг не хватит денег, так хоть что-нибудь купить. Не возвращаться же домой с пустыми руками!

А там народу, такая толчея, словно съехались со всей Полтавщины да еще и из других губерний. Человеческая волна подхватила, закружила, увлекла Ивана, бросала туда-сюда, носила от берега к берегу, да он и не сопротивлялся, потому что его все интересовало, ко всему хотел прицениться, примериться. А над этим человеческим морем яркими всплесками неслись звонкие голоса:

— Пирожки! Кому пирожков!..

— Покупайте горшки, миски, кувшины, макитры!..

— Девчата, а ну-ка, сапоги! На подковках, со звоном!

— Бублики, бублики! Пара — пятак! Пара — пятак!..

— Эй, налетай, дешево продаю! Себе в убыль, вам в прибыль!..

А с другой стороны протяжное, жалобное, еще с детства знакомое Ивану:

— Пода-айте христа ради! Православные, не пожалейте копеечки!..

И уже по-новому, нахально-весело, охрипшим, проспиртованным голосом:

— Граждане, пожертвуйте!

А Иван дальше и дальше — мимо рундуков и прилавков, увешанных, набитых всякой всячиной, так что только глаза разбегаются.

Выплеснуло его на противоположном конце площади, как раз напротив странного ящика с широким рукавом на высокой треноге, похожего на фотоаппарат. Рядом с ящиком плюгавенький мужчина с плутоватым лицом.

— А ну-ка, кто желает посмотреть, как красный командир Буденный рубит белополяков? Всего десять копеек.

Десять копеек за такое зрелище заплатить не жалко, и Иван просунул голову в рукав. Перед его глазами появилось небольшое окошко, а напротив наклеенная картинка. Только как ни присматривался Иван, ничего, кроме леса, не увидел.

— А где же Буденный? — спросил он обескураженно, вытащив голову.

— Лес видел?

— Видел…

— Вот как раз за тем лесом Буденный и дорубывает белополяков, — ответил ему под хохот тех, что раньше поймались на удочку, мошенник.

И пока до Ивана дошло, что его обманули, сбоку раздался еще чей-то голос:

— А дай-ка я погляжу!

Иван не успел увидеть лица, а только спину, уже согнувшуюся перед ящиком. Потом из рукава высунулась голова со светлым чубом и ясными, как у ребенка, глазами.

— Так за лесом, говоришь, Буденный?

— За лесом, — весело подтвердил базарный плут. — Ускакал за лес…

— Так лови, лови же его! — Да трах огромной палкой по ящику.

Мошенник кричать, а человек палку на плечо — и ходу. А Иван следом за ним. Протиснулся между людьми, боясь потерять из виду высокую шапку из решетиловских смушек, плывшую над толпой. Мог бы теперь поклясться, что это его старый друг Матвей, с которым не встречался уже больше пяти лет.

Догнал его уже возле прилавков.

— Матвей!

— Иван! Каким ветром?

Обнялись, поцеловались. От Матвея повеяло таким духом, что Иван даже слюну проглотил. Так вот почему Матвей был таким решительным в схватке с базарным мошенником!

— Я на ярмарку… А ты из дома?

— Да с какого там дома, когда у меня нет его!

— Как нет? — вытаращил глаза Иван.

— А так: нет — и квит! Ни дома, ни жены.

— Умерла? — потянулся к шапке Иван.

— Бросила.

— А хата?

— Хата сгорела… Да что об этом тужить, пошли, брат, выпьем.

Ивана не надо было приглашать дважды: что же это за ярмарка, ежели на ней и горло не промочишь? А тут еще и счастье привалило, распродался и коня не распрягал.

И вторая, не менее важная причина: встретился с другом.

Протиснулись к лавке, купили по бутылке водки, селедки, колбасы, буханку хлеба. А по пути к возу Иван вспомнил о своих галчатах, купил большую связку бубликов. Будут грызть — хоть на минуту оставят отца в покое.

Подойдя к возу, спросил:

— Все целы?

— Все, тато, все!

Не стал считать, поверил на слово. Снял вязку бубликов с шеи, бросил детям — вот вам гостинец! — а сам принялся очищать селедку. Порезав хлеб и колбасу, посмотрел на детей. Справившись с бубликами, сыновья сидели, притаившись, не сводя голодных глаз с селедки и колбасы. Иван стоял и не знал, что делать. Раздать всем по кусочку? Не хватит. Есть самому? Да разве полезет кусок в рот, когда дети вон как смотрят, лучше бы уж просили… Нет, не может есть Иван, когда его дети голодные!

Хорошо, хлопцы, гулять так гулять! Все равно не хватит денег на плуг. Вспашем и тем, что есть, а развалится — комнезам в беде не оставит. Пойду куплю вам и колбасы, и селедки, и пряников — ешьте, дети, от пуза, наешьтесь хоть раз в жизни! Давай, купец, еще и конфет, вали, не жалей, вон тех, самых больших! Режь вот это как оно называется… помидло?.. Режь и помидло, отчекрыжь фунтов пять. Потому что у меня, купец, тоже дети, и чем они хуже других детей?

Притащил, приволок охапку гостинцев, высыпал детям на воз: угощайтесь, лакомьтесь да помните, как ездить с отцом!

И был роскошный обед, и был большой банкет у маленьких Приходьков. Колбасу заедали конфетами, селедку — «помидлом»… Ели сколько хотели, уписывая все подряд, не оставили ничего. А наевшись, захотели и пить.

Здесь тоже не поскупился Иван. Деньги? Что деньги! Помрем — на тот свет с собой не заберем. Он, Иван, не богач, поэтому не трясется над каждой копейкой. Давай, купец, той воды, что в бутылках, что бьет в нос и булькает в животе. Да выбирай послаже, ты ведь не знаешь, какие у меня дети. Таких, купец, детей во всем мире не сыщешь! Бросай сюда, в полу, вали, сколько донесу, гулять так гулять!

И сыновья Приходька принялись за воду, расстегивая пуговицы на полотняных, матерью сотканных, матерью и сшитых штанишках. Пока они наслаждались сладкой, отец с дядей взялись за горькую.

Раскупорили бутылки, сняли шапки, как перед молитвой, и лица у обоих стали набожными, точно на исповеди. И только поднесли они бутылки ко рту, только выпили по глотку, как услышали за спиной:

— Хлеб да соль, православные!

Иван даже поперхнулся, вытирая покрасневшие глаза. А чтоб тебе пусто было, так испугал! Обернулся — перед ним стоял поп не поп, а что-то на попа похоже. Ряса засаленная, грязная, рваная, каждый завтрак и каждый обед оставляли на ней следы на протяжении многих месяцев. А на патлатой голове такая шапка, что и нищий постеснялся бы ее надеть. А ему хоть бы что, хлопает веселыми глазенками, шмыгает красным носом, жадно посматривает на бутылки.

— Благодарим! — ответил наконец Иван. — Налили бы тебе, добрый человек, так сам видишь — не во что.

— За посудинкой, православные, дело не станет! — обрадовался незнакомец. Быстро отбросил полу рясы, вытащил из кармана большую медную кружку на цепочке. — Лейте!

Иван даже головой покачал: ну и ну! Прикинул на глаз: кружка такая, что не только бутылки — кварты не хватит, чтобы наполнить ее до краев.

— А цепь эта зачем? — поинтересовался Матвей.

— Чтобы не украли, мои дорогие! Рыщут такие по стаду, заходят и ошую и одесную. Подметки из-под ног и те срежут, коли зазеваешься.

Иван с опаской потрогал свой карман, где лежал кошелек, отмерил ногтем полбутылки, налил в кружку.

— Во имя отца и сына и святого духа! Возлияша Адамовы слезки во чрева собственные для бодрости. Аминь.

Иван не успел и глазом моргнуть, как мелькнула кружка и незнакомец, блаженно прищуря глаз, уже нюхает указательный палец: закусывать не захотел, чтобы не портить вкус.

— А вы, извините на слове, кто такие будете? — поинтересовался Иван, закусив селедкой. — Из духовенства или только такую одежонку пошили?

— Из духовенства, мой добродей, из духовенства. Был дьяком в Ковалевке… Может, слышали?

— Как не слышать, если я живу в Тарасовке!

— В Тарасовке?.. Хотя не нашего прихода, а в нашем храме бывали люди из этого села… Только, мои дорогие, теперь уже нет храма в Ковалевке. Божий храм закрыли да и от самого господа бога отреклись. Про отца Диодория слышали?

Узнав, что не знают такого, дьяк был крайне удивлен. Не мог представить себе, что кто-то может не знать или хотя бы не слышать об отце Диодории.

— Столп веры православной, пастырь над пастырями, но не побоялись и на него руку поднять. Выселили вместе с семьей — матушкой, дочерью и внуком… Да еще хорошо, что так обошлось…

Уезжали с ярмарки после обеда. Прощались с дьяком, как с родным отцом: обнимались, целовались, горько рыдали от жалости и отчаяния, что приходится им расставаться. Окончательно расчувствовавшись, Иван стал приглашать дьяка к себе:

— Поехали! Ей-пра, поехали!.. Буду одевать, поить, как за родным ухаживать…

Дьяк пьяный-пьяный, а еще не потерял окончательно рассудка, чтобы поверить Ивану. Отказался. Тогда Иван, в самое сердце пораженный его черной неблагодарностью, залился горькими слезами, а Матвей, обидевшись за друга, полез к дьяку с кулаками.

— А-а, мало вас, долгогривых, еще били!

— Да чего ты смотришь, крести его в ухо!

— Лупи долгогривого!

— Бей гада и отскакивай! — подзадоривали зеваки, тотчас сбежавшиеся неизвестно откуда.

Дьячок, отбиваясь кружкой, нырнул в толпу, а друзья, с трудом взобравшись на воз, поехали с ярмарки — Матвей решил погостить у товарища.

Странный человек Матвей Переярок. Еще с молодых лет увлекался историей своего рода. Знал своих далеких прадедов так, словно жил вместе с ними, ходил плечо к плечу в далекие походы, ел из одного котла саламату, рубился с басурманами или панами, с той ненасытной нечистью, что лезла со всех сторон на богатые земли Украины, отрывала ее сыновей от плуга, от круторогих волов, заставляла браться за оружие. Другие помнили лишь могилы отцов и дедов: пока крест на могиле, до тех пор и помнили. Матвей же знал, где похоронен дед, где прадед, а где и прапрадед — до десятого колена. Ухаживал за каждой могилой, обновлял сгнившие кресты. И следил, чтобы на каждом кресте был деревянный флажок — знак казацкого рода.

— Да разве тебе, Матвей, не все равно? — говорили соседи. — Казак не казак, а помрем — все перед богом будем равны.

— Перед богом, может, и равны, а перед людьми нет, — рассудительно отвечал Матвей. — В том-то и беда, что мы чураемся своего рода, забываем родителей. Какой над нами пан, такой и наш род. Вот так и просвистели свою память к чертовой матери!

Вот так отвечал Матвей тем, что забыли дорожки не только к могилам своих предков. Но он редко когда вступал в разговоры, трезвый больше отмалчивался. Пожмет, бывало, плечами, когда кто-нибудь привяжется, пожмет и отойдет в сторону. Трезвым Матвей и мухи не обидит. Говорит почти шепотом, а его ясные, словно у ребенка, глаза так и светятся доброжелательностью. Занимается хозяйством, как и все порядочные хозяева, и более тихого человека не сыщешь во всем селе.

Но проходит месяц, второй, третий… проходит, может, и полгода, и в глазах Матвея начинают вспыхивать беспокойные огоньки. Он и сам не знает, что с ним творится, только с каждым днем его все больше и больше начинает угнетать будничность, раздражать серая однообразность. И уже не с любовью и гордостью — с ненавистью начинает смотреть он на нажитое добро, на все эти шмутки-жмутки, которые незаметно перестают служить тебе, а, превратившись в идольское капище, сами требуют рабского служения, поглощают тебя с головой.

Все чаще снилась ему безграничная степь, покрытая ковылем… Конь, налитый дикой силой… Копье с флажком в горячей руке, кривая турецкая сабля на боку… Мчится он на коне, и высокое небо становится еще выше… А проснется — низкий потолок, маленькое окошко, спертый воздух, горячие подушки и разморенное сном потное тело жены. Ни коня, ни высокого неба — только острая, невыразимая тоска…

И когда уже становилось совсем невтерпеж, когда уже оставалось разве что, как перед смертью, рвануть сорочку на груди, Матвей начинал искать забвения в водке. И тогда не узнать Матвея. Взгляд острый и задиристый, движения резкие и смелые, шапка набекрень, свитка нараспашку, а в руке тяжелая палка: ударит — прощайся с белым светом! Идет по улице — вроде даже стал выше ростом, не пропустит мимо себя ни старого, ни малого: сторонись, я ваш бог!

Жена Килина, которая верховодила мужем, когда он был трезвым, торопливо хватала что поценнее и убегала через огороды к соседям.

Матвей же, ворвавшись в хату, начинал срывать со стен рушники, собирать всю оставшуюся одежду. Сбрасывал все на пол, в одну кучу, а потом поджигал. Огонь, дым, чад глаза выедает, а Матвею хоть бы что — только ноздри раздувает и довольно светятся глаза.

Проходило опьянение, выветривался из хаты чад, и Матвей снова покорным ягненком ходил, усердно принимался за работу.

Килина бросила Матвея тогда, когда он все свое добро роздал цыганам. Все, до последней щепочки. Не пожалел ни овец, ни вола, ни праздничных жупанов. Берите! Забирайте, чтобы и следа не осталось от этой осточертевшей собственности, а я оседлаю коня и поеду на Запорожье! Жена?.. Что мне жена! Какой бы я был казак, если бы слушался жену!..

Цыган, спасибо им, не пришлось долго уговаривать и упрашивать: пока самый старший из них дул водку и братался с хозяином, остальные тащили все, что только могли, гребли из кладовой и из погреба. Проснулся на следующий день Матвей — во дворе хоть шаром покати! Сидел он, чесал затылок, а несчастная Килина громко плакала, а потом собрала сякую-такую одежонку и ушла к родителям: пусть еще кто-нибудь поживет с таким сумасшедшим!

— Не журись, Матвей, черт с ней, с Килиной! — утешал друга Иван. — Вот приедем — такую девку тебе сосватаем, что куда там!

— Да я не журюсь…

— Так, слышишь, не убивайся, — не слушает Иван. — А хочешь — отдам тебе свою жену? Вот крест святой — отдам!

Матвей почему-то не захотел брать жену Ивана.

— Тогда молодицу, — решил Иван. — У нас такие молодицы, что без огня вспыхивают… Но, Гнедая, но! Что ты, ослепла, не видишь, кого я везу?..

Да вожжами, да кнутом! Влетели в Тарасовку как шальные. Эй, разлетайтесь, разбегайтесь — Иван с ярмарки едет! Да не один, а с товарищем. Таким дорогим ему, что и родной жены не пожалеет для него!

И мчалась кобылка, словно обезумев, и подскакивали на возу, точно горох, дети Приходька, и разлетались в стороны, теряя перья, куры и гуси, и матерились едва не попавшие под колеса мужики, и кричали женщины, хватая детей. А Иван — море ему по колено — поднялся на ноги, хлещет кнутом кобылу, только шерсть с нее летит.

Не остановился перед двором, сорвал с петель плохонькие ворота, которые затрещали дощатыми ребрами под колесами. Погнал прямо к хате, прямо в дверь — хотел, очевидно, подвезти дорогого гостя сразу к столу, — но проклятая водка сбила с правильного пути, въехал дышлом в окно. Стекло разлетелось во все стороны, рама повисла на голове кобылы, и Иван свалился ей под копыта… Приехали!

Иван выкарабкивался из-под лошади, Матвей все еще висел на дышле, а дети перемешались-перепутались так, что не разберешь, где чья голова, где чьи ноги.

— Федора! — поднявшись на ноги, заорал Иван. — Открывай, такая-сякая, дверь, иначе тут тебе и смерть!..

Федора не открывала. По простой причине — ее не было дома.

Кое-как откатив воз и освободив лошадь, ввалились в хату.

— Тато, есть!

— Что? — ударил о полы Иван. — Ты слышишь, Матвей, они хотят есть! Я на еду для них все деньги потратил, почти весь ярмарок закупил, а они все еще не наелись… Так берите и закусывайте отцом! Вот с руки и начинайте!..

Отца есть не захотели, полезли в печь.

— Тато, тут вареники!

— Вареники? — вытаращил глаза Иван. — А ей-право, вареники!.. Матвей, гляди, полная макитра. Так по этому случаю и выпить не грех!

Матвей ответил, что не грех. Стоял посреди хаты, осматривал стены, увешанные рушниками, словно прицеливался, с какого начать. В хату вошел Иван, прижимая к животу сулею с перваком. Жена выгнала и спрятала на рождество, а Иван отыскал ее и притащил. Разве сейчас не праздник для Ивана? Ты погляди, кто приехал! Друг приехал, самый верный товарищ Ивана, да еще какой, Федора, друг!..

— Матвей, дай я тебя, зануда, поцелую! Ум… ум… Эх, дарить так дарить, забирай и сыновей вместе с моей Федорой! Не хочешь? Моих сыновей не хочешь?.. Ну и дурак… Тогда поехали к молодице… Есть молодица — сам пошел бы к ней, так Федора не пустит! Забирай оставшиеся вареники, у нее, может, закуски нет…

Выгребали вареники пятернями, набивали ими карманы.

— Вон тот хватай, Матвей! Вон тот, пузатый!.. Вишь, как вымазался в масле!..

Потом Иван вспомнил, что в кладовой стоит полное решето сырых яиц. Принес, пошатываясь, поставил на стол.

— Бери, пока жена не увидела!

Куриные яйца тоже перекочевали в карманы.

— Набрал? Ну, теперь поехали…

Приказал сыновьям никуда не ходить, подхватил недопитую сулею с самогонкой и двинулся с гостем во двор.

— Эх, пить будем и гулять будем!.. И пили… И гуляли…

Вернулся Иван от Марты Лисючки уже один. Неизвестно, нашел бы он дорогу к дому, но лошадь, спасибо ей, сама привезла. Ехал Иван, лежа на спине, задрав ноги к небу, и слышались громкий храп и бульканье, словно на возу лежал не он, а сулея с водкой.

Матвей же остался ночевать у Марты.

Проснулся — еще было темно. Долго моргал глазами — никак не мог понять, где он, что с ним и почему лежит одетым на лавке, укрытый каким-то кожухом. А тут еще и голова — хоть обручами стягивай, да и во рту будто солдаты портянки сушили. А к бокам прилипло что-то такое, что страшно и подумать.

Сунул руку в карман — обмер. Сунул во второй — то же самое! Только тогда вспомнил и вареники и яйца, которые так и не вытащил из карманов. И недобрым словом помянул друга: «Чтоб ты, Иван, был так здоров! Как же я теперь встану и выйду из хаты? Ведь Марта уже не спит, возится у печи».

Заметила, что гость проснулся, подошла к нему:

— Снимай штаны и пиджак!

— Э…

— Снимай, снимай, буду стирать! И споднее снимай. Ишь до чего додумались — яйца в карманах носить!

Вот так и остался Матвей у Марты Лисючки. Примак не примак, муж не муж, а все-таки что-то подобное ему, хотя и не ходили под венец. Чем-то понравился ей, пришелся по душе, в течение двух горячих ночей вышиб из сердца Марты и Ганжу, и парней, да и надежно поселился в нем. И Марта влюбленными глазами смотрела на своего Матвея, шла по селу, точно после чистой купели, хвасталась соседкам:

— А что уж хозяин, а как детей любит… Они так и липнут к нему.

А Матвей рьяно взялся хозяйничать. Поправил плетень, навесил новые ворота, покрасил охрой, и они еще издали привлекали внимание своим веселым цветом.

Навел порядок во дворе — зашел в амбар. Сунул руку в зерно — не перегрелось ли? — нащупал мешки.

— А это что?

Марта не скрыла ничего: ведь муж, можно считать.

И тотчас помрачнел Матвей, острым блеском вспыхнули глаза. Молча стал отгребать зерно, вытаскивать мешки.

— Матвеюшка, зачем?

Не ответил. Взялся за огромный мешок, оскалив зубы, рванул вверх, вытащил из закрома.

— А ну-ка, поддай!

Да и понес из амбара к возу.

Вот тогда и поняла Марта, что задумал Матвей. Ей бы закричать, броситься следом, вцепиться в мешки — мое, не отдам! — а вот куда и смелость делась, безвольно опустила руки, и ноги словно приросли к земле.

Матвей, бросив на воз последний мешок, не глядя на Марту, тихо сказал:

— Пойду к Ивану за лошадью.

Привел лошадь, запряг и поехал в сельсовет.

— Вы председатель? — обратился к Ганже.

— Я. А что? — Ганжа смотрит неприязненно на Матвея: что Марта нашла в этом невзрачном человеке, так бесстыдно расхваливая его?

А тот моргнул белесыми ресницами, тихонько промолвил:

— Привез пшеничку… Куда ее везти — на склад или в район?

Василь не стал спрашивать, что за пшеница, ибо тотчас понял: Володя не выдержал, рассказал. Собирался Ганжа идти к Марте уговаривать, чтобы сама привезла, да все некогда было. И теперь уже удивленно посмотрел на Матвея, удивленно и даже дружелюбно: так вот какой ты человек!

— Везите на склад… Подождите, и я с вами пройдусь, чтобы правильно оформили…

Уже по дороге спросил:

— Как думаете жить дальше?

Матвей ответил не сразу. Снял почему-то шапку, пригладил светлые волосы, а потом в свою очередь поинтересовался:

— В тоз с конем или без?..

А поздно вечером, лежа рядом с Мартой, рукой вытирал ей слезы.

— Жалеешь?.. А ты не жалей!

— Я уже и не жалею, Матвеюшка…

А глупые слезы кап да кап из глаз. Ведь шесть мешков! Да такой, как солнце!

Володя, узнав о пшенице, похвалил нового тарасовца:

— Вот это классово сознательный человек!

Только сожалел, что Марта ускользнула из его рук, не за что теперь раскулачивать. Ну да придет время, он ей все припомнит — и службу у классового врага, и сокрытие этого зерна. А муж ее молодчина! И что зерно привез, и что сразу записался в тоз, даже что и ворота покрасил в красный цвет. Володе только досадно было: как он сам не додумался до этого! Взять охры или краски достать в районе, и всем коммунистам села, всему активу — красные ворота! Чтобы каждый видел, кто тут живет.

А теперь как-то неудобно: Матвей беспартийный да еще и не успел проявить себя в активе. А что зерно сразу привез — молодчина! Тут Володя даже перед Гинзбургом похвастался: вот какие у нас сознательные люди!

Гинзбург заинтересовался. Вытащил блокнот, записал фамилию и имя. Что-то случилось с памятью секретаря райкома: прежде ничего не записывал, все помнил, а теперь чуть что — и в блокнот. Да и вид у него неважный — побледнел, похудел, синие круги под глазами.

— Ты бы подлечился, — обеспокоенно советовал Ганжа.

Григорий только отмахивался: мол, нашел о чем говорить!

— Лучше скажи мне: статью читал?

— Какую статью?

— Значит, не читал. Если бы читал, не переспрашивал бы. В позавчерашней «Правде» напечатана статья товарища Сталина «Год великого перелома».

— Так мы еще позавчерашнюю «Правду» не получали!

— У меня тоже вчера этой «Правды» не было, а из окружкома мне позвонили… «Гинзбург?.. Читал статью товарища Сталина?.. Так вот, получишь «Правду» — прочитай немедленно! И обрати особенное внимание на те места, где товарищ Сталин говорит, что в колхозы массово пошел середняк… Что крестьяне целыми селами, волостями, районами вступают в колхозы… Как там у тебя, товарищ Гинзбург, середняки?.. Не идут? Колеблются?.. Плохо, плохо… Читай статью. Читай и наматывай на ус!..» Я после этого разговора ночь не спал, ждал газету. Вот она, «Правда», вот и статья…

Гинзбург развернул газету, и Ганжа увидел большой заголовок, на всю полосу: «Год великого перелома. К XII годовщине Октября». Вся статья подчеркнута, исписана красным карандашом. Особенно много пометок в третьем разделе, который касается сельского хозяйства.

— Прочитай вот тут.

Ганжа пододвигает к себе газету, медленно, стараясь вникнуть в каждое слово, читает:

«В чем же состоит  н о в о е  в нынешнем колхозном движении? Новое и решающее в нынешнем колхозном движении состоит в том, что в колхозы идут крестьяне не отдельными группами, как это имело место раньше, а целыми селами, волостями, районами, даже округами.

А что это значит? Это значит, что в  к о л х о з ы  п о ш е л  с е р е д н я к. В этом основа того коренного перелома в развитии сельского хозяйства, который составляет важнейшее достижение Советской власти за истекший год».

— Гм… интересно…

— Что тебя заинтересовало?

— Что же это, там иной середняк, чем у нас?

— Не знаю… Ничего не знаю… Я о другом думаю, — взволнованно продолжал Гинзбург. — Раз крестьянин-середняк в тех районах массово пошел в колхоз, значит, этому была важная причина. А мы ее прозевали…

— Возможно, что и так, — неохотно согласился Ганжа.

— Ну, хорошо, о статье поговорим потом. Сам прочти, ознакомь коммунистов, актив, а потом соберемся… Ты мне лучше расскажи, как дела в тозе.

— Да будто бы и неплохо, — осторожно отвечает Ганжа. — Стали уже на ноги.

— Сколько членов? — нетерпеливо перебивает его Гинзбург: он страшно не любит общих фраз.

— Накануне праздника приняли тридцать четвертого.

— Лошадей?

— Двадцать шесть.

— Волов?

— Три пары… Договорились к весне всю тягловую силу свести на тозовский двор.

— Это хорошо. А как с инвентарем?

— Инвентарь уже свезли. За зиму отремонтируем, чтобы весной не морочиться… А то раньше как было? «Еще успеем, не горит…» А солнышко пригреет — в кузню не протолкнешься. Спасибо Петру, не ушел из кузни, пока не обучил замену. Теперь у нас свой кузнец…

Гинзбург довольно улыбнулся: любил, когда хвалили его друзей. «Да-а, Петро… И к нему надо заехать, давно уже не был… Все дела, суета, будь она неладна!»

— Другое нас подпирает, товарищ секретарь, — тем временем жаловался Ганжа.

— Что именно?

— Наделы… Тридцать четыре члена в тозе — это тридцать четыре поля. Одно тут, второе там, а третье у черта на куличках! Пока из одного на второе переедешь, уже солнце на закате. Вот так и странствуем, точно цыгане.

— А кто же виноват, что вы до сих пор с клочками возитесь? — рассердился Гинзбург. — В других селах уже давно выделились в сплошной массив.

— Мы тоже об этом думаем, и у нас головы на плечах есть. Только массив этот придется отводить не на пустом месте, а на крестьянских полях. Вот у нас и колеблются: не чужой человек, а свой же сосед, а то и сват или брат на всю жизнь может стать врагом!

— А вы созовите собрание, объясните людям, что вас принуждает это делать. А что будут недовольные… без этого нового не построишь. Основное — чтобы все было на законном основании, чтобы крестьянин видел: это сделали не потому, что так захотелось Ганже или Гинзбургу, а потому, что жизнь этого требует… Вы заключили с машинно-тракторной станцией договор?

— Да, заключили.

— «Фордзон» вам на весну выделили?

— Выделили. Мы уже и погреб для горючего выкопали.

— Вот и объясните крестьянам, когда соберете собрание: много ли «фордзон» вспашет, если будете продолжать хозяйничать на разбросанных в разных местах клочках? Трактор не конь, ему вон какое поле подавай! А тут мало того что на клочках, да еще и будет гонять по нескольку раз в день из конца в конец. На переезды сожжете больше горючего, чем на пахоту. Понятно?

— Да будто понятно…

— Вот и хорошо, что хоть ты понял, — пошутил Гинзбург. — Если сам понимаешь, то уж как-нибудь сумеешь переубедить и других.

— Да, сумею…

— Что у вас сегодня в клубе? — поинтересовался Гинзбург.

В клубе в этот день ставили одноактную героическую пьесу «Пакет».

За занавесом из сшитых ряден грохотали, стучали, топали, раздавались сердитые голоса. Возле единственного зеркала, реквизированного в бывшем помещичьем доме, толпились актеры, преимущественно молодежь, комсомольцы. Углем наводили усы, приклеивали бороды из пряжи, прикрепляли к фуражкам и к плечам вырезанные из белой бумаги кокарды и погоны. Но как ни рядились, как ни гримировались, их сразу узнавали, как только появлялись на сцене. И тогда на весь клуб раздавались радостные голоса:

— Гляди, гляди… Микола!

Дед Хлипавка не вертелся возле зеркала, стоял за кулисами, держал конец огромного шнура. Еще накануне праздников, когда собрался драмкружок, точно смола пристал к Володе: «Дай мне ролю!» Хотел играть только «енерала» — у него ведь была вон какая борода, вон какие усы, еще и медаль про запас. Но Володя роли ему не дал, не поверил в талант старика. Вместо этого нашел ему подходящее дело — поднимать и опускать занавес.

— Вы же смотрите: как махну рукой, так и тяните! — предупреждал Володя, озабоченно проходя мимо деда. — Да не опустите преждевременно, как в прошлый раз!

Дед только головой кивал: «Был такой грех. Только кому его приписать? Ты же, Володя, махнул, вот я и отпустил шнур. Ну, хорошо, теперь не введешь меня в заблуждение. Теперь не отпущу, пока не окончится действие…»

А Володя в это время спрашивает у Тани:

— Лампу заправили керосином?..

Таня, в чужих огромных валенках до колен, в кожухе с высокого мужчины, похожая скорее на деда-мороза, чем на суфлера, кивает головой. Держит текст одноактной пьесы, а лицо у нее горит от волнения. Еще несколько минут — и она полезет в будку, под помост, так что только голова ее будет видна над сценой, и будет делать то, за что строго наказывает своих учеников: подсказывать артистам слова из пьесы.

Уладив с артистами, Володя бежит в зал посмотреть, расставили ли скамейки, потом выходит на улицу.

А там людей точно на ярмарке. Два комсомольца, стоящие на дверях, уже охрипли, успокаивая нетерпеливых, которые пытаются пробраться в клуб первыми:

— Тише! А ну-ка, замолчите, а то отменим спектакль!.. Дядька Матвей, кому говорю!..

Шум постепенно утихал, люди вытягивали шеи, прислушиваясь к тому, что говорит Володя.

— Слушайте! Пускать будем тех, кто не был позавчера. Дядька Матвей, куда претесь? Вы же позавчера были!

— Так я только первую половину видел! — врал не краснея Матвей.

— Ой, сыночек, я еще ничего не видела! — протиснулась к Володе с другой стороны старушка. — Скажи, пускай меня первую пропустят!

— И куда оно скребется? — слышится сзади чей-то осудительный голос. — Сидело бы себе на печи да дожидалось смерти.

Наведя немного порядок, Володя вернулся в клуб. Ходил нетерпеливо между скамейками, ждал Ганжу и Гинзбурга, которые уже должны были прийти, но где-то задержались. А вот и они. Ганжа, видать, недовольный, потому что сразу спросил Володю:

— Почему люди на дворе?

— Да вас же ждали!

— А мы что, паны? Чтобы это было в последний раз! Слышишь?

— Да слышу.

И Володя бросился к двери давать команду впускать людей.

Какое-то время из-за шума и крика ничего нельзя было разобрать. Людей набилось столько, что трещали даже скамьи. Коленями, локтями отвоевывали себе места. Потом шум немного утих. Раздвинув занавес, на авансцену вышел Володька. Поднял руку.

— Товарищи! Сейчас мы вам покажем правдивую революционную пьесу «Пакет»… О том, как красный боец, коммунист, нес важный пакет нашему командованию, попал к деникинцам. Как его пытали, как он проглотил пакет и что из этого получилось… Еще к вам просьба: семечки не грызть, ногами не стучать, реплик не подавать, потому что вы только сбиваете наших артистов… — И скрылся за занавесом.

Зрители дружно вздохнули, в зале тотчас потемнело, а на сцене, дергаясь, поплыл вверх занавес.

Начался спектакль. Было в нем все от тех далеких времен, когда в селах и хуторах только зарождались первые драмкружки, когда у «актеров», впервые в жизни выходивших на сцену, поджилки тряслись и становились хриплыми голоса; когда обильный пот омывал старательно нанесенный грим и лицо покрывалось грязными потеками, как после дождя; когда неимоверно перевирались реплики и порой брякали такое, что у суфлеров-учителей уши вяли. Были и простые сельские пиджаки вместо френчей и штаны вместо галифе, деревянные винтовки и бумажные погоны, накрашенные углем усы и бороды из пряжи, которые приклеивались столярным клеем так, что после спектакля нельзя было оторвать, разве что вместе с кожей. Но была и неподдельная искренность, когда артисты — Иван или Оксана — вкладывали в игру всю свою душу и, непривычные к фальши, по-настоящему плакали, по-настоящему гневались, а где надо было, то по-настоящему и дрались. И потом, встречаясь за кулисами, хватали друг друга за грудки.

— За что ты, зануда, расквасил мне губу?

— Так ты же охвицер! Тебя и по пьесе бить положено.

А Ивана, который в прошлый раз играл красноармейца с пакетом, исписали нагайками так во время «допроса», что и играть отказался: идите вы к лешему со своими спектаклями, мне спина дороже!

Тогда роль бойца с пакетом согласился исполнять Микола. Перед тем как выйти на сцену, показал взволнованным «белогвардейцам» огромный, с полпуда, кулак и пригрозил:

— Вот это-о видели?.. Попробуйте со мной сделать то, что с Иваном, — зубов не соберете!

Микола с ходу вжился в роль, перед застывшими зрителями стоял смелый, гордый, сильный духом красный боец, который скорее умрет, чем изменит святому делу революции…

Вот он после первого допроса остается один в камере. Стоит возле скамейки, на которой его будут пытать, произносит героический монолог, что лучше умереть, чем отдать пакет белым. Но что делать с пакетом? Спрятать? Но куда?.. Выбросить в окно, сквозь решетку?.. Могут найти. Порвать на клочки?.. А если догадаются склеить?! Надо сделать так, чтобы и следа не осталось.

— Проглоти! Проглоти! — ревет зал.

Микола словно не слышит. Достает из-за пазухи пакет, смотрит на сургучную печать. Пакет большой, в него набили, не пожалели бумаги, чтобы все было как на самом деле, и Таня ужасается: как он его в рот возьмет?

А из зала:

— Чего же думаешь? Ешь!

— Глотай, а то придут!

— Я проглочу этот пакет! — произносит вслед за Таней Микола. — Съем, потому что другого выхода нет!..

— Неужели он его действительно будет есть? — забеспокоился Гинзбург.

— Нет, он его только пожует и украдкой выбросит в рукав, — успокоил Ганжа.

— Зачем такой большой… — сочувственно морщится Гинзбург, наблюдая, как Микола, покрываясь потом, заталкивает пакет в рот.

Напряженная тишина повисает над вытянутыми головами. Все глаза прикованы к Миколе, который жует пакет, все больше и больше краснея. Таня, испугавшись, что Микола может подавиться, громко шепчет:

— Выплюнь! Выплюнь в рукав!..

А из зала десяток требовательных голосов:

— Да глотай же! Глотай!..

Микола посмотрел на Таню бессмысленными глазами и еще энергичнее заработал челюстями.

Так и пришлось преждевременно опускать занавес — Микола уже не мог произнести ни единого слова…

Домой возвращались впятером — Андрейко, Таня, Даниловна, Васильевич и Гинзбург.

Статья не давала Гинзбургу покоя, как он ни старался не думать о ней. И во время спектакля, когда сидел, зажатый со всех сторон, когда аплодировал и смеялся вместе со всеми, и уже потом, когда опустился занавес и люди, подождав еще немного, стали постепенно расходиться, Гинзбург все думал о ней. Думая о статье, он увидел высокого, уже пожилого человека с обвисшими усами на худом лице, изрезанном морщинами, и, напрягая память, вспомнил, что это старший брат Ивана Приходька, которому он в позапрошлом году вручал диплом за культурное, образцовое хозяйство. Какая-то сила толкнула его к Васильевичу, он протянул ему руку.

— Добрый вечер! Давненько мы не виделись.

Приходько взял руку Гинзбурга в свою твердую, как доска, подержал ее осторожно и отпустил. На лице у него не было ни заискивания, ни волнения перед высоким начальством: поздоровался как человек, знающий себе цену. И это понравилось Гинзбургу. И даже то, что из-за плеча Васильевича выглянуло женское лицо, освещенное приветливой улыбкой, ласковыми глазами, которые будто говорили: «Вот хотите верьте, хотите нет, а с хорошим человеком и познакомиться не грех!»

— Ну как живем?

— Да как вам сказать…

— Хлеб жуем?

— Да жуем, пока вот эти еще не выпали, — показал Васильевичу крепкие зубы.

Подошел Твердохлеб. Враждебно посмотрел на Приходька, стал так, чтобы хотя бы плечом отстранить Гинзбурга от «подозрительного элемента».

— Товарищ Гинзбург, пойдемте ночевать ко мне!

— К тебе?

Гинзбург немного помолчал, взглянул на Васильевича, Даниловну, которая снова выглянула из-за спины мужа, ласково улыбаясь, и в его глазах зажглись лукавые огоньки.

— Хотел бы, Володя, пойти к тебе, но меня уже пригласили. Так что извини.

У Володи от неожиданности брови удивленно приподнялись, нижняя губа отвисла. Он громко выдохнул воздух, словно собирался хлебнуть кипяток, судорожно проглотил слюну.

— Товарищ Гинзбург, на пару слов!

Отвел Гинзбурга в сторону, испуганно зашептал:

— Да вы знаете, кто это?

— Кто?

— Без одного дня кулак! Он хочет вас опутать!

— Так сразу и опутать? — не удержался от смеха Гинзбург.

— Товарищ Гинзбург, не ходите!

— Ничего, Володя, ты не беспокойся, кулака он из меня за ночь не сделает, — утешал Твердохлеба Гинзбург. И уже к Ганже, равнодушно крутившему цигарку, словно его это все и не касалось: — Идите, товарищи, домой, а мы с Николаем Васильевичем уже как-нибудь сами доберемся до его хаты.

— Доберемся, как не добраться, — подтвердил Приходько.

Ошеломленно посмотрев вслед Гинзбургу, Володя пристал к Ганже:

— А почему вы его не остановили?

— Зачем?

— Как зачем? — захлебывался Володя. — Они же пошли к нашему классовому врагу!

Ганжа долго не отвечал. Медленно достал из кармана спички, еще медленнее зажег цигарку, затянулся несколько раз. Только тогда посмотрел на Володьку словно от дыма прищуренными глазами, сочувственно вздохнул:

— Эх, Володя, Володя! Ты один в селе останешься и тогда будешь искать классового врага!.. Ну чего ты, крестник, так глядишь на меня? Иди к Марийке, потому что она уже все глаза проглядела, ожидая тебя. Да не смотри на меня так, а то, ей-богу, испугаюсь!

Володька, рассердившись, даже не сказал «спокойной ночи». Бежал домой сломя голову. Влетел в комнату, накричал на жену, которая и в самом деле не спала:

— Чего ждешь! Что я, маленький?!

Сорвал с себя ремень, швырнул на скамью, насупленный сел к столу, не глядя на Марийку, бросил:

— Давай уже есть, что ли…

Маруся накрывала на стол, а слезы из глаз кап-кап, а ровный, сморщенный носик обиженно шмыг-шмыг, как у дитяти. Весь вечер ждала его, прислушивалась к каждому шагу, каждому шороху, а на слова свекрови: «Ложись, дитя, время позднее» — отвечала: «Сейчас, мама, сейчас, вы спите». А сама к окну. Мечтала: вот он войдет, ласково улыбнется, приветливо шепнет: «Здравствуй, Марийка!» И она, замирая от счастья, обнимет его, прижмется пылающей щекой к его холодному с мороза, твердому, как осеннее яблоко, лицу…

Думала… А оно вишь как получилось!..

И уже лезут в голову разные мысли, что он ее разлюбил, что она надоела ему. Пошел в клуб, а ее не взял с собой. Ну и что же, если она уже раз видела этот спектакль! Посмотрела бы еще, места не пересидела бы. Да и не спектакль ее интересует, а Володя!

Володьке уже еда не еда: заметил на лице жены слезы. Виновато заморгал глазами, сказал, чтобы как-то оправдаться перед Марийкой:

— Я с дядькой Василем поссорился… И тот… Гинзбург не захотел у нас ночевать… Хотя я его и приглашал…

Поднялся, смущенно потоптался на месте, обнял жену:

— Ну, успокойся… Давай спать…

Уже лежа в постели, рассказал ей все по порядку. Марийка, прижавшись к его плечу, слушала и не слушала: была счастлива, видя, что Володя не разлюбил ее. А это было самым важным, самым главным для нее, потому что все классовые противоречия мало интересовали ее — это дело мужчин, а не женщин. Поэтому потянулась к нему, тихонько попросила:

— Поцелуй меня… Как когда-то целовал…

А потом, прижавшись к нему, мгновенно уснула, маленькая, худенькая, успокоенная.

И Володьке совсем было бы хорошо, если бы не мысли о Гинзбурге, мысли, от которых он никак не может избавиться, и ощущение незаслуженной обиды. А Гинзбург, даже не подозревая, что он стал невольным виновником испорченного Володиного настроения и Марийкиных слез, преспокойно сидел за столом с Васильевичем.

Уже было поздно. Домашние легли спать. Таня тоже, извинившись перед гостем, пошла на свою половину. Гинзбург остался наедине с хозяином. В чисто убранной комнате, увешанной иконами, фотографиями и вышитыми рушниками, на которых Даниловна, переходя с одной половины на другую, все пела и пела, неся ведра с водой, царила тишина и мирный покой, который бывает только после хорошего трудового дня. Даже новая лампа, зажженная ради гостя, и она не била в глаза ярким огнем, а излучала мягкий свет. И в этом свете было что-то от извиняюще-ласковой улыбки Даниловны.

— Что вам, Исаакович, сказать на это…

Васильевич сидел, положив большие руки на стол, словно они, руки, больше всего устали и прежде всего требовали отдыха. Пальцы огрубевшие, жесткие, покрытые мозолями, которые и ножом не срежешь; ногти обломанные, покореженные, сбитые, с черными полосками окаменевшей земли — не выдолбишь ее до самой смерти. Только Васильевич не стыдился их, положит хоть перед кем угодно, на любую скатерть, потому что эта грязь святая, потому что из этой грязи едят хлеб все люди на земле.

Гинзбург все спрашивал, а Васильевич отвечал. А поскольку Гинзбург умел не только говорить, но и слушать, а все, чем он интересовался, и в самом деле имело для него огромное значение, то Васильевич постепенно и разговорился. И уже не скрывал от гостя самые сокровенные свои мысли, потому что был убежден, что этот человек не использует искреннюю исповедь ему во вред.

С гордостью рассказывал о хозяйстве. О поле, где не найдете ни одной сорной травинки, хоть сквозь сито просейте землю…

— Бурьян — наш враг. Он и землю истощает, и культурные растения заглушает. Я был в плену у немцев, работал у одного бауэра. Так он, пока посеет, трижды перепашет землю, сквозь пальцы пропустит. А семена! Зерно в зерно, и все протравлено. Наш же крестьянин так-сяк поборонит землю и сеет. А что сеет, зерно или куколь, сам того не знает. Вот и вырастают бурьяны по самые уши!

— Ну зачем рисовать такую печальную картину! Землю и у нас любят…

— Женщин тоже любят… Только один любит ее лишь тогда, когда сверху лежит, а другой эту любовь проявляет и тогда, когда она заболеет и нуждается в уходе. Так какая любовь более важная?..

Говорил о садах.

— Как у нас привыкли смотреть на сады? Ткнул саженец — и пусть растет себе на здоровье. А что будет родить — лишь бы только на ветках висело!.. А деревья ведь тоже на земле растут, и мне совсем не безразлично, что на ней место занимает. Чтобы яблоко было яблоком, груша грушей, а не, прости господи, черт знает что… Вот и стал я доставать хорошие сорта. В одном месте ранет, в другом — симеренку, в третьем — золотой пармен, а за золотистым шампанским даже под Полтаву ездил. Зато не хвастаясь скажу: из других сел ко мне за черенками едут. Правда, Твердохлеб уже мне и садом колет глаза: «Зарылся мордой в землю, говорит, мировой пролетариат предаешь!» А пролетариат что, ему, может, тоже хочется вкусное яблочко попробовать? Да чтобы разных сортов и подешевле… Портхвель или наган на боку носить не штука! И я такую пукалку могу нацепить. Когда-то наносился… А ты за плугом попробуй! За плугом себя покажи! Тогда я, может, и поверю твоему «тала» да «бала», тогда, может, и пойду за тобой… Вы извините, дорогой, если что не так…

— Что вы, что вы! Наоборот, мне очень интересно.

— Ну, коль интересно, так послушайте. Потому что оно молчишь-молчишь, а иногда и словом переброситься хочется… По золоту ведь ходим, золото топчем! Да если взяться как следует, весь мир нашим хлебом засыпать можно!.. Только наклоняться за этим золотом не больно охочи. То ли ума у нас не хватает, то ли лень одолела. А пора бы уже поднимать… Призывать всех, чтобы культурно хозяйничали. Чем мы хуже немцев?

Вот тут-то и спросил Гинзбург о том основном, ради чего, собственно, и завел разговор:

— Скажите, Николай Васильевич, вы пошли бы сейчас в колхоз? Вот если бы завтра вам предложили вступить в артель?

— Что вам на это ответить?..

— А вы скажите, что думаете, правду говорите.

— Я с детства не приучен врать. Отец у нас насчет этого были очень строгие: если соврешь, так что в руках, тем и по губам! Не зря у нас Иван таким губатым вырос…

— Вот видите, — рассмеялся Гинзбург, — ведь родные братья…

— Да, мы с ним ро́дные, как черти сводные! Так к чему это я вспомнил покойного отца?.. Все, бывало, наставляют: «Сынок, никогда не говори людям неправды. Раз соврешь — люди потом тебе сто раз не поверят». У меня еще с молодых лет вошло в привычку — землю ешь, а правду режь.

— Так что вы все-таки думаете о колхозе?

— Что я думаю? — нервно пошевелил пальцами Васильевич. — Думать можно все. Но не все мысли кстати. Не зря говорят, что и в Москве самый умный начальник не догадается, что у глупого Ивана в голове… Лучше я вам вот такую историю расскажу. Живет в нашем селе один человек. Не буду называть его, захотите — сами узнаете. Есть у него жена, дочь на выданье и сын парубок. До революции был такой бедный, что даже синий, такой, считайте, как я тогда был. Когда сбросили царя, он шапку об землю и давай плясать до самого дома: «Вот теперь, братцы, житуха будет! Полетел царь, полетят и паны!» Слава богу, дождались и этого. Нарезали этому человеку, как и мне, пять десятин поля, а что глотка у него была как иерихонская труба — никто не перекричит! — дали корову, коня, плуг и телегу. Еще и зерна отвалили, не пожалели — берись только, голубчик, за работу, чтобы и посеяно было и хорошо уродило… Вот он и взялся — зерно все профинтил, а землю стал в аренду сдавать. Хорошо человеку: не пашет, не сеет, не жнет, а придет жатва — половина двора хлебом завалена… Захотелось детям в новом походить, в магазинном, да и самому хромовые сапоги купить со скрипом, недолго думал — отвел лошадь на ярмарку, а заодно избавился и от телеги. Нарядил девку, как паву, сын гоголем ходит по улице, жена в таком платке, что бабы чуть не лопнут от зависти, а у самого сапоги со скрипом… А на спаса перестала доиться корова — давай и корову на ярмарку: «Зачем нам такая корова, которая молока не дает! Купим козу: она и есть не ест, и молока, если хорошо подоить, вдосталь даст!» И привел черта с рогами, — все село сбежалось смотреть, как он ее за собой тащил. Не знаю, как они эту козу раздаивали, — видать, дергали всей семьей, потому что не выдержала коза, сдохла. Ободрали кожу, отдал ее выделать и пошил себе шапку. Хотя он и без коровы остался, но зато ни у кого в селе не было такой шапки, как у него! «Что нет, то нет. Только как ты, добрый человек, жить будешь, когда никто не захочет арендовать твое поле?» — спрашивают крестьяне. А он в ответ: «Как-нибудь проживу. Пусть у вас голова не болит. Я — бедняк, наша властя меня в обиду не даст!» И действительно, бедняк: снова ни кола ни двора, только и того добра, что козья шапка на голове… И ему ни налогов платить не надо, ему и государство в первую очередь помогает, его и в сельсовет избирают. Да и как не избрать, если в каждой газете во все колокола звонят: укрепляйте сельсоветы бедняцким элементом! А что это за элемент, откуда он мог при Советской власти взяться?.. Теперь, Исаакович, возьмите такое. Объединимся мы, примером, в колхоз, — отодвинул от себя что-то рукой Васильевич. — Кого над нами начальником поставят? Самого бедного?.. А кто теперь, при нашей Советской власти, самый бедный?.. Вот и будет какой-то вертихвост командовать мной, моих коров на коз менять…

— Ну, это уже будет зависеть от вас, кого изберете!

— Может, и от нас, — согласился Васильевич. — Только и его же, такого, придется в артель принимать. Он первым с самой большой ложкой припрется… Да чтобы я на него спину гнул? Хватит того, что при царе наработался на панов!

— Таким образом, вы против колхоза?

— Этого я вам, товарищ, не говорил. Почему бы это я был против? Пусть кто хочет, тот идет в колхоз, а мне свое еще не приелось… Вы мне, Исаакович, лучше скажите вот что: кто при Советской власти считается настоящим бедняком? Кто получил землю, лошадь, кредит, добился толку? Или тот, кто просвистел все и снова к Советской власти с нищенской сумой прется?

— А ваш брат? Он же ничего не просвистел, землю в аренду не сдает, сам обрабатывает, а живет бедно…

— Что мой брат! У моего брата детей как китайцев. Они хоть кому уши объедят… Да и то — человек ты или воробей? Плодись-плодись, да и оглянися: чем кормить будешь своих вылупков? Где они будут жить, когда подрастут?.. Думаю я вот что: настоящий бедняк не тот, что еще при царе пошил штаны с цыганскими карманами да и до сих пор снимать их не хочет, а тот, кто своими мозолями народ кормит… Возьмите, к примеру, меня. Я ведь прежде был батраком, на чужом поле кровавые мозоли наживал. День и ночь о собственной земле мечтал… Во время войны среди нас, фронтовиков, пронесся такой слух, что кто заработает «Георгия», тому по две десятины земли нарежут. Я с войны принес три «Георгия»! Но только после Октябрьской землю дали. Пять десятин. Бесплатно… Так для кого же Советская власть дороже? Для того, кто эту подаренную землю своим по́том оросил, или для того, кто ее в чужие руки отдал? И кто для родной матери должен быть дороже — тот, кто ее кормит, или тот, кто так и смотрит, чтобы у нее изо рта последнее вырвать?.. Нет, как вы себе хотите, а я так думаю: коль ты при Советской власти умудрился стать нищим, то ты или последний лентяй, или уж такой пень нетесаный!.. Меня, Исаакович, вот что тревожит: кажется, мы стали поступать не по совести…

— Как это понимать?

— А вот так… В позапрошлом году вы диплом мне дали? Дали. Велели так и дальше хозяйничать? Велели. Получается, что я иду по правильному пути, по тому, который нам указал товарищ Ленин! А что делают со мной? Мало того что кулаком обзывают, да еще в этом году обложили таким налогом, что спина трещала!.. Выполнил все, сдал до зернышка. А что будет в следующем году? Еще больше прижмут меня?.. Так, может быть, лучше как тот человек: корову, коней — на ярмарку, телку и овец — под нож, сапоги со скрипом на ноги да и цоб-цобе в бедняцкое сословие?

— Сколько вы отвезли? — спросил Гинзбург, доставая блокнот.

— Сначала, по твердому заданию, сто пятьдесят, а потом еще дважды набрасывали. Так что вместе двести сорок пудов… Да я вот и квитанции покажу.

— Не надо.

Гинзбург записал, закрыл блокнот, спрятал в карман.

— Завтра выясню. Все, что взяли лишнего, вернут.

— Спасибо! — сдержанно промолвил Васильевич. — Только не подумайте, что я умышленно… К слову пришлось.

— Ничего, ничего. Это хорошо, что вы рассказали. Это безобразие, и с ним мы будем бороться. Беспощадно бороться!.. А идем мы, Васильевич, по правильному пути. Только этот путь еще никем не проторен, не разведан, вот и ошибаемся…

— Да оно конечно. Конь на четырех ногах, и то спотыкается.

— Вот вы, Николай Васильевич, в колхоз не хотите идти, — снова вернулся к прежнему разговору Гинзбург. — Хорошо, дело ваше, колхоз — дело абсолютно добровольное, никто вас насильно туда не погонит… У вас один сын?

— Один.

— А могло быть двое или трое?

— Конечно, могло бы!

— Вот представьте себе, что у вас три сына, а не один. Вырастут, женятся — придется поле делить на троих. А у сыновей пойдут дети — снова делить. А правнукам уже и делить нечего будет!

— Можно и не делить.

— Как же тогда быть?

— А так. Кого учить или в город, а кого при земле. Двое останутся дома, женились — живите себе отдельно, а хозяйничайте вместе!

— Так что же это получается? Колхоз? — не удержался от смеха Гинзбург.

— Колхоз не колхоз, только это одного отца дети, как-то помирятся. А попробуйте-ка чужих собрать вместе!

— А как же тогда тоз? Вон сколько людей в вашем тозе — и хозяйничают, да еще и неплохо!

— Э-э, тоз!.. Тоз — это одно, а в колхозе совсем другое! В тозе я хозяин, что хочу, то и делаю, а в колхозе землю отдай, скотину отдай, и кто я такой после этого? Затычка! В какую дыру захотят, в ту и заткнут, куда прикажут, туда и беги… Нет, Исаакович, что ни говорите, а я думаю так: о колхозе еще рано нам думать! Вот такие, как Твердохлеб, пусть организуются, а мы посмотрим, что у них получится…

Поднялся, зевнул, перекрестил разинутый рот.

— Ох-хо-хо! Работаем, как черные волы, а отдохнуть все некогда. Прежде хоть попы утешали: помрете — на том свете царство небесное будет, — а теперь уже и того света нет. И некуда землепашцу податься, нечем утешиться.

— Подождите, — отозвался Гинзбург, и худое, утомленное лицо его вдруг просветлело. — Дайте нам время, Николай Васильевич! Построим заводы, пустим на поля тракторы, электроплуги, завалим село машинами — сами того света не захотите!

— Дай боже, — согласился Васильевич. — Вам оно сверху, конечно, виднее…

Гинзбурга, как почетного гостя, уложили спать в светлице, на единственной в доме кровати. Эту металлическую кровать Васильевич купил по случаю два года тому назад. Изготовили ее не на каком-то могучем комбинате, гиганте первой пятилетки, а тут же, в Хороливке, в полукустарной артели «Красный металлург». В то время, когда крупные заводы задыхались от недостатка металла, эта артель, очевидно, не знала, куда его употребить, поэтому и вбухала в кровать не менее пяти пудов железа, стали и бронзы, да еще и никелем покрыла: пусть смотрит теперь мировая буржуазия и зеленеет от зависти! Потому что будет лежать на ней не буржуй толстопузый, не фабрикант или помещик, а его величество пролетарий! И эта кровать стояла в одном из хороливских магазинов тяжелым монументом артельному головотяпству и страшила, отпугивала покупателей не только высокой ценой, но и своей многопудовостью, особенно пружинами: слона положи — не прогнется. Стояла до тех пор, пока не попала на глаза Васильевичу, сразу покорила его своей надежностью: тысячу лет простоит — не поломается!.. Привез домой, вместе с сыном занес в хату, довольный, сказал:

— Вот, старуха, хоть на склоне лет поспим как паны.

Даниловне тоже понравилась кровать — блестит, точно иконостас в божьем храме. Только вместо крестов и херувимов никелированные шишки и бронзовые звезды.

Все лето оборудовала Даниловна кровать. Шила перины и подушки, набивала их самым нежным пухом. А когда положила на нее гору подушек и перин, возвышавшихся чуть ли не до потолка, застелила простынею из самого тонкого полотна и сверху новым рядном, стала перед кроватью, молитвенно сложила руки на груди.

— А знаешь, старик, что я скажу…

Васильевич, который в это время снимал с ноги сапог, поднял на жену глаза. Она стояла сухонькая, маленькая в сравнении с огромной кроватью, и смущенная улыбка осветила ее доброе лицо.

— Я, наверное, на ней и не усну… Пускай уж наш Василек, когда женится, будет спать на этой кровати с молодой женой.

— Вот тебе и на! — Даже ногой топнул Васильевич. — А мы что, не заработали, чтобы на этих перинах спать? А Даниловна все дудит в спокойную дуду:

— Пускай уж Василек. Видит бог, я туточки не усну… Так и легли они на лежанке, на слежавшихся, плоских подушках, на привычной постели.

Таким образом, Гинзбургу пришлось обновить кровать. Когда Васильевич привернул фитиль в лампе, так, что огонек едва мигал, пожелал спокойной ночи и вышел, Григорий все стоял в нерешительности перед огромнейшей пуховой горой: нырнешь туда и не выберешься… Потом разулся, разделся и, худенький, как подросток, в поношенном белье, стал на табуретку и прыгнул на кровать. Еще никогда он не попадал в такие мягкие, нежные объятия, не лежал на такой роскошной постели. Видимо, и пух на выкормленных Даниловной гусятах был какой-то особенный, им, очевидно, была довольна бы и та сказочная капризная царевна, которой и просяное зернышко, положенное под двенадцать перин, давило бы.

Гинзбург лег на спину, заложил руки под голову — и поплыл, поплыл, тихо покачиваясь, чуть освещенный потолок: он незаметно погрузился в сон…

Проснулся он до восхода солнца. Слышал, как поднялась Даниловна, как стонала, разминая натруженные в непосильном труде кости. Вспомнил, как сказал вчера о ней Васильевич: «Стонет, пока разойдется. А разойдется — потом не остановишь. — И рассказал, как Даниловна, будучи еще молодой, в течение дня перекопала семнадцать соток огорода. — Возвращаемся с поля, глядь — она тащится от огорода домой, согнулась, опирается на лопату, как на костыль. Семнадцать ведь соток глупая баба вскопала! Не могла подождать, пока я закончу в поле и вспашу… Правда, потом и уродило! Вот такая картошка была! Как куст, так и ведро…»

Даниловна перестала стонать, «разошлась». Поднялся и Васильевич. Сразу ушел на двор, видно к скотине, ждавшей хозяина.

Вернулся в хату, спросил, имея в виду сына:

— Тот лентяй еще спит?

А в ответ ласковый голос Даниловны:

— Не буди, пускай поспит. Он поздно с гулянья пришел.

Гинзбург быстро выкарабкался из перин, натянул на себя остывшую за ночь одежду, вышел к хозяевам.

— Встали? — удивился Васильевич.

А Даниловна тут же к сундуку. Вытащила оттуда чистое полотенце, набрала большую кружку воды и стала возле ведра, ожидая, пока гость подойдет умываться…

Попрощавшись с хозяевами, Гинзбург пошел в сельсовет.

По дороге думал о вчерашнем разговоре с Приходьком. Был убежден, что Васильевич рано или поздно, но придет в колхоз. Только не надо его толкать в шею, горячиться, потому что, если упрется, тогда уж ничего не поможет. «Что же, пускай пока что немногие пойдут в колхоз, не беда. Дадим трактор, машины — люди сами убедятся, где лучше хозяйничать…»

Углубившись в мысли, Гинзбург и не замечал, как вокруг занимался рассвет. Только когда подошел к сельсовету, холодные стекла на окнах вдруг как бы расплавились и красными струями потекли по рамам, по стенам…

Всходило солнце…

Перевод К. Трофимова.

Примечания

1

Шулыки — коржики с маком.

2

Вовкулак — оборотень, принявший вид волка.

3

Ам-хаарец — буквально: человек земли. Так древние талмудисты презрительно называли простых евреев, так сказать неучей (евр.).

4

Гарбуз — тыква. По народному обычаю, поднести гарбуза — значит отказать сватающему.

5

Грудень — декабрь.

Content

И будут люди

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

Примечания