Алексей Величко

"13-й апостол" Византии и Крестовые походы

Династия Комнинов

Памяти выдающихся византинистов и историков

Джона Норвича, Стивена Рансимена, В.Г. Васильевского,

В.В. Болотова, А.И. Покровского посвящается эта книга

I. Император Исаак I Комнин (1057—1059)

Глава 1. Конец Керуллария. Тихий дворцовый переворот

Род Комнинов, пришедший на смену Македонской династии, был знаменитым, но не древним. Только при императоре Василии II Болгаробойце некий Мануил Комнин по прозвищу «Эротик» выбился в политическую элиту Византии, получив назначение на должность правителя Васпуракана. Позже, в благодарность своему полководцу за помощь в подавлении мятежа Варды Склира, этот же император направил двух сыновей Мануила – Исаака и Иоанна на воспитание в Студийский монастырь, а затем приблизил к себе, дав им пусть и незначительные должности, зато при дворце.

Вскоре Исаак женился на Болгарской принцессе Екатерине, а Иоанн – на Анне Далассине, дочери катепана (наместника) Италии Алексея Харона (1006—1008)[1]. У Исаака вскоре родились сын Мануил, умерший в детстве, и дочь Мария. Иоанн имел 3 сыновей, один из которых, Алексей Комнин, станет героем нашего будущего повествования, и 5 дочерей.

После мятежных предыдущих лет, омрачивших царствование последних василевсов из Македонской династии, у Византии наконецто появился настоящий император. Расскажем кратко о нем. Это был выдающийся человек, глубоко понимавший проблемы государства и обладавший замечательными личностными характеристиками[2].

Все солидарны в том, что Исаак I Комнин являл собой образ подлинного солдата: он никогда не отличался любовью к роскоши, был умерен в еде и питье, отдыхе и сне. Мягкий и приятный в домашней обстановке, новый царь на службе был суровым, резким и решительным. Комнин любил во всем порядок и прекрасно знал военное дело. Правда, в гражданских науках он был несилен, предпочитая окружать себя знающими людьми.

Тем не менее Исаак I не был «солдафоном» и много сделал для развития науки и просвещения в Византии. Крайне скупой на слова, очень осторожный на совещаниях синклита, он всегда тщательно выбирал выражения и довольно долго думал, прежде чем принимать какоето решение. Однако действовал затем очень быстро[3].

Когда императорская диадема почила на его челе, он предпринял первые меры для обеспечения безопасности населения и восстановления мира. Наградив свое войско, Исаак распустил его по домам, а сторонников бывшего василевса Михаила VI Стратиотика сохранил на прежних должностях, проявляя к ним уважение за верность присяге. Хотя все его симпатии лежали на стороне военного сословия, Комнин тем не менее понимал значение гражданских чиновников и попытался найти «золотую середину»[4].

Найдя казну пустой, Комнин не испугался наложить государственную длань на земли аристократов, наглядно продемонстрировав, что царь должен заботиться обо всех, а не только о них. Он безапелляционно взыскивал все недоимки в бюджет с их владений, не делая никаких исключений. Кроме того, Исаак Комнин без страха начал отменять распоряжения предыдущих императоров о дарении казенных земель, отзывая эти имения обратно в государственную казну. Попутно василевс урезал жалованье государственным чиновникам.

Как можно легко догадаться, вскоре он восстановил против себя могущественные силы, которые возглавил Константинопольский патриарх Михаил Керулларий (1043—1058). Но если возбужденный народ вскоре притих, наглядно убедившись, что царем руководит «общее благо» Римской империи, а возвращенные средства он не употребляет на личное обогащение, то столичный архиерей был поражен «неблагодарностью» своего, как ему казалось, ставленника[5].

Увы, патриарху пришлось пережить очередное разочарование. Нет, как и обещал, император первоначально сдержал свое слово. Помимо записного пройдохи и интригана, любимца Керуллария Пселла, назначенного проэдром синклита (член сената), значительное повышение получил Константин Лихуд, ставший первым министром. Василевс также назначил кесарем мужа патриаршей племянницы военачальника Константина Дуку, как того требовал Керулларий. Теперь, случись что с Исааком, Константин имел все права на царство. И самое главное – Комнин публично отказался от прав императора в сфере церковного управления.

Отныне все чиновники по церковной части назначались исключительно патриархом, и василевс решительно отстранялся от управления церковной казной и имуществом. Такие важнейшие должности в Восточной церкви, как «великий эконом» (распоряжавшийся церковным имуществом) и «скевофилакс» (ризничий, ведавший драгоценными предметами и церковной утварью), теперь замещались кандидатами Константинопольского патриарха, чьими актами лица и назначались на данные посты. Естественно, ни о каком былом праве царя определять кандидатуру Константинопольского и других восточных патриархов, а также епископов и митрополитов Восточной церкви не могло быть и речи.

Это имело далеко идущие последствия. Константинопольской церкви принадлежало множество земельных владений и монастырей. И отказ императора от вмешательства в церковноимущественное управление приводил к неограниченной власти патриарха по распоряжению ими в виде пожалований своим чиновникам и выдвиженцам. В результате он, как западноевропейский сеньор, раздавал лены своим вассалам. Как следствие, царь и патриарх уравнялись в правах и статусах, и, даже более того, положение последнего стало несопоставимо выше на практике, чем императора. По существу, в Византийской империи возникло два центра власти, далеко не равнозначные между собой[6].

Официально объявленная «дружба» царя с архиереем завершилась быстро. Начав финансовую политику крайней бережливости, Комнин обратил свой взор и на монастырские владения. Оставив то, что нужно было, по его мнению, для обеспечения обителей, царь отписал излишки в казну. Конечно, это была вынужденная мера – многие монастыри, желая приумножить свои богатства, нередко заставляли соседних владельцев оставлять владения, а затем через суд закрепляли свои права собственности. Благодаря отсутствию всякой отчетности и освобождению от налогов монастырские земли становились настоящим бедствием для Византии, и император решил с ним бороться[7].

Следует обязательно сказать, что в глазах современников монастырские обители тех лет превратились в рассадник едва ли не всего самого негативного, что есть в мире. Приобретение монастырями соседних земель сделалось какойто повсеместной страстью, и иноки нередко шли на многие злоупотребления, чтобы только добиться поставленной цели. В судах они бесстыдно подкупали судей, пользуясь тем, что имели большие финансовые средства. В иных случаях действовали хитростью.

Известный историк и писатель св. Евстафий, митрополит Фессалоникийский (1115—1195), один из самых образованных людей своего времени, так описывал один из способов приобретения земель игуменами. «Когда монастырь узнает, что в окрестностях живет человек, который разбогател и у которого есть поля, дома, скот, монахи быстро пытаются завлечь его при помощи даров. Они приглашают его, устраивают баню, когда он приходит, угощают его изысканными блюдами, лакомствами, приятными напитками, стараются угодить ему всеми возможными способами. Потом монахи расхваливают перед ним преимущества монастырской жизни, славят благотворное действие воздержания на здоровье – это онито, которые никогда не постятся! Они добиваются, чтобы у жертвы заблестели глаза от духовных преимуществ их жизни; они дают ему понять, что только при монашеском образе жизни можно обрести спасение. Они говорят о сверхъестественных видениях, и едва бедняга поверит их словам и отдаст монастырю, вступив в него, все свои владения и деньги, им начинают пренебрегать, говоря, что никаких склонностей к добродетели у него нет». Сам митрополит видел единственный способ избежать этих безобразий в том, чтобы монастырским имуществом управляли миряне, далекие от обители[8].

Стоит ли говорить, что мероприятия царя больно ударили по самолюбию патриарха? И поведение Керуллария становилось все более заносчивым и дерзким. Полагая, будто Комнин должен во всем слушаться его, он попытался злоупотребить своим неписаным правом прошения по государственным делам и получил несколько твердых отказов. Взбешенный, Михаил Керулларий начал в оскорбительных тонах выговаривать Исааку I упреки, а потом както безапелляционно заявил: «Я дал тебе царство, я и отниму его у тебя». Архиерей считал, что священство ничуть не уступает по чести императорскому достоинству, и полагал, будто в наиболее важных вопросах патриарх, несомненно, имеет преимущественный голос по сравнению с василевсом.

В довершение всего он надел красные туфли – признак царской власти, вопиющий факт узурпации верховной власти в глазах современников, равнозначный тому, как если бы столичный архиерей украсил себя скипетром и императорской диадемой. Таким способом «Константинопольский папа» демонстрировал византийцам царственное достоинство «Вселенского патриарха». Желая окончательно унизить статус царской власти в глазах византийцев, Керулларий заявил, что монархия – далеко не лучшая форма правления и в Римской империи должна восторжествовать демократия (!)[9].

Такое поведение шокировало даже самых близких сторонников патриарха. Один из них писал ему в послании: «Не повелевай, не царствуй над нами! Ты пренебрежительно обращаешься с царями и восстаешь против всякой власти. Таков у нас архиерей, показывающий, насколько риза сильнее порфиры и митра царского венца. Ты – как бы отличное от нас естество, считаешь чуждым себе род человеческий, на всех насупливаешь брови, так что я сомневаюсь, называть мне тебя богом или человеком. Будучи демократом, ты не одобряешь монархии»[10].

Скорое разочарование в Исааке Комнине пробудило в Керулларии давнюю мысль заменить царя, тем более что кандидатура имелась – любимый племянник, если считать по его жене, Константин Дука. Впоследствии факт того, что патриарх замыслил очередной заговор против императора, был подтвержден его давним помощником и преемником Константином Лихудом, а также продававшим всех по очереди Михаилом Пселлом[11].

Видимо, Керулларий действовал чересчур прямолинейно и открыто, хотя не исключено, что о его планах донесли сами бывшие сторонники. Пселл в своем сочинении немного проговаривается, что накануне описываемых ниже событий патриарх побывал у императора и весьма дерзко с ним разговаривал. Исаак промолчал, сдержав свой гнев, но внутри себя уже принял решение[12].

Так это было или иначе – достоверно неизвестно, однако император первым делом отослал в провинцию Константина Дуку, а также сослал племянников патриарха – Никифора и Константина Керуллариев. Нужно было изолировать и Михаила Керуллария, но царь не решился арестовать патриарха в столице, опасаясь народных волнений. Чуть обождав, Исаак воспользовался отъездом Керуллария за город и приказал задержать его. 8 ноября 1058 г. варяги, составляющие царскую гвардию, вошли в патриаршие покои, стащили архиерея с трона и препроводили на остров Проконес.

Но это было только половиной дела – Комнин понимал, насколько велика опасность волнений в столице со стороны населения, до сих пор считавшего Керуллария законным патриархом. Поэтому император созвал совет, куда были приглашены высшие сановники Византии и некоторые архиереи. На совете ему напомнили, что согласно установленным традициям отсутствие патриарха на престоле не может длиться более двух дней. Затем он должен быть или предан суду, или добровольно отречься от кафедры. Понятно, что второй вариант казался гораздо симпатичнее, но все понимали – Керулларий по доброй воле не оставит патриаршества. В конце концов решили организовать над Керулларием открытый суд, и Пселл, в очередной раз предавший своего благодетеля, даже взялся составить обвинительное заключение[13].

Коснемся попутно личности этого исторического персонажа. Родившись в 1018 г. в семье довольно бедного константинопольца, он в 5 лет начал учиться грамоте и, несмотря на нужду, получил блестящее образование – изучил риторику, право, философию и даже сделался начальником высшей философской школы. Однако 19летнего юношу прельщала карьера чиновника, и он поступил на службу, сделав не менее головокружительную карьеру. Пребывая в должности младшего чиновника царской канцелярии, Пселл написал панегирик императору Константину IX Мономаху, в котором расхваливал до небес его щедрость и широкую душу. Заканчивал свое повествование молодой льстец жалобами на свое бедственное положение.

Конечно же, Мономаху очень понравилось это послание, и вскоре Пселл стал уже обычным собеседником вельмож, демонстрируя перед ними свои таланты, которых, надо отдать должное, у него было много. Не жалея лести и в последующие годы, Михаил Пселл близко сошелся с царицей Феодорой и Склиреной и продолжал источать реки красноречия, хотя в душе презирал царя и стыдился его. Что не мешало ему, однако, принять в дар от этого василевса дом, подати с города Мадита, а также часть доходов с трех монастырей за покровительство им и защиту от местной администрации. Таков был бывший любимец патриарха, решивший стереть в порошок своего бывшего благодетеля[14].

Но и после этого Исаак I Комнин попытался уладить дело миром, не желая ронять честь патриарха. По его приказу к месту пребывания архиерея были отправлены митрополиты, пытавшиеся уговорить Керуллария, дабы тот добровольно сложил с себя сан, но Михаил, конечно, отказался. Пришлось готовить полномасштабный судебный процесс, и даже определили место для суда в одном из городов Фракии. Патриарху предъявлялось 5 обвинений, среди которых помимо других значились ересь или нечестие, тирания и святотатство. Но тут неожиданно пришло известие о смерти Михаила Керуллария[15].

Его кончина развязала царю руки и освободила от необходимости выносить сор из избы. Были организованы роскошные похороны, а Константин Дука, как мы вскоре убедимся, человек безвольный и нерешительный, как не представлявший непосредственной опасности для императорской власти, был возвращен в Константинополь; обвинения в государственной измене с него сняли.

Очевидно, Комнин очень не хотел, чтобы конфликт с патриархом стал предметом народных сплетен. Он крайне дорожил статусом царя и боялся, как бы эта история не ударила по авторитету верховной власти. Поэтому Исаак I сделал все, чтобы только устранить любые возможные причины для будущего недовольства со стороны партии Керуллария. Он вернул в Константинополь племянников покойного патриарха, предоставил им «право свободной речи» и пожаловал высокими должностями. Наконец, выполнил и последнюю просьбу (требование?) товарищей Михаила Керуллария, назначив новым Константинопольским патриархом его давнего ученика и помощника Константина III Лихуда (1059—1063).

Очевидность того факта, что Лихуд был назначен помимо желания Исаака Комнина, несомненна. Лихуд принадлежал к древней аристократической семье, был очень образован и с младых лет приобщился к высшим государственным должностям, не проявив, правда, на них большого таланта. Как и Михаил Керулларий, Константин Лихуд отличался трезвым умом, гибкостью мышления, твердостью характера и был глубоким почитателем идеи о превосходстве священства над царством. Правда, в отличие от покойного Михаила, Константин отличался большей сдержанностью, внешней мягкостью и безграничным терпением[16].

Еще в качестве первого министра при императоре Константине IX Мономахе он позволял себе довольно резкие выступления в адрес василевса, за что был лишен своего места. Правда, затем царь, остро чувствовавший недостаток в толковых управленцах и, возможно, желая проложить мостики между собой и Михаилом Керулларием, предложил Лихуду вернуться на службу, но тот отказался. Такой же отказ позднее получила и императрица Феодора, из чего можно сделать вывод, согласно которому Лихуд формировал общественное мнение о невозможности служить при таких самодержцах, поскольку их действия ему кажутся во многом предосудительными. Желал ли иметь Комнин такого человека близ себя, да еще и облаченного в патриарший саккос – ответ очевиден.

Назначение Лихуда патриархом являлось весьма непростым и с канонической точки зрения – Константин был мирянином, хотя и неженатым. Хотя на Востоке никогда не существовало категоричных запретов на посвящение мирянина в патриархи, после громких Соборов IX века византийцы старались не злоупотреблять этим обыкновением. Теперь же на патриарший престол был вновь возведен мирянин, причем в ситуации, когда в этом не было никакой объективной необходимости.

Наконец, один эпизод наглядно демонстрирует, насколько «мил» был Комнину Лихуд. Еще при Константине IX Мономахе Лихуд получил земельное владение Манганы в качестве награды за свою службу – дворец арсенала с монастырем Святого Георгия, к которому были приписаны населенные пункты. Приняв кандидатуру Лихуда, Исаак Комнин, однако, пожелал вернуть Манганы в казну, но не встретил согласия у будущего архиерея.

Тогда император сделал неожиданный ход – дождавшись, когда Константин Лихуд снял с себя сенаторское достоинство и принял посвящение в пресвитеры, он публично объявил о наличии препятствий для епископской хиротонии Лихуда. Как пояснил тут же император, речь шла о Манганах, которые сохранялись в собственности кандидата, что противоречило канонической традиции. Лихуд попал в безвыходное положение: светских званий и чинов он уже лишился, но патриархом еще не стал; оставаться рядовым пресвитером ему очень не хотелось. Пришлось возвращать имение в казну[17].

Согласимся – если бы император желал поставить Лихуда патриархом, зачем ему было обижать своего ставленника, да еще затевать для этого столь сложную комбинацию? Ответ, конечно, очевиден.

Но, сам того не зная, Комнин разбудил силы, превышающие его возможности, и шел прямым путем к собственной гибели, не подозревая о грядущих опасностях. Партия «византийских папистов», потеряв своего многолетнего главу, невозмутимо сомкнула ряды. Во главе с Лихудом она подготовила новую, на этот раз успешную интригу против императора – тихую и бескровную.

Удивительно, но внешне это практически ни в чем не проявлялось. Как рассказывают, патриарх и василевс особой любви друг к другу не питали, но и не враждовали открыто. Вне всякого сомнения, патриарху не нравилась церковная политика василевса, но он благоразумно молчал, нигде не проявляя своего недовольства. Конечно, это не означало, что Константин Лихуд не имел мыслей о будущем царского рода. Однако, поверив внешнему смирению патриарха, император занялся другими делами, требовавшими его личного участия.

В первую очередь следовало озаботиться безопасностью государства, тем паче что опасность никуда и не уходила. Так, осенью 1057 г. турки напали на приграничные к Византии области Армении, а оттуда вторглись в ромейские земли. Одна турецкая армия напала на фему Колонии, вторая пошла к Мелитине, уничтожая все на своем пути. Гарнизон Мелитины, пусть и небольшой, смело напал на неприятеля, нанеся туркам серьезные потери; правда и византийцы потеряли многих товарищей. Но подкреплений не было, и, как следствие, через 12 дней город пал, и все его защитники погибли.

Правда, потом туркам пришлось всю снежную зиму стоять перед горными перевалами, которые охраняли армянские отряды лучников, не позволявшим врагу пройти через горные проходы. Но в марте 1058 г. снега сошли и турки смогли вернуть долг сполна, потопив в крови встречающиеся им на пути армянские селения. Затем, испытывая недостаток в фураже и еде, турки прошли к городу Мормреан, где встретили отчаянное сопротивление. На свое несчастье, предводитель турок решил пообедать на фоне крепости и, сидя на коврах перед ее стенами, кичливо хулил ее защитников. Внезапно пущенная кемто из армян стрела пробила его горло, и он умер на глазах своих товарищей.

Воспользовавшись заминкой врага, византийцы и армяне дружно напали на турок и многих убили, отобрав добычу и освободив пленных христиан. Правда, буквально на следующий день турки смогли взять реванш. Но успех недолго сопутствовал им: когда сарацины оказались в пределах Тарона, на них напали воины из племени санасунов, по преданию, потомков легендарного Ассирийского царя Синнахериба (705—680 до Р.Х.), которых возглавил некий Торник Мамиконеан. Поражение турок было полным, лишь немногие из них вернулись в свой дом после этого сражения[18].

А весной 1059 г. царь уже сам отправился на войну с печенегами во главе византийской армии. Кочевники в минувшие годы многократно нарушали мирные соглашения, разоряя приграничные земли Византийской империи. Узнав о продвижении сильного римского войска, печенеги бросили свои пастбища и попытались ретироваться. Лишь одно их племя во главе с ханом Сельте дало сражение византийцам, но потерпело сокрушительное поражение. Варвары срочно запросили мира, а попутно император принял заверения в дружбе от угров (венгров), явившихся к нему близ Триадицы (нынешней Софии). К сожалению, триумф был несколько омрачен неожиданными потерями – 24 сентября 1059 г. близ Ловеча византийская армия попала в страшную бурю, унесшую многие жизни. Впрочем, это не помешало Исааку Комнину торжественно вступить победителем на улицы Константинополя[19].

Примечательно, но, находясь в походе, император эпизодически получал какието смутные сообщения из столицы о готовящемся заговоре против его власти, и после первой победы срочно повернул войска обратно, хотя, без сомнения, имел более широкие планы на эту кампанию. Однако заговорщики во главе с новым патриархом действовали очень скрытно, и по возвращении в Константинополь Комнину не удалось узнать истину. Но все чувствовали, что в воздухе носится чтото недоброе, трагичное[20].

Первым признаком надвигавшейся беды стала крайне негативная оценка столичной знати результатов похода царя – как будто он потерпел поражение, а не одержал блистательную победу! «Народный глас» озвучил, как всегда, Михаил Пселл – человек без совести и чести. В своем послании императору, тут же почемуто ставшем общеизвестным, он писал: «Сколькими головами варваров ты уравновесишь гибель одного ромея (римлянина), пусть даже это копейщик, или пращник, или вестник, или трубач? Куда лучше было бы, если бы никто из наших не пал на поле брани, а варвары подчинились в результате мирных переговоров».

Разумеется, никак иначе, кроме сумасбродной, эту идею не назовешь. Но если бы Пселл был один – это было бы полбеды. Куда хуже, что он в действительности выражал мнение целой группы столичной аристократии и чиновничества. Сложился своеобразный исторический парадокс – объективно император действовал в интересах централизации Византийской державы и государственного аппарата, и этот же аппарат, который должен был быть заинтересован в такой политике, стал в ряды оппозиции василевсу[21].

Исаак не знал, что в действительности дни его уже сочтены. В декабре 1059 г. император отправился на охоту, простудился и заболел. По возвращении царя в Константинополь в его покои прибыл Михаил Пселл. Сославшись на свои познания в медицине, он осмотрел императора и поставил «диагноз» – василевс смертельно болен. Находившийся здесь же другой лекарь удивленно возразил: «Это кратковременное недомогание, которое пройдет за 2—3 дня». Так на самом деле и было, хотя в течение нескольких дней Исааку I лучше не становилось – простудная горячка оказалась более опасной, хотя, конечно, не смертельной. Пришедший вторично во дворец Пселл с присущей ему хитростью и цинизмом опять подтвердил свой диагноз, после чего начался настоящий переполох[22].

Срочно направили посыльных за императрицей Екатериной, дочерью Марией, братом Иоанном и его детьми. Полагая, со слов Пселла, будто жить Исааку оставалось считаные часы или даже минуты, они просили его распорядиться царским престолом. В это время в покои царя вошел патриарх Константин Лихуд. Он попросил выйти всех, кроме Пселла, чтобы исповедовать «умирающего», а попутно начал горячо уговаривать императора постричься перед смертью в монахи. Благочестивый царь, воспитанник Студийского монастыря, конечно, согласился. А затем между ними состоялся еще один разговор, последствия которого мы вскоре увидим.

Затем патриарх и Пселл вышли к родственникам и объявили волю императора. Для всех присутствующих она была совершенно неожиданной – Исаак I Комнин назначил императором не брата Иоанна, а совершенно постороннего ему, более того – тайного и опасного конкурента Константина Дуку. Все были ошеломлены, но противиться последней воле «умирающего» не осмелились.

Только царица, интуитивно поняв, что здесь все нечисто, с яростью набросилась на Пселла с криком: «Много обязаны мы тебе за совет! Хорошо же ты отплатил нам, убедив императора перейти к монашеской жизни и отдать власть чужому человеку!» Царица умоляла своего супруга пожалеть ее и детей, которым отныне придется оставить царский дворец и вести жизнь сирот, но император был непреклонен. На ее упреки в адрес Пселла он спокойно объявил придворным, что жена по обычной для женщин привычке не дает ему выполнить благое намерение, и слово его непреложно[23].

Почему был сделан такой неожиданный и несуразный выбор – остается только гадать. Нет сомнения, что имя Константина Дуки нашептали царю в минуту, за которой, как ему казалось, он должен предстать пред Богом. И просто невероятно, что Лихуд и Пселл обошлись одними уговорами – очевидно, они ссылались на опасности, грозящие при другом кандидате на царство императрице и родственникам Исаака I; возможно, и даже почти наверняка, угрожали. Трудно представить, что «птенцов гнезда Керуллария» пугали такие «мелочи», как физическая расправа над несколькими людьми, пусть и царскими родственниками. И совершенно невероятно, что Исаак Комнин мог игнорировать права на императорский титул своего брата, доброго, умного и порядочного человека, без веских причин, самой ходовой из которых могла быть только смерть Иоанна и всех остальных родственников.

Правда, по другой версии, Исаак I первоначально позвал к себе брата, куропалата (попечителя дворца) Иоанна и предложил тому царский венец, на что получил категоричный отказ. И только после этого Комнин якобы распорядился передать власть Константину Дуке[24]. В принципе такое событие также могло иметь место, и оба сообщения утрачивают противоречие друг по отношению к другу, если мы допустим, что со стороны партии Лихуда—Пселла могла быть проведена предварительная беседа, обильно насыщенная угрозами, не только с царем, но и с Иоанном Комнином.

Едва все вышли из покоев, чтобы дать Исааку спокойно отойти в лучший мир, как ему неожиданно стало… легче. На следующий день царь почувствовал, что болезнь уходит. Он встал, прошелся по комнате и, вообще, понял, что выздоравливает. В его уме возникли сомнения в правильности ранее принятого решения, и он уже начал передумывать принимать постриг. Но все изменил интриган Пселл.

Предвидя опасность, он немедленно появился близ императора и начал уговаривать того не изменять ничего из объявленного ранее. Пселл заявил Исааку I, будто на основании его слов о назначении Дуки своим преемником тот уже надел пурпурные туфли, а собранные сановники уже провозгласили Константина Римским императором – отступать некуда. Наверняка он добавил еще чтото, сыграв на благородстве и любви императора к своим близким. А рядом с Комнином сидел патриарх Константин Лихуд, мягко, но настойчиво убеждая царя в том, что человек, принявший решение посвятить себя Богу, не может ничего внезапно изменить, если, конечно, сохранил в своей душе страх Божий[25]. Оба они отлично знали, что прямой и честный Исаак Комнин никогда не откажется от своих слов и ни за что не признается супруге, будто поступил так под влиянием чужих речей. Для них это была беспроигрышная игра…

Призвали Константина X Дуку, которого публично, под слезы и плач родственников император объявил новым Римским царем. Затем Исаак I Комнин принял постриг и отправился в монастырь. Еще более года прожил Комнин в качестве монаха Студийской обители и лишь потом отдал Богу душу, терзаемый в конце дней тем, что был так легко обманут. А его супруга Екатерина и дочь Мария приняли монашеский постриг и прожили еще долгую жизнь в монастырской обители. Так свершился тихий дворцовый переворот, гибельный для Византии.

По счастью, род Комнинов не угас и через 20 лет даст великолепный плод в лице спасителя Римской империи, одного из самых выдающихся императоров Византии, Алексея Комнина. А пока царская власть рассыпалась в неумелых руках слабых представителей новой династии Дук.

Династия Дук

II. Император Константин X Дука (1059—1067)

Глава 1. Слабость царской власти и торжество «византийского папизма»

52летний Константин X Дука, взошедший на царский престол, ранее украшенный блистательными фигурами настоящих императоров, являл собой образ жалкого подобия великих предшественников. Тонкий эстет, обаятельный в общении, он слыл слабовольным человеком и не блистал самостоятельностью мышления.

Несколько слов о его семье: род Дук отличался знатностью, хотя предположения о его происхождении от св. Константина Великого лишены всякой исторической основы. Тем не менее многие знатные военачальники, прославившие византийское оружие, носили фамилию «Дук» и имели, повидимому, прямое отношение к новой царственной династии. Но это – лишь предположения, а достоверно известно только, что сам Константин X родился в Пафлагонии, в первый раз был женат на дочери Константина Далассина, несостоявшегося избранника императрицы Зои. А после смерти жены, уже в зрелом возрасте, сочетался браком с Евдокией Макремволитессой (1021—1096), племянницей патриарха Михаила Керуллария[26].

Лишенный какихлибо замечательных свойств характера, он никогда не смог бы взойти на императорский престол без упорной поддержки клерикальной партии во главе с Керулларием, Лихудом и Пселлом; и их энергия в итоге была вознаграждена сполна. Дука легко расстался со всеми приобретениями Исаака I Комнина и быстро отказался от какоголибо участия василевса в управлении Церковью. Первый же хрисовул царя, изданный тотчас после воцарения, означал резкое умаление царского сана.

Император рассмотрел в своем документе рядовой, казалось бы, вопрос о церковной иерархии. Но попутно затронул очень важную тему – о традиционном полномочии царя менять границы епархий и даровать епископам высшие церковные титулы. До сих пор никто из византийских императоров, памятуя о древних прерогативах царей, даже не озадачивался таким вопросом. Теперь же Константин X Дука признал такую практику неблагочестивой и неканоничной.

«Какую имеет власть царь или даруемое им звание политического характера переиначивать архиерейские кафедры, которые установил Бог через святых и всехвальных Апостолов и богоносных Отцов? – писал он. – Ибо если царь стоит со страхом и трепетом – ведь и царь человек – в то время, когда иерей сидит, то каким образом стоящий сидящему может даровать высший трон? И это можно сказать не только о митрополитах и архиепископах, но и бедном священнике, запрягающем волов и пасущем стадо. Наконец, в Церкви, где есть святейший и Вселенский патриарх, на Соборах, на заседаниях, на судах, на кафедрах и прочее каждый будет иметь тот трон, который дала ему Святая Премудрость, которая есть Слово Бога и Господа. И кому Она дала трон, у того, кто может отнять, или кто может лишить его? А в царском дворце каждый будет иметь честь, определенную ему синклитом»[27].

Благодаря политике отказа от всех полномочий императора в церковной сфере и приданию статусу Константинопольского архиерея высшего значения царь и патриарх совершенно сравнялись между собой – даже во внешних формах деятельности. Сохранился любопытный документ, свидетельствующий о появлении при Константине Дуке практики раздачи Константинопольским патриархом фимиама. Столичный архиерей и император садились рядом в Храме Святой Софии и раздавали – царь чиновникам ругу, а патриарх священникам – вайи. Не только патриарх, но и его хартофилакс отныне носили золотую триару, а конная процессия архиерея отличалась поистине царской пышностью[28].

Если мы учтем, что завоевания Михаила Керуллария в виде права патриарха самостоятельно управлять церковным имуществом и раздавать церковным чиновникам пронии (владения) вновь были восстановлены, то, очевидно, во время такой раздачи царь и патриарх являли современникам образ двух равноправных как минимум монархов, каждого в своей области. Казалось бы, теперь Церковь должна вздохнуть свободно.

Но стремление к «равноправию» и «свободе» Церкви от светской власти на самом деле привело к самым неприятным последствиям: отождествлению Кафолической Церкви с клиром и полному подчинению государственных, имперских задач интересам клерикальной партии. В полном соответствии с теократическими идеалами Римского епископа Константинопольские архиереи начали проводить политику поглощения государства Церковью на папский манер.

Началось резкое расширение полномочий Синода, возглавляемого Константинопольским патриархом. Теперь этот орган отвечал практически за все церковные дела в Восточной церкви, включая канонические, догматические, литургические и прочие. Возникли сугубо синодальные чиновники, подчиненные непосредственно патриарху, хотя и являющиеся всего лишь диаконами Храма Святой Софии. В их число вошли: великий эконом или финансовый администратор, великий скевофилакс, надзиравший за соблюдением богослужебного устава, великий сакелларий, заведующий монастырями, великий хартофилакс, руководивший патриаршей канцелярией, великий сакеллий, следивший за приходскими храмами. Позднее появится шестой чиновник – протэкдик, занимавшийся вопросами защиты тех, кто искал ее у алтаря Храма Святой Софии.

Это было настоящее церковное министерство, взявшее всю полноту власти в свои руки. Лица, занимавшие указанные должности, неизменно выдвигались на высшие посты. Особенно значима была должность хартофилакса, в отсутствие патриарха председательствующего на заседаниях Синода. В скором времени эта группа приняла к своему ведению вопросы взаимодействия с сенатом, и сам император часто поддерживал патриарших чиновников, видя в них серьезную силу. Так, по одному справедливому замечанию, впервые восточное духовенство выступило в качестве единой и организованной силы на политической арене[29].

Власть Константинопольского патриарха, не стесняемая более ничем и никем, теперь стала поистине безграничной. И, конечно, не ограничивалась церковной сферой – столичные архиереи активно вторгались в дела Византийского государства. В условиях естественно отсутствующего жесткого и законодательного разграничения Византийской империи и Восточной церкви это означало только одно – патриарх стал почти полновластным правителем обоих союзов, далеко оставив в практической плоскости за собой василевса. Михаил Керулларий, которого вскоре по инициативе царицы Евдокии, его племянницы, канонизировали, мог быть счастлив; его идеалы получили практическое воплощение[30].

Словно специально Дука начал проводить политику, кардинально противоположную той, какую вел Комнин. Принадлежа к военному сословию, он тем не менее совершенно оставил в стороне проблемы армии, увлекшись вопросами правосудия и усовершенствования фискальной системы. Как следствие, стратиоты, которых лишили средств существования, имели только один выход – превратиться в сборщиков налогов. Но, несмотря на все ухищрения василевса, денег в государстве больше не стало, а авторитет власти падал в глазах граждан все ниже и ниже.

Объяснялось это на самом деле очень просто: вернув монастырям и Константинопольской церкви все то имущество, которое ранее было отобрано в государственную казну императором Исааком I Комнином, Дука резко подорвал финансовую основу Византийской империи. И, чтобы наверстать упущенное, принялся с азартом выколачивать налоги с других, менее защищенных слоев населения. Вот для выполнения этой, мягко говоря, не совсем военной задачи и привлекались стратиоты, со временем совершенно позабывшие военные упражнения и воинскую дисциплину.

Вместо них царь, опасавшийся собственной национальной армии, начал широкую вербовку сомнительных по боеготовности и моральным устоям наемников из числа германских племен, печенегов, узов, болгар и славян. Более того, совершенно не обладая даром стратегического военного планирования, император сосредоточил основную массу войск в Анатолийской феме, чем фактически открыл для грабежа границы государства[31].

Особой страстью императора стал суд, где он любил заседать и решать спорные вопросы, особенно если они касались финансов. Судебные учреждения заполнились жалобами и доносами на плательщиков налогов, а судебные процессы превратились в софистические споры, в которых неизменно побеждал василевс[32]. Однако в результате этих мероприятий он так и не смог компенсировать всех потерь казны от чрезмерных расходов на нужды клира. А поэтому император все больше и больше экономил на армии – пагубная и опасная затея.

Конечно, клирики его очень любили и называли «монахолюбцем». Он был на редкость благочестивым человеком, а при восшествии на престол даже пообещал никогда не отнимать ничьей жизни – и, надо сказать, клятву свою сдержал. Все свободное время царь проводил за чтением книг, особенно Священного Писания. Желая прослыть мудрым, он старательно уходил от советов своих приближенных, делая вид, будто сам знает, как следует поступать в каждом случае[33]. Но и собственные замыслы Дуки не приносили успехов Византийскому государству.

При нем особенно возвысился старый интриган Михаил Пселл, получивший многие блага и почести. Его влияние было чрезвычайно сильно, и именно по совету Пселла новым Константинопольским патриархом, когда умер Константин Лихуд, стал Иоанн VIII Ксифилин (1064—1075). Правда, судя по поведению, император не особенно доверял своему придворному плуту, опасаясь очередной политической комбинации, на которые Пселл был мастер. Пожалуй, единственное исключение среди всех придворных составлял брат царя кесарь Иоанн. Именно ему император поручил заботу о своих детях, когда однажды тяжело заболел[34].

Впрочем, едва ли справедливым будет говорить, что, заменяя национальную фемную армию наемной, император готовит какуюто военную реформу. Совсем нет! Миролюбивый, хотя и профессиональный военный, немного сибарит, тем не менее не любящий военные походы и сражения, Константин X Дука вообще полагал, что самым действенным способом обеспечивать безопасность границ является не война (хоть силами национальной армии, хоть наемников), а покупка мира у варваров. Разумеется, это была ошибочная стратегия.

Как известно, такие способы удержания мира не всегда приводят к успеху. По крайней мере, они действенны лишь в тех случаях, когда подкрепляются наглядной военной силой, могущей быть использованной в случаях излишней взыскательности второй стороны по переговорам. Теперь такой силы у Византии уже не существовало, и мирный настрой Константина X Дуки не находил соответствующего отзвука в сердцах новых захватчиков.

А они стоили того, чтобы присмотреться к ним повнимательнее – народы, служащие орудием Провидения, заслуживают этого. На Кавказе, и особенно в Армении, местные жители жестоко страдали от набегов туроксельджуков – в скором времени мы коснемся истории этого народа. Дошло до того, что Грузинский царь Баграт IV (1027—1072), не получивший желанной помощи, разорвал отношения с Византией и заключил союз с турками. Благодаря этому туркам открылась дорога на армянские княжества Карса и Лорхи. А в 1060 г. они напали на Эдессу и разграбили многие месопотамские владения Римской империи.

Правда, и у этой «бледной луны» иногда проблескивали отблески старой византийской имперской мысли. Так, используя нашествие турок, совершенно гибельное для Армении, Константин X попытался решить сразу две задачи: подчинить Империи армянские княжества и воссоединить Армянскую церковь с Кафолической церковью. Но, надо сказать, реализация этого перспективного плана отличалась какойто безумной отчаянностью, как будто стесненный временем царь решил напоследок показать всем и самому себе свою былую силу. По свидетельствам современников, в считаные месяцы византийцы сделались полными владыками Армении. Они безжалостно разогнали армянские вооруженные формирования и жестоко расправлялись с теми, кто пытался сопротивляться. Множество знатных армянских семей было уничтожено, многие армяне оказались в рабстве. Особенно страдали молодые красивые мальчики, которых оскопляли и делали евнухами.

Попытки соединения двух Церквей также сопровождались такими явлениями, при наличии которых было бы нелепо ожидать положительного исхода. Так, в первую очередь император потребовал от католикоса Армении Хачика II (1058—1064) отчет о сокровищах Армянских царей – Константин X почемуто полагал, что именно католикосы являлись хранителями этих богатств. А когда Хачик II ответил отказом, Дука потребовал от него уплатить Византийскому правительству крупную сумму денег за право сохранить свою кафедру – разумеется, католикос отказался. Тогда его арестовали и доставили в Константинополь, где католикос провел 3 года в заточении, деля тюремную жизнь вместе со своими ближайшими клириками.

Было бы странным после всего этого предполагать, будто созванный в 1060 г. распоряжением Константина X объединительный Собор в Константинополе при участии Севастийских князей Ашота и Абусахла добился искомого результата. Да, монах Иаков Санагинский составил записку, из которой следовало, что армяне признают старую унию с византийцами. Однако, когда Константин X прочитал этот трактат царю Гагику, тот сразу заявил, что это – мнение одного частного лица, а не всей Армянской церкви. Вновь созвали Собор – уже только из армянских епископов и монахов, но тот ограничился лишь изложением Символа Веры, как его исповедовала испокон веков Армянская церковь. Таким образом, и эта затея сорвалась[35]. А между тем императору следовало бы подумать о безопасности собственных границ, поскольку враг уже стоял у ворот.

В сентябре 1064 г. узы в количестве 600 тысяч человек переправились через Дунай и напали на византийские земли. Все попытки помешать их переправе были тщетны: болгары и византийцы, занявшие оборону на противоположном берегу, были разбиты, а два знатных сановника попали в плен. Одна часть кочевников после этого направилась на Югозапад, и вскоре Солунская область и вся Эллада запылали в огне пожарищ. Константин X совершенно растерялся. Ему казалось немыслимым бороться с мириадами варваров, выросших с оружием в руках. Казалось, можно было применить обычный прием – купить мир, но средств государственной казны явно было недостаточно для этого.

Неизвестно, как развернулись бы события дальше, но, напуганный народным гневом, василевс направил посольство к узам для переговоров, надеясь привлечь кочевников на свою сторону щедрыми дарами. Действительно, несколько вождей «клюнуло» на императорское предложение, но основная масса попрежнему грабила Болгарию, Фракию и Македонию, доходя до стен Константинополя. Деморализованное столичное население начало всерьез поговаривать об эмиграции в Европу, но для начала объявило всеобщий пост и покаяние.

Перспективы у Константина X были весьма плачевные, но тут вмешался Божий Промысел. Когда император во главе своего отряда в 150 всадников выехал навстречу врагам, к нему явились освободившиеся из плена военачальники Никифор Вотаниат и Василий Апокапа с сообщением о гибели страшной орды. В силу неведомых причин повальная болезнь напала на кочевников и произвела страшные опустошения в их рядах. Оставшиеся в живых варвары приняли византийские предложения о мире и ушли прочь. Константин X с триумфом вернулся в столицу[36].

Но внешняя торжественность никого не могла обмануть – в Римской империи наступила настоящая разруха, ознаменованная резким падением престижа царской власти. Конечно, патриоты отечества, недовольные таким положением дел, попытались предпринять контрмеры.

Уже 23 апреля 1060 г., в праздник святого великомученика Георгия, был случайно раскрыт заговор против царя. Аристократы и представители военного сословия попытались захватить василевса вместе с семейством, погрузить на судно и по дороге в столицу умертвить, подняв в Константинополе бунт. Но план не удался, и брат императора Иоанн Дука вместе с дворцовой стражей разогнал мятежников. Провели следствие, нашли виновных, которых ждали обычные наказания – пострижение в монахи, ссылка, бичевание и конфискация имущества в казну; но никто казнен не был[37].

Военной партии был нанесен тяжелый удар, но она не сдала свои позиции, хотя более не выступала открыто против Константина X вплоть до его смерти.

В октябре 1066 г. Дука вновь серьезно заболел. Опасаясь скорой смерти, он поручил своего сына Михаила заботам брата, кесаря Иоанна, и патриарха Иоанна VIII Ксифилина. Надеясь обеспечить права своего семейства на царство, по традиционному обычаю приказал патриарху венчать сразу всех сыновей – Михаила, Константина и Андроника на царство как соимператоров.

Не желая оставлять престол никому, кроме них, Дука объявил императрицу Евдокию регентшей при условии, что она больше никогда не выйдет замуж. Помимо этого, все члены синклита дали письменные расписки, что никого не выберут царем, кроме сыновей Константина X. Этот план, без сомнения, был предложен царю клерикальной партией, сплотившейся вокруг Константина X Дуки и очень заинтересованной в том, чтобы сохранить свое влияние на государственные дела при малолетних императорах и слабой царице[38].

В мае 1067 г. император Константин X Дука скончался в возрасте 60 лет, завершив свое бесславное царствование, принесшее столько бед Римской империи[39].

Глава 2. Турки и норманны

Между тем василевсу следовало помимо чтения богословских книг обратить внимание на двух новых и очень могущественных врагов, возникших на Востоке и Западе, турок и норманнов.

Перемолов за 400 лет арабскую силу, Византия уничтожила старый исламский мир. Бедуины, «враги культуры», вернулись в свои пустыни и занялись старым ремеслом – грабежом. Однако они обеспечили долгую жизнь религии Мухаммеда, которая широко распространилась в Африке и Испании, найдя себе новых почитателей. Исламский мир стал космополитичным, и политическое влияние арабского элемента в нем практически сошло на нет[40]. Однако, сама не желая того, Византия открыла двери новым и очень опасным завоевателям, с которыми, как ни странно, эпизодически встречалась уже издавна.

Туркисельджуки, одна из ветвей турецкого племени гузы, являлись потомками хана Сельджука (985—1009), состоявшего в вассальной зависимости у Туркменского хана. Некогда из киргизских степей они спустились в область Бухары, где приняли Ислам. Их отдельные отряды уже несколько столетий охотно служили наемниками в византийской армии и боролись с арабами. Но с середины XI века ситуация существенно изменилась – турки проявили склонность к объединению и начали решительное наступление на арабские земли.

Решающие события произошли в 1034 и 1035 гг., когда внуки Сельджука – Чагрыбек (989—1060) и Тогрулбек (1038—1063) продвинулись к Хорасану. Арабы никак не могли помешать их стремительному продвижению: в 1037 г. пала Мерва, а в 1038 г. под Серахсом они потерпели тяжелейшее поражение от новых завоевателей. В 1040 г. турки вновь одержали победу и направились затем в Персию. В 1051 г. пали Исфахан и Хамадан. После этого тюркские отряды направились на Юг – в Керман, и на Север – в Азербайджан, дойдя до границ Византийской империи. В 1052 г. они захватили область Карса, в 1053—1054 гг. – окрестности озера Ван, откуда направились на Кавказ, захватив в поле своего зрения Эрзерум и Грузию.

Тем временем мятежник альБессарири, о котором говорилось в предыдущей книге, при помощи Фатимидов, приславших ему войска, захватил Багдад и бросил халифа альКаима Биамриллаха (1031—1075) в темницу. Оттуда несчастный правитель сумел какимто образом направить несколько писем своим верным подданным с просьбой о помощи, и одно из них попало к Тогрулбеку. Тот без особого труда разгромил армию мятежников и 25 декабря 1055 г. вступил в Багдад, где принял титул «султан», а в начале 1058 г. – еще более амбициозный титул «царя Востока и Запада»[41].

При этом он облобызал, соблюдая этикет, землю перед стопами халифа альКаима Биамриллаха и сел рядом с ним только после особого приглашения. Впрочем, с позиции реальной силы этот эпизод ни на что не влиял – так, восточная вежливость, никого ни к чему не обязывающая.

С 1059 г. сельджуки начали систематический грабеж византийских территорий, достигнув в этом же году Сиваса. В 1064 г. турки захватили столицу Багратидов город Ани, и его взятие повлекло за собой страшные разрушения и массовую гибель армян. Было разрушено более 1000 храмов, а воды реки Ахуриана покраснели от крови брошенных в нее трупов; и это была далеко не метафора. Остальные города, видя участь Ани, сами сдавались туркам в надежде на их милость. Византийские военные соединения, малочисленные и слабые, ничего не могли противопоставить новому завоевателю и отступали. В скором времени вся Великая Армения оказалась в их руках[42].

В 1065—1067 гг. турки достигли Антиохии и Эдессы. В 1067 г. была почти полностью опустошена Кесария Каппадокийская, в 1068 г. такая же участь выпала Неокесарии, а в 1069 г. завоеватели достигли Иконии. Через год турки находились всего в 200 км от Эгейского моря[43].

Как говорили современники, «весь мир, земной и морской, был захвачен нечестивыми варварами, разрешен и лишен населения. Все христиане убиты, все дома и деревни Востока разрушены, церкви разорены и превращены в ничто»[44].

Вслед за тем Тогрулбек завоевал Месопотамию и подчинил себе Мосул, а затем двинулся на Иран. И хотя его брат Чагырбек уже лежал на смертном одре, наследник АлпАрслан (1060—1072) не оставил дядю в одиночестве. Их объединенные усилия казались настолько мощными, что в 1063 г. Тогрулбек въехал в Багдад в качестве жениха дочери халифа. Этот вариант соединения усилий казался весьма перспективным для суннитов, но вскоре зять халифа скончался, не оставив потомства от высокого брака[45]. Разложение арабских земель было столь велико, что никто и не думал объединить усилия, дабы противостоять натиску туроксельджуков. Сам халиф проводил остаток жизни в молитвах и благочестивых размышлениях.

Вскоре АлпАрслан распространил свою власть на всю Палестину. Весной 1064 г. турок начал новый масштабный поход. Его вооруженные силы были разделены на несколько частей. Одной из них командовал сын султана Меликпаша и визирь Низам альМулька. Без труда эта армия заняла Нахичевань, Сурмари и Мармашен. Сам же АлпАрслан через Албанию Кавказскую дошел до Грузии и спустился к Ани, где все три части турецкого войска соединились воедино. Крепость Ани казалась неприступной, руководил ее обороной Баграт Вхкаци и магистр Григор Бакуриан – оба этнические армяне. Это были высокопоставленные сановники и опытные офицеры. В частности, Вхкаци в 1059 г. был назначен правителем Васпуракана и катепаном Востока. Затем император поставил его дукой Ани, соблазнившись обещанием армянского аристократа нести свои служебные обязанности бесплатно, «ради чести».

К сожалению, мира между обоими военачальниками не было и в помине. А потому город был обречен, хотя все штурмы турок заканчивались для них тяжелыми потерями. Не найдя согласия между собой, Григор и Баграт решили оставить город на произвол судьбы и с основной массой армии покинули его. Разумеется, турки тотчас совершили очередной штурм и 6 июня 1064 г. захватили стены. Затем началась страшная резня, и улицы города окрасились кровью невинных детей, женщин и стариков[46].

В скором времени турецкие орды заполонили собой Персию, Месопотамию, Сирию, Армению и Малую Азию. Правда, как и ранее, междоусобица не оставляла гордых сынов Ислама, пусть даже если теперь речь шла о турках. В 1064 г. АлпАрслану пришлось принять вызов одного из двоюродных братьев Тогрулбека Кетельмуша, а в 1067 г. он уже сражался против своего родного брата Кавурда, наместника Кирмана. Но это было только началом новых проблем.

Постоянные притоки все новых и новых отрядов сельджуков через реку Оксус, желающих поменять пустынные земли своих степей на богатые территории Византии и Халифата, лишь до определенного времени приветствовались АлпАрсланом. Он быстро понял, что если не сможет предоставить соотечественникам новых земель, их грозный вал сомнет его новое государство. А потому начал срочно укреплять Хорасан, желая уберечь Бухару, где сосредоточился цвет Ислама, от грабителей. Попутно он собирался расширить свои владения в Трансоксании, а потому уже в 1065 г. с 200тысячной армией двинулся к Хорезму, где 4 декабря 1072 г. погиб в результате несчастного случая – один пленник сумел поразить султана в бок спрятанным в одежде кинжалом.

Сын и наследник АлпАрслана 18летний Меликшах (1072—1092) продолжил дело своего отца за счет земель Фатимидов и Византии. Первым делом он погасил очаги прежних восстаний, ослепил неудачниковпретендентов, а затем двинулся в Армению, дошел до Понта и Каппадокии и даже до Фригии[47].

В битве у Хамадана в 1073 г. он разбил войско Кавурда, пленил дядю и без долгих размышлений казнил его. Новый правитель Керманского султаната, выросшего из Кермана, Султаншах все же сохранил большую самостоятельность, хотя и считался вассалом Меликшаха. В 1074 г. он вступил в схватку с Самаркандским султаном Алтегином, отважившимся овладеть городом Тирмизом, разбил врага и так близко подошел к Самарканду, что тот униженно просил мира. Тем не менее эта победа самым положительным образом сказалась на укреплении власти юного наследника АлпАрслана[48].

Так в Малой Азии возник Сельджукский султанат, ставший одним из самых опасных врагов Византии на Востоке. После злосчастной для Византии битвы у Манцикерта, о которой вскоре у нас пойдет речь, помимо Керманского султаната образовался еще и Иконийский султанат, где начнут править потомки Кетельмуша[49].

Это была феодальная монархия, где постепенно складывалась военноленная система землевладения – наподобие той, что уже существовала в Западной Европе. Кочевникитурки первоначально разорили многие цветущие торговые города, но постепенно торговля и ремесло в таких городах Султаната, как Конья, Сивас, Кайсери и Эрзерум вновь получили развитие. Туркам хватало сообразительности привлечь на свои земли греков, персов и армян, отдав им в руки под строгим контролем самые доходные области хозяйства[50].

Надо сказать, и сам Меликшах, и его ближайшее окружение, где довлел визирь НизамальМульк (1018—1092), являли собой пример прекрасных правителей. Меликшах оказался не только талантливым полководцем, но и замечательным организатором и государственником. Именно под его руководством быстро строились научные заведения, большие здания и развивалось искусство, которому султан оказывал высокое покровительство.

Поставив перед собой главной целью обеспечение справедливости, Меликшах делал все, чтобы люди благоденствовали: строил дороги, мосты и каналы, а также каравансараи, дабы стимулировать торговлю. Товары стали дешевыми, налоги – щадящими. Если какойлибо караван подвергался грабежу, материальную ответственность несли жители ближайших деревень, ставшие отныне своеобразными «народными дружинами» сельджука.

Под стать ему был и визирь, как говорят, уже в 12летнем возрасте знавший Коран наизусть. Любитель искусств и наук, НизамальМульк покровительствовал Омар Хайяму, основал медресе Низамия и исламский университет в Багдаде. Как настоящий правоверный, он убеждал своего владыку и остальных правителей, что дулжно смирять гордыню, жадность, грубость, вспыльчивость и эгоизм и, напротив, воспитывать в себе скромность, смирение, щедрость, сдержанность и мягкость характера.

Визирь был в буквальном смысле слова беспощадным врагом казнокрадов и взяточников, предпринимая титанические усилия, чтобы искоренить это зло в Сельджукском государстве. Под его влиянием султан дважды в неделю давал аудиенции своим подданным, и каждый проситель мог найти у него справедливость. Под стать Меликшаху были и остальные сельджукские принцы, для которых открыть медресе считалось делом более благочестивым, чем построить еще одну мечеть. Именно из этих центров исламской науки научные знания и высокая культура распространились по Персии, Египту и Сирии. Мудрецов и ученых людей собирали со всего света, и самый могущественный владыка не чурался провести с ними вечердругой в рассуждениях о тайнах мироздания или при обсуждении стихотворных трудов[51].

Не удивительно, что сельджуки быстро набирали силу и начали представлять значительную стратегическую угрозу и для Византии, и для Халифата. Вместе с тем они вовсе не претендовали на власть в исламской державе, и поэтому суннитские халифы, играя роль марионеток рядом с могущественными султанами, в то же время чувствовали себя в куда бульшей безопасности, чем при шиитах Буидах. Все шло своим размеренным шагом, и один правитель правоверных сменял другого. После смерти альКаима новым халифом стал его внук, 19летний альМуктади Биамриллах (1075—1094). Женившись на дочери Сельджукского султана, он играл такую же второстепенную роль при них, как и его дед[52].

Чтобы представить картину мусульманского мира, окружающего Византию, более полно, кратко бросим свой взгляд на Испанию, где с VIII века правила династия Омейядов. В течение многих столетий они мечтали о восстановлении своих прав, нарушенных Аббасидами, и, наконец, в 929 г. это почти случилось. Абдуррахман III ибн Мухаммад ибн Абдулла (912—961) почти 20 лет собирал отколовшиеся куски бывших владений предков и имел успех. В 931 г. он взял штурмом город Сеуту, а в 932м – Толедо, принудив королей Леона и Наварры платить ему дань. Правда, этот правитель был лишь на четверть арабом – его мать и бабка принадлежали к племени басков.

Узнав об убийстве альМуктандира и давлении, которое турки оказывают на халифов, он сам объявил себя халифом мусульманского мира и повелел называть свое государство Кордовским халифатом. По его указу во всех публичных молитвах и документах он должен был именоваться «предводителем правоверных» и «защитником веры». Поскольку на Юге ему угрожали Фатимидыизмаилиты, этот суннит организовал войско, в котором значительную долю составляли мамлюки – рабыславяне, выкупленные у германцев и обращенные в Ислам. Затем он вступил в переговоры с вождем местного берберского племени Мухаммедом ибнХазером, а также привлек на свою сторону талантливого полководца Фатимидов ИбнАбилАфия. Его войны были весьма успешны: он отвоевал у Фатимидов Магриб, и многие европейские государи поспешили направить к халифу Кордовы посольства с предложением о дружбе.

Однако вскоре ему пришлось вновь вступить в борьбу с королевством Леон, правитель которого воинственный и смелый Рамиро II (931—951) испытывал жгучую ненависть к мусульманам и в 933 г. нанес им серьезное поражение. В ответ халиф пошел походом на Кастилию, разрушил столицу королевства Бургос и казнил всех монахов, которые попадались ему на пути. Правда, вскоре Рамиро II сумел объединиться с правителем одной из местных общин, Мухаммедом ибн Хашимом, который имел какието личые причины ненавидеть халифа. В 934 г. тот признал Рамиро II своим сюзереном, и под их управлением вскоре весь север Испании объединился против Кардобского халифа. Впрочем, благодаря своей храбрости и напору халиф сумел разгромить войска оппозиции, заставив капитулировать Мухаммеда ибн Хашима, после чего бывший враг присоединился к нему. По сути, теперь халиф правил всей Испанией, кроме Леона и небольшой части Каталонии[53].

В 961 г. ему наследовал сын альХакам II (961—976), продолживший серию побед отца. Молодому вождю правоверных без особых усилий удалось обеспечить гегемонию Кордовского халифата над христианскими государствами Испании. Помимо этого, он удачно воевал с Фатимидами в Северном Марокко и дважды победил норманнов, попытавшихся овладеть Лиссабоном и Атлантическим побережьем Испании.

Увы, его преемники были не столь удачны. В скором времени и надолго возникли самые головоломные комбинации в борьбе за Халифат, где мамлюки начали играть далеко не последнюю роль. Уже при Мухаммаде II (1009) возникли трения с гвардией, которая не признавала его халифом, а короновала внука Абдуррахмана III Хишама II (1009—1013). При Сулеймане (1013—1016) начальники провинций начали открыто объявлять себя самостоятельными правителями. Наконец, при Хишаме III (1027—1031), погибшем в результате дворцового заговора, Кордовский халифат распался на множество мелких арабских государств, независимых друг от друга[54].

В течение нескольких лет все провинции Испании осмысливали свалившуюся на них независимость. Простые обыватели с тревогой смотрели в будущее, зато военачальники много выграли от этой политической мозаики. Берберские командиры поделили между собой Юг полуострова, славянские – Восток. Два главных города – Кордова и Севилья приняли республиканскую форму правления. Самыми могущественными правители стали Зави – принцы Гранады, принцы Альмерии Хайран и Моджехид, правителями Балеарских островов – этнические славяне. В Толедо власть захватила старая берберская семья Бени ДхунНун, а в Кордове – ибнДжавар[55].

В это же время на Западе возникла иная сила, с не меньшим успехом, чем турки, воспользовавшаяся практически состоявшимся разгромом арабов в Италии и на островах Средиземного моря. Это были дети Севера – норманны, во множестве прибывавшие в Италию с различными целями. Некоторые из них служили наемниками у Римского папы, другие – у Западного императора, а третьи, самые дерзкие, как Роберт Гвискар (1059—1085), первый норманнский герцог Апулии, решили основать в Италии собственные владения.

Как уже отмечалось в предыдущей книге, в 1053 г. норманны нанесли тяжелое поражение армии папы Льва IX и добились от того признания завоеванных ими областей в Южной Италии в качестве своих владений. Постепенно их аппетит разгорался, и с подачи Римского епископа норманны стали вынашивать более смелые планы. Роберт Гвискар поставил перед собой цель захватить все византийские владения в Южной Италии, а затем овладеть Сицилией, за несколько лет до этого едва не возвращенной Византии победами ее доблестных полководцев. Уже к концу 1055 г. Гвискар захватил города Ория, Нардо и Лечче, прошел победным маршем по Югу Италии и завладел Минервино, Отранто и Галлиполи. Оставленные Римским епископом и Константинополем, итальянские греки не могли долго сопротивляться норманнам[56].

Вскоре Гвискару выпал удачный шанс – король Генрих III (1039—1056) скончался в возрасте 39 лет, а его малолетний сын Генрих IV (1056—1106) лишь номинально исполнял обязанности Германского короля. В самом же Риме разыгрались страсти по очередному понтификату. Как и ранее, схлестнулись две партии, одна из которых по настоянию Гильдебранда поставила своим кандидатом в понтифики Николая II (1059—1061), а вторая – Бенедикта X (1058—1059), впоследствии названного антипапой. Николай II заключил союз с норманнами, и те в считаные дни подвергли владения Бенедикта X страшному опустошению, а его самого захватили в плен, лишили духовного звания и заточили в церковь Святой Агнессы в Риме.

При их непосредственной помощи новый папа созвал в апреле 1059 г. Собор в Латеране, где принял новые правила об избрании Римского епископа, действующие, кстати сказать, еще и сегодня. Смысл нововведений заключался в том, что отныне Римская церковь будет сама выбирать своего предстоятеля, не прибегая к услугам императорской власти. Нет сомнений, что за спиной этого декрета стоял Григорий Гильдебранд и… норманны, без силовой поддержки которых никто бы в Риме не решился на такой смелый шаг.

Взамен папа Николай II признал за Гвискаром титул герцога Апулии и Калабрии, нисколько не позаботившись спросить об этом поступке Константинополь, где попрежнему с полным правом считали эти области своими старинными владениями. Наконец, взамен на обещание норманнов служить Римскому престолу и передать все епископии Сицилии под власть Апостольского престола, понтифик даровал Гвискару этот остров, как своему вассалу[57].

Как писал один историк, «права ограбленных Византийских государей были так же мало приняты папой во внимание, как и власть Германского императора. На глазах у людей одна легитимная власть устранялась, и ей на смену ставилась другая, основанная на грабеже. Может показаться изумительной та уверенность, с которой папа отдавал чужеземцам, как свою собственность, не принадлежащие ему провинции и даже вперед утверждал за этими чужеземцами те земли, которые еще надо было покорить»[58]. Активную помощь в овладении островом Гвискару оказал его младший брат Рожер Отвиль (1061—1101).

…История тех седых времен, быть может, не всегда выглядит в розовом свете, зато изобилует сильными, харбктерными личностями, которым в одинаковой мере были присущи высокая религиозность, жесткость на поле боя и милосердие после него. Не стал исключением и герой нашего повествования, резко изменивший ход событий тех веков и ставший первопричиной создания норманнами собственного королевства в Сицилии. Как свидетельствует хроника тех лет, уже будучи герцогом Апулии, Роберт Гвискар поехал на охоту и, преследуя какогото зверя, отстал от своих спутников и оказался в глухой чаще. Выбираясь оттуда, он неожиданно встретил прокаженного, воззвавшего к нему о помощи. Гвискар внял его мольбам и усадил на своего коня сзади себя. В дороге тот, ссылаясь на то, что его руки окоченели, просил герцога согреть их под его одеждой, и Гвискар безбоязненно позволил прокаженному прикасаться к своему телу, нисколько не опасаясь заразиться.

Прибыв домой, в замок, он отнес прокаженного в спальную комнату, чтобы тот отдохнул, а сам предупредил жену, что гость будет ужинать вместе с ними. Но когда герцогиня пошла позвать несчастного больного, то никого в комнате не оказалось, зато вся она была наполнена невероятным благоуханием. На следующий день Роберту явился в видении Христос и открыл ему, что это Он предстал перед ним в лике прокаженного, чтобы испытать его милосердие. Господь же предупредил Гвискара, что у него с женой будет несколько сыновей, один из которых станет императором, второй королем, а третий – герцогом. Разумеется, это пророчество сильно окрылило герцога, которому с тех пор удавалось побеждать всех своих врагов[59].

Вернемся, однако, к основному повествованию. Едва ли маневры папы могли вызвать одобрение в Германии, но малолетний император Генрих IV и его мать не имели никакой возможности воспрепятствовать папе и норманнам делить имперские земли. Этот конфликт, пока еще приглушенный вследствие указанной причины, вскоре породит многолетнее и тяжелейшее противостояние папы и императора, приведшее Запад к острейшему политическому и религиозному кризису. Правда, это все еще впереди…

Прежде чем начать наступление на остров, Гвискар в 1060 г. захватил оставшиеся византийские города в Калабрии – Россано, Джераче, Таранто и Бриндизи. Оставался только город Бари, но и его судьба будет скоро решена. В октябре 1060 г. Константин X Дука направил, наконец, в Италию свой флот с войском, и угроза византийцев была настолько реальна, что Роберт Гвискар был вынужден срочно собирать все наличные силы, чтобы отразить ее. Однако до серьезных сражений дело не дошло, и византийцы спокойно отправились в Бари. Конечно, без таких опытных полководцев, как Георгий Маниак, Катакалон Кевкамен или Лев Торник, разбить норманнов, не проигравших ни одного сражения в Италии за последние 30 лет (!), было невозможно. Тем не менее в течение ближайшего времени Византийское правительство пыталось помочь своим соотечественникам в Южной Италии, поднимавшим восстания против норманнов в 1064 и 1066 гг.

Впрочем, всем было ясно, что со столь могучим соперником малыми силами не справиться, но Константин X Дука и не пытался начать настоящую войну – ему было жаль для этого денег, да и армия почти прекратила свое существование. И в скором времени Гвискар со своими товарищами, завладев Сицилией и сломив остатки последнего византийского сопротивления в Италии, станет претендовать на большее – об этом речь пойдет дальше.

III. Царица Евдокия (1067) и император Роман IV Диоген (1068—1071)

Глава 1. Тайный план императрицы. Битва при Манцикерте и трагедия царской четы

Смерть императора Константина X Дуки первоначально мало что изменила во внутреннем порядке Византийского государства. По крайне мере, дела в нем не стали лучше. Царица Евдокия, получившая права регентши, вынужденно занималась всеми государственными вопросами – назначала на должности и освобождала от них, принимала посольства и взыскивала подати. Во время приемов Евдокия восседала на царском троне, прекрасно понимая, что за этой театральной пышностью нет ничего, кроме пустоты. Да, она явно превосходила покойного супруга в силе характера и старательно пыталась приобщить сына Михаила, юного представителя семейства Дук, к государственным делам. Но этого было явно недостаточно для того, чтобы нормально управлять государством.

Царице было очень тяжело: ее постоянно преследовал страх за собственную жизнь, судьбу сына и державы. Одинокая фигура между двух борющихся партий – «патриотов» и «клерикалов», Евдокия на людях всегда выдержанная и спокойная, както раз «в сердцах» проговорилась о тяжести своей ноши. На одном из богослужений Пселл, сохранивший статус первого советника и «серого кардинала», пожелал императрице, чтобы Бог хранил ее царство до конца дней. На это царица горячо возразила: «Не нужно мне такого долгого царствования, я не хочу умереть на троне!»[60]

Евдокию можно было понять – государство разваливалось буквально на глазах: туркисельджуки победоносно шествовали по восточным провинциям, армия практически прекратила свое существование, казна была пуста, чрезмерные налоги съедали последние средства населения, коррупция чиновников достигла своего апогея.

Казалось, внешне все было, как и прежде, но нарушилась какаято внутренняя гармония Византийской империи. Вместо традиционных приоритетов появились новые, а понятия «государство», «общее благо» растворились в «Церкви», в том значении, как ее понимали идеологи «папизма». Император, живой символ богоизбранности вечной Римской империи, теперь стал играть второстепенную роль на фоне «настоящего» главы – Константинопольского патриарха, чем, кстати говоря, были недовольны сами столичные архиереи; те, у кого хватало здравомыслия. Армейская героика подменилась фальшивым благочестием группы клерикалов. И этого всего оказалось вполне достаточно, чтобы Империя едва не прекратила свое существование.

Но, по счастью, в Византии еще сохранились люди, для которых интересы отечества всегда стояли на первом месте. Постепенно и очень осторожно, чтобы не вспугнуть представителей семейства Дук, византийские патриоты начали переговоры с Евдокией и патриархом Иоанном Ксифилином о возможном отступлении от завещания покойного Константина X. К чести императрицы и архиерея, они горячо поддержали идею найти нового василевса – естественно, путем нового замужества Евдокии, и попытаться спасти государство пусть даже за счет некоторого нарушения прав наследных принцев. Случай сам привел к престолу Романа Диогена.

Это был яркий представитель древнего и славного рода, родившийся в Каппадокии, владелец громадных имений в Харсианской феме. Долгое время Роман управлял придунайскими городами, а затем в виде награды за победу над печенегами император Константин X назначил его правителем Сердики и возвел в чин вестарха. Как патриот и государственный человек, Диоген видел слабость Византии, но до смерти царя ничего не предпринимал. Однако затем и он вошел в число заговорщиков, попытавшихся отстранить слабую Евдокию от власти и поставить на царский престол сильного императора.

Как это часто бывает, какойто армянин из числа близких слуг выдал Диогена, тот был арестован и предстал перед судом. Вина полководца была доказана полностью – впрочем, он и не скрывал на следствии своих замыслов, и его приговорили к смертной казни. Для формального оглашения приговора Диоген был препровожден к императрице в царский дворец, и здесь начались настоящие приключения.

Увидев молодого, красивого, широкогрудого и плечистого мужчину с благородной осанкой и мужественным лицом, Евдокия невольно пожалела, что такой замечательный человек должен вскоре погибнуть. На глазах ее заблестели слезы, и сенаторы, чуткие к реакции царицы, тут же предложили заменить Роману смертную казнь ссылкой в Каппадокию. Естественно, императрица утвердила новый приговор.

Диогена отправили на его родину, но данный факт не забылся ни представителями патриотической партии, ни самой Евдокией. Хотя милость царицы к Роману была вызвана не телесными страстями, а обычной симпатией к здоровому, красивому и сильному мужчине, все решили, что более удачной кандидатуры на роль ее мужа не сыскать. С царицей срочно начались тайные переговоры, и уже к Рождеству 1067 г. Диоген был отозван в Константинополь под какимто благовидным предлогом. Буквально в деньдва все было решено, и Евдокия дала свое согласие нарушить волю покойного мужа и выйти замуж за Романа Диогена.

Теперь очень много значила позиция патриарха, но царица сумела перехитрить архиерея. Она както «по секрету» сообщила патриарху, будто влюблена в его брата, но не может венчаться с ним, поскольку существует подписанная ею и всеми сановниками грамота покойному императору, хранимая ныне в Храме Святой Софии. «Вот если бы такие клятвы можно было признать отозванными, тогда все могло сладиться», – вскользь обмолвилась она.

Разумеется, Иоанн Ксифилин не стал упускать счастливой возможности породниться с царской семьей и вскоре уведомил императрицу, что никаких преград для ее нового замужества уже нет. И тогда Евдокия открыто объявила ему, что ее избранник, увы, не кто иной, как Роман Диоген. Делать нечего – патриарху пришлось обвенчать ее с Романом, а затем возложить на его главу императорскую диадему. Все происходило настолько тайно, что даже Пселл и кесарь Иоанн ни о чем не узнали до последнего дня[61].

Лишь 31 декабря 1067 г., накануне венчания, Евдокия пригласила к себе Михаила Пселла и осторожно обмолвилась с ним о тяготах царского служения и тяжелом положении Римского государства. Почувствовав неладное, сановник решил выиграть время и предложил в другие дни обсудить все вопросы. На что царица с улыбкой заметила: «Ни о чем больше не надо думать, все решено и обдумано. Царского венца удостоен и всем предпочтен Роман, сын Диогена».

Ошеломленный сановник, моментально понявший, что дни их партии сочтены, лихорадочно пытался спасти положение. Он спросил, согласовано ли данное решение с царем Михаилом, сыном Евдокии. «Хорошо, что ты напомнил мне о сыне», – произнесла царица, и они поднялись в покои Михаила. К разочарованию Пселла, юный царь Михаил, точная копия своего слабовольного и миролюбивого отца, нисколько не смутился словами матери о том, что у него вскоре появится отчим, который и возьмет бразды правления государством в свои руки. Срочно приказали доставить в покои Михаила Романа Диогена, которого юный император обнял и поцеловал. Затем позвали кесаря Иоанна, брата покойного Константина X Дуки – тому оставалось только смириться перед фактом и… напиться. 1 января 1068 г. у Византии появился новый император Роман IV Диоген[62].

Это был очень удачный выбор – искусный полководец, могучий и поразительно храбрый, благородный и мужественный, он представлял собой настоящий образец римского героя[63]. Помимо этого, император был весьма решительным человеком. А потому не стал откладывать на будущее время устранение тех проблем, которыми было полно Византийское государство[64].

Правда, царствование Романа IV было далеко не свободным – клерикальная партия во главе с кесарем Иоанном и Пселлом потребовала письменно закрепить права на трон сына Константина X Дуки; естественно, Евдокия, как мать, также была заинтересована в этом. Составили договор, согласно которому Диоген был обязан царствовать только с участием юных императоров Михаила, Андроника и Константина; и их имена писались в официальных документах рядом с именем Романа IV. Но неофициально над императором довлела клерикальная партия, искусно плетущая свои интриги. Пселл и кесарь Иоанн быстро привлекли на свою сторону царевичей Андроника и Константина, а также некоторых знаменитых военачальников, недовольных тем, что императрица Евдокия предпочла им Романа Диогена.

Как человек слова и твердых нравственных убеждений, Роман IV никоим образом не собирался посягать на права царевичей. Однако Пселл и кесарь Иоанн постоянно убеждали царицу, будто Диоген только и думает о том, как бы самостоятельно править Римским государством. Внутренняя борьба в царском дворце дошла до того, что император, не выдержав, отправил кесаря Иоанна в отставку в Вифинию. Разумеется, это событие тут же интерпретировали в глазах царицы как очередное и явное подтверждение обоснованности всех возводимых на Романа IV обвинений[65].

Оговариваемый и уничижаемый придворной камарильей, император прекрасно понимал, что поднять престиж царской власти может только удачная война, о существовании которых византийцы уже позабыли. Тем более что туркисельджуки опять всерьез угрожали восточным землям Римского государства. Их великолепная конница систематически опустошала земли Месопотамии, Мелитины, Сирии, Киликии, Каппадокии и даже захватила крепость Кесарию, вчистую вырезав все население города.

К сожалению, при всех полководческих талантах императора Романа IV отличала некоторая излишняя импульсивность – ему явно не хватало опыта и терпения Ираклия Великого или Василия Македонянина[66]. Уже в марте 1068 г. василевс во главе византийского войска направился против сельджуков. Увы, это была только тень старой доблестной ромейской армии времен императоров Македонской династии. Достаточно сказать, что в массе своей ее составляли наемные отряды – национальный элемент почти улетучился из армии в годы правления клерикалов. Разноплеменное войско, собранное из македонских славян, болгар, печенегов, узов, франков и норманнов, было не готово противостоять быстрым и стремительным атакам турецкой конницы[67].

Как писал современник тех событий, «эти воины, удрученные нуждой и нищетой, не имели доспехов. Вместо мечей и другого оружия они носили охотничьи копья и щиты, не имели коней и иного снаряжения. Они были трусливы и даже на вид непригодны для серьезных военных действий. Военачальники, возглавившие эту толпу полувооруженных людей, пребывали в унынии, так как видели, как низко пало оружие ромеев и сколько средств, усилий и времени понадобится, чтобы вернуть его на прежнюю высоту. Ибо более старые и опытные не имели коней и доспехов, а подразделения, набранные из новобранцев, не имели военного опыта и не привыкли переносить тяготы, тогда как враг обладал храбростью в военном деле, выносливостью, опытом и умением воевать»[68].

Однако и с такой слабобоеспособной армией Роман IV сумел провести удачную кампанию, хотя и очень не простую в военном отношении. Начав с наступления на Алеппо, василевс затем повернул к Черному морю и разбил несколько турецких отрядов у Неокесарии. Затем он завоевал город Иераполь и укрепил власть Византии в Сирии. В январе 1069 г. царь с войском триумфально прибыл в Константинополь[69].

Клерикалы были недовольны и всячески преуменьшали успехи императора – в ответ тот начал открыто игнорировать их советы. Более того, в следующую военную кампанию, начавшуюся буквально уже весной 1069 г., царь взял с собой Пселла, опасаясь оставлять в столице этого «могильщика императоров». Как и прошлый раз, василевс не достиг решающего перелома в противостоянии с турками, но тем не менее дошел до Месопотамии, основательно потревожив врага[70].

Не все, однако, складывалось для Диогена гладко, и отдельные успехи чередовались с откровенными неудачами. Племянник бывшего императора Исаака Комнина Мануил Комнин, командующий ромейскими войсками в Азии, был разбит турками при Севесте (Сиваше) и даже попал в плен. А затем турецкая конница дошла до фригийского города Хон (Колоссы), осквернив главную святыню города храм Св. Михаила.

Более того, и поход императора к городу Хлиат, расположенному на берегу озера Ван, не был доведен до конца по объективным причинам: туркам удалось разгромить арьергард византийской армии, которым командовал армянский военачальник Филарет Брахамия. Затем турецкая армия, которой командовал сам АлпАрслан, совершила глубокий рейд на византийскую территорию и захватила город Манцикерт. Отсюда турки могли контролировать стратегически важные области, и в первую очередь озеро Ван. Поняв, что реванш взять сразу не удастся, царь спешно возвратился в столицу, дабы пополнить свое войско и начать новую военную кампанию[71].

А в Италии тем временем норманны продолжали осаждать Бари, взятый в кольцо блокады еще в 1068 г. Вначале горожане считали свой город неприступной крепостью. Они ходили по стене, бросали вверх золотые украшения и, насмехаясь над жадностью норманнов, предлагали Гвискару самому подняться и забрать остальные драгоценности. В ответ Роберт Гвискар благодарил византийцев за то, что они сохранили для него свою казну, и заявил, что вскоре он избавит их от забот по ее сохранности. Конечно, можно было сколько угодно демонстрировать свою храбрость, но городу требовались подкрепления; без внешней помощи Бари было не сохранить. И хотя войск было немного, василевс выделил весной 1071 г. катепану Стефану Патерану (1071 г.) флот и поставил перед ним задачу деблокировать Бари.

К сожалению, в тяжелом морском сражении, стоившем норманнам многих жертв, византийцы потерпели поражение. И уже через пару недель, в апреле 1071 г., Бари капитулировал. Роберт Гвискар торжественно проехал по улицам города, но оказался довольно милостивым по отношению к грекам, не допустив грабежей и убийств. Византийские флаги, в последний раз взвившиеся в воздух 16 апреля 1071 г., были спущены; теперь этот город стал владением герцога Апулии[72].

Впрочем, с той армией, которая досталась Роману IV, ни на что большее рассчитывать было невозможно. Поэтому выпавшее ему время перемирия император использовал чрезвычайно плодотворно. Он погасил перед солдатами все прежние долги, закупил необходимое снаряжение и нанял новых наемников из числа армян, грузин, болгар, русов, арабов, печенегов, хазар и норманнов[73]. Как следствие, византийцам удалось вытеснить турок из Каппадокии и Мелитены, и император, перейдя Евфрат, нанес сельджукам чувствительный удар, взяв город Ахлат на озере Ван[74].

Едва ли походы императора можно отнести к категории наступательных войн – турки настолько осмелели, что зимой 1070/71 г. углубились в Кесарию и начали опустошать ее. Получив об этом известия, василевс попытался мирно урегулировать конфликт, предложив АлпАрслану обменять взятый византийцами в последнюю кампанию Иераполь на осаждаемую турками Эдессу, которая вотвот должна была пасть.

Нет никаких сомнений в том, что это предложение было бы принято, поскольку АлпАрслан и не намеревался вести летом 1071 г. военные действия против Византии. Его целью была война с ненавистными Фатимидами, и осенью 1070 г. турецкая армия уже штурмовала стены Алеппо, эмир которого, неглупый и прагматичный правитель, принес вассальную присягу Багдадскому халифу, но категорически отказался повиноваться сельджукскому султану. Однако в силу неизвестных причин султан так и не получил предложение о мире от Диогена.

А Роман IV, посчитав его отвергнутым, проявил излишнюю горячность и тут же направил второе послание АлпАрслану, из которого несколько неожиданно для себя султан узнал, что ему объявлена война. Было ли это роковой случайностью или явилось следствием хорошо разыгранной комбинации – мы за прошествием многих веков не узнаем. Но коль война была начата, царю нужно было собирать армию и начинать новый поход. Он и начался в конце февраля 1071 г.[75]

В этом трагичном для него походе Роман IV сам, по обыкновению, встал во главе армии. Правда, желая устранить все причины для дворцовых сплетен и недоверия царицы, он взял с собой Андроника Дуку, которому даже передал в управление часть армии. В свою очередь АлпАрслан также принял командование над турецкими войсками; два государя шли навстречу друг другу, чтобы выявить сильнейшего на поле боя.

Однако все у византийцев не сложилось с самого начала. Зная об интригах части полководцев, император не вызвал на войну популярного военачальника Никифора Вотаниата, который считался неформальным лидером недовольных офицеров. Затем, не доверяя своему окружению, он сделал ставку на германских наемников, довольно дерзко и грубо общавшихся с остальными солдатами и местным населением. Конфликты между германцами и другими воинами стали столь болезненными и очевидными, что император в конце концов приказал расформировать немецкий корпус и отправить наемников на Балканы. Порядок и спокойствие, хотя бы и относительные, были восстановлены, но, разумеется, армия от этого не стала сильнее.

Жизнь самого царя также подвергалась постоянной угрозе: то внезапно сгорела палатка, где он должен был отдыхать, то обрушился дом, предназначенный ему для постоя. Никакого единства духа и мнения среди военачальников не было и в помине – ктото предлагал наступать на сельджуков, другие советовали занять активную оборону[76].

Надо сказать, первоначальное соотношение сил было не в пользу АлпАрслана: 48 тысячам византийцев и наемников он мог противопоставить не более 30 тысяч турецких всадников и легковооруженной пехоты. Но, очевидно, общая организация ведения войны и разведка были поставлены у сельджуков на голову выше, чем у византийцев. Те совершенно не знали, где находится их враг, самоуверенно и ошибочно полагая, будто турки испугались и бежали. Это «знание» предопределило стратегию, приведшую к скорой катастрофе. На самом деле враг был рядом и горел желанием разгромить самоуверенных христиан.

Тем временем Диоген продвигался по направлению к Феодосиополю, где хранились двухмесячные запасы продовольствия для его армии – ведь ей надлежало передвигаться по вражеской территории. Само собой, перемещение такого количества фуража потребовало немалое число вьючных животных и телег, что резко замедлило скорость перемещения войска. Как следствие, пришлось перестраивать колонну, впереди которой теперь двигались 500 норманнских наемников во главе с Русселем де Байолем. Помимо прочих задач, ему надлежало найти возможные запасы продовольствя и фуража на этой разоренной войной земле и обеспечить их сохранность до подхода основных сил[77].

Достигнув Эрзерума, император направил наемниковфранков в район Хлиата с приказом взять город, который он намеревался захватить еще 2 года назад. Но, видимо, ему показалось, что их сил для этого недостаточно. И василевс решил укрепить франков, отправив к ним тяжеловооруженную армянскую пехоту – элиту своей армии, чем серьезно ослабил силу главного корпуса. Теперь у него оставалось под рукой не более 20 тысяч солдат, и численное превосходство византийцев над турками улетучилось[78].

В принципе это были еще поправимые ошибки, но, как обычно, вмешались субъективные причины. Франки и армяне, направлявшиеся к Хлиату, совершенно неожиданно для себя столкнулись с главными силами АлпАрслана, который, по их мнению, должен был находиться далеко от них. Запаниковав, не имея сведений о том, каким количеством воинов располагает султан, Тарханиот, командовавший армянским корпусом, и норманнский военачальник Руссель де Байоль отступили до самого Евфрата, тем самым самоустранившись от дальнейшего участия в боевых действиях. В результате накануне решающей битвы император лишился лучших частей[79].

Ничего не зная о происшедших событиях, Диоген продолжал наступление и вскоре без боя овладел городом Манцикертом, где его армия и стала лагерем. А утром 24 августа 1071 г. василевсу доложили о нападении турок на византийских фуражиров. Полагая, что это не более чем легкие конные отряды турецких стрелков, Роман IV отдал приказ полководцу Никифору Вриеннию прогнать дерзких налетчиков. Однако тот встретился не с разрозненным отрядом разведчиков, а с превосходящими силами сельджуков. Полководец немедленно запросил помощь, и василевс тут же отправил к нему тяжелую кавалерию во главе с Никифором Василаки. К несчастью, он все еще не догадывался, что перед ним находится султан со всей своей армией. А потому ни сам император, ни его военачальники не проявили необходимой осторожности. Как следствие, ничего не подозревавший Никифор Василаки увлекся погоней за турками, рассыпавшимися перед его тяжеловооруженными всадниками, и попал в засаду. Его кавалерия, которой должно было найтись в предстоящей битве лучшее применение, поголовно была уничтожена; самого же Василаки сельджуки захватили в плен.

Теперь уже АлпАрслан решил перехватить инициативу и дал приказ о начале наступления на византийскую армию. Вриеннию едваедва удалось организовать отход остатков своего отряда, огрызаясь редкими контратаками. Многие военачальники оказались ранеными, в их числе сам Никифор Вриенний, чье тело поразили копье и две стрелы. Узнав о происшедшем и поняв, что перед ним сам АлпАрслан, император дал приказ строиться для сражения. Но день уже близился к концу, вечерело, и турки благополучно скрылись за холмами; византийцы не решились их преследовать[80].

Вечер этого и весь следующий день прошел в чередовании турецких конных атак на римский лагерь с попытками договориться о мире. К огорчению императора, 1 тысяча узов во главе со своим предводителем Тамисом перебежала на сторону турок, что еще больше ослабило силы византийцев. Более того, после этого у императора невольно зародились сомнения в верности остальных тюркских наемников. Понятно, что с такими настроениями грядущую битву выиграть невозможно.

Желая собрать все силы в единый кулак, василевс направил посыльных к франкскому и армянскому корпусам, надеясь на их скорый подход. Византийские военачальники, до сих пор не имевшие достоверных сведений о силах турок, нисколько не сомневались, что с помощью норманнов и армян без труда разгромят сельджуков в открытом сражении. Их оптимизм, очевидно, быстро бы улетучился, если бы они знали, что эти два мощных корпуса находятся далеко от армии[81].

Среда прошла в приготовлениях к битве, а в четверг, 25 августа 1071 г., к императору прибыло посольство от Багдадского халифа с предложением мира, причем к мирным инициативам присоединился и АлпАрслан. Для него это был совсем неплохой выход из создавшейся ситуации: мирное урегулирование положения на армянской границе позволяло султану спокойно продолжать войну против Фатимидов. А кроме того, он знал Романа Диогена как прекрасного и опытного военачальника, а потому не желал класть своих солдат в атаках. Однако император, ничего не ведавший о бегстве норманнов и армян, отклонил мирные предложения – видимо, не без горячей поддержки ближнего окружения, среди которого трудно было отыскать настоящих друзей и сторонников[82].

Утром 26 августа 1071 г. византийская армия выступила из лагеря и выстроилась в боевые порядки, навстречу им устремились сельджуки. Как осторожный и опытный полководец, император расположил свои войска очень удачно. Он обоснованно полагал, что лучший шанс для него – заставить турок принять фронтальный бой, поскольку при маневренном бое его армия неминуемо должна была погибнуть от стрел юрких и быстрых турецких всадников.

Поэтому почти сразу же по его приказу византийцы стремительно бросились вперед. Сам василевс находился во главе войска в центре боевых построений. К полудню они прорвали центр турецких войск, но не смогли полностью опрокинуть врага: вражеские фланги держались, постоянно контратакуя ромеев. Ближе к вечеру стало ясно, что, несмотря на некоторые успехи, Роману IV так и не удалось победить, и он дал приказ своим войскам отступать в лагерь.

Отход отрядов из центра боевых порядков происходил организованно, но по законам военной тактики полагалось, чтобы его отступление прикрывалось арьергардом и резервом, стоящими позади под командованием Андроника Дуки. И здесь случилось предательство, стоившее жизни многим византийским воинам. Прекрасно зная, как разворачивались события перед центром войска, Андроник тем не менее громко вскричал, что император погиб, и дал приказ своим отрядам срочно отступать (!). В результате соединения центральной группы оказались открытыми для врага; организованное отступление захлебнулось.

Было уже темно, и слух быстро распространялся по всей армии, сея страшную панику. Вслед за этим отступление превратилось в беспорядочное бегство, что позволило туркам отрезать и окружить центр византийского войска во главе с царем. Нет сомнения в том, что это была заранее обдуманная измена – Андроник искренне надеялся на гибель Романа IV, которая восстанавливала бы права семейства Дук на царство[83].

Паника стояла невообразимая. «Все бессвязно кричали и носились верхом туда и сюда, – писал современник, – никто не мог сказать, что происходит. Это было похоже на землетрясение: вопли, ругань, приступы безумного страха, тучи пыли, наконец, полчища турок, которые кружили вокруг нас. Каждый человек искал спасения в бегстве, полагаясь на быстроту своих ног. Неприятели преследовали бегущих, одних убивали, других брали в плен и топтали третьих копытами лошадей. Это было трагическое зрелище…»

Надо сказать, далеко не все солдаты отступающей армии поддались страху. Так, около 2 тысяч тюркских наемников окружили императора, защищая его, и погибли все до одного (вот вам и наемники!). Не струсил и Никифор Вриенний: когда он увидел, что царь в беде, то тут же приказал своим солдатам идти на прорыв. К несчастью, эти воины сами были атакованы с тыла турецкими всадниками, смявшими их ряды[84].

Прирожденный воин, император Роман IV сражался, как герой, заняв место среди своих товарищейсолдат и собственноручно поразив множество врагов. Но ему не суждено было умереть в тот день – узнав по внешнему виду, что перед ними Римский царь, турки постепенно выбили вокруг императора всех телохранителей, ранили Диогена и, бесчувственного, отнесли в свой лагерь. Таким образом, впервые (!) за всю историю Римской империи ее василевс оказался в плену. Поражение было полным: почти 20 % византийской армии попало в плен, кроме того, 3 тысячи солдат и командиров осталось на поле боя.

Битва под Манцикертом имела решающее значение для всех последующих событий. Византийцы окончательно потеряли господство в Малой Азии, Армении и Каппадокии, игравших ключевую роль в истории Римского государства в течение многих столетий[85]. Такие великолепные города, как Эдесса, Антиохия, Манцикерт, Манбидж, попали под власть турок, начавших на этих землях новую летопись своей государственности[86].

Известие о несчастье, постигшем императора и армию, хотя и очень неопределенное по содержанию, достигло наконец и столицы. Прибывавшие в Константинополь солдаты противоречили друг другу: одни утверждали, будто Роман IV погиб в сражении, другие уверяли, что он жив и находится в плену. Но для клерикальной партии это не имело существенного значения, важно было одно – у них возник неплохой шанс решить вопрос о преемнике царской власти.

Созвали совет, и мнения вновь разделились. Ктото полагал, что наилучшее – объявить совместное правление царицы Евдокии и императора Михаила. В частности, за это высказался Пселл и кесарь Иоанн, срочно вернувшийся из ссылки в Константинополь. Но другие старались рассорить мать и сына, настаивая непременно на единодержавном правлении «своей» кандидатуры: либо Евдокии, либо Михаила[87].

Однако тут с Востока поступили очень неприятные для Дуков вести. Оказалось, что АлпАрслан, пленивший Романа IV, вовсе не возгордился этим, но, напротив, воздав василевсу подобающие почести, заключил с ним мирный договор и предоставил полную свободу, попутно отпустив без оплаты всех римских пленных. «Пусть отныне кончится между нами вражда, – сказал на прощание султан императору. – Владей в мире своим царством, а мы – своим»[88].

По условиям заключенного договора, Византия обязывалась уплачивать туркам ежегодную дань и вернуть всех пленных турецких воинов. В принципе это были довольно мягкие требования со стороны победителя. Но, как тонко заметил один автор, «императору Роману предстояла печальная участь убедиться, насколько был великодушен турок победитель по сравнению с низостью собственных подданных»[89].

Ни о чем не подозревая, счастливый Диоген возвращался на родину, когда ему сообщили о событиях в столице. Роман IV тут же написал письмо царице Евдокии, в котором рассказал обо всем случившемся с ним и пообещал вскоре прибыть в Константинополь. Едва это послание оказалось прочитанным, как буря волнения охватила царский дворец. Императрица считала само собой разумеющимся признать Романа IV в сущем статусе, но партия Дук была настроена категорично против этого. Итог быстрых дебатов подвел Михаил Пселл, посоветовавший юному императору Михаилу Дуке не пускать Диогена в столицу и разослать повсюду указ о его отстранении от власти. Понимая, что мать никогда не согласится с ним, Михаил отказал ей в праве управлять государством и окружил себя наемникамителохранителями[90].

При их помощи царицу арестовали, 24 сентября 1071 г. переправили в Пиперудский монастырь на берегу Босфора и заставили принять постриг. После некоторых приготовлений, 24 октября 1071 г., сын Евдокии и Константина X Дуки Михаил VII Дука был объявлен единодержавным императором Римской империи.

Между тем Роман IV Диоген приближался к Константинополю, не встречая никаких препятствий на своем пути. Но навстречу ему уже продвигалось войско под командованием сына кесаря Иоанна Константина Дуки; возле города Тиропей, что к югозападу от Кесарии, противники встретились. В короткой схватке небольшой отряд василевса был рассеян, хотя сам Диоген спасся бегством[91].

Но, как выяснилось, далеко не все византийские полководцы были готовы смириться с бесцеремонным отрешением Романа IV от власти. Катепан Антиохии армянин Хачатур сумел прорваться к василевсу и отвел того в Киликию, где к императору начали стекаться добровольцы. Прибыло много стратиотов из Каппадокии, и шансы василевса вернуть власть резко возросли. Дело в том, что войско Константина Дуки по возвращении в столицу было распущено – настолько Пселл и кесарь Иоанн были уверены в полной победе над законным царем. И теперь Диогену открывались пути на Константинополь, чем, к несчастью, он не воспользовался. В преддверии осени и зимы император организовал свой штаб в Киликии, тем самым предоставив врагам стратегический выигрыш во времени[92].

И вновь в столице начался переполох – некоторые, опасаясь авторитета императора, полагали возможным разделить царство между ним и Михаилом Дукой, о чем Роману IV было направлено соответствующее послание. Тот, однако, справедливо возмутился таким предложением и ответил, что не желает принимать столь «милосердные» советы. Пришлось собирать настоящее войско, и на этот раз его командование доверили изменнику Андронику Дуке, предавшему царя при Манцикерте. Зимой 1071/72 г. произошла решающая битва у крепости Адана.

Войском Романа IV командовал подтвердивший свою верность присяге Хачатур, сам же император остался в городе, ожидая со дня на день подхода турок, вождь которых АлпАрслан тоже обещал ему прислать помощь. Армия Андроника Дуки намного превосходила по численности войско Диогена, поэтому ей не составило большого труда разгромить Хачатура в открытом сражении.

Тем не менее осада хорошо укрепленной крепости могла затянуться, а потому Андроник Дука убедил Романа IV, будто ему гарантируется безопасность в случае добровольной сдачи. Василевс принял это предложение, гарантированное «честным словом» Михаила VII Дуки и трех митрополитов – Халкидонского, Ираклийского и Колонийского. Войска Дуки вошли в город и арестовали Диогена, которого Андроник препроводил в свой шатер и угостил обедом. Правда, вслед за этим Романа IV постригли в монахи и переодели в черное платье. Затем свергнутого царя переправили в фему Опсикий[93].

Казалось бы, все уже решено, но в Константинополе жаждали мести, а потому по новому приказу Михаила VII Дуки свергнутому Роману IV Диогену выжгли глаза. Напрасно свергнутый царь взывал к гарантиям митрополитов – те, конечно, ничего сделать не могли. Несчастного подвели к месту пытки и положили на спину. Как рассказывали, эта была мучительная процедура: палачеврей оказался неопытным, и 4 раза повторял свои попытки, пока, наконец, император был окончательно ослеплен[94].

Пселл на всякий случай написал свергнутому василевсу письмо, в котором по обыкновению лукавил и утверждал, будто сам Михаил VII Дука никакого отношению к этому зверству не имеет. По его словам, приказ об ослеплении якобы отдал кесарь Иоанн. Но, конечно же, эта уловка никого не убеждала – все были уверены, что новый император знал о грядущей судьбе своего отчима[95]. После этого Романа Диогена отправили в монастырь на острове Проти, где он и скончался в июле 1072 г.

Когда АлпАрслан узнал, насколько безжалостно враги расправились с Романом Диогеном, он впал в ярость и поклялся отомстить за своего друга. Однако вскоре его самого настигла смерть. «И он ушел из мира вслед за прочими смертными, придя туда, где едины цари и бедняки»[96].

Попутно меч угрозы мелькнул и над головой дома Комниных. Жена Иоанна Комнина, брата императора Исаака I, Анна Далассина, тайно вступившая в переговоры с Романом IV, когда тот пребывал в Киликии, теперь оказалась в страшной опасности. Однако на суде Анна торжественно поклялась перед образом Христа, что ничего не замышляла против Михаила Парапинака, и судьи ей поверили. Тем не менее ее вместе с детьми сослали на Принцевы острова. На всякий случай[97].

А в Византийском государстве началось «Смутное время»…

IV. Императоры Михаил VII Дука Парапинак (1071—1078) и Никифор III Вотаниат (1078—1081)

Глава 1. «Смутное время» и бессильный царь

Молодой василевс, благодаря трудам своего учителя и дяди захвативший императорский трон, был всего 20 лет от роду – он появился на свет в 1050 г. Михаил Пселл, абсолютно убежденный, что каждый следующий на его жизненном пути император может царствовать при непременном обращении к его персоне за советами, воспитал из Михаила VII именно такой образчик.

Инфантильный и слабовольный, старческого вида с замедленными движениями и задумчивым взглядом, молодой царь более годился для научной деятельности, чем для управления государством. Начитанный и любитель побеседовать с учеными, он откровенно отложил в сторону государственные дела, чтобы писать стихи или новое историческое повествование. Василевс был стыдлив, мягкосердечен и деликатен – не самые плохие качества, требующие тем не менее для осуществления полномочий царя соседства более мужских черт характера. Михаил VII откровенно не любил войны, чурался грубых шуток, женщин, застолий и стеснялся сделать замечание даже собственному слуге, когда тот открыто обворовывал его[98].

Правлению Михаила VII были присущи исключительно «антимилитаристский» характер и практически полное устранение царя от решения всех политических проблем. Вместо императора Византией управляли его советники из числа представителей клерикальной партии. Результатом резкого ослабления (самоослабления, вернее сказать) верховной власти стали невиданное казнокрадство и полное обнищание Римского государства. В ситуации резкого снижения доходных источников вследствие утраты многих плодородных территорий и продолжения политики императора Константина X Дуки по освобождению церковных владений от налогов, Михаилу VII пришлось пойти на прямой обман населения.

В частности, он по совету Пселла девальвировал денежную единицу номисму до уровня ј медимна, «пинак», за что и получил свое довольно обидное прозвище «Парапинак», т.е. «вор четвертой части»[99]. Разумеется, это не самая лестная оценка Римского царя в глазах византийцев. Доходы населения таяли, как дым, казна оставалась пустой.

Впрочем, не все происходило так, как задумывал Пселл. К немалому удивлению придворных, его влияние при дворе резко упало, хотя лично Парапинак испытывал глубокое доверие и уважение к своему учителю. Но поскольку он всегда желал иметь Пселла при себе, а его занятиями стали науки, то и старому сановнику пришлось в силу необходимости более демонстрировать эрудицию, чем вершить политические дела. На первых порах больше всех выиграл кесарь Иоанн, однако вскоре и он вынужден был уступить место евнуху Никифору, получившему прозвище «Никифорица». Этот хитрый царедворец, служивший в царской канцелярии еще при Константине X Дуке, прославился распорядительностью и ловкостью, а потому был вызван из провинции кесарем Иоанном и назначен логофетом дрома (глава налоговой службы)[100].

Однако Никифорица рассчитывал на бульшее, а потому немедленно начал хитрую интригу по устранению всех возможных конкурентов, чтобы стать при царе единственным советником. Первым жертвой его комбинаций стал Иоанн, митрополит Сидский, ранее поставленный василевсом первым министром двора. Затем был оклеветан и сам благодетель Никифорицы кесарь Иоанн, отправленный в Азию во главе войска воевать с турками. Став после этого первым министром, Никифорица начал широкую деятельность, от которой содрогнулась вся Римская империя сверху донизу.

Население задыхалось от бремени непосильных налогов, поступавших в карман Никифорицы, церковное имущество изымалось якобы в пользу государственной казны, чем возмутилось священство, но судьба собственности монастырей была сродни налоговым поступлениям. В изъятии церковных ценностей большую помощь Парапинаку оказывал Неокесарийский митрополит, назначенный на должность царского сакеллария, занимавшего второе место в церковной иерархии. Дошло до того, что другие архиереи попытались низвергнуть его из сана, и только горячее заступничество императора спасло митрополита. Все же василевс лишил его должности и отправил в свою митрополию, где тот жил до самой смерти[101]. Тяжелый удар был нанесен также аристократии, чье имущество безжалостно конфисковалось по самым различным поводам[102].

Непродуманными действиями Михаил VII и Никифорица разрушили очень эффективную систему защиты северных границ, которая самопроизвольно образовалась в последние десятилетия по Дунаю. Ее основу составляла пестрая смесь болгар, печенегов, половцев и русских, некогда занявших эти освободившиеся земли. Ранее Византийское правительство ежегодно направляло этой космополитичной орде «поминки» – дань, получая взамен естественных защитников своих рубежей. Теперь и эта добровольная пограничная стража оказалась на грани исчезновения, не получая никакой поддержки из столицы[103].

Наконец, вновь активизировались турки, и вскоре Византия запылала – как вовне, так и изнутри. Первыми заволновались Балканы, где в 1073 г. поднялось восстание против Византии. За помощью болгары обратились к Сербскому королю Михаилу (1053—1081). Его сын, царевич Петр, прибыл в Болгарию с отрядом из 300 всадников и был провозглашен новым Болгарским царем. Он заручился поддержкой отца, а Зетский князь Михаил, вассал Сербского короля, прислал ему в помощь 300 всадников по главе с воеводой Петрилой[104]. Он разбил слабое византийское войско под командованием Дамиана Далассина, однако позднее византийцы при помощи норманнских и германских наемников справились с восставшими и разбили их в нескольких сражениях. К декабрю 1073 г. восстание было полностью подавлено[105].

Но в 1074 г. активизировалась орда на Дунае, где большинство составляли печенеги. Они двинулись на Юг и разграбили область Адрианополя. Против них император направил вестарха Нестора, этнического славянина, пользовавшегося его особым доверием. Однако едва Нестор прибыл на Дунай, как понял, что его полномочия, так грозно звучавшие в Константинополе, здесь не значат ничего. Фактически он оказался в плену у орды и сохранил жизнь лишь при условии того, что возглавит ее и будет действовать заодно с печенегами против византийцев. Нестор вначале возражал, но потом узнал о том, что Никифорица конфисковал его дом в столице в виде наказания за неудавшуюся миссию, и это решило дело. Вскоре печенеги двинулись на Константинополь под его началом.

Осадив город, кочевники потребовали помимо дани выдачи головы Никифорицы, но, к удивлению, Парапинак проявил несвойственное ему упорство и не пожелал удовлетворить это требование. Вместо этого он судорожно искал союзников и друзей, способных помочь ему в минуту опасности. Спасло Византию старое оружие – подкуп отдельных вождей, внесший разлад в орду. Кроме того, по несколько неопределенным свидетельствам, в лагере печенегов внезапно начался мор. В результате они свернули боевые действия и вернулись на Дунай, разоряя по пути Фракию и Македонию[106].

Затем пришлось выслушать требования турок. После прихода Парапинака к власти сельджуки напомнили императору о необходимости соблюдать условия договора, заключенного Романом IV Диогеном, но Михаил VII в категоричной форме отказал им. Это было крайне неразумное решение: вначале следовало оценить свои шансы на успех, а затем уже действовать, но не наоборот. Блестящая византийская дипломатия ранее без труда решала подобные задачи и даже еще более сложные.

Объективно туркам противопоставить в военном отношении было нечего. Хотя сам АлпАрслан скончался в 1072 г., один из вождей сельджуков, Сулейман ибнКетельмуш (1077—1086), начал постепенный захват византийских владений в Малой Азии. И в ближайшие годы ситуация для византийцев осложнилась настолько, что всякое сухопутное сообщение Константинополя с Сирией и Месопотамией стало невозможным[107].

Пребывая в эйфории от своей «победы», император объявил войну туркам, не вполне понимая, что сельджуки – не болгары, а вслед за этим начал судорожно искать союзников, которых попросту не существовало. Пришлось обращаться к Римскому епископу Григорию VII Гильдебранду, но безрезультатно – папа в ту минуту сам испытывал потребность в военной помощи, вступив в глубокий конфликт с Германским королем Генрихом IV (1056—1105).

Правда, позднее, 2 февраля 1074 г., папа Григорий VII все же отправил послание ко всем королям Запада с призывом помочь гибнущей Византии, которую турки совершенно опустошили, дойдя до Никеи и стен самого Константинополя. За это послание императору Михаил VII пообещал папе воссоединить Церкви – разумеется, под эгидой Рима. Однако в ту минуту этот предвестник Крестового похода не сложился, и Византийская империя осталась один на один с очень грозным соперником[108].

Тогда василевс отправил тайное (для папы) послание Роберту Гвискару, уже имевшему титул герцога Апулейского – правда, иногда полагают, будто это письмо было адресовано Переяславскому и Ростовскому князю Всеволоду Ярославичу (1030—1093), будущему Киевскому князю, но большинство исследователей склоняется к традиционной трактовке событий.

В витиеватых выражениях император доверительно сообщал Гвискару, что многие сильные мира сего были бы счастливы получить хотя бы косвенное подтверждение миролюбия Римского царя по отношению к ним. Насколько же в более выгодной ситуации оказался Роберт, получивший полное и персональное послание. Но герцог не должен удивляться такой милости со стороны Константинополя. Там давно считают его истинным христианином и благородным аристократом (шестого сына безвестного и бедного норманнского дворянина, добавим мы), а потому предлагают великую честь защитить границы Римской империи от врагов. В обмен на родство с императорским домом – замужество дочери герцога на родном брате царя Константине Дуке.

«Тебе, конечно, небезызвестно, что такое есть императорская власть у наших римлян и что даже те, которые вступают в дальнейшее родство с нами, почитают такой союз величайшим благополучием. А я сватаю дочь твою не за чужого мне родом и не за какогонибудь родственника из дальних, а за брата, родившегося от одного со мной семени, произращенного одним естеством, рожденного в царской порфире, повитого царскими пеленами и получившего вместе с рождением царское достоинство от Бога. Вот мое благоположение, а твое благополучие, вот верховное божественное домостроительство, обоим полезное, ибо твоя власть сделается отсюда более почтенной и все будут удивляться и завидовать тебе, получившему такое отличие. Когда ты придешь в себя от великой радости, прочитав это письмо, – завершал повествование Парапинак, – срочно принимайся за дело»[109].

Роберт Гвискар, которого письмо откровенно позабавило, попросту не ответил на него императору. И отчаявшемуся Михаилу VII пришлось направлять норманну второе послание, в котором он повторил свое предложение. «Я люблю мир, – писал василевс, – более, чем ктолибо из людей, и желаю править моим государством не на основании какоголибо стремления к расширению его, так чтобы ради этого враждовать с правителями народов, но, считая для себя достаточным то царство, которое я получил от Бога, я хочу привязать к себе посредством дружбы наиболее властительных и разумных мужей, каков ты, и как бы укрепить их и укрепить себя таким единомысленным союзом и настроением. Относительно тебя это имеет место даже более, чем относительно других правителей».

Император затем объяснял, что якобы избрал Роберта по тем причинам, что тот является благочестивым христианином (дважды отлученным папой от Церкви), ненавидит раздоры и битвы (всю жизнь проведший на войне и сделавший великолепную карьеру от безвестного норманнского дворянина до герцога Апулеи) и любит мир – сомнительные по исторической фактуре комплименты.

Что же касается способа организации союза, то Михаил VII вновь предложил своего брата Константина, «единоотеческого и единоматеринского, от одного семени и от одного естества», в качестве супруга дочери Роберта Гвискара Елены, «прекраснейшей, чтобы она сочеталась с красивейшим и наилучшим и чтобы союз царственного свойства сделался между нами связью дружбы, чтобы через одно соединение воцарилось между нами нерасторжимое единомыслие и воистину была бы чаша – не воды мимотекущей, но родственной крови, не от разделения иссекшей, а от соединения восприявшей свое сгущение».

Завершая свое послание, император писал: «Итак, прими эту весть как исповедание истины, потому что не от тиранической души весть приходит, но от царственнейшей мысли признание. Твоя дочь вкореняется и, так сказать, внедряется на самом тучном и плодородном корне, а не на какомлибо сухом и диком. Корнем этого царственного древа и этого прекрасного тука был мой отец; после внедрился дикий приросток (Роман IV Диоген. – А. В.), но правда не потерпела, чтобы такой прирост участвовал в благородном туке, и он был отторгнут и отсечен, а я, ветвь от первого корня, процвел, а вместе со мной поднялись вверх и мои братья»[110].

И хотя истинное положение дел никак не коррелировало с тоном и содержанием письма, император как ни в чем не бывало говорит Гвискару: «Я усомнился бы предложить такое всякому другому, но для тебя одного я предпринял и задумал и с величайшей готовностью делаю это соединение».

И вновь ответа не последовало, поскольку Гвискара в этот момент больше занимала Сицилия, присоединением которой к своим итальянским владениям он был занят уже несколько лет после взятия Бари. Уже в июле 1071 г. он, собрав значительное войско, переправился на остров и, соединившись с отрядами Рожера Отвиля, осадил Палермо, жители которого пришли в ужас от грядущих перспектив.

Тем не менее сарацины вышли навстречу норманнам и попытались дать им решительный бой. Закаленные в боях дети северных морей быстро опрокинули врага, но все же не смогли по пятам отступающих мусульман ворваться в город. Началась осада. Понимая, что в одиночку им не одолеть врага, арабы призвали на помощь своих африканских единоверцев, и те прибыли с большим флотом. Это, конечно, была неприятная неожиданность для норманнов, которые заметно уступали числом и силой сарацинам. Однако Гвискар приказал вступить в бой, накануне призвав всех своих товарищей причаститься Тела и Крови Христовой и молитвенно призвать к Его помощи. В завязавшемся сражении удача была на стороне христиан, потопивших множество кораблей и гнавших арабов до самой крепостной стены.

Желая развить успех, Гвискар поднял своих рыцарей в атаку и, невзирая на ливень стрел, которыми их осыпбли агаряне, норманны пошли на штурм города. Вот взяты крепостные укрепления, затем викинги окружили цитадель, но скоро пала и она. 10 января 1072 г. Палермо перешло под власть норманнов. За ним в скором времени последовали Мельфи, Трани, Джовинаццо, Бишелье[111].

Все последующее время Гвискар фланировал от Италии к Сицилии, подавляя очаги сопротивления, набирая новые отряды и продолжая завоевание Сицилии. В ноябре 1073 г. с герцогом Гвискаром заключил мирный договор Амальфи, а в 1075 г. им был взят Салерно. Пока Роберт пребывал в своем герцогстве, в Сицилии оставались Рожер Отвиль, который сумел в 1074 и 1075 гг. отбить новое нападение африканских арабов, которых направил из Туниса Тамим ибн альМуизз (1061—1108), что из династии Зиридов. Он же защитил от сарацин Калабрийское побережье. Однако в скором времени и Отвиль был вынужден покинуть Сицилию, оставив остров на своего зятя Гуго Жарзе, женатого на его дочери Фландине (?—1094). На помощь родственнику Рожер оставил своего незаконнорожденного сына Иордана, графа Сиракуз.

Увы, молодости свойственна горячность и некоторая неосмотрительность. И нет ничего удивительного в том, что сицилийский эмир Бернаверт сумел поймать безрассудных рыцарей в засаду неподалеку от Катании; Иоардан скрылся постыдным бегством, но Гуго Жарзе был убит. В ярости от смерти зятя Отвиль немедленно вернулся в Сицилию, и месть его была страшна. В 1076 г. он сжег до основания Ното и замок Зотика, где скрывался эмир, всех мужчин перебил, а женщин отправил на невольничий рынок в Калабрии для продажи. Оставшиеся очаги сопротивления твердой рукой в короткое время уничтожил уже Иоардан, мечтавший отомстить арабам за позор своего бегства в злосчастной битве у Катании. Он захватил 12 замков, раздал их своим рыцарям, а затем с богатейшей добычей отправился в город Викари, что в 40 км от Палермо, который сделал своей резиденцией[112].

Как следствие военных успехов, недостатка в брачных предложениях у северных вождей не было. Так, граф Луниджаны Альберто Аццо II д’Эсте (1056—1097) предложил Роберту породниться, и в скором времени дочь норманна была выдана замуж за сына графа[113]. На этом фоне длительная затяжка с ответом Парапинаку выглядела просто насмешкой. Возможно, василевс, чувствовавший себя глубоко оскорбленным, не стал бы более обращаться к Гвискару, но, как говорят, «охота пуще неволи». Дела шли из рук вон плохо, и срочно приходилось искать сильного союзника, каковым, как ему казалось, могли быть только непобедимые норманны.

Не выдержав, Парапинак написал уже третье по счету письмо Гвискару, и тот неожиданно ответил. Император настолько обрадовался этому событию, что тут же резко увеличил размер аванса, способного заинтересовать герцога. Он предложил норманну для перераспределения среди членов семьи Гвискаров 44 высших византийских чиновных титула, каждый из которых давал право на получение руги (жалованья) в размере 200 фунтов золота ежегодно.

Поскольку взамен конкретных даров и выгод от норманнского герцога требовались только добрые слова и обещания будущих действий, Роберт согласился с данным предложением. Вскоре в Константинополь прибыла его дочь Елена. Правда, как рассказывают, она была, мягко говоря, некрасива, и наследник престола Константин Дука с ужасом думал о предстоящем браке, «как ребенок о пугале»[114].

Пусть этот брачный союз и не сулил больших выгод, в данный момент эта комбинация позволила Михаилу VII нанять несколько норманнских отрядов. Началась новая война, на которую в 1073 г. василевс отправил 22летнего Исаака Комнина с войском, в состав которого входил отряд норманнов под командованием Урселя, на сельджуков. Сопровождал Исаака Комнина его брат, совсем еще юный Алексей Комнин – герой нашего будущего повествования. Поскольку это семейство относилось к царскому роду (по Исааку I Комнину), было богато, знаменито и широко известно, Михаил VII решил вызвать Комнинов из ссылки и использовать в собственных целях. Но на таких участках, где Комнины имели высокие шансы расстаться с жизнью.

И действительно, первая же попытка Исаака Комнина навести порядок, тут же наткнулась на сопротивление Урселя, заявившего, что ни он, ни его норманны неподсудны византийцам. Исаак настаивал на своем, норманны откровенно угрожали вступить в бой не с турками, а с византийцами. Наконец, по дороге норманны вообще самовольно покинули византийскую армию, вследствие чего Исаак Комнин потерпел поражение от турок и даже попал в плен.

В этом первом для себя сражении Алексей Комнин действовал мужественно и храбро. Когда его брат был пленен, он, желая отбить его, вместе с группой воинов бросился на сельджуков и лично поразил нескольких врагов. В битве под ним пала лошадь, а из отряда телохранителей осталось всего 5 воинов. Тем не менее Алексей вернулся в лагерь и сумел навести в остатках армии порядок и восстановить дисциплину. Как рассказывают, старые воины плакали, глядя на него, и говорили: «Да здравствует юноша спаситель, избавитель уцелевшего ромейского войска! Да здравствует он в теле едва не бестелесный!»[115] Иными словами, они приравняли его воинские деяния к духовному подвигу во имя родины.

Правда, ночью остатки войска все же покинули лагерь, и утром Алексей с удивлением обнаружил, что остался совсем один (!). Юноша отправился пешком на родину, не пожелав снять боевые доспехи, хотя был ранен и его одежда перепачкана кровью. Он едва не попал в руки турок, но добрался до некоего городка в Гавадонии, где потряс местных жителей своим геройским видом и мужеством. Погостив у них 3 дня, он отправился к Анкире, разузнав все о брате, которого надеялся выкупить из плена.

К своему удивлению, он узнал, что аристократы Каппадокии в дружном порыве собрали деньги на выкуп Исаака Комнина. Вскоре братья встретились в Анкире и направились в столицу, но по пути их еще ждало много приключений и опасностей. Однажды в местечке Декта дом, в котором юноши отдыхали, окружил отряд турок числом до 200 всадников. Многие византийцы из числа местных горожан решили сдаться в плен, но Алексей организовал оборону, и вот уже меткие стрелы полетели в сельджуков. Те опешили и отступили, причем Комнину удалось поразить одного из самых сильных турецких воинов[116].

В Константинополе народ устроил братьям настоящий триумф: два юных героя шли под восторженные крики толпы, осыпаемые цветами. Однако Византийскому правительству не понравились слишком популярные фигуры братьев Комнинов. И вскоре Исаак был назначен дукой Антиохии, а Алексей, как увидим, получил новое и очень опасное поручение, исполняя которое легко можно было лишиться жизни.

Тем временем дела в государстве принимали совсем уж скверный оборот. Почувствовав совершенную безнаказанность, Урсель и норманны начали открыто грабить римские земли – а что еще можно было ожидать от своевольных северных наемников? Против них приказом Парапинака, продиктованным Никифорицей, был направлен кесарь Иоанн. Тот, конечно, понял, что стал жертвой интриги, преследующей целью удаление его от двора, но ничего поделать не смог. Встретившись с норманнами, Иоанн потерпел поражение и был взят Урселем в плен.

Затем последовали совершенно фантасмагорические события. Норманны решили использовать кесаря для того, чтобы повторить подвиг своих собратьев в Италии и приобрести самостоятельные владения на территории Византии. Для этой цели, как никто другой, подходил кесарь Иоанн, именем которого можно было смело прикрываться, чтобы придать своим территориальным приобретениям легальную основу. Насильно они облекли того в царские одежды и провозгласили императором.

Иоанн вначале испугался, а потом решил использовать свой шанс. Втайне он вошел в общение с жителями столицы, недовольными Никифорицей, и нашел в них сочувствие своим словам. Но тут старый евнух продемонстрировал высокое искусство преодолевать трудности. Он взял волю императора Михаила VII в свои руки и через василевса предложил мир Урселю. Тот отказал – тогда против него натравили турок, взявших обоих мятежников (кесаря Иоанна и Урселя) в плен. Конец мятежников был печален: через какоето время Урсель, успевший выкупиться у сельджуков и бежать, был схвачен стратопедархом (он был почтен этим титулом) Алексеем Комнином и привезен в Константинополь, где его заточили в тюрьму.

Поразительно – то, что не удалось опытному воину, получилось у совсем еще юного полководца, продемонстрировавшего в ходе военной операции столько же военного таланта, сколько и хитрости. Был схвачен и кесарь Иоанн. Его доставили во дворец к племяннику, но перед этим Иоанн благоразумно успел принять постриг и предстал перед Парапинаком уже в монашеском платье[117].

Однако это была только первая ласточка. В начале 1077 г. восстали западные фемы, выдвинувшие своим вождем Никифора Вриенния. Незадолго перед этим василевс направил Вриенния в Болгарию, чтобы усмирить восставших славян. И тот успешно справился с поручением. Но тут, как часто происходило в царских дворцах, ктото оклеветал Никифора, нашептав императору, будто тот хочет стать царем. Приказом всесильного евнуха Никифорицы полководец был лишен должности дуки Диррахия и, возбуждаемый родственниками и народом, возглавил войско, состоявшее из македонцев и норманнов.

В городе Троянополе Никифор был провозглашен императором и, облаченный в царские одежды, в ноябре 1077 г. торжественно въехал в Адрианополь. На Дунае к тому времени прочно обосновались печенеги, образовавшие самостоятельное княжество, и половцы. Когда Вриенний первый раз столкнулся с ними, он, не имея никакой другой возможности, купил с ними мир за баснословную сумму в 20 кентариев золота. Теперь это соглашение сыграло ему на руку: Никифор Вриенний включил печенежские и половецкие отряды в свое войско, чем существенно усилил его[118].

Но затем его действия утратили нужную для успеха логику: узурпатор почемуто решил остаться на Западе, а к столице направил с армией своего брата Иоанна Вриенния – тот в декабре 1077 г. без труда достиг Босфора и готовился взять Константинополь. Для противоборства мятежникам Парапинак срочно освободил Урселя, усилил его отрядами Алексея Комнина и договорился с другими печенежскими ханами о помощи. В некоторых фрагментарных сражениях императорские войска взяли верх над мятежниками, хотя Урсель, по обыкновению, тут же занялся грабежом византийцев и захватил город Ираклий. В принципе можно было с уверенностью сказать, что эта апостасия уже обречена на поражение. Однако вскоре еще более тяжелые известия поступили с Востока[119].

Стратиг фемы Анатолик, ведущий свою родословную от славных Фокидов, Никифор Вотаниат тоже замыслил свергнуть Михаила VII Дуку. Новый претендент был стар даже по нынешним меркам – ровесник века, он уже достиг возраста 77 лет. Не так давно Вотаниата прочили мужем императрицы Евдокии, и благосклонность царицы к Роману IV Диогену в ущерб ему больно ударила по самолюбию старого полководца. Он еще тогда попытался организовать апостасию, но заговор раскрыли, а старого сановника сослали в провинцию.

После прихода к власти Михаила VII Парапинака Вотаниат вновь попал в фавор, получил чин куропалата (командующего дворцовой стражей) и новое назначение на свою родину в фему Анатолик. Теперь, забыв благодетеля, куропалат поднял народ в своей феме, официально, впрочем, объявив врагом не царя, а ненавистного всем Никифорицу. Попутно, как опытный политик, Никифор постарался заручиться сочувствием столичных жителей, чтобы захватить Константинополь без вооруженной борьбы. Наконец, Никифор Вотаниат купил помощь туроксельджуков и вскоре имел очень приличное войско для реализации своих замыслов.

Из мирных граждан его естественными союзниками стали разоренные правительством Парапинака аристократы, священство, недовольное конфискациями церковного имущества, и рядовые обыватели. Даже близкие родственники императора Михаила VII, включая его мать монахиню Евдокию и жену Марию Аланскую, тайно приветствовали Вотаниата. Они доверчиво полагали, будто по прибытии в столицу Вотаниат всего лишь свергнет Никифорицу, но не станет претендовать на царство. Увы, женщины глубоко ошибались – у Никифора были далеко идущие планы.

2 октября 1077 г. он неожиданно для многих был провозглашен императором и уже собирался двинуться на Константинополь, когда получил известие о мятеже Никифора Вриенния. Осторожный Вотаниат остался в феме Анатолик, но время выдавшегося ему отдыха был вынужден потратить на усмирение властителей других, соседних фем, выступивших против него – Никифора Мелиссина и Георгия Палеолога.

Объявив о необходимости защищать законного василевса – Михаила VII Парапинака, на самом деле эти сановники искренне недоумевали, почему не они, а безродный, по их мнению, Никифор Вотаниат замыслил взять в руки царскую власть. Однако при помощи турок Вотаниат сумел быстро разгромить своих соперников, попутно продолжая широкую агитацию в Константинополе в свою пользу[120].

Его труды не пропали даром: 1 января 1078 г. Константинопольский патриарх Косьма I (1075—1081) по прозвищу «Иерусалимлянин» созвал в Храме Святой Софии множество архиереев и сановников, недовольных императором. Вместе они потребовали от Парапинака оставить царский трон. Ответом им стал арест одного из наиболее громких ораторов – митрополита Иконийского, но дальше этого Михаил VII, верный своему природному пацифизму, не пошел. По совету Никифорицы к Вотаниату были направлены послы с предложением прекратить апостасию. Они передали полководцу письмо царя, в котором тот упрекал старого воина за неблагодарность: «Кто получил от меня, – риторически спрашивал Парапинак Вотаниата, – ранг выше твоего? С кем еще я делил важнейшие заботы? Я полагал, что в одном тебе приобрел союзника и соратника. С твоей помощью я мечтал унять разгулявшуюся бурю. О, тщетные надежды и напрасные ожидания! Какова неблагодарность! Я искал сокровищ, а нашел уголья»[121].

Но письмо и посольство были только предлогом – в действительности посланники царя начали массовый подкуп отрядов из армии Вотаниата, включая турок. Однако Вотаниат узнал об этом и рядом умелых комбинаций перекупил турок опять на свою сторону, избежал ловушек по дороге и вскоре вошел в Никею, гражданам которой оставалось лишь принять его с царскими почестями как законного императора.

Остаток зимы и начало весны 1078 г. Вотаниат провел в переговорах и вербовке главных сановников Константинополя, и не без успеха. 25 марта 1078 г. в Храме Святой Софии собрались многие сановники, духовенство и граждане. Без особого смущения они провозгласили Никифора Вотаниата Римским императором. Даже в такой критической ситуации Михаил VII Дука не смог пробудить свою волю. Алексей Комнин, сохранивший верность василевсу до последней минуты, предлагал тому собрать царскую гвардию и ударить по мятежникам, собравшимся в храме, но Парапинак не согласился.

Остальное было уже делом техники – 31 марта 1078 г., в Лазареву субботу, отряды Вотаниата, прибывшие в столицу, направились к царскому дворцу. Михаил VII пытался бежать во Влахернский храм, но был схвачен, пострижен в монахи и отправлен в Студийский монастырь. Позднее он продолжил духовную карьеру и стал митрополитом Эфеса, повидимому, никогда не выезжая в свою епархию. Его жена Мария Аланская и малолетний сын Константин Порфирородный были отправлены в монастырь Петри[122]. Поняв, что все кончено, последние верные Парапинаку сановники поспешили навстречу Вотаниату просить о снисхождении и милости. И тот проявил ее: все, даже Алексей Комнин и брат Михаила Парапинака Константин, были помилованы новым самодержцем.

И в Великий вторник, 3 апреля 1078 г., Константинопольский патриарх Косьма I торжественно венчал на царство Никифора III Вотаниата.

Глава 2. Новое «Смутное время» и завершение династии Дук

Как человек опытный и далеко не глупый, новый император быстро понял, что сохранить власть и свой авторитет можно только путем резкого изменения политики, проводимой предшественником. А также за счет восстановления справедливости и наказания самых ненавистных византийцам лиц. Никифорица был отправлен в ссылку на один из островов и там умер под пытками. А первым министром двора стал уже известный нам Иоанн, митрополит Сидский, некогда отставленный Никифорицей. По мнению царя, это должно было вызвать расположение к нему со стороны клириков.

Представители духовного сословия и Константинопольский патриарх Косьма, чья деятельность очень помогла Никифору III в борьбе за власть, получили особые преференции. В частности, своим хрисовулом Вотаниат официально отказался от какоголибо участия в управлении Церковью, тем самым подтвердив предыдущие акты Константина X и Михаила Парапинака. Более того, Вотаниат снял с себя обязанности по рассмотрению судебных дел с участием клириков и отметил, что если такое вдруг и случится, то не по праву царя будет судить священство, а лишь потому, что император входит в состав Синода. Иными словами, по поручению патриарха (!)[123].

Попутно он раздавал чины и награды, совершенно не заботясь о том, насколько государственная казна может вынести новые расходы. А она совершенно истощилась к этому времени. Малая Азия, почти полностью захваченная турками, естественным образом выпала из списка налогоплательщиков. С европейских фем деньги собрать было отнюдь не легче. И чтобы покрыть все увеличивающиеся расходы, Вотаниат продолжил подделывать монету, и, как следствие, наступил жесточайший финансовый кризис[124].

Однако император словно не замечал этого. Он продолжал щедро награждать союзниковтурок и высших сановников, поддержавших его. А также принял меры по повышению своего личного авторитета среди семейства Дук, имевшего все основания быть недовольным его правлением. Бывшая императрица Евдокия получила разрешение жить в Константинополе с детьми, ее дочери удачно выданы замуж, а брат свергнутого Михаила Парапинака Константин Дука был введен в круг самых знатных царедворцев[125].

Вскоре этот царственный ловец удачи, клятвенно отказавшийся от власти, отправился по императорскому указу на Восток на войну. Казалось бы, о нем вскоре забыли, но в действительности мы столкнемся с ним в самое ближайшее время. Нет никакого сомнения в том, что в этих поступках Никифором III двигало не только чувство благодарности, но, главным образом, желание обосновать законным образом свои права на царство. Вотаниат прекрасно понимал, что в Византийской империи проживает большое число аристократов, имевших по знатности рода и родству с семейством Дук более прав на титул императора, чем он. Если верить некоторым источникам, первым напомнил о праве юного Константина Порфирородного Дуки на царство Алексей Комнин. В один из дней он получил аудиенцию у василевса и предложил ему такой вариант: Никифор III признает порфирородного Константина Дуку соимператором, но в действительности будет самостоятельно управлять Римским царством вплоть до своей смерти, после чего уже зрелый Константин станет единодержавным императором. Конечно, Вотаниат отказался от этой идеи и затаил подозрения в отношении Комнина[126].

Но положение Вотаниата было непрочным, и он его еще более усугубил, в скором времени решительно испортив отношения с Римской курией и норманнами. Началось с того, что император имел неосторожность аннулировать брачный договор брата Михаила VII с норманнской принцессой, дочерью Гвискара, что повергло вождя скандинавов сперва в недоумение, а затем в ярость. Герцог спешно нашел в Риме грека, внешне похожего на низложенного императора, а папа Григорий VII сознательно пошел на обман и признал того василевсом Византии, свергнутым Михаилом Парапинаком. Сам Никифор III был торжественно отлучен понтификом от Церкви, как клятвопреступник и вор чужого царства. Впервые за много столетий возник открытый разрыв отношений между Римской кафедрой и Византийским императорским домом[127].

Поразмыслив, царьстарик решил, что легитимизация его статуса возможна самым коротким путем через соединие брачными узами с кемнибудь из женщин семьи Дук. После некоторого раздумья выбор Вотаниата пал на Марию Аланскую, жену Михаила VII Парапинака. И, конечно, в данном случае приятное совмещалось с полезным.

Во всех отношениях это была прекрасная партия для любого, самого высокородного аристократа, поскольку отцом Марии являлся Грузинский царь Баграт IV (1027—1072), а матерью Аланская принцесса Борена. Брат Марии Георгий II (1072—1112) унаследует царский трон Грузии. Что ж касается внешних данных, то современники писали о ней так: «Была она высокой и стройной, как кипарис, кожа у нее бела, как снег, а лицо, не идеально круглой формы, имело оттенок весеннего цветка или розы. Кто из людей мог описать сияние ее очей? Ее поднятые высоко брови были золотистыми, а глаза голубыми. Чары императрицы, сияние ее красоты, любезность и обаяние ее нрава, казалось, были недоступны ни описанию, ни изображению»[128].

Мария действительно тронула сердце старого императора, и, несмотря на то что ему выгоднее и умнее было бы жениться на бывшей царице Евдокии, он сделал выбор в пользу жены Парапинака. Как обычно, страсть оказалась далеко не лучшим советником, и результат получился противоположный ожиданиям Вотаниата. Для самого Никифора III это был уже третий брак, причем его вторая жена была еще жива, и с ней пришлось срочно разводиться. В общем, с канонической точки зрения этот союз выглядел очень и очень сомнительно, что тут же отметили константинопольцы.

Кроме того, императору не мешало бы предварительно узнать о том, что сердце Марии Аланской уже давно не принадлежит ей. Юный Алексей Комнин, благородный и обаятельный юноша, был влюблен в царицу, и не без взаимности. Когда Вотаниат посватался к Марии Аланской, та, опасаясь за своего 4летнего сына Константина Порфирородного, не посмела перечить царю[129]. Но, конечно, приказать любить невозможно, и тайная связь Марии с Алексеем продолжалась.

На аланскую княжну усиленно давил и кесарь Иоанн, опасавшийся, что Евдокия, уже раз забывшая об интересах семьи Дук, вновь способна в качестве жены Никифора III Вотаниата сотворить нечто подобное. То обстоятельство, что она к тому времени являлась монахиней, не могло никого ввести в заблуждение – в случае необходимости и в Византии, и на Западе монашеские обеты легко снимались. Почему же Евдокия должна была стать исключением?

Оставался Константинопольский патриарх Косьма I, которого не посвящали в подробности предстоящей женитьбы, небезосновательно опасаясь, что тот откажется благословлять данный брак. Когда наступила минута венчания, священник, приглашенный для совершения Таинства и узнавший о личностях жениха и невесты, отказался выйти из алтаря к «молодоженам». Тогда кесарь Иоанн дал команду своему сыну Михаилу, и тот привел другого, более покладистого пастыря. Он же подошел к алтарю, где скрывался первый священник, и хитростью выманил его оттуда, а затем ввел послушного иерея. Пусть и не без обмана, но брак был совершен[130].

К огорчению василевса, женитьба на Марии Аланской мало что изменила в отношениях к нему других молодых и горячих претендентов. Первым из них был и оставался Никифор Вриенний, все еще пребывавший в Адрианополе. Посланные к мятежнику царские послы с предложением быть усыновленным императором и получить статус кесаря в обмен на лояльность, привезли обратно отрицательный ответ. Тогда Никифор III отправил навстречу мятежникам Алексея Комнина, получившего сан доместика (заместителя правителя провинции).

Битва выдалась на редкость кровопролитной. Армия Комнина состояла из 2 тысяч конных турок, которых в обмен на Анатолию передал Вотаниату Султаншах, сын Кетельмуша, наемниковфранков, тагму «бессмертных» и нескольких полков из Писидии. По численности войскб Вриенния заметно превосходили императорскую армию, но вновь сказался полководческий талант молодого военачальника, хотя битва выдалась весьма трудная. Алексей устроил засаду с «бессмертными», и когда Вриенний начал наступление, внезапной атакой набросился на него. Правда, Иоанн с отрядом своих телохранителей отбил атаку, и уже опасность нависла над Комнином.

В это время на другом фланге печенеги, входившие в мятежную армию, разгромили писидийцев, но внезапно дрогнули перед сельджуками, которым приходились дальними родичами. Они резко завершили атаку, развернулись и принялись грабить… обоз собственной армии, который был совсем рядом. В это же время к Комнину подоспели уцелевшие от первых атак франки и «бессмертные», к которым примкнули упоенные боем и первыми победами сельджуки. Конечно же, армия узурпатора дрогнула, но и теперь исход сражения был неясен. Все решили, как обычно, частности. Один из «бессмертных» напал на Никифора и ценой собственной жизни выбил полководца из седла, что еще более деморализовало его войско. Турки и тяжелая конница во главе с Комнином довершили разгром мятежного войска. Так старая элита Византии хоронила себя и государство, отдавая в виде платы туркам исконные римские земли…[131]

Хотя брат Никифора Иоанн Вриенний успел бежать, самого узурпатора привезли в Константинополь и ослепили, после чего император на всякий случай утешил несчастного богатыми дарами и присвоением новых чинов[132].

Однако уже вскоре объявился новый конкурент на царский трон – протопроэдр (председатель синклита, по сути – правительства) Никифор Василакий, любимец Парапинака, некогда собиравшийся заменить Вриенния как правителя на Западе. Он составил большое войско из греков, албанцев, болгар, печенегов и норманнов под видом борьбы с Вриеннием, но когда тот пал, открыто объявил о своем неповиновении Вотаниату. И вновь Алексею Комнину, даже еще не успевшему возвратиться в Константинополь, пришлось бороться с новым мятежником, правда, в виде аванса он получил от императора титул севаста. Это была очень почетная награда, поскольку титул «севаст» означал то же, что «август» у древних римлян. Таким образом, Алексей был почти приравнен к царской особе.

По приказу василевса он пошел на Фессалоники, где квартировала армия Василакия, и успех вновь сопутствовал молодому полководцу. Перехитрив врага, он поймал его в ловушку во время ночной вылазки мятежной армии, пленил и в кандалах отправил в Константинополь. В столице Василакию, как и Никифору Вриеннию, выжгли глаза[133].

Едва покончили с этой апостасией, как возник еще один претендент на императорство. На этот раз им стал Константин Дука, брат свергнутого василевса Михаила VII. Как уже говорилось выше, во главе гвардейской тагмы «бессмертных» он был отправлен на Восток, чтобы сдержать турецкие набеги на пограничные территории. Однако это была ошибка со стороны Никифора III Вотаниата. Император не учел, что «бессмертные» расположены к семейству Дук, а война на опасном Востоке представлялась изнеженным гвардейцам малопривлекательной. В общем, едва войско выступило в поход, как состоялось соглашение между ним и Константином Дукой, вследствие которого тот был объявлен императором.

Вотаниату очень не хотелось воевать – тем более что его силы были весьма ограничены. А потому царь просто перекупил «бессмертных», которые вернулись в столицу и выдали Вотаниату Константина Дуку. Мятежник был судим, пострижен в монахи и отправлен в ссылку[134]. Вотаниат и на этот раз не желал проливать кровь мятежников. Увы, это была не последняя попытка захватить власть у престарелого василевса.

В конце 1080 г. против Никифора III восстал Никифор Мелиссин, женатый на Евдокии Комнин. Мелиссин взял на вооружение тактику самого Вотаниата, когда тот был еще мятежным претендентом. Не торопясь занять Константинополь, Никифор Мелиссин начал постепенно подчинять себе малоазиатские города. Обувшись в пурпурные сапоги и царские одежды, он требовал от населения оказывать ему императорские почести и всячески поносил Вотаниата, как изменника интересов Римской империи. Однако за этой патриотической риторикой стояли… турки, которым Никифор без зазрения совести передавал азийские, фригийские и галатийские земли во владение как плату за помощь. При содействии сельджуков, или, вернее сказать, из них Мелиссин собрал большое войско и избрал город Никею, которая уже была передана сельджукам, своей базой[135].

И вновь император прибег к помощи Алексея Комнина, но на этот раз молодой полководец отказался от чести возглавить императорские войска, ссылаясь на свое родство с Мелиссином. Тогда во главе войска был поставлен евнух Иоанн, который двинулся на мятежников и осадил Никею. Но подоспевшие турки отбросили его армию к столице, и евнуху пришлось с позором отступить.

Неизвестно достоверно – догадывался ли Вотаниат об истинных мотивах отказа Алексея Комнина сражаться с Мелиссином или нет. И, конечно же, его нежелание воевать с Мелиссином объяснялось не родством с мятежным сановником. По крайней мере, не только родством. Как полагают, юный Комнин опасался в случае очень вероятной неудачи (что и показал поход евнуха Иоанна) попасть под суд и впасть в немилость императора, что лишало его шансов самому претендовать на царство. Он прекрасно знал, как легка царская милость и сколь остры языки придворных интриганов. А поводы для волнения у него, разумеется, были.

Вотаниат зорко глядел за тем, чтобы вокруг не появилось возможных претендентов, и уже раз после победы над Урселем отказал Алексею Комнину в триумфе, опасаясь, что таким способом тот еще более укрепит свой авторитет в народе. Победи Алексей Мелиссина – император наверняка заподозрит его в стремлении к власти. Проиграй – жди суда за невыполнение царского поручения. А, надо сказать, его шансы были очень высокими, и совершенно не имело смысла рисковать в случае неудачи в деле с Мелиссином[136].

Надо сказать, мечта об императорстве возникла у юного Алексея совсем не на пустом месте. Вопервых, он приходился племянником уже покойному василевсу Исааку I Комнину. Вовторых, как представитель известнейшей семьи, он через мать Анну был связан с не менее богатым и могущественным семейством Далассинов. Тонко подбирая себе союзников и желая упрочить связь с семейством Дук, Алексей Комнин посватал свою малолетнюю дочь Анну Комнин за юного царевича Константина Порфирородного[137].

Конечно же, это был политический брак. Но мать Константина и сама предпринимала все возможные меры, чтобы приблизить желанный час славы своему возлюбленному. Воспользовавшись какимто поводом, царица Мария Аланская, не чаявшая души в Алексее, усыновила Комнина, чтобы ее любовник имел возможность появляться у «приемной матери» в любое время дня и ночи. Откровенно говоря, у нее самой возникли далеко идущие планы, где молодой любовник занимал далеко не последнее место.

Дело заключалось в том, что незадолго перед этим у Алексея скончалась жена, и теперь предстояло определить новую избранницу. Нет никаких сомнений в том, что молодой воин немедленно обвенчался бы со своей избранницей Марией Аланской, если бы она была свободной. Однако Мария уже вышла замуж за императора и могла любить Алексея попрежнему горячо, но… тайно. Впрочем, получи он царский венец, все могло бы измениться – было от чего не спать по ночам и размышлять о грядущем счастье.

Но тут кесарь Иоанн предложил Алексею взять в жены его внучку Ирину – 11летнюю девушку, красивую, скромную и благочестивую. Комнин пошел за советом к матери, Анне Далассине, и та после длительных размышлений благословила брак. Да, она искренне и глубоко ненавидела Дук, небезосновательно полагая, что те хитростью и угрозами лишили ее мужа и сыновей законных прав на царство. Но с трудом, исключительно разумом, а не сердцем понимая открывавшиеся для сына перспективы от такого союза, дала согласие на брак.

В конце 1077 г. состоялось венчание Ирины с Алексеем[138]. В результате в лице Алексея объединились три самые знатные и богатые семейства Римской империи – Комнины, Далассины и Дуки. И с точки зрения родства Алексей Комнин был первым из сановников Византии, способных с полным правом претендовать на царский титул. Под его началом все три семьи начали постепенно приводить в действие план, рассчитанный на воцарение молодого Комнина. Мария Аланская, конечно же, была потрясена тем, как рушатся ее надежды на счастье, но сделать ничего не могла…

Тем временем Никифор III Вотаниат, не имевший сыновей, решил сделать своим преемником одного из представителей семьи Синадинов, своих близких родственников. И, конечно, Мария Аланская была крайне обеспокоена этим. Да, пусть она сама уже никогда не станет женой Алексея и в случае его успеха не разделит с ним царский престол, но оставался еще ее сын, права которого на царство всем казались незыблемыми. Однако при выдвижении Синадинов сразу же поняла, пока еще императрица, перспективы ее сына когданибудь стать василевсом просто ничтожны. Она вновь обратилась к своему возлюбленному и заключила с ним негласный договор, согласно которому Константин Дука в случае успеха восстания Комнина будет признан соимператором Алексея с правом носить пурпурную обувь и царское платье[139].

После этого Комнин начал действовать более активно и, надо признать, очень умело. В пику Парапинаку и Вотаниату, Алексей начал формировать свой «положительный образ», чтобы во всем походить на настоящего Римского царя, как его привыкли видеть византийцы. Он старался обворожить собой всех слуг василевса и придворных сановников, являясь им в виде милостивого и обаятельного человека. Армия, в которой Алексей служил с малолетства и с которой неоднократно побеждал врагов, уже боготворила его. Солдаты, видевшие в нем не только своего товарища и талантливого полководца, но и защитникаблагодетеля, готовы были пойти с Комнином на край света. В скором времени всем стало казаться, что лучше Алексея никого в государстве нет. А Комнин не упускал возможностей закрепить свое доброе имя. Когда его на короткое время поставили правителем западных фем, он быстро справился с печенегами, тем самым обеспечив безопасность византийских территорий от Адрианополя до Филиппополя[140].

Легко представить, как в столице и в городах случайно встретившиеся прохожие, обсуждая события в Византии, только и говорили о том, насколько не хватает Римскому государству таких талантливых и благочестивых полководцев, как Алексей Комнин. А вскоре ему представился удобный случай, чтобы окончательно решить дело в свою пользу. Вождь сицилийских норманнов Роберт Гвискар использовал поводом для начала войны с Византией свержение Михаила VII Парапинака, вследствие которого его дочь Елена, помолвленная с Константином Дукой, оказалась в монастыре[141].

Пусть через несколько лет, но сказалисьтаки дипломатические комбинации, которые затевал еще Михаил VII Парапинак. Хотя, разумеется, совсем не так, как это представлялось тогда императору. Трудно сказать, какой мотив был для герцога определяющим – честь дочери и рода или желание захватить Константинополь. Не исключено, что в данном случае они слились воедино – для тех времен самые высокие этические понятия нередко мирно уживались с прагматическими желаниями.

Так или иначе, но 28 июня 1080 г. Гвискар встретился с Григорием VII Гильдебрандом в Чепрано, чтобы выяснить коекакие актуальные вопросы, в том числе получить благословение на будущий поход в Константинополь. Да и Григорию VII не терпелось разъяснить коекакие недоразумения. В частности, папе очень не понравилось, что в 1077 г. Роберт осадил Беневент, который понтифик включил в число своих имений, и на Римском соборе 3 марта 1077 г. он даже отлучил его и остальных норманнов от Церкви. Но теперь, когда обоих объединяли общие интересы, понтифик и герцог решили позабыть прошлые обиды. При встрече с папой Гвискар поцеловал его туфлю, был прощен Гильдебрандом и даже усажен рядом, как равная папе фигура.

Их беседа продолжалась очень долго, и, разумеется, ее содержание осталось для всех тайной. Хотя, как говорят, норманн поклялся на Евангелии папе в верности, после чего тот дал ему свое благословение на будущие военные подвиги и даже обещал корону Западной империи, на которую вполне естественно претендовал Германский король Генрих IV. После этого герцог начал подготовку к грандиозному походу на Восток[142].

Надо сказать, что папа не обманул Гвискара: после встречи с вождем норманнов Гильдебранд попросту приказал епископам Апулии и Калабрии помогать Роберту Гвискару в походе против «схизматиков» и активно поддержать его своими воинскими силами[143].

Это было, как мы сейчас увидим, далеко не лишним. Да, с одной стороны авторитет Гвискара находился на недосягаемой высоте. И когда он, отправляясь в поход, по просьбе своей второй жены Сигельгайты Салернской (1040—1090) и графов назвал наследником своих владений в Калабрии и на Сицилии младшего сына Рожера Боско (1060—1111), то тут же получил брачное предложение от графа Тулузы Раймунда IV де СенЖиля (?—1105), будущего графа Триполи. Тот был готов отдать за юного Рожера свою дочь красавицу Матильду (1062—1094). Разумеется, согласие было получено, и жених поспешил отправиться на Сицилию, чтобы отпраздновать свадьбу.

Однако норманны вовсе не горели желанием воевать с Византией – их вполне обоснованно смущал тот факт, что в самом лучшем случае войско Гвискара не превышало 1300 рыцарей, что выглядело смехотворно мало для завоевания такой громадной Империи. С великим трудом Гвискару удалось убедить своих соотечественников и вассалов начать приготовление к походу, победа в котором совсем не казалась многоопытным норманнам предрешенной. Потому помощь папы пришлась очень кстати[144].

Об этих приготовлениях вскоре стало известно Вотаниату, и Никифор III, снабдив Комнина деньгами для снаряжения армии, направил юного военачальника на норманнов. Вероятно, он рассчитывал, что полководец в очередной раз добудет ему победу, но сейчас у Алексея были уже другие планы. Не дойдя немного до Адрианополя, он внезапно сделал остановку и отказался выплачивать солдатам жалованье. Обманывая их, военачальник утверждал, будто император не снабдил его необходимыми средствами.

Что называется, «играя на публику», Комнин начал раздавать воинам собственные деньги и имущество, говоря: «Если бы было возможно, я обогатил бы таких замечательных и умных людей, как вы!» Естественно, он добился того, чего хотел – солдаты были готовы отдать за него жизнь и одновременно с этим возненавидели василевса. Тогда Комнин решился на следующий, в общемто довольно рискованный шаг. Алексей объявил солдатам, что поедет в Константинополь, дабы при встрече с царем уговорить того выплатить солдатам жалованье.

И действительно, поехал. Но для того, чтобы… при встрече с Никифором III в очередной раз уверить того в своем верноподданническом чувстве. А попутно провести последнюю рекогносцировку перед решительными действиями. 8 февраля 1081 г. Комнин вернулся к войску и объявил, будто за попытку защитить интересы солдат император приказал его арестовать и предать суду (!), и только благодаря счастливой случайности ему удалось вырваться из столицы. Нетрудно догадаться, что после этого войско дружно провозгласило Алексея Комнина императором и двинулось на Константинополь. Попутно Алексей направил гонцов к Дукам, и кесарь Иоанн, поспешивший к нему на помощь, оказал Комнину большую услугу, снабдив мятежников деньгами и присоединив к ним отряд наемниковугров[145].

Когда об этом узнал Никифор III Вотаниат, он немедленно отдал приказ арестовать семейство Комнинов. Но предупрежденная Алексеем Анна Далассина, взяв с собой дочерей, внуков и невесток, укрылась в Храме Святой Софии. Император потребовал от нее оставить храм, но та, уцепившись за иконостас, заявила, что, только отрубив руки, ее можно вывести отсюда. Вскоре к Анне прибыла Ирина, решившая разделить с родственниками и не любящей ее свекровью все тяготы и опасности.

Авторитет семейств Комнинов и Дук был настолько высок в народе, что василевс не осмелился прибегнуть к силе. Он вступил в новые переговоры, в результате которых Анна Далассина согласилась перейти в Петрийский монастырь под гарантии безопасности со стороны царя. Теперь им оставалось только ждать завершения волнующих событий[146].

А Комнин и его союзники не спешили овладевать Константинополем, все еще представлявшим собой неприступную крепость. Почти два месяца продвигалась мятежная армия к столице, в течение которых Алексей собирал денежные средства и пополнял ее новыми отрядами. Одновременно с этим Комнину пришлось вступить в переговоры с Никифором Мелиссином, пребывавшим со своим войском у города Дамалиса. Тот откликнулся на предложение объединить усилия против Никифора III, но предлагал разделить Римскую империю, пожелав взять себе Восток, а Комнину уступив западные фемы. Конечно, тот отказался, выдвинув встречное условие – предоставить Никифору титул кесаря и дать ему в управление Фессалоники; тот, подумав, согласился[147].

В конце марта 1081 г. войско Алексея подошло к стенам Константинополя. Нельзя сказать, что у императора не оставалось сил бороться с Комнином, но, как обычно, Алексей перекупил командира отряда германских наемников, и те 1 апреля 1081 г. открыли ворота города вооруженному сброду, который привел с собой молодой претендент. Однако и теперь дело заговорщиков еще не было решено окончательно. Вотаниат не собирался оставлять трон и приготовил отряд гвардейцеввикингов, чтобы разогнать отряды мародеров, заполонивших Константинополь.

Все решил столичный патриарх Косьма I, которого кесарь Иоанн убедил во избежание кровопролития склонить царя к добровольному оставлению власти. Архиерею не составило большого труда выполнить данное поручение, и, отправившись в Храм Святой Софии, Никифор III Вотаниат объявил о своем уходе с царства. Он принял монашеский постриг и переехал в обитель Перивлепт. Напоследок он бросил своему окружению только одну фразу: «Жалею лишь о том, что в монастыре нельзя будет вкушать мяса, а более ни о чем».

А тем временем глава удавшейся апостасии занял царский дворец и в первый день Пасхи, воскресенье, 4 апреля 1081 г. венчался на царство как Римский император Алексей I Комнин[148].

Открывалась новая страница в истории Византийской империи, да и всей мировой цивилизации – эпоха Крестовых походов, нового «Великого переселения народов», возрождения и упадка величайшей Вселенской державы…

Глава 3. Борьба за инвеституру на Западе. Каносса и Вормс

Прежде чем приступить к этим волнительным страницам истории, бросим хотя бы краткий взор на Запад, где в это время создавались предпосылки грядущих событий. Все началось, как и следовало предполагать, с вопроса о взаимоотношениях королевской и папской власти, который никак не мог найти своей константы, постоянно варьируясь самым замысловатым образом.

Как известно, еще Франкский король Хлодвиг начал практику назначения епископов из светских лиц решением короля и имел большой успех. Несмотря на нескрываемое возмущение епископата, в скором времени большинство галльских архиереев стало набираться из мирян, и король чувствовал себя полновластным хозяином и в королевстве, и в Галльской церкви[149].

С течением времени ситуация не слишком переменилась. До конца XI века, несмотря на все старания папреформаторов, Западная церковь в этом отношении все еще представляла печальное зрелище. Как и раньше, избрание понтификов и епископов являлось прерогативой Западных императоров и королей христианских держав Европы. Генрих II, прозванный впоследствии «Святым», и его сын Генрих III самостоятельно поставляли Римских епископов и практически всех архипастырей в своем королевстве; и для этого имелись вполне объективные причины. Феоды, которыми наделялись духовные лица, по закону причинноследственной связи неизбежно вовлекали архиереев в систему феодальных отношений, выработанных в германском мире. Папство, веками активно устремленное в мир, не заметило, как мир поглотил его.

Нюанс заключался в том, что вся феодальная система отношений была основана на владении землей и вытекающих отсюда правах и обязанностях. И Западная церковь, владевшая половиной или даже большей частью земель, по необходимости брала в лице своих клириков обязательства по исполнению ленной присяги перед сеньором. Епископ, назначенный королем или графом, считался его вассалом и зачастую был вынужден оставлять алтарь, брать в руки оружие и воевать, как обычный дворянин. При выборе кандидата на вдовствующую кафедру король руководствовался политическими, социальными и материальными соображениями и предоставлял ее избранному им лицу, не особо задумываясь над тем, понравится ли это Риму[150].

Как утверждают исследователи, почти все церковные владения находились в зависимости от королей или императора. Например, только во Франции из 77 епископских кафедр, которые существовали в королевстве, 25 находились в ведении короля. В те дни, когда они вдовствовали, все доходы с них шли в королевскую казну. Ему же принадлежал 51 французский монастырь[151]. Многие герцоги если и уступали ему в объеме своих возможностей, то ненамного. Понятно, что совокупный объем их прав на церковное имущество был невероятно велик.

В дальнейшем, желая закрепить свои власть и влияние, крупные аристократы без всякого смущения ставили архиереями в подчиненных им епархиях собственных малолетних детей. «Если ребенок мог быть графом, то почему он не может стать епископом?» – этот наивный вопрос из разряда софистических недолго мучил умы современников той эпохи. В 926 г. граф Герберт II Вермондуа (902—943) хиротонисал своего 5летнего сына (!) в епископы, и такое «избрание» было утверждено королем и Римским папой. А чуть ранее, в 921 г., архиепископ Кельнский даже получил выговор от папы Иоанна X за попытку воспрепятствовать назначению королем кандидата на вакантную кафедру в Льеже. В своем письме «своевольному» архиепископу понтифик объяснял, что ни в одной епархии (!) ни один кандидат в епископы не может быть поставлен на должность без распоряжения короля[152].

Как и полагается, эта зависимость духовной власти от королей была облечена в легальную форму законной процедуры. Перед посвящением епископы получали от короля инвеституру («облечение») в виде жезла, символа пастырской власти, и кольца – знака, свидетельствующего о неразрывной связи архипастыря со своей паствой. Как вассалы короля, они давали ему такие же клятвы, как бароны и графы, и несли аналогичные повинности. Естественно, симония расцвела пышным цветом – продажа санов и епископских кафедр стала доходным бизнесом.

Особенно процветали злоупотребления в период малолетства императора Генриха IV, когда вакантные аббатства и епархии тщательно оценивались в королевском дворце, а затем открыто выставлялись на продажу; хорошо хоть не на аукционе. Еще хуже ситуация развивалась на Юге Италии, где даже сверхупорный папа Лев IX не смог полностью искоренить симонию: ему откровенно говорили, что если понтифик начнет отлучать всех священников, купивших свои места, то в таком случае в южных епархиях не останется ни одного клирика[153].

Смешение духовного и мирского элементов приводило к совершенно удивительным картинам, когда духовные лица без всякого стеснения занимались делами, присущими мирянам. Характерный пример явил, в частности, брат королевы Теутберги, несчастной супруги Лотарингского короля Лотаря II (о ней история была изложена в предыдущем томе), аббат Хукберт. Желая отомстить на честь сестры, он организовал банду, которая грабила и убивала подданных его врага. Лишь после нескольких лет поисков и погонь удалось убить разбойного аббата в бою. Вообще, работа с мечом считалась такой же обязанностью настоящего клирика, как и знание порядка служения мессы[154].

Поскольку духовные лица состояли в обычных отношениях со своими сюзеренами, возникла необходимость раскрыть природу их двойного статуса, используя христологическую доктрину объяснения власти императора. С подачи известнейшего канониста епископа Ивы Шартского (1090—1115) было установлено, что, например, в качестве епископа тот или иной аристократ, занимавший одновременно со светскими обязанностями архипастырскую кафедру, обладает «параллельными» харизмами. А потому один французский архиерей сурово наставлял своих подчиненных клириков в обязательном порядке соблюдать целибат, но, как барон, был женат (!), и этот брак оформили должным образом. Небезынтересна и история с епископом Байе, которого Английский король Вильгельм Завоеватель (1066—1087) судил как графа, но не как архиерея – ведь это правило уже было к тому времени закреплено в ряде конкордатов с Римским престолом[155].

Апостолик пытался активно противодействовать этой практике, и в некоторые периоды времени далеко не безуспешно. Теперь основная задача, которую ставили перед собой реформаторыклюнийцы, заключалась в том, чтобы совершенно вырвать Западную церковь из тисков светской власти. А это было возможно лишь после устранения наиболее очевидных, наглядных форм ее зависимости от власти императора. Началась долгая и мучительная война за инвеституру, в ходе которой Гильдебранду пришлось противостоять и епископату, и могущественнейшим светским владыкам. Борьба тем более была жестокая и сложная, что далеко не все епископы Запада сочувствовали настроениям реформаторов, не говоря уже о королевской власти.

Но у короля имелись конкуренты и помимо Гильдебранда, желавшие поставить собственного понтифика на «стул Святого Петра» и через него диктовать свои условия. Используя то обстоятельство, что папа Стефан IX (1057—1058) скончался, Генрих IV мал, а Гильдебранд в это время находился в Германии, партия Кресценциев объявила папой епископа Веллетри Джованни Минчо, принявшего после интронизации имя Бенедикта X (1058), подернутое мрачным оттенком. В ответ партия клюнийцев возвела на престол Николая II (1058—1061), объявив Бенедикта X антипапой. При помощи лотарингцев Николай II вступил в Рим, а его соперник Бенедикт X спешно бежал в город Галерию, что располагался в 20 км от Рима.

Но победа реформаторов была далеко не полной, поскольку многие жители Рима, присягая новому понтифику, поднимали вверх левую руку, открыто демонстрируя, что их правая рука все еще сохраняет верность Бенедикту X. Таким образом, партия реформ несколько неожиданно для себя обнаружила, что попрежнему, как еще до папы Льва IX, папство целиком и полностью зависит от результата борьбы аристократических партий и субъективных предпочтений отдельных правителей. В таких условиях Гильдебранду и его товарищам приходилось рассчитывать лишь на самих себя. Поэтому он немедленно снесся с норманнами, которые предоставили ему отряд из 500 рыцарей, и взял штурмом Галерию. Папа Бенедикт X был подвергнут пыткам, лишен сана и помещен в богадельню, где вскоре и скончался[156].

Развивая успех, Гильдебранд инициировал принятие эпохального решения на Соборе в Латеранском дворце 13 апреля 1059 г., согласно которому избрание Римского понтифика является неотъемлемой прерогативой коллегии кардиналов. Это стало настоящей пощечиной и для Западного императора, и для римской аристократии, которых без особых церемоний отодвинули в сторону. Но за Гильдебрандом стояли норманны, а потому все молча проглотили обиду.

Для малолетнего Генриха IV это стало неприятным ударом, поскольку новый акт папы кардинально менял старую практику назначения понтифика императором Западной империи. Дальше – больше. Парижский Собор 1060 г. распространил данный принцип уже на процедуру избрания епископов. Естественно, в такой ситуации Королевский двор Германии посчитал свои права нарушенными, а потому созванный приказом короля Собор немецких епископов в Вормсе в 1060 г. объявил понтифика Николая II низложенным, как избранного без участия императора (!) [157].

Возникло жесткое противостояние двух партий – королевской и «клюнийской». После неожиданной смерти Николая II ситуация еще более осложнилась. Гильдебранд настоял на избрании понтификом одного из самых горячих своих сторонников Александра II (1061—1073). А его враги в лице прелатов Лангобардии, немецких епископов и германского Королевского двора возвели на Римскую кафедру антипапу Гонория II (1061—1072). Германский король даже попытался силой заставить прислушаться к своему мнению, но на помощь папе Александру II пришел могущественный Тосканский герцог Готфрид Бородатый (1054—1069). А Римский собор, созванный апостоликом, отлучил лангобардских епископов от сана – якобы за приверженность симонии. Назревал открытый конфликт, последствия которого едва ли внушали оптимизм.

Справедливости ради скажем, что папа не претендовал на чтолибо большее, чем высшее руководство в духовной сфере. Он никоим образом не оспаривал обязанности клириков по отношению к их сеньорам, протестуя лишь против права королей «облекать» (investire) епископов и аббатов в права и привилегии, связанные с их должностями. «Что же касается до службы и верности королю, то мы не намерены ей противиться и препятствовать», – писал понтифик.

Его разумная позиция и точный расчет в скором времени заметно расширили число его сторонников и союзников. Так, в 1063 г. он удачно поддержал норманнов, борющихся в Сицилии под предводительством Роберта Гвискара с сарацинами. А в 1066 г. послал от себя знамя Вильгельму Завоевателю (1066—1087), собиравшемуся отплыть в Англию. Оба предприятия удались, что лишь прибавило авторитета Римскому престолу и его носителю.

Помимо этого, папа много сделал для восстановления отношений с Константинополем, хотя результат явно вышел не столь желанный, как того хотелось. Но никакой вины понтифика в этом не было: взятие в 1071 г. Бари норманнами окончательно охладило отношение к нему со стороны Константинополя. Византийцы, разумеется, прекрасно знали, что апостолик горячо поддерживает северных сынов, ставших его главной опорой в баталиях со всевозможными врагами. В целом же, невзирая на то, что его имя по приказу короля Генриха IV не поминалось более в германских храмах, папа стал настоящим центром политической власти.

А когда Александр II скончался, ни у кого из реформаторов не возникло сомнений, что новым понтификом должен стать только и исключительно Гильдебранд. Его спешно рукоположили, а затем интронизировали в качестве папы под именем Григория VII (1073—1085).

Что можно еще сказать о новом главе Западной церкви, о чем не говорилось ранее? При некоторых замечательных чертах характера в сравнении с некоторыми своими предшественниками и преемниками из числа «клюнийцев», Гильдебранд отличался в худшую сторону. Не аристократ, мягко говоря, внешне и по манерам, человек, чьи знания и культура находились на довольно низком уровне, низкорослый и смуглый, с выступающим брюшком и весьма слабым голосом, который едва могли услышать даже вблизи, Григорий VII имел мало шансов визуально понравиться комулибо. Но при всех недостатках нового апостолика отличала исключительная целеустремленность и последовательность при достижении поставленной цели[158].

Современник Гильдебранда Петр Даминиани (1007—1072), прославленный Римокатолической церковью, называл папу «Святым Сатаной», что было весьма характерно. Примечательно также, что в эпоху Реформации эта краткая характеристика была использована вождями протестантов, но, конечно, уже без предиката «святой»[159].

Уже в годы понтификата своего горячо любимого друга Льва IX Гильдебранд занимал высокие должности и, в частности, управлял финансами Римской курии. Из чего следует, что все были уверены в его абсолютной бессребренности. Однако это не означало, что Григорий чурался какихто сомнительных способов улучшить финансовые дела своей Церкви, если таковые время от времени предлагались ему. Твердо убежденный в том, что все средства хороши, если речь заходит о выгоде Святого престола, Гильдебранд, например, скоро сошелся с евреями и начал отдавать при их посредничестве деньги в рост, резко увеличив объем папской казны.

Затем он был отправлен папским легатом во Францию и так сурово расправлялся там с женатыми священниками и епископами, обвиненными в симонии, что даже клюнийцы порицали Гильдебранда за крутость нрава. Как рассказывают, в один момент времени папа Лев IX даже както сказал своему ближнему окружению, что «если, Боже избави, Гильдебранд взойдет когданибудь на Апостольский престол, то приведет в смятение весь мир». Так или иначе, но авторитет этого человека был безграничен в Западном мире, и о Гильдебранде говорили даже, будто он обладает чудодейственной силой[160].

Надо сказать, избрание этого папы без участия императора Запада понравилось далеко не всем. Заволновались епископы Галльской церкви, а уж сам король Генрих IV тем паче нисколько не сомневался в том, что Гильдебранд не является законным понтификом. Он даже направил в Рим своего посланника епископа Григория, дабы через него получить удовлетворение собственным претензиям. Но результат получился неожиданным – при встрече с посланником понтифик объяснил, что сам никогда не стремился к власти и лишь смиренно принял Божий выбор. Как утверждают, этот ответ настолько поразил юного короля, что тот более не стал оспаривать хиротонию Гильдебранда[161].

Очевидно, он не раз впоследствии жалел об этом, поскольку верный своей идее подчинить весь мир Западной церкви, а саму Церковь Римскому епископу, лишенный дипломатического таланта своих великих предшественников, категоричный Гильдебранд находил врагов даже в тех ситуациях, которые к этому совсем не располагали. Генрих IV в этом отношении не стал исключением.

Едва взойдя на престол, Григорий VII попытался не вполне корректно напомнить Роберту Гвискару, что тот является вассалом Римского понтифика. А затем сформулировал ряд требований, в числе которых числилось наказание некоторых норманнских вождей, грабивших папские владения. Но, скажем откровенно, было совершенно безосновательно полагать, будто норманны – эти прирожденные грабители, будут делать какоето исключение, даже если речь шла о Римском епископе. Конечно, с формальной стороны это требование можно было назвать обоснованным. Но понтифик совсем некстати забыл, что норманны являются его стратегическими союзниками, а потому портить с ними отношения было себе дороже.

Разумеется, Гвискар ответил отказом – он и так едва ли мог совладать с собственными вассалами, а теперь должен был потребовать от них возместить понтифику убытки. Кроме того, норманнского вождя откровенно позабавила попытка апостолика навязать ему свой сюзеренитет. И тогда Гильдебранд решился на открытую войну, собрав в марте 1074 г. под своими знаменами всех врагов Роберта. К этому времени он уже получил письмо Византийского императора Михаила VII, умолявшего папу прийти ему на помощь, и Григорий VII публично объявил, что сразу же после победы над норманнами его войско отправится на Восток помогать византийцам. Как и следовало ожидать, Гвискар был анафематствован понтификом, что, однако, дало не тот результат, на который Гильдебранд рассчитывал.

Конечно же, его ждало горькое разочарование – а что еще можно было ожидать?! Да, не желая ссориться, Роберт попытался вернуть ситуацию в мирное русло и даже написал понтифику письмо, в котором в самых изысканных тонах, почти покаянно, предлагал забыть о былых недоразумениях. В подтверждение своих миролюбивых намерений он лично отправился к папе, дабы показать свое смирение и уважить его сан. В это же время союзники, собранные апостоликом для войны с Гвискаром, переругались между собой, и с таким трудом организованный альянс распался в считаные дни. Внезапно выяснилось, что доезжать до понтифика Гвискару уже не имеет смысла – он без борьбы стал победителем в этом состязании. А для Гильдебранда это стало редким по степени унижением: его армия не сделала еще ни одного шага по принадлежавшей норманнам территории, а уже исчезла, растаяла, как снег в летний зной. Как следствие, его, наместника Христа на земле, уличили в неспособности привести свою угрозу в исполнение. Для впечатлительного и самолюбивого Григория VII это стало болезненным ударом судьбы и собственной глупости.

Это было не первое, но и далеко не последнее поражение в жизни Гильдебранда. Надо, однако, отдать должное папе – человек со стальными нервами и безграничной настойчивостью, он добивался своего, невзирая ни на какие преграды. А их было немало. Достаточно сказать, что в самой Западной церкви послания папы о введении обязательного целибата вызвали бурю негодований среди клириков и светских лиц. В Париже, например, после того как было зачитано послание понтифика на этот счет, духовенство вытащило из храма Понтуанского аббата Готье, высказавшегося в поддержку Гильдебранда, оплевало его, закидало камнями и наверняка убило бы, если б не помощь подоспевших мирян. В Руане согнали с кафедры епископа, выступившего за целибат, и едва не побили. А в Пуатье сочувственный Григорию VII Собор был разогнан местным графом, посчитавшим, что папа слишком смело вторгается в несвойственные ему сферы жизни, говоря о недопустимости инвеституры светскими правителями. Винчестерский собор в Англии также решил не принуждать своих священников к разрыву с женами.

Но особенно негодовала Германия, где открыто говорили, будто папское учение – ересь. Когда на Майнцском соборе 1074 г. духовенству предложили отказаться от брака, многие члены Собора демонстративно в знак протеста покинули заседание, а другие попытались стащить своего архиепископа с кафедры и умертвить его. На Парижском соборе 1074 г. решения папы были объявлены недействительными. А архиепископ Констанцский Отто открыто призвал подчиненных ему священников немедленно жениться (!)[162].

В октябре 1075 г. архиепископ Майнца вновь созвал своих священников, но уже в присутствии папских легатов – результат был тот же! В Пассау история повторилась, и епископ города едва не стал жертвой собственных клириков, если бы не помощь местного графа. Конечно же, Григорий VII был вне себя от ярости, но ничего пока поделать не мог. Поэтому он решил действовать осторожнее, натравливая мирян на женатых священников и взывая к их благочестию. А также решительно меняя конфигурацию на политической арене[163].

Разумеется, с норманнами он коекак помирился – для них самих союз с папой был органичен и естественен; других союзников они едва ли могли гдето приобрести. Но тут же создал новый конфликт, стоивший в итоге его главным участникам жизни. Начался он, как и следовало предполагать, по поводу инвеституры и захватил собой многих важных лиц. В феврале 1075 г., рассмотрев жалобу клириков Бамбергской епископии в отношении своего архиерея Германа, папа инициировал на Римском соборе лишение того священнического сана за симонию. Наверное, приговор был справедлив. Но это была далеко не рядовая епископия, и решение такого серьезного вопроса без участия короля стало первой ласточкой грядущего спора о власти между ним и папой[164].

Сам же конфликт проявился еще в 1072 г., когда император Генрих IV самостоятельно определил фигуру архиепископа Милана. Несмотря на свою молодость, король (но пока не император, поскольку не был еще венчан папой императорской короной) являл собой решительную и страстную натуру, имевшую высокое (впрочем, повсеместно широко распространенное для своего времени) мнение о собственном статусе. Еще мальчишкой он был глубоко возмущен нововведениями пап Николая II и Льва IX, согласно которым Западный император фактически отстранялся от выборов Римского епископа. И, став совершеннолетним, уже открыто воспротивился такому порядку вещей, «в пику» конкурентам назначив архиереем Милана своего кандидата при выбранном в Риме кандидате. А им стал иподиакон Миланской церкви некто Теодальд (1075—1085) [165].

Но тут же столкнулся с фигурой Гильдебранда, даже не думавшего о том, чтобы подчиниться воле короля. Напротив, папа начал пенять в письмах монарху на его дурные поступки, на что Генрих IV, не без сарказма и издевки, отвечал, будто все его шалости – суть следствие юного возраста и дурного окружения. И просил Гильдебранда приложить еще больше усилий для обеспечения благочестия в обществе, которое, несомненно, исправит огрехи его собственного воспитания и поможет королю выйти на путь праведности и смирения[166].

Но Григорий VII отреагировал на остроту короля привычным для себя образом, сразу же разрубив мечом гордиев узел. Собор, спешно собранный папой, запретил государю, да и всем остальным светским вождям, каким бы то ни было образом касаться вопроса назначения епископов и претендовать на право инвеституры. Это было резко и крайне непоследовательно, поскольку еще летом 1075 г. Гильдебранд обращался с посланием к королю, в котором просил того определить кандидатуру на вакантную должность Бамбергской епископии, и король поставил туда своего ставленника некоего Роберта – человека, о котором все знали, что тот состоит в ближайшем окружении монарха[167].

На этом же Соборе папа отлучил от Церкви пятерых ближайших сотрудников короля. Генрих IV, которому уже исполнилось 25 лет (более чем зрелый возраст для тех далеких времен), первоначально проглотил обиду, но, расправившись с саксами, вернул всех пятерых ко двору, проигнорировав папский приговор. Гильдебранда покоробил не только этот факт, но и то, что во время недавней войны Генрих IV платил своим солдатам жалованье церковным имуществом и украшал своих любовниц драгоценностями, изъятыми из храмов. Он призвал короля к покаянию и направил к нему своих легатов, которых, как и следовало ожидать, тот принял крайне недружелюбно. Более того, разгневанный Генрих IV тут же назначил двух новых архиереев и даже епископа – «дублера» для Милана, хотя архиепископ этого города был еще жив и здравствовал[168].

Сорвавшись в своем гневе, папа помимо этого потребовал от короля лично прибыть к нему для разрешения одного весьма пикантного дела. Ни для кого не являлось секретом, что брак Генриха IV с Бертой Савойской (1051—1087), с которой он был обручен еще ребенком, не удался. Король искренне не любил жену, которая, однако, смиренно несла свой крест, и открыто изменял ей налево и направо. Ситуация была настолько неприглядной, что вмешательство понтифика для защиты чести и достоинства королевы ни у кого не вызвало нареканий. А потому Григорий VII потребовал от короля явиться на Собор и дать отчет в своих действиях, которыми, как небезосновательно сказал понтифик, Генрих IV демонстративно превращает царственную особу в публичную женщину.

Разумеется, король и не думал принимать это приглашение, все больше склоняясь к той мысли, что с этим апостоликом у них будущего нет. Но в данном случае Генрих IV промахнулся: рыцарские нравы того времени не позволяли безнаказанно марать честь благородной дамы. В результате король моментально лишился многих своих прежних сторонников[169].

А в канун Рождества 1075 г. возникла новая конфликтная ситуация. Завершая год, король, по обыкновению, рассмотрел несколько обращений в свой адрес, включая ходатайство жителей Кельна о поставлении им архиерея на вдовствующую кафедру. Генрих IV предложил и тут же, не откладывая, утвердил кандидатуру некоего Хильдольфа, каноника монастыря в Госларе. Но жители города отклонили эту кандидатуру. А вскоре к королю прибыли посланники папы Григория VII, передавшие письмо понтифика, полное угроз. Апостолик под угрозой анафемы потребовал от германца прекратить вмешательства в управление Церковью. Помимо этого, настоятельно советовал навести порядок в королевском дворце и удалить из него людей, чьи имена уже стали синонимом разврата[170].

Это было чересчур уже для Генриха IV, и по приказу короля Гильдебранда арестовали в Риме прямо в алтаре во время мессы в ночь на Рождество и бросили в тюрьму. Как рассказывали, похитителем стал некто Ченцио, гражданин Рима, неднократно вступавший с Гильдебрандом в спор изза церковного имущества. Но понтифик был не тем человеком, которого можно было прилюдно, во время праздничного богослужения похитить у всех на глазах и бросить в острог. Конечно же, простые горожане тут же освободили папу. Как говорят, его похититель недолго прожил на свете и в этом же году умер изза опухоли в горле. Что, очевидно, отнесли к Божьей каре за содеянное им. Тем не менее любой здравомыслящий человек на месте Григория VII должен был понять, насколько шатки основания его власти. Но, как мы увидим, Гильдебранд никаких выводов не сделал[171].

Впрочем, как и король. Продолжая борьбу, он созвал 24 января 1076 г. Собор в Вормсе, где собрались почти все германские епископы (кроме саксонских), который объявил папу низложенным (!). Свое решение архиереи завершили следующими словами: «Итак, поскольку и вступление твое в должность началось с таких клятвопреступлений, и Церковь Божья изза пагубного применения твоих новшеств подвергается опасности в столь тяжкое время, и жизнь твоя и нравы покрыли тебя дурной славой, мы отказываемся впредь соблюдать в отношении тебя какоелибо послушание, которое мы никогда тебе и не обещали; и поскольку никто из нас, как ты открыто заявлял, не был до сих пор для тебя епископом, то и ты никому из нас не будешь папой»[172].

После этого Генрих IV обратился с посланием к народу Рима, предлагая подыскать нового, более достойного, по его мнению, апостолика. В своем послании Генрих IV писал: «Мы знаем, что вы всегда питали к нам верность, и благодарим вас за это. Но просим также, чтобы вы и на будущее время неуклонно пребывали в ней. И считали наших врагов своими неприятелями. К последним мы причисляем монаха (! – А. В.) Гильдебранда и призываем вас подняться против него; потому что мы узнали в нем хищника и гонителя Церкви, коварного врага Римской империи и нашей короны»[173]. Впрочем, Генрих IV советовал итальянцам не проливать крови Григория VII, «ибо жизнь его после низложения будет ему куда большим наказанием, чем смерть».

Но, конечно, Генрих IV переоценил свои силы. Едва весть о Вормсском соборе дошла до сведения остальной Европы, как все всколыхнулись: «Да слышит Небо и да поразится ужасом! – писал один современник. – Кто прочел когдалибо, кто когдалибо слышал, что папа может быть низложенным?! Папа, который даже не может быть судим! О, несравненное безумие! О, невыразимое неистовство! О, чудовищная глупость! Как осмелился король наложить руку на наместника апостола Петра?!» И хотя многие ломбардские епископы и правители являлись заклятыми врагами Гильдебранда, даже они не осмелились открыто поддержать короля[174].

Прекрасно понимая, что главной опорой Гильдебранда являются норманны, Генрих IV направил к Роберту Гвискару послов с официальным предложением закрепить за герцогом все ранее захваченные владения в Южной Италии. Более того, король намекал норманну, что при известном стечении обстоятельств тот может быть даже признан им королем – существенная разница в сравнении с тем, какой он имел статус. Однако Гвискар уже был настолько самостоятелен и могущественен, что, не особо задумываясь о последствиях, дал уклончивый ответ, смысл которого сводился к тому, что хотя он и уважает императорский статус, но прекрасно помнит и свой долг блюсти интересы Церкви. После этого стало ясно, что Гвискар не будет идти против Гильдебранда и вмешается в схватку двух титанов только тогда, когда это будет выгодно лично ему[175].

Параллельно с этим король отправил к папе послов, дабы сообщить о своей воле. Это послание, наполненное оскорблениями, интересно для нас, впрочем, не этим, а рассуждениями Генриха IV о природе монаршей власти. «Генрих, не насилием, но благочестивым Промыслом Божьим король, Гильдебранду, уже не папе, но лжемонаху (таким образом, король поставил папу для себя на еще более низкую ступень в иерархии – ведь еще недавно он величал понтифика монахом. – А. В.). Такое приветствие ты заслужил за произведенное тобой смущение, ибо ты не оставил в Церкви без внимания ни одного чина, который не сделал бы причастным к смущению, но не к чести – к проклятию, а не к благословению. Ты наше смирение принял за страх и потому не побоялся восстать против самой королевской власти, данной нам Богом; ты осмелился угрожать лишить нас ее, будто именно от тебя мы получили царство, будто царство и империя в твоей руке, а не в Божьей, и будто не Господь наш Иисус Христос призвал нас к царству, а тебя к священству»[176].

Для Гильдебранда это было более чем дерзкое послание, и нет ничего удивительного в том, что, как утверждал современник тех событий, участь королевских посланников была печальной. Понтифик вначале приказал их пытать, затем остричь наголо и кастрировать (!)[177]. Для короля это стало редким унижением. В пику папе желая продемонстрировать, что его воля вполне коррелирует с общецерковным мнением, он потребовал, чтобы каждый епископ Западной империи подписал письмо об отречении Гильдебранда, в котором фигурировали следующие строки: «Я, епископ такогото города, с этого часа и в дальнейшем отказываю в подчинении и послушании Гильдебранду и не буду впредь ни называть, ни считать его папой». Правда, как утверждали современники, многие архиереи подписали это письмо исключительно под страхом наказания.

Но и папа не сидел сложа руки. Он моментально созвал в Латеранском дворце Собор, начавший свои заседания уже 22 февраля 1076 г. Когда послания короля были зачитаны на нем, возникло ужасное волнение. Как рассказывают, королевские послы, которых Генрих IV направил, дабы уведомить итальянских епископов

о своей воле, наверняка лишились бы жизни, если бы не заступничество понтифика[178]. Пользуясь случаем, Гильдебранд тут же заявил, что король сам сверг себя с престола (!) собственным еретичеством, а попутно отправил послание ко всем епископам Германии. Оно чрезвычайно интересно и потому приведем его основные тезисы наиболее полно.

«Узнайте, любезные братия, новую и неслыханную до сих пор дерзость; послушайте гласа о безумном посягательстве и наглости еретиков, которые поносят имя Господа в имени Петра. Уведайте гордыню, которая поднимает голову свою для нанесения позора и оскорбления святому Апостольскому престолу; узнайте то, чего не слыхали и не видали ваши отцы, чего не терпела Церковь ни от язычников, ни от еретиков. Какую глубокую скорбь вы должны чувствовать по поводу оскорбления, нанесенного князю апостолов. Во имя Всемогущего Бога Отца, Сына и Святого Духа отказываю я королю Генриху, сыну императора Генриха, восставшему с неслыханной дерзостью на Церковь, отказываю в господстве над соединенным государством Германии и Италии и разрешаю всех христиан от присяги, которую они давали или будут давать Генриху, и запрещаю служить ему как королю. Ибо справедливость требует, чтобы тот, кто бесчестит Церковь, сам лишился Церкви»[179].

Неслыханное дело – папа не только отлучил короля от Церкви, предав церковному проклятию, но и признал того не сущим в своем сане. Иными словами, отказал ему в достоинстве короля. Для того времени это было равносильно тому, как официально женщину признать мужчиной, а мужчине отказать в его природном качестве. Да, королем можно было стать по Божьему произволению. Но королем нельзя было прекратить быть, поскольку сама его природа и кровь отличны от всех других людей – так считалось в то время.

Позднее эта идея была выражена в виде настоящей политикоправовой и религиозной доктрины, суть которой сводилась к тому, что природное тело короля, как человека, неразрывно соединено с его политическим статусом («политическим телом»). «Он имеет природное тело, украшенное и облеченное королевским достоинством и саном; но у него нет природного тела самого по себе, отделенного и отграниченного от королевского служения и достоинства, а есть природное тело и тело политическое в нераздельности, и два сии тела соединены в одном человеке и составляют единое тело»[180]. Как несложно понять, в этой связи лишение короля его статуса, «политического тела», автоматически преполагало, что и природное его тело мертво. Итак, папа убил короля? Но именно этот безумный вывод получается из первых силлогизмов.

Без всякого сомнения, высший свет всколыхнулся от неожиданной, безумной вести. Многие епископы и даже маркграфиня Матильда Тосканская (1046—1115), самая последовательная и могущественная сторонница папства и лично Гильдебранда, были весьма встревожены этим прецедентом и пытались найти компромисс[181].

Маркграфиня представляет собой слишком заметную фигуру

своей эпохи, чтобы обойти ее молчанием. Будучи дочерью маркграфа Бонифация III Тосканского (1027—1052) и сестры императора Генриха II Беатриссы Лотарингской (1037—1076), она внушала такое уважение у современников, что ей приписывали родство с Византийскими императорами. Верная христианка, она основала множество монастырей и щедро одаривала служителей Церкви. Не были обойдены ее вниманием и дворяне, ее вассалы, которым она охотно и часто помогала деньгами.

Став за смертью отца и матери маркграфиней, Матильда дважды выходила замуж, но семейного счастья не обрела. Первый супруг, Готфрид III Горбатый (1069—1076), герцог Нижней Лотарингии, вскоре умер, равно как и их малолетний сын. Второй муж – 18летний Вельф V (1073—1120), будущий герцог Баварии в 1101—1120 гг., женившийся на 43летней Матильде, был тайно влюблен совсем в другую женщину, что, конечно, вполне объяснимо. Неудивительно, что этот брак, заключенный по просьбе Римского папы из политических соображений, был недолог. После развода Матильда возненавидела брачные узы и целиком посвятила себя делам благочестия[182].

Маркграфиня, честная и глубоко верующая женщина, была убеждена, что с укреплением папства и распространением власти Римского епископа на весь мир наступит вожделенное Царство Небесное. И даже родство с королем Генрихом IV не останавливало ее от помощи Гильдебранду и сохранения с ним чрезвычайно доверительных отношений. Но, как видим, даже она заколебалась после получения известия о решении понтифика.

Однако для Григория VII отлучение короля от власти стало наглядным подтверждением старой идеи «папистов» о том, что источником власти всех монархов является Апостольский престол, который единственно на земле вправе решать, кому дается власть в государствах, а у кого она отымается. Впрочем, общее впечатление от этого послание было настолько негативным, что Григорию VII пришлось направить второе послание в Германию, но уже не к епископату, а к сословиям, т.е. ко всему германскому народу.

«Мы слышали, – писал понтифик, – что некоторые из вас сомневаются относительно отлучения, изреченного нами на короля, и желали бы узнать, справедливо ли мы поступили, и был ли наш приговор, сообразный с законом, зрело ли обдуман». Иными словами, Гильдебранд нисколько не сомневается в праве Римского епископа, как преемника апостола Петра, давать или отзывать верховную власть даже у императоров и королей. Единственный вопрос – обоснованно ли применение этого права в отношении к Генриху IV? Вопрос чрезвычайно сложный, а потому в письме понтифик обстоятельно изложил все вины Германского короля.

«Поэтому мы, призвав в свидетели нашу совесть, постарались как можно более правдиво открыть глазам и мыслям всех людей. Когда мы были еще в звании дьякона, и до нас дошла дурная слава о деяниях короля, мы, ввиду императорского достоинства и репутации его отца и матери, а также ради надежды исправления, часто увещевали его в письмах и через послов, чтобы он отошел от своего нечестия и, вспомнив о своем знаменитом роде и достоинстве, украсил жизнь свою нравами, которые приличествуют королю и, если даст Бог, будущему императору. Когда же мы вступили в должность понтифика, то, увидев, что вместе с возрастом выросли и его злодеяния, поняли, что всемогущий Бог тем строже будет требовать из наших рук его душу, чем бульшая свобода и власть даны нам для его исправления, и тем более стали призывать его к исправлению, и тем более беспокойно стали призывать его к исправлению его жизни всеми способами: обличением, запрещением, увещеванием»[183].

«Но Генрих, – продолжает папа, – презрел все меры убеждения, которые предпринимала Римская церковь, и в свою очередь обратился к епископам Германии и Италии с призывом отказать папе в повиновении». И за то, что король посмел посягнуть на единство Церкви, апостолик решил предать его анафеме и церковному суду.

Дальше следует интереснейший пассаж, хрестоматийно иллюстрирующий образ мыслей Гильдебранда. Убежденный в том, что приговор над Генрихом справедлив и окончателен, Григорий VII тем не менее оговаривается: «Если бы даже, упаси Господи, мы и произнесли свой приговор неосновательно, без достаточных причин, то и в таком случае, по правилам Святых Отцов, он должен сохранить свое значение (! – А. В.) и может быть отменен только после смиренного прошения короля о разрешении»[184].

Нет никаких сомнений в том, что это безосновательное с догматической и канонической точек зрения суждение основано на идее непогрешимости Римского епископа, столь долго лелеемой Святым престолом. Однако далеко не весь Запад воспринял такое учение о папских прерогативах как безусловное, и Гильдебранду пришлось подготовить богословское оправдание своей точки зрения.

В одном из писем он рассуждает со своим собратом по духовному статусу следующим образом: «Если желаешь, чтобы мы подкрепили тебя письменным оружием против презренного пустословия тех мечтателей, которые объявляют, что Апостольский престол не имеет права ни отлучать короля Генриха, гонителя христианской веры, опустошителя церквей и государств, виновника и участника ересей, ни разрешить кого бы то ни было от данной Генриху присяги, то нам, признаюсь, не представляется даже это необходимым, потому что мы находим на то многие и несомненные доказательства в Св. Писании. Кто не знает следующих слов Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, которые читаются в Евангелии: “Ты – Петр, и на этом камне я созижду Мою Церковь, и врата адовы не одолеют ее. И дам тебе ключи Царства Небесного; все, что свяжешь ты на земле, будет связано и на Небе; все, что разрешишь на земле, будет разрешено и на Небе”? Разве отсюда исключены короли? Разве короли не принадлежат к тем овцам, которых Господь поручил Петру? Это божественное установление, это твердое основание церковного чина, это преимущество, дарованное князю апостолов, святому Петру. Может ли достоинство, изобретенное светскими людьми, не ведущими Бога, не подчиняться другому достоинству, установленному по воле Всемогущего Бога для славы Божьей, и данному миру по божественному милосердию? Кто может сомневаться в том, что священники Христовы должны быть почитаемы отцами и учителями королей, князей и всех верующих? Сообразно такому постановлению и следуя своим предшественникам, многие епископы отлучали от Церкви королей и императоров. Если же короли отвечают за свои грехи перед священниками, то кто имеет больше прав судить их, если не Римский папа? Короче сказать, каждый добрый христианин имеет больше прав на королевский титул, чем дурные князья»[185].

Подыскивая все новые доводы в свою защиту, понтифик обратился к древним временам и риторически вопрошал аудиторию: «Кто из императоров и царей славился чудесами подобно блаженным Мартину, Антонию и Бенедикту? Какой император или царь воскрешал мертвых, исцелял прокаженных, возвращал зрение слепым? Сколько имен царей или императоров, которым посвящены базилики, или алтари, или в честь которых Святая Церковь постановила служить мессы? Пусть короли и правители боятся, как бы им не пришлось тем больше гореть в вечном огне, чем больше они радуются, повелевая людьми в этой жизни»[186].

Конечно же, это – не более чем известный трюк подмены понятий. У Бога каждое служение служит к спасению души, и каждый из данных Им даров благословлен. С тем же успехом Генрих IV мог бы вопрошать, сколько раз и какие именно священники спасали христиан от врагов, борясь в битвах с врагами веры, и сколько городов они защитили. Каждому – свое.

Более того, в своих размышлениях (не самых глубоких, откровенно говоря) в какойто момент времени папа пришел к тому печальному для Генриха IV выводу, что сама идея Священной Римской империи вступила в противоречие со статусом Римского епископа. И в своих письмах начал обосновывать ту мысль, что король имеет права исключительно на Германию, но ровным счетом никак не вправе претендовать на Италию и остальной христианский мир. Как следствие, Гильдебранд начал активно пропагандировать идею отсутствия ленной зависимости государей Чехии, Венгрии, Польши и Дании (а равно и всех остальных) от Западного императора. Хотел того Гильдебранд или нет, но в глазах политической элиты Западной Европы он выступил катализатором и идеологом сепаратизма.

Повод реализовать вновь рожденную идею у него нашелся очень быстро. В ту пору в Венгрии происходила борьба между двумя претендентами на королевский престол – Гезой (1074—1077) и Шаломоном (1063—1074). Шаломон приходился родственником Германскому королю, поскольку был женат на его сестре Юдит; к слову сказать, его мать, Анастасия Ярославна (1023—1074), приходилась старшей дочерью Киевскому князю св. Ярославу Мудрому (1016—1054). Однако Шаломон был свергнут с престола племянником Гезой, союзником которого неожиданно для многих и стал Римский епископ. Подбадривая нового Венгерского короля, Григорий VII обосновывал ленное верховенство Римской кафедры над этой страной, установленной якобы еще в стародавние времена. По мнению Гильдебранда, Венгерский король обязан подчиняться исключительно понтифику, ленником которого на самом деле и является. В результате и Польский король, и Чешский князь – словом, все, кто оспаривал первенство над собой Германского короля, стали союзниками папы[187].

Дошло до того, что саксонские князья, издавна противостоящие германцам, воспользовались идеями Гильдебранда для того, чтобы опровергнуть легитимность передачи верховной власти по наследству. Их лидер однажды направил письмо со следующим содержанием: «Пусть королевское достоинство не передается по наследству, как это было до сих пор, но пусть сыновья королей, если они даже вполне достойны, получают престол по избранию (!). Если же не окажется у короля достойного наследника или его народ не захочет иметь королем, пусть народ имеет власть делать своим королем кого хочет». Чем не демократическая доктрина?!

Правда, нужно сказать, что Гильдебранд бывал непоследовательным в своих убеждениях, если на то его вынуждали обстоятельства. Надеясь получить в лице Венгерского короля сильного союзника, он признал за тем право на инвеституру (!) – то, в чем папа так категорично отказывал Западному императору. Разумеется, такие игры принципами не остались незамеченными заинтересованными лицами среди европейских монархов и в итоге обусловили их недовольство Григорием VII[188].

Это был самый захватывающий момент, расколовший Западную церковь на две партии – сторонников папы и его противников. Никогда ранее не произносилось такого приговора над коронованной особой, и многие сомневались, можно ли признать за понтификом полномочия, на которые Гильдебранд претендовал. Одно дело отлучить короля от Церкви, другое – лишить его королевского статуса папским актом. Если бы Генрих IV пользовался лучшей репутацией у своих подданных, возможно, победа была бы на его стороне; но только не теперь.

Помимо тех «подвигов», которые были у всех на устах в Германии и Италии, Генрих IV много повредил себе тем, то осмелился перед «отставкой» себя Гильдебрандом отлучить папу от кафедры. Да, такие события ранее встречались не раз. Но если ранее императоры и смещали понтификов со Святого престола, то либо в случае нарушения канонической процедуры избрания, либо вследствие полного аморального разложения и совершаемых ими преступлений. Конечно же, по отношению к Гильдебранду ни то, ни другое сказать было невозможно. Аскет, живущий исключительно делами Церкви, что можно было ему инкриминировать?!

Борьба между двумя могущественными фигурами достигла своего пика. И тут понтифик применил старое и испытанное оружие – он объявил интердикт по всей Германии, вследствие чего впредь до особого распоряжения папы ни в одном храме ни один священник не вправе был совершать ни мессы, ни таинств. Новорожденные младенцы оставались некрещенными, покойники – не отпетыми. Никто не мог ни исповедоваться, ни причаститься Святых Даров, ни венчаться.

Генрих IV попытался было предпринять встречные меры, но все оказалось тщетным. Созванный им 29 июня 1076 г. в Майнце Собор провалился, а рейхстаг, собравшийся в Трибурге 16 октября 1076 г., потребовал от короля подчиниться требованиям папы Григория VII. Возникла беспрецедентная в истории ситуация, грозившая полной анархией. В течение 7 дней князья Швабии и Саксонии совещались, как выправить дела в государстве. Ктото пытался вступиться за Генриха IV, но тут же находились люди, в подробностях напоминавшие образ жизни короля и порядки, царившие в его дворце. А потому большинство решило, что самое время избрать нового короля.

Как ни странно, в эту минуту спас Генриха IV его исконный враг… Гильдебранд, который в своем послании к рейхстагу советовал его членам не торопиться с низложением монарха, а если уж они решили избрать нового короля, то нужно предварительно обсудить с Римским престолом его кандидатуру. Поэтому члены рейхстага приняли половинчатое решение: не считать Генриха королем до тех пор, пока тот не покается и не будет восстановлен в Церкви папой или его легатом. По приговору рейхстага монарх должен был проживать в уединении в Швейцарии, а затем явиться на новое заседание 2 февраля 1077 г., где и будет решена его судьба[189].

Разумеется, то была катастрофа… И тогда король решился на небывалый поступок. Накануне Рождества 1076 г. он вместе с женой и маленьким сыном Конрадом в сопровождении всего одного слуги направился в Каноссу, замок маркграфини Матильды Тосканской, где остановился папа по дороге на заседание рейхстага. 21 января 1077 г. Генрих IV достиг подножия горы, на которой возвышался замок, и объявил через посредника о своей готовности подчиниться папе, если тот отменит интердикт в Германии.

Но злопамятный апостолик передал, что готов простить его только в том случае, если Генрих IV добровольно сложит с себя корону и навсегда откажется от королевского достоинства. Очевидно, это условие было неприемлемо для Генриха ни при каких обстоятельствах. И тогда он нашел отчаянный и хитрый ход, добровольно наложив на себя суровое покаяние – в течение 3 дней король стоял босиком во дворе замка с непокрытой головой, одетый в грубую шерстяную рубаху. Однако и это событие не растрогало каменного сердца Гильдебранда: он согласился простить Генриха IV на короткое время – до рассмотрения его дела на рейхстаге, где сам папа выступит в качестве арбитра. До этого тот обязывался воздерживаться от выполнения обязанностей короля. Генрих IV скрипя зубами согласился[190].

Впрочем, папа не удовлетворился устным покаянием, а потребовал от униженного короля письменных клятв, резко уменьшивших его властные прерогативы. В частности, король публично признавал, что свое достоинство он вернул только с согласия и разрешения понтифика, обещал впредь не общаться с людьми, анафаматствованными Римским папой (т.е. отказаться от ближайшего окружения), обязался давать понтифику отчет обо всех своих поступках, если тому вздумается потребовать этого, а также не препятствовать паломникам отправляться в Вечный город по своему желанию. Очевидно, последнее требование имело своей целью вернуть Римской курии те доходы, которых она была лишена по приказу короля, когда тот запрещал своим подданным путешествия в Вечный город[191].

Однако на самом деле унижение короля не имело никакого отношения к покаянию. Это был хладнокровный маневр, целью которого являлось сохранение королевской короны. И самое печальное для Григория VII, что это он, далеко не новичок в политических интригах, и сам понимал без подсказки. Видимо, иначе он поступить не мог – наверняка, если бы папа мог не снимать с короля отлучение, то так бы и поступил. Очевидно, ситуация не допускала подобного исхода[192].

Тем не менее отныне и навечно Каносса стала символом величайшего унижения монархической власти и самой идеи государства. Пожалуй, допускать этого папе не стоило – даже его ближайшие соратники посчитали, что Гильдебранд вел себя с тиранической жестокостью, а не с апостольской строгостью. Как справедливо писал один автор, «папа, безусловно, одержал моральную победу; но что толку в победе, после которой побежденный вернулся без тени смущения в свое королевство, в то время как победитель остался в тосканском замке, отрезанным от Германии»?

Кроме того, в это же время Роберт Гвискар, которого мало интересовали отношения папы с королем, руководствующийся собственными интересами, вновь напал на Беневент, считавшийся папским владением. Это действие стало публичным оскорблением Апостольского престола, и Гильдебранд подверг норманна вторичному осуждению, которое состоялось 3 марта 1078 г.

Однако и на этот раз Гвискар с откровенной издевкой встретил известие о своем отлучении, поскольку никаких практических результатов Римской кафедре оно не давало. У папы не было ни армии, ни влияния, чтобы преобразовать свои проклятия в материальные предметы. А для жителей Южной Италии многократные папские интердикты и отлучения стали очевидным примером бессилия Григория VII[193].

В свою очередь друзья Генриха IV нашли его поведение недостойным монаршего сана, а образ действий папы оценили как оскорбление всего германского народа и статуса короля. В то время уже отличали статус короны, как священного предмета, от личности ее носителя. В результате пострадали и Генрих, и Григорий. В глазах всей Европы понтифик выглядел твердокаменным маразматиком, плебеем, для которого благородство происхождения и королевская честь ничего не значили. А Генрих IV – трусом, променявшим «право первородства на чечевичную похлебку». Политические противники Генриха IV тут же воспользовались удачным моментом и 15 марта 1077 г. на совещании в Форххайме саксонских и швабских князей и епископов в присутствии двух папских легатов выдвинули новым королем Германии герцога Рудольфа Швабского (1078—1080)[194].

Генрих IV потребовал от Гильдебранда забрать корону у узурпатора, но папа не спешил ввязываться в эту драку, желая присмотреться к происходящим событиям. А между двумя партими началась война, еще более запутавшая ситуацию на политическом олимпе. В двух сражениях с Рудольфом Генрих IV потерпел поражения, и папа решительно протянул руку дружбы герцогу. В качестве некоторого оправдания неудачам Генриха IV скажем, что он практически был лишен денежных средств, и ему даже пришлось обращать взыскания на епископские доходы, чтобы содержать хотя бы небольшую армию. Впрочем, несмотря на одержанные победы и поддержку Гильдебранда, и Рудольф не мог считать себя полнокровным королем, поскольку ему подчинились лишь некоторые владения его предшественника, остальные сохранили верность Генриху IV[195].

Но, поставив на Рудольфа, который, как ему казалось, имел все шансы стать новым королем и императором, понтифик совершил очередную ошибку. Как ни странно, его дружба с герцогом была воспринята многими германскими аристократами крайне негативно. А потому маятник общественного мнения качнулся в обратную сторону.

Ситуация для Римского епископа усугубилась еще больше, когда, не озадачиваясь вопросом, насколько его церковные реформы уместны в годину политических и военных баталий, Григорий VII в 1078 г. публично высказался относительно участия светских князей в делах Церкви и категорически осудил инвеституру.

В своем послании Григорий VII писал: «Князья и сильные мира сего потеряли всякое уважение к Церкви; они обращаются с ней, как с негодной рабой. Даже те, которые стоят при кормиле церковного управления, забыли Божественный закон, упустили из виду свои обязанности в отношении к Богу и вверенной им пастве. Что станет с народом, покинутым нашими пастырями? Не будет узды, которая направила бы его на путь правды; даже те, кто должен служить ему примером, представляют собой образчики распутства. Пробегая мыслью, – продолжал апостолик, – по странам Запада, от севера до юга, я с трудом могу найти епископа, который законно достиг своего звания, вел бы христианскую жизнь и управлял бы народом с любовью ко Христу. Я напрасно искал бы между королями одного, который предпочел бы воздавать честь Богу, а не самому себе, быть справедливым, вместо того, чтобы быть корыстным. Я говорю каждый день, что они хуже евреев и язычников».

Это было не просто забвением всех вековых традиций (как на Востоке, так ни на Западе), это было слишком. В результате реформа Церкви, предложенная Григорием VII, была встречена повсеместно как гибельное явление. Всетаки отлучение Генриха IV связывали с личным недостойным поведением короля и противозаконной попыткой сместить Римского епископа, но не с его противодействием папе в борьбе за инвеституру. Теперь же всем открылись истинные причины противостояния короля и понтифика. Когда декрет Гильдебранда был опубликован, его тут же повсеместно объявили ересью, противной словам Спасителя и Его апостолов.

Сохранилось несколько живописных и характерных свидетельств о том, как встретил Западный мир папские письма. Едва епископ Пассуанский осмелился прочесть послание вслух, как его чуть не разорвали на куски собственные клирики – только благодаря защите баронов архипастырь остался в живых. Еще хуже обстояли дела во Франции – весь Собор епископов, собравшийся в Париже, объявил единогласно, что новый декрет противен разуму, а потому его не следует исполнять. Если так рассуждали духовные лица, то, очевидно, остальные короли, герцоги и графы тем более не могли считать декрет Григория VII приемлемым для себя – он простонапросто означал, что отныне, исходя из сложившейся системы власти в Западной церкви, всех епископов будет назначать исключительно Римский епископ.

По слабости образования и опыта Гильдебранд не подумал о том, что не просто бросил перчатку королевской власти, а поставил под сомнение и решил сломать всю систему политической власти, как она сложилась в Европе. Все короли и иные правители Запада могли быть признаны в своем достоинстве на собственных землях лишь при наличии императора. Пусть и номинальный в отдельные времена, он являлся зримым олицетворением Западной империи, которую латиняне считали единственной преемницей Священной Римской империи – византийцев, как «схизматиков», в расчет, разумеется, уже не брали. Поэтому вольно или невольно выходило, что сокращение императорских прерогатив било по остальным правителям, являвшимся политическими или духовными вассалами императора. Чем меньше прав у императора, тем меньше их у короля – причем любого: хоть Франции, хоть Венгрии.

Кроме того, запрет папы касаться представителям высших кругов вопроса инвеституры должен был привести к полному хаосу в вопросах землевладения – ведь очень многие местные епископы являлись их вассалами. На какой основе, спрашивается, теперь должны были покоиться их взаимоотношения? Повидимому, Григорий VII не особенно задумывался над этим – интересующийся главным, он никогда не обращал внимание на «мелочи». И теперь с великим неудовольствием для себя обнаружил, что его же оружие обратилось против него самого.

Тогда понтифик воззвал к мирянам в свою защиту против неподвластного ему духовенства – неслыханный прецедент, и не ошибся: рядовые христиане поддержали папу. Что ни говори, но для тех, кто помнил или слышал о «папской порнократии», личность аскета на Апостольской кафедре, яростного и искреннего борца за права Церкви не могла не импонировать. Поддержка Гильдебранда со стороны средних и низших классов была столь мощной, что на время уравновесила недовольство высших кругов. Но, как мы вскоре увидим, эта тактическая победа в итоге станет причиной стратегического поражения Гильдебранда[196].

Оплошностью Григория VII немедленно воспользовался Генрих IV, предприняв новые попытки взять верх над своим врагом. Естественно для себя, он уже давно забыл все обещания, данные в Каноссе, и желал лишь вернуть былую власть и отомстить обидчику, а еще лучше – сразу всем, включая папу. Но Гильдебранд опередил его. 7 марта 1080 г. он собрал Собор в Риме, на котором вторично отлучил Генриха IV от Церкви и вновь лишил его королевской власти над Германией и Италией.

Корону Германии, но не императорскую, а королевскую, апостолик даровал Рудольфу Швабскому. Всетаки признавать узурпатора Западным императором на фоне повсеместного неприятия кандидатуры Рудольфа не осмелился даже Гильдебранд. Зато апостолик прислал своему ставленнику венец с характерной надписью «Petra dedit Petro, Petrus diadema Rudopho» («Скала увенчала Петра, а Петр увенчал Рудольфа») – прямое свидетельство тому, что папа является единственным легальным источником власти короля. Авторы «Константинова дара» и мечтать не могли о такой практической реализации своих идей!

Теперь никакое примирение между соперниками стало уже совершенно невозможным, и было бы удивительно, если бы папа не нашел себе сильнейших врагов в лице королей Германии, Франции и Англии, все призывы к которым тонули в осознании монархами своих прав по управлению собственными Церквами. Естественно, что и значительная часть национального епископата выступила против Римского епископа.

При их поддержке 25 июня 1080 г. Генрих IV созвал Собор в Тироле (городе Бриксене Баварском), на котором присутствовало 27 архиереев и множество вельмож, обвинил Гильдебранда в ереси и колдовстве, именовал папу не иначе как «лжемонахом», а затем избрал своего папу (вернее, антипапу) Климента III (1080, 1084—1100).

В своем постановлении мятежные архиереи писали: «Поскольку установлено, что он не избран Богом, но появился сам по себе бесстыднейшим образом в коварстве и подкупе, опрокинул церковный порядок, потряс царство христианнейшей Империи, грозил телесной и духовной смертью католическому и миролюбивому королю и защищал лжекороля, сеял раздор среди пребывающих в согласии, ссоры между живущими в мире, скандалы между братьями, разводы между супругами и нарушал всякий покой, который, казалось, царил между живущими праведно, то мы, воедино по воле Божьей, опираясь на послов и письма 19 епископов, собравшихся в святой день прошлой Троицы в Майнце, выносим приговор против этого бесстыднейшего Гильдебранда, проповедующего святотатства и поджоги, защищающего клятвопреступления и убийства, ставящего под сомнение католическую и апостольскую веру в Тело и Кровь Господни, старинного ученика еретика Беренгария, почитателя пророчеств и снов, явного некроманта, одержимого духом Пифона, а потому отпавшего от истинной веры; он должен быть канонически низложен и изгнан, и если он, услышав об этом, откажется сойти с Апостольского престола, то еще и предан вечному проклятию»[197].

Но к тому времени Григорий VII презрел свою гордыню и предпринял срочные меры, чтобы помириться с Робертом Гвискаром. Он верно определил, что, соединившись, норманн и германец решат вопрос в свою пользу, а потому расторг возможный союз двух сильнейших монархов Европы. При посредстве аббата Дезидерия папа провел успешные переговоры с Гвискаром, и, как говорилось выше, 29 июня 1080 г. тот принес клятву верности (очередную) понтифику. Соответственно апостолик снял все отлучения и признал права Роберта на завоеванные земли на юге Италии и на Сицилии. Хотел того папа или нет, но вследствие его политики в Европе началась гражданская война[198].

15 октября 1080 г. неудачливый Генрих IV вновь потерпел поражение от Рудольфа, хотя сам победитель нашел свою смерть на поле битвы – его убил будущий герой 1го Крестового похода герцог Готфрид Бульонский (1076—1096). Современники с уважением рассказывали друг другу, что Генрих IV проявил чудеса мужества и храбрости на поле битвы, едва не найдя там свою смерть. Видимо, это геройство и мужество отчаяния прибавили ему авторитета в глазах его сторонников. А потому, когда отставленный папой от престола император прибыл в Милан, все жители с восторгом приняли на свою архиепископскую кафедру его прежнего выдвиженца Теодальда[199].

Это был переломный момент в истории борьбы за инвеституру. После смерти Рудольфа союз против Генриха IV сам собой распался, и обретший новую силу Германский король собрал небольшую армию и весной 1081 г. двинулся к Риму, восторженно встречаемый народом Германии и Италии на всем пути следования. Однако жители Вечного города отказались выдать Генриху IV папу, и король только весной 1083 г. сумел взять город штурмом.

Тем не менее пленить Гильдебранда все равно не удалось – тот спрятался в замке Святого Ангела и оттуда продолжал анафематствовать Генриха IV. Но по неисповедимой человеческой непредсказуемости новое папское отлучение только прибавило популярности Генриху IV в Северной и Средней Италии. Да и жителям Рима настолько надоело это противостояние, что они инициативно направили послов к Германскому королю и объявили тому, что город признает его своим императором.

Впрочем, прежние годы прибавили германцу мудрости, и Генрих IV не стал форсировать события. Опасаясь какойлибо уловки со стороны вчерашних врагов и новых взрывов недовольства, он на всякий случай сперва заключил соглашение с римской знатью, согласно которому спор между ним и папой Григорием VII должен быть решен на специально созванном Соборе. Вероятно, король очень надеялся, что в ответ на эту любезность понтифик венчает его императорской короной. Но глубоко ошибся: верный себе, Григорий VII отверг предложение завершить спор миром и потребовал публичного покаяния короля (!), как будто не папа скрывался от своих врагов, а германец. Тому, естественно, ничего не оставалось, как проигнорировать факт существования папы и окончательно определиться в пользу антипапы[200].

В марте 1084 г., на Пасху, по приказу короля епископы хиротонисали в Риме антипапу Климента III (1080—1100), а тот в свою очередь увенчал главу своего благодетеля императорской короной. Генрих IV покинул Вечный город в полной уверенности в своей победе, но в самое короткое время его ждало разочарование: Григорий VII призвал на помощь норманнов Роберта Гвискара.

Тот не замедлил выручить понтифика из беды и уже 24 июня 1084 г. выступил по направлению к Риму с 6 тысячами рыцарей и 30 тысячами пехотинцев. Такого оборота событий император не ждал, а потому, собрав самых знатных жителей Рима, несколько сконфуженно объявил, что дела требуют его присутствия в Ломбардии[201]. Через 3 дня, убедившись, что Генриха IV в городе нет, Роберт Гвискар вступил в Рим, передав его в руки своих солдат. Как утверждают, со времен варварских нашествий Вечный город не видел ничего подобного. В пламени огня погибли роскошные дворцы и древние храмы. Были совершенно опустошены Капитолий и Палатинский холм, а на всем протяжении от Колизея до Латерана не осталось ни одного целого здания. Не часто бывшая столица Священной Римской империи подвергалась таким разорениям, как на этот раз. Все имущество было разграблено, город превращен в руины, а норманны, словно варвары, изнасиловали всех женщин, встретившихся на их пути, не исключая, разумеется, монахинь[202].

Этого простить папе несчастные жители Рима не смогли. Проклинаемый ими, Гильдебранд добровольно сложил свой сан, покинул город и отправился в Салерно, поставив новым Римским епископом Виктора III (1086—1087), хотя антипапа Климент III продолжал сохранять за собой часть Рима и Латеранский дворец. Скончался Григорий VII 25 мая 1085 г. с ясным пониманием до конца исполненного долга, но ненавидимый всеми. Как писал современник, «Григорий, дурно помазав сыновей и еще хуже посвятив дочерей, ушел наконец из Рима вместе с Робертом и отправился в Солерно. Прожив там малое время, он умер, как бы заслужив подобающую злодеям кару»[203].

Но его преемники продолжили войну с Западным императором. Весной 1095 г. Урбан II (1088—1099) организовал громадный Собор в Ломбардии, в городе Пьяченце, где присутствовало 4 тысячи священников и монахов и более 30 тысяч мирян. Собор в очередной раз анафематствовал Генриха IV и Климента III, а Урбан II отправился в Рим и изгнал антипапу из города. Попутно понтифик организовал серию заговоров против императора, к которым присоединились и лица из ближнего окружения Генриха IV.

Надо сказать, что победа над Гильдебрандом окончательно развратила победителя, и до этой поры не блиставшего благочестием и целомудрием. Как известно, второй женой Генриха IV являлась Адельгейда, урожденная Епраксиния (1071—1109), дочь Киевского князя Всеволода Ярославовича (1030—1093), сестра Киевского князя св. Владимира Мономаха (1066—1125). В 1082 г., в 12летнем возрасте, она была выдана замуж за Генриха I Длинного (1065—1087), графа фон Штаде и маркграфа Нордмарка, но уже в 1087 г. овдовела, сохранив свою удивительную красоту. А потому нет ничего удивительного, что год спустя император, увидев ее, влюбился и немедленно решил сочетаться с Епраксинией браком[204].

Однако в скором времени король без видимых причин приревновал супругу и задумал решить все сомнения весьма необычным и довольно омерзительным способом. Он заявил, что любой, кому приглянется королева, вправе рассчитывать на близость с ней вне зависимости от желания самой Адельгейды (Епраксинии). Дошло до того, что своего сына от первого брака, Конрада (1074—1101), Генрих IV буквально силой заставлял вступить с мачехой в интимные отношения. А когда тот отказался, публично заявил, что Конрад был прижит его первой супругой от какогото шваба. В отчаянии Адельгейда отправилась в Рим к папе Урбану II, который с полным правом в очередной раз отлучил Генриха IV от Церкви. Впоследствии несчастная женщина вернулась в Киев, где приняла монашеский постриг и стала игуменьей одного из монастырей[205].

Однако в целом новый папа был гораздо терпимее своего предшественника, что обусловило его более лояльную политику в отношении императора. А Германский король, почувствовав дуновение удачи, немедленно принялся восстанавливать целостность и единство Западного мира, расколотого былыми баталиями. Он предпринял несколько небезуспешных попыток локализовать конфликт. Для этого ему пришлось даже выдать свою родственницу, уже упоминаемую нами выше маркграфиню Матильду, замуж за сына герцога Баварии – об этом говорилось ранее.

К слову сказать, именно эта семья даст название партии гвельфов, ставших вековыми сторонниками папства, которым не менее активно противостояли гибеллины – сторонники имперской партии. Впрочем, в итоге не получился ни семейный, ни политический союз – герцог вместе с супругой активно противостоял королю, а затем, устав от многомудрой и сильной Матильды, в 1095 г. развелся с ней, получив искомое согласие на это Римского папы.

Несколько раз еще после этого пытался Генрих IV вернуть себе власть над Италией и папством, но каждый раз терпел поражения. Урбан II удачно договорился с Ломбардией и Итальянским королем Конрадом (1093—1098), сыном Генриха IV, и нейтрализовал все попытки грозного германца. Правда, самому Конраду это стоило титула и королевства – не помогла даже его женитьба на Констанции, дочери графа Сицилии Рожера Боско, за которой стояли могучие норманны. Император просто лишил сына власти, а своим преемником назначил младшего отпрыска, будущего императора Генриха V (1105—1125) [206].

Перманентно длящаяся «война всех против всех» уже в 1096 г. потребовала созыва специального Собора, состоявшегося в Клермоне в 1096 г., где были приняты постановления «о Божьем мире». «Замечательные» по своему содержанию в полной мере законы отражают печальное состояние западного общества и заменяют собой многие действующие государственные законы по причине их крайней неэффективности. Так, были установлены временные периоды «Божьего мира», введены специальные правила о судьбе имущества, которым другое лицо завладеет путем грабежа в «мирные» дни, убийстве человека или его порабощении и т.п. Оговорили правила обеспечения безопасности путешествующих клириков и их провожатых и ввели запрет на снос кладбищ и строительство на них новых строений. Отдельно провозглашались анафемы тем, кто в случае смерти клирика овладеет его имуществом, а также лицам, заточившим епископа в темницу[207].

Декрет о «Божьем мире» был подписан, но война все равно продолжалась. Только следующий Римский епископ, Пасхалий II (1099—1118), сумел одержать над королем окончательную победу. На его радость, Генрих V с тревогой думал о своем будущем. Противостояние отца с двумя могущественными партиями князей Баварии и Саксонии, верных папскому престолу, казалось ему малоперспективным. А потому сын предал родителя, вступив в лагерь его врагов. Понтифик воспринял это событие как Божий дар, надеясь без пролития крови и трудов получить от Генриха V все то, в чем ему отказывал Генрих IV.

В самых радушных настроениях он писал в октябре 1105 г. в письме к архиепископу Майнца: «Что касается этого дела, то, как Божественный Промысел устроил новое царствование и тем дал нам удобный случай, необходимо позаботиться о нем вновь, чтобы государи продолжали сохранять все преимущества своей власти, пока они будут уважать полную свободу Церкви. Действуя таким образом, государи приобретут право на помощь, совет и привязанность папы»[208]. Умер многократно проклятый король Генрих IV 7 августа 1106 г. в полной нищете и забвении.

Для полноты изложения проследим, чем закончилась борьба за инвеституру при преемниках героев нашего повествования. Желая закрепить победу над исконным врагом папства, Пасхалий II созвал в 1107 г. Собор в Труа, на котором отрешил от должностей архиепископа Майнцского Ротарда за непослушание Римскому престолу, а также рассмотрел несколько сложных судебных дел. В заключение понтифик издал декрет следующего содержания: «Тот, кто отныне получит епископскую инвеституру или иную духовную должность из рук мирянина, и если его рукоположат, то да будет низложен он сам и тот, кто его рукоположил. Что касается женатых священников и тех, кто живет с любовницей, то если они не разведутся, да будут отстранены от алтарей, а также отлучены от хора. Предписываем и повелеваем, что если и тогда они не разведутся, да будут удержаны вдали от порогов Церкви. То же самое мы постановляем и относительно диаконов»[209].

Однако понтифик заблуждался относительно своих перспектив: об уступке папе церковной инвеституры Генрих V даже и не думал. Да, он пошел на мир с папой, но лишь для того, чтобы покончить с прежними политическими баталиями и тут же… начать новые. Видимо, соответствующая информация доходила до слуха папы, поскольку зимой 1106 г. он вместо запланированной поездки в Германию, где его восторженно ожидали, неожиданно оказался во Франции, что, конечно же, было воспринято в Германии крайне негативно. Более того, понтифик обратился с просьбой о защите Римского престола к королю Филиппу I и его сыну Людовику.

В начале мая 1107 г. папа прибыл в Шалоп, где его уже поджидали послы Генриха V с новыми требованиями относительно инвеституры. Они предложили сохранить старую практику принесения присяги королю со стороны избранного с его согласия епископа или аббата. Конечно же, папа ответил решительным отказом: «Церковь, освобожденная кровью Спасителя, не может подчиниться светским властям, а, между тем, утверждение духовного лица посредством кольца и жезла подчиняет его светской власти и тем оскорбляет его духовное помазание». Для усиления своей позиции папа собрал 23 мая того же года Собор в Троа, который поддержал его.

В течение двух следующих лет ситуация не менялась: папа, вернувшийся в Италию, пытался обрести новых союзников среди немецких епископов и аббатов, а король, занятый военными делами на границах своего государства, не имел времени на ристания с ним. Лишь в конце 1109 г. было принято решение о походе в Италию, дабы король мог венчаться императорской короной и установить на полуострове прочный порядок[210].

Во главе громадного войска король начал свой многотрудный поход в Италию, причем в его состав входили чешские отряды под командованием некоего Брячеслава, племянника герцога Владислава I Богемского (1109—1117; 1120—1125). Города Понтремоли и Ареццо, попытавшиеся закрыть ворота перед 30тысячным войском Генриха V, были взяты штурмом, и оттуда он направил папе новые письменные предложения, суть которых сводилась к тому, что король готов сообразовать свои планы с интересами Церкви, если они в свою очередь будут коррелировать с идеей справедливости. Находясь в безвыходном положении, папа начал переговоры, надеясь выторговать себе хоть чтото[211].

К традиционному спору об инвеституре присоединился еще один нюанс, на этот раз сугубо личностный. При всем своем прагматизме Генрих V, не лишенный сыновних чувств к родителю, попытался после смерти похоронить покойного короля в фамильной гробнице в Шпейере, чему яростно воспротивился местный епископ Гебхард. Тот велел эксгумировать тело (!) и запретил все богослужения в храме, где отпевали Генриха IV, пока храм не будет очищен от скверны. Но новый король был упорен, и в конце концов папа Пасхалий II отменил анафемы в адрес Генриха IV. Для спасения своего престижа он объяснил это тем, что Генрих V убедил его, будто отец искренне раскаялся в своих прегрешениях перед Апостольским престолом.

Более того, он пообещал королю, что если тот откажется от прав на инвеституру, то в свою очередь добровольно передаст ему права собственности на все германские храмы, оставив за собой лишь доходы, традиционно отчисляемые в папскую казну. Генрих V немедленно согласился, и они поспешили объявить об этом остальному народу, не подумав о главном: как отнесутся к этому известию самые что ни на есть заинтересованные стороны, германские епископы, мгновенно лишившиеся своих владений в силу данного договора. Не удивительно, что, когда на воскресной мессе 12 февраля 1111 г. это соглашение было доведено до сведения епископата, разразилось ужасное волнение. Службу пришлось срочно прервать, папа тут же был арестован и брошен в тюрьму, а король получил в стычке рану.

Через 2 месяца понтифика все же отпустили на свободу, но он уже был сломлен морально и физически. Без всяких условий папа уступил Генриху V права на инвеституру и венчал того императорской короной. Правда, на этот раз кардиналы и Римская курия не позволили Генриху V так легко заполучить победу, а объявили, будто папу обманули и вырвали обещание силой. Разумеется, по их мнению, оно не может считаться действительным. Понтифику ничего не оставалось, как присоединить свой голос к мнению этой сильной партии.

Летом 1114 г. Генрих V сочетался браком с Матильдой Английской (1114—1125), и свадебные торжества давали ему весомый повод полагать, что он находится на вершине могущества. В Майнц, где проиходили праздничные торжества, съехалось 5 архиепископов, 30 епископов, 5 герцогов, множество князей и посланников иностранных государств.

Однако всевластие императора оказалось мнимым. Тем же летом, когда Генрих V отправился в поход на вечно бунтующих фрисландцев, внезапно восстал Кельн во главе со своим архиепископом Фридрихом. Вскоре к ним примкнули герцоги Нижней Лотарингии. Трижды Генрих V пытался овладеть мятежным городом, но успеха не имел. Более того, в октябре 1114 г. он был разбит в битве при Андренахе. Эта неудача многократно увеличила ряды врагов императора: вслед за Вестфалией восстали некоторые саксонские князья. 11 февраля 1115 г. императора ждал новый удар судьбы – в очередном и кровопролитном сражении при Мансфельде его войско было наголову разгромлено союзными армиями его противников. Самому венценосному лицу пришлось спасаться бегством, оставив на поле брани множество своих верных соратников.

Естественным следствием этого стало то, что папская партия вскоре подняла голову. И хотя сам понтифик давал своим легатам самые общие поручения, его посланники на свой страх и риск действовали решительно и проявляли завидную непреклонность. Втайне они вступили в контакт с архиепископом Кельна и саксонскими епископами, совместными усилиями устраняя с кафедр сторонников императора. В результате половина Германии выпала изпод власти императора, который скрывался в верной ему Баварии. От безысходности он отправил послание Пасхалию II, который собирался созвать очередной Собор в Риме для рассмотрения дел в Германской церкви. Презрев гордыню, Генрих V напоминал понтифику, что ничем не нарушил заключенный с тем договор и сетовал на неблагодарность и подлость подданных – качества, с которыми в свое время пришлось столкнуться и самому апостолику. Затем, не теряя времени, император отправился в Италию[212].

Но это ничего не дало – как и следовало ожидать, на Латеранском соборе 1116 г. Пасхалий II отозвал свои прежние обещания. Правда, и его авторитет был окончательно подорван – кому понравится слабый понтифик, неверный к тому же своему слову? Наверное, смерть, которая наступила в январе следующего года, стала для апостолика избавлением от многих бульших неприятностей[213].

Затем наступила очередная пора пап и антипап. Римский епископ Геласий II (1118—1119) сразу же после избрания был брошен в тюрьму местным населением, и только помощь норманнов позволила ему вернуться на престол. Но император уже избрал ему замену – антипапу Григория VIII (1118—1121), которого Геласий анафематствовал вместе с королем. Поддержку в своей борьбе против императора папа нашел в лице Французских королей, которые не без выгоды для себя использовали это противостояние. С одной стороны, они публично и добровольно отказались от инвеституры, но зато сохранили доминирующее влияние при назначении лиц на высшие церковные должности в Галльской церкви. Генрих V, которого отличало высокое понимание тонкостей политических баталий, быстро сообразил, что своими действиями создает в Европе в лице Французких венценосцев второй центр власти, который при поддержке Святого престола быстро может превратиться в первый. А потому начал искать повод для мирных переговоров с папой[214].

Впрочем, это не принесло понтифику особых выгод, поскольку, не выдержав тягот жизни в Риме, он ретировался в Клюни, где и скончался 29 января 1119 г. На смертном одре Григорий VIII и монахи избрали новым папой сына графа Гильома Бургундского (1002—1026) архиепископа Гвидо Вьеннского, принявшего после хиротонии имя Калиста II (1119—1124).

Тот немедленно организовал представительный Собор в Реймсе (разумеется, при помощи авторитетной Клюнийской обители), утвердил решение об анафематствовании императора. Контекст событий и влияние духовной власти на умонастроение людей той далекой эпохи прекрасно иллюстирует тот факт, что сам Генрих V находился неподалеку от Реймса с 30тысячным войском, но не посмел открыто противостоять новому папе. Правда, и папских посланцев, привезших ему новую редакцию отказа от инвеституры, он прогнал прочь, не в силах скрыть своего раздражения. Очнувшись, король тут же попытался сгладить неловкость и попытался через посредников вступить с папой в новые переговоры, но было поздно. 30 октября 1129 г., во время торжественного закрытия Собора, окруженный сонмом епископов и аббатов, понтифик произнес отлучение тем, кто противопоставил себя Церкви. На первом месте значился Генрих V и его приверженцы[215].

В июне 1120 г. Калист II уже был в Риме, где жители устроили ему бурную овацию. Антипапа спрятался в Сутри, но норманны поймали его, посадили на верблюда, провезли под насмешки горожан по городу, измазали грязью и отправили в темницу. Вскоре морально и физически сломленный антипапа скончался в монастыре[216].

Наконец, созванный в 1121 г. в Вюрцбурге по инициативе германских аристократов рейхстаг потребовал от обеих сторон – и папы и короля прекратить войну. Неохотно, вынужденно понтифик приказал своим епископам начать подготовку большого Собора, который состоялся в Вормсе в 1122 г. На нем 23 сентября 1122 г. был подписан знаменитый Вормсский конкордат, который устанавливал некоторые компромиссные положения. Генрих V отказывался от инвеституры, зато отныне избрания всех епископов в Западной империи должно было проходить с его участием. В случае спора между несколькими кандидатами Германский король имел право назвать наиболее достойного, который и получал жезл (но не посох и кольцо) из рук государя.

«Я разрешаю, – писал папа императору, – чтобы выборы епископов и аббатов Германского королевства, которые относятся к королевству, происходили в твоем присутствии, без симонии и какоголибо насилия, чтобы в случае, если между сторонниками возникает несогласие, ты по совету и приговору митрополита и местных жителей оказал согласие и содействие правой стороне. Избранный же должен получить от тебя регалии через скипетр, за исключением того, что, как известно, относится к Римской церкви, и все, что должен тебе за них по закону, обязан исполнить. Из других же земель Империи посвященный должен в течение шести месяцев получить от тебя регалии через скипетр. По поводу тех, на кого ты мне подашь жалобу, я окажу тебе помощь по долгу своих обязанностей. Я даю истинный мир тебе и всем, которые есть и были на твоей стороне во время этого раздора».

Генрих отвечал: «Я уступаю Богу всю инвеституру перстнем и посохом и разрешаю во всех церквях совершать избрание и свободное посвящение. Владения и регалии блаженного Петра, которые были отобраны с самого начала этого раздора и до сегодняшнего дня, я возвращаю святой Римской церкви и буду честно содействовать возвращению тех, которыми я не владею. Я даю истинный мир Калисту, святой Римской церкви и всем, которые есть и были на его стороне, и буду честно содействовать во всем, что потребует святая Римская церковь»[217].

Нельзя, конечно, сказать, что этот договор расставил все точки над «и». С одной стороны, император соглашался с тем порядком посвящения лиц в духовный сан, при котором все решалось без участия светских лиц. С другой, папа согласился с присутствием представителей императора на выборах епископа и при процедуре инвеституры. Таким образом, фактически право короля контролировать выборы осталось неизменным, и он, как следствие, прямо или косвенно продолжал влиять на их результат. Взамен в главе «Привилегии короля» содержалось обязательство вернуть Церкви и духовенству все владения, отторгнутые или потерянные ими в ходе предшествующего конфликта[218].

Все же следует признать, что после всех баталий Рим приобрел серьезный политический вес, и теперь уже никто в Германии или Франции не мог сказать, что епископ является обычным королевским ставленником и вассалом. Малопомалу начался процесс десакрализации королевской власти – задача, которую едва ли ставили перед собой первые папыреформаторы, озабоченные лишь внутренним обновлением Западной церкви. Но ход событий неизбежно привел их последователей к более резким и революционным шагам[219].

Дальнейшая история подтвердила эту оценку. После смерти Генриха V, не имевшего наследников, завершила свой путь могучая Салическая (Франконская) династия, и новым королем Германии был избран Лотарь II (1125—1137) – известный противник умершего императора и горячий сторонник клерикальной партии. Но подчинение судеб Западной империи интересам папства привело к тому, что, вопервых, уже самому Лотарю II пришлось спорить с Римской курией изза наследства маркграфини Матильды, а, вовторых, воевать с новым папой Иннокентием II (1130—1143) за власть в Италии. За этими борениями Лотарь II не заметил, как Западная империя разваливается на мелкие княжества, не желавшие подчиняться центральной власти. В очередной раз папство побеждало за счет целостности государства, которое разрушалось у всех на глазах[220].

Стала ли победа Римской курии предвестником грядущего нравственного расцвета? Вздохнула ли свободно Церковь? Едва ли. Как писал современник, «никакого уважения к благочестию. Некоторые провинции лишены не только епископского управления, но и священнического; каждый искал своего, не стремясь к тому, что Божье»…[221]

В целом, при многих внешних успехах, Западная Европа задыхалась в ярости и ненависти, требовавших выхода вовне. Как писал один историк, «к концу XI века европейские страны походили на поле битвы. Темная ночь спустилась на это поле и окутала его непроницаемым мраком. Войска обессилены, но дышат ненавистью, тоскуя о мире в душе, они чувствуют, что обречены неискупленной виной на братоубийственную войну и ждут наступления утра, чтобы снова все так же яростно напасть друг на друга. Но в проблеске приближающегося дня они видят в небе Херувима, Который, указывая на Восток, велит им заключить во имя Бога мир и с оружием в руках идти в священный Иерусалим, чтобы там, у Гроба Господня, искупить грехи свои и всего мира»[222].

И искупление начнет свершаться после того, как будет объявлен Крестовый поход на Восток…

Династия Комнинов

V. Император Алексей I Комнин (1081—1118)

Глава 1. Надежда Римского государства

Если бы ктонибудь из череды блистательных императоров – таких как Роман II, св. Никифор II Фока, Иоанн I Цимисхий, мог увидеть состояние Римской империи в начале царствования Алексея I Комнина, он был бы поражен. Не прошло и 60 лет с того времени, как непобедимые «железные» полки Василия II Болгаробойцы победно прошлись по Востоку, Кавказу и Болгарии, сея во врагах панический страх. И вдруг, по непонятному капризу судьбы, все в государстве решительно изменилось.

Казна была пуста, вместо армии по стране бродили шайки наемников, с бульшей охотой грабивших византийское население, чем сражающихся с врагами. От Римского государства была оторвана значительная территория восточных владений, где господствовали турки. Южноитальянские земли теперь принадлежали норманнам. Более того, Роберт Гвискар уже будоражил умы соотечественников рассказами о богатстве Константинополя – он давно вынашивал идею об организации общеевропейского похода против Византии. А противопоставить ему по большому счету было нечего.

Как говорили современники, в то время восточную границу Ромейского владычества образовывал соседний Босфор, западную – Адрианополь, а в самом Константинополе находилось не более 300 воинов – слишком незначительные силы, чтобы идти с ними на войну против турок или норманнов[223]. Состояние Византии прекрасно иллюстрирует тот факт, что патриарх Косьма I, отчаявшись чтолибо изменить к лучшему, вскоре после воцарения Комнина добровольно оставил свой престол. Своему служке он сказал: «Возьми Псалтирь и следуй за мной» и вместе с ним ушел в монастырь Калия. Несмотря на многочисленные просьбы василевса, он наотрез отказался возвращаться на патриаршество[224].

Однако молодой царь имел замечательную черту характера – никогда не унывать и, веря в Бога и Его милость, идти до конца. Родившийся в 1048 г., он, как мы уже видели, с раннего детства отличался завидной храбростью и умом. Царь получил прекрасное образование, вследствие чего приобрел любовь к богословским спорам, но не только. Молодой человек много упражнялся в верховой езде, работе с мечом и стрельбой из лука. Благодаря настойчивости матери и ее авторитету Алексей с юности приобрел прекрасное и довольно редкое качество – выполнять поставленную перед ним задачу без оглядки[225].

Когда началась война с турками, он охотно вызвался идти на нее, и только отчаянная просьба матери, Анны Далассины, к василевсу Роману IV Диогену остановила его. Дело в том, что в 1071 г. умер в походе его старший брат Мануил, и мать отчаянно боялась потерять своего любимца Алексея[226]. Как выяснилось чуть позже, просьба матери наверняка спасла Комнина – в противном случае он мог погибнуть в трагичной битве у Манцикерта.

Выкованный из чувства долга, никогда не отделявший свои интересы от судьбы Империи, Комнин жил одной Византией, все отдавая на алтарь победы. Уже в юности его девизом станет: «Украшение воина – оружие и жизнь простая, чуждая неги»[227]. Скромность и величайшая самоотверженность, как довлеющие черты характера, и дальше будут отличать императора.

Говоря о личности царя, нельзя не отметить, что Алексей Комнин был спокойным и рассудительным человеком, не надменным, совершенно свободным от корыстолюбия и снисходительным при оценке проступков своих подданных. Милосердие и чувство справедливости настолько глубоко укоренились в нем, что Алексей I зачастую награждал откровенных недоброжелателей, если только видел, что их деяния объективно полезны Империи. И легко прощал их, если чувствовал искреннее раскаяние в провинившихся недругах.

Удивительное дело – прирожденный солдат и полководец, не раз глядевший в глаза смерти, он очень редко прибегал к казням, видя даже в варварепеченеге человека, образ Христа. Никогда император не пытался добиться победы любой ценой, искренне сожалея, если за нее пришлось пролить кровь своих товарищейсолдат. И в дальнейшем, как мы увидим, множество стратегических побед было достигнуто им за счет очень тонкой и продуманной дипломатической игры, в которой царь был дока. Помимо этого, в Алексее жило глубокое и ясное понимание роли царя в Римском государстве, и он никогда не останавливался перед тем, чтобы сделать этот идеал реальным.

Конечно, как и все люди, император имел и свои недостатки, к которым в первую очередь следует отнести увлечение в молодости женским полом, изза которого сильно страдала императрица Ирина. Когда нужно, Алексей I умел быть скрытным, коварным, хитрым и безжалостным, не задумываясь над тем, чтобы принести в жертву интересам Византийской империи чьюто жизнь, свободу или имущество. Нет сомнений в том, что только такой человек кремневой выдержки, широкого кругозора, беззаветной отваги и глубокого патриотизма мог стать надеждой Римского государства в одну из самых тяжелейших минут его тысячелетнего существования[228].

Впрочем, при всех отличительных чертах своего характера по типажу Алексей Комнин ничуть не отличался от своих сограждан, которым один авторитетный историк давал такую оценку: «Византиец был человек чрезвычайно практичный, с деловой хваткой и вкусом к мирским почестям, однако всегда готовый отказаться от мира ради того, чтобы провести остаток жизни в монашеских размышлениях. Он горячо верил в божественное предназначение империи и богоданную власть императора, однако был индивидуалист, скорый на бунт против правительства, если оно его не устраивало. Он испытывал ужас перед ересью, однако его религия, самая мистическая среди всех укоренившихся форм христианства, допускала большую философскую широту и священнику, и мирянину. Он презирал своих соседей, считая их варварами, однако легко перенимал их обычаи и идеи. Несмотря на свою изощренность и гордость, он был человеком неуравновешенным. Византия так часто оказывалась на грани гибели изза разных несчастий, что они подорвали его уверенность в окружающем мире. Если вдруг приходила беда, он паниковал и совершал зверства, которые в спокойное время сам же презирал. Пусть даже настоящее было для него мирным и светлым, бесчисленные пророчества предупреждали его о том, что когданибудь его город погибнет, и он верил в то, что так и будет. В этом печальном бренном мире нельзя обрести счастья и покоя, которые возможны только в Царствии Небесном»[229].

Индивидуальные личностные черты выкристаллизовались у Комнина не сразу. Часто проявляя мудрость опытного человека, он в первые годы своего царствования все же нередко позволял себе опасные эксперименты, способные уничтожить плоды всех его трудов. Там, в частности, получив царскую власть, в первую минуту император Алексей I не сумел совладать со своими чувствами. Приготовления к венчанию Алексея уже были завершены, когда неожиданно выяснилось, что он собирается венчаться один, без своей супруги, совсем еще юной (ей не исполнилось и 15 лет) Ирины.

Надо сказать, императрица Ирина представляла собой удивительный образец настоящей царицы и благочестивой византийской женщины. Очень скромная по природе, она редко появлялась на людях, предпочитая чтение Священного Писания и творений Святых Отцов, молитвы и антифонные песнопения. Как и ее супруг, императрица много занималась благотворительностью. Ирина не только щедро раздавала личные сбережения нищим и малоимущим, но и старалась дать какойнибудь добрый совет. Праздных попрошаек она принуждала заняться полезным делом, другим помогала найти пристанище и работу. О ней говорили, что императрица «ежедневно смешивает пищу и питье с состраданием». Не очень красивая как женщина, она обладала тем не менее внутренним обаянием, но в силу стыдливости характера редко бывала на людях и конфузилась, когда ктолибо прославлял ее красоту, тотчас краснея[230].

Она искренне и глубоко любила Алексея I Комнина, хотя, как известно, ее любовь нередко оказывалась неразделенной. К своему несчастью, Ирина знала о том, что, презрев ее достоинства, император серьезно увлечен императрицей Марией Аланской. Забегая вперед, скажем, что впоследствии смирение и любовь Ирины сделали свое дело. С годами муж все больше и больше проникался к ней нежным чувством, а после смерти матери Анны Далассины и начала острой болезни Комнин в буквальном смысле слова шагу не мог ступить без Ирины. Она сопровождала его во всех последних походах и путешествиях, никогда не оставляя царя даже в воинском лагере.

Но все это еще далеко впереди. А в 1081 г. Ирина и Анна Далассина пришли в отчаяние, хотя и каждая по своему поводу, когда выяснилось, что намечавшийся союз «Комнины – Дуки» вотвот может рухнуть изза увлечения Алексея I. Для понимания сложившейся ситуации следует учитывать довольно запутанную с точки зрения византийского правосознания и политической практики оценку прав Алексея Комнина на царский сан. С одной стороны, как племянник императора Исаака I Комнина, он имел все права на власть, и в этом отношении не начинал новую династическую линию, но восстанавливал старую, прерванную далеко не естественным путем. С другой, нельзя было сбрасывать со счетов и права семейства Дук на царскую власть, узурпированные Никифором III Вотаниатом.

Возник очевидный конфликт интересов, усугубляющийся тем, что оба семейства входили в элиту византийского общества и были способны реально повлиять на внутреннюю политику государства. Поэтому женитьба Алексея на Ирине Дуке позволяла устранить все противоречия и укрепить его права на императорство. Но сердцу не прикажешь – и, вынужденно венчавшись браком с юной Ириной, Алексей вовсе не оставил свою возлюбленную, в отношении которой у него возникли некоторые планы. Конечно, эта связь не осталась тайной для придворных, и вскоре Дуки откровенно заподозрили Алексея Комнина в том, что тот может забыть о былых договоренностях[231].

Подозрения Дуков переросли в уверенность, когда они узнали, что Мария Аланская так и не выселена еще из царского дворца. Стало ясно, что в душе Алексея Комнина любовь борется с чувством долга, требуя отказаться от Ирины и привести под венец единственно желанную женщину. Да что там Алексей – его мать, мудрая и прагматичная Анна Далассина не знала, как поступить. Глубоко ненавидя семейство Дук, она втайне желала видеть невесткой Марию Аланскую. Но разум подсказывал ей, что в их еще столь неустойчивом положении война с Дуками может привести к тяжелым последствиям. Анна попыталась на всякий случай надавить на патриарха, предлагая тому или покинуть кафедру, или венчать Алексея одного, но архиерей категорично заявил, что не уйдет с патриаршества, пока не водрузит императорскую диадему на голову Ирины. И на 7й день после венчания василевса патриарх Косьма I торжественно короновал Ирину Римской царицей[232].

После этого, поощряя верность, Алексей I раздал награды всем своим вольным и невольным союзникам. Как он и обещал своей возлюбленной, ее сын Константин Порфирородный надел красные сапоги и стал подписывать после императора все государственные документы. Никифор Мелиссин получил титул кесаря, такой же титул был восстановлен и для Иоанна Дуки, совсем уже старого человека. Но одновременно с этим василевс пожаловал своему брату Исааку новый титул «севастократор», почти приравненный к императорскому сану, своего рода «второй царь», и приказал величать того в документах ранее кесарей Иоанна и Никифора.

Муж сестры Алексея армянин Григорий Таронит, близкий к роду Багратидов, получил должность протовестиария (хранителя царской казны) и сан паниперсеваста («наисвященнейший»). Два его брата – Андроник и Никифор стали соответственно протосевастом («наиавгустейшим») и друнгарием флота (командущим флотом). Таким способом Комнин неожиданно произвел быструю и решительную реформу придворных титулов. Это была разумная мера, обусловленная необходимостью избавиться от несуществующих и «пустых» должностей, а также желанием укрепить свою власть родственниками, наделенными высшими чинами. Очевидно, титул кесаря, о котором так мечтал Никифор Мелиссин, теперь резко обесценился в глазах придворных[233].

Следует сказать, что новые назначения являлись не только и не столько платой за услуги, которые оказали отдельные лица Комнину во время похода за царской властью. Как справедливо замечают исследователи, столичная знать – евнухи, финансисты и престарелые чиновники – уже были не способны управлять Византией. Зато на периферии выросло поколение молодых, патриотически настроенных и амбициозных людей, принадлежащих к малоизвестным семьям. Талантливые и храбрые до самозабвения, римляне от головы до пят, они выбрали своим кумиром Алексея I, которому единственно и желали служить. Комнин также доверился своим товарищам и, как мы увидим, не ошибся. Однако помимо укрепления их статуса, без чего привлечение патриотов к политической элите государства было совершенно невозможно, теперь требовалось, чтобы они эти звания и должности отслужили[234].

Следующий шаг Комнина был не менее неожиданным для современников. Испытывая угрызения совести за тот разбой, какой учинили его воины в течение 3 дней после взятия Константинополя, василевс инициировал церковный суд над собой (!). Был призван патриарх Косьма I с Синодом, и император предстал в роли подсудимого, откровенно поведав обо всех прегрешениях своих солдат, причинах собственного возмущения против Никифора III Вотаниата, и т.п. Решением суда он и все его близкие товарищи вместе с женами были подвергнуты епитимии сроком на 40 дней[235]. Можно, конечно, поразному оценивать этот поступок императора, находя в нем прагматические мотивы, но, видимо, он был продиктован все же глубоким и живым религиозным чувством.

Как уже писалось выше, через несколько дней после венчания Ирины патриарх Косьма оставил кафедру, и на освободившийся престол по рекомендации матери император поставил евнуха Евстратия Гарида (1081—1084). Его фигура была далеко не случайной – Комнины желали получить в лице Константинопольского патриарха не могущественного главу оппозиции, как это систематически случалось раньше, а помощника. И, казалось, что Евстратий хорошо подходил для этой роли: не очень образованный и недалекий, лишенный политических амбиций, он не мешал царю управлять государством. Правда, как вскоре выяснится, Церковью управлять он не умел.

Прошли первые, «медовые», месяцы царства, и императору пришлось выступать в поход. Крайне невыгодный мирный договор с турками, спешно заключенный Никифором Мелиссином в период его противоборства с Никифором III Вотаниатом, теперь принес свои печальные плоды. И перед василевсом, собирающимся отстаивать права Римской империи на Западе, стояла актуальная задача хотя бы на немного отодвинуть отдельные отряды турок от Босфора. В противном случае не исключалась возможность захвата ими Константинополя.

С отрядом новобранцев, посаженных на легкие корабли, он ночью начал занимать ближайшие к туркам селения, оставляя в них засады. Практически без потерь его легковооруженные воины нападали на врагов, нанося им стремительные удары. Император не стремился к крупному успеху, прекрасно понимая, что и такие небольшие победы чрезвычайно утомляют неприятеля и поднимают дух византийской армии. Закончилась эта кампания тем, что от турок были освобождены Вифиния, Финия и Никомидия, а турецкий султан запросил мира. Конечно, император не стал упорствовать[236].

Теперь настал черед норманнов. «Замечательно», что в это время Римский папа ни с того ни с сего решил анафематствовать Алексея Комнина (!), что и произошло в действительности. Правда, это не смутило нашего героя, и он деятельно готовился к схватке с норманнами[237]. Для Роберта Гвискара захват Константинополя выглядел далеко не самым трудным предприятием, которое, однако, достойно увенчало бы перечень его побед. Он активно готовился к походу на Восток, хотя папа Григорий VII откровенно выражал свое недовольство, опасаясь, что в отсутствие норманна Риму начнет серьезно угрожать его вечный враг Германский король Генрих IV. Как мы уже знаем, понтифик не ошибся в своих мрачных прогнозах.

Впрочем, Роберт не особенно озадачивался настроением Григория VII, более обращая внимание на приготовления к походу. Дело в том, что Гвискару очень хотелось найти необходимые обоснования своих действий, и он, задумывая захват Константинополя еще при императоре Никифоре III Вотаниате, даже подыскал похожего на свергнутого императора Михаила Парапинака молодого мошенника. Когда до него дошла весть о свержении Вотаниата, Роберту стало ясно, что его план сорвался – он уже не вписывался в образ защитника прав законного Византийского царя от узурпатора. Но разве Гвискара когданибудь останавливали такие мелочи? И в первой половине мая 1081 г. он отправился в поход из Отранто во главе сильной и блестяще экипированной армии, имевшей сильный флот[238].

Оставив, как уже говорилось выше, итальянские и сицилийские владения на младшего сына Рожера Борса, Гвискар поручил командование авангардом своему первенцу Боэмунду (1054—1111), князю Таранто – известному историческому персонажу, с которым нам предстоит столкнуться еще множество раз. И вскоре тот отплыл из недавно захваченного норманнами Бари по направлению к острову Корфу, который ему предстояло занять, дабы обеспечить безопасность главной армии. Надо сказать, поручение отца Боэмунд выполнил отлично. Высадившись неподалеку от Аскалона, он сумел создать панику в стане греков и без труда захватил город и остров, умело используя «пятую колонну» – своих тайных приверженцев в византийском лагере. После этого Боэмунд сушей отправился к городу Диррахий, пока его отец плыл туда же по морю[239].

В свою очередь, покидая столицу, Комнин практически не задумывался над тем, кому оставить управление Византийским государством. Для него существовала только одна фигура возможного «соимператора» – мать Анна Далассина. И в хрисовуле Алексея I, изданном в 1081 г., проявляется вся нежность сыновней любви к матери. Он писал: «Никто не может сравниться с добросердечной и чадолюбивой матерью, и нет защиты надежнее ее. Если она советует, совет ее надежен, если она молится, ее молитвы становятся опорой для детей и необоримыми стражами. В наших разделенных телах видна единая душа, которая милостью Христа сохраняется нераздельной и поныне. Я нашел надежнейший оплот самодержавия и решил поручить управление всеми делами моей святочтимой и достойнейшей матери. Пусть все ее распоряжения будут иметь такую же незыблемую силу, как если бы они исходили от светлой власти моей царственности, и написанное имело источником мои собственные слова»[240].

Между тем норманны 17 июня 1081 г. уже осадили крепость Диррахий, гарнизоном которой командовал верный императору храбрый полководец Георгий Палеолог, и следовало скорее спешить ему на помощь. К слову сказать, это был первый неприятный сюрприз для Гвискара, который предпринял немало усилий для того, чтобы перекупить прежнего коменданта гарнизона Георгия Мономохата. Увы, буквально перед самым вторжением норманнов император сменил того на молодого, но верного ему Палеолога, который к тому же приходился царю дальним родственником.

Впрочем, это пока что мало меняло в создавшейся ситуации. Алексей I прекрасно понимал, что бороться с норманнами в одиночку было верхом безумия, да и наспех собранная Комнином разношерстная армия, где превалировали западные наемники, была далека от совершенства. Куда больше надежд император связывал с попытками объединить против норманнов всех заинтересованных лиц. В первую очередь он направил послание с просьбой о помощи в Венецию. Царь тонко учел, что для венецианцев захват норманнами пролива Отранто окажется чрезвычайно болезненным, т.к. поставит их торговлю под контроль северных воинов. Действительно, венецианцы тут же согласились стать союзниками византийцев, и их суда, прибывшие под Диррахий, доставили норманнам много хлопот[241].

Попутно Алексей I отправил многочисленных агентов в Европу, формируя за спиной гордого герцога Апулии серьезную оппозицию. Римский папа Григорий VII, архиепископ Капуи Эрве, герцог Лонгивардии Герман и Германский король Генрих IV – все они получили послания императора, причем к каждому он старался найти индивидуальный подход. Папе обещал прекращение церковного раскола, Капуе и Лонгивардии – освобождение от норманнов, Германскому королю – денежную помощь в размере 144 тысяч золотых монет в борьбе с понтификом и его союзником Гвискаром[242].

Прекрасно понимая, что дипломатия не является универсальным оружием, василевс уже в ту тяжелую минуту принял решение, невзирая на пустоту государственной казны, восстановить национальную армию. Перед отправкой в поход Комнин созвал топархов (наместников) восточных фем и приказал им, оставив небольшие соединения для борьбы с турками, направить основную массу солдат и новобранцев в Константинополь. Теперь у него образовался стратегический резерв, из которого царь мог начать формирование новых полков. Как мы вскоре увидим, его труды не пропали даром. Наконец, положившись на волю Бога, император направился в Иллирик.

Тем временем солдаты Гвискара построили большое количество осадных орудий и, не переставая, осыпбли город камнями и стрелами. Во время одного из обстрелов был ранен стрелой в голову Георгий Палеолог, которого с трудом удалось поставить на ноги. Но Алексей Комнин быстрым маршем уже продвигался к Диррахию, надеясь на удачу, хотя численность его войска (как говорят, не более 20 тысяч человек) и его качество заметно уступали по всем параметрам 30 тысячам тяжеловооруженных норманнов.

Надо сказать, не только греки испытывали страх перед грядущим сражением. Среди северных рыцарей ходили упорные слухи о том, что только наемниковпеченегов у Комнина не менее 10 тысяч всадников, не считая чрезвычайно боеспособных англов, вооруженных обоюдоострыми секирами. Очевидно, стороны не имели достаточного времени на рекогносцировку и потому пользовались самыми различными известиями.

В эту минуту Гвискар в очередной раз показал, что по праву является вождем норманнов. Чтобы исключить у своих воинов мысли о побеге в случае неудачи, он велел сжечь корабли, а когда настало утро битвы, он велел всем рыцарям исповедаться на мессе и причаститься Святых Даров. Укрепленные духовно, норманны стройными рядами вышли из лагеря, и 18 октября 1081 г. состоялось генеральное сражение[243].

Первоначально император попытался окружить армию Гвискара, и некоторый успех был на стороне византийцев. Атаки тяжелой варяжской кавалерии византийцы отбили с большими для врага потерями, и некоторые норманнские отряды даже начали отступать. Но тут Роберт бросил свой последний резерв – конных копьеносцев, которым удалось опрокинуть императорскую гвардию. Часть византийских солдат укрылась в часовне, расположенной рядом с полем битвы. Норманны подожгли ее и не без удовольствия наблюдали, как все они погибли в огне. В эту минуту союзникисербы и 2тысячный отряд печенежских наемниковбогомилов, забыв о клятвах верности, бежали с поля битвы, чем предвосхитили ее результат.

Остальное войско потеряло строй и рассыпалось, отчаянное сопротивление оказал лишь император с личными телохранителями и друзьями. Но и им пришлось спасаться бегством, подвергая свои жизни серьезной опасности – норманнам очень хотелось убить василевса или взять его в плен. Комнина окружили 9 вражеских солдат, но он дал очередной прекрасный пример личного мужества, сумев отбиться и уйти от погони. Однако поражение византийцев было очень тяжелым – они оставили убитыми на поле сражения около 5 тысяч своих товарищей[244]. Погибло множество аристократов, среди которых значились Константин Дука, сын императора Константина X Дуки, Никифор, отец Георгия Палеолога, стратиг Никифор Синадин и многие отборные воины.

После этого Диррахий остался беззащитным, хотя осада продолжалась еще 4 месяца. Как утверждают, взять город норманнам удалось лишь после того, как некий венецианец Доминик, начальник центральной башни, предложил через перебежчика Гвискару указать тайный ход и вообще обещал скорую сдачу, если только герцог согласится выдать за него свою племянницу, дочь Вильгельма, графа Принципата. С приданым, разумеется. Как полагают, девушка действительно отличалась редкой красотой, но очевидно, что подлецом двигало еще и честолюбие – желание породниться с одним из самых могущественных родов Европы. Политика не знает сострадания, и Роберт быстро договорился с изменником. Тот привлек на свою сторону некоторую часть солдат и в одну из ночей открыл ворота Диррахия норманнам. 21 февраля 1082 г. город пал без всякой борьбы[245].

Эта победа была, конечно, весьма желанной для Гвискара. Но не в Диррахии заключалась цель его похода. Поэтому, немного отдохнув, норманны начали продвижение по Иллирии, нигде не встречая сопротивления. Помимо Диррахия, пали Охрид и Кастория, Ларисса была осаждена, на очереди был почти не имевший защитников Константинополь. Роберт Гвискар уже предвкушал радость овладения им, когда внезапно получил известия о том, что восстала Капуя, Апулия и Калабрия, где активно поработали агенты Византийского императора. Попутно с этим к Гвискару с криком о помощи обратился Римский папа Григорий VII Гильдебранд, которому (опять же, не без участия Комнина) серьезно угрожал Германский король Генрих IV – об этом говорилось выше.

Апостолик не стеснялся в выражениях, поторапливая Гвискара. «Помните о святой Римской церкви, – писал он норманну, – матери Вашей, которая любит Вас более других правителей и отметила Вас своим особым доверием. Помните, что Вы принесли ей клятву, а то, в чем Вы клялись, – то, что и без клятвы является Вашим христианским долгом, – Вы обязаны исполнить. Ибо Вам известно, сколь много вражды по отношению к Церкви возбудил Генрих, так называемый король, и сколь необходима ей Ваша помощь. Посему действуйте немедленно»[246].

Делать нечего. Возложив командование оставшейся армией на Боэмунда, Роберт поспешил в Италию, в сердцах поклявшись не мыться и не бриться до того дня, пока не вернется в Византию. В течение всего 1082 г. герцог занимался подавлением восстания в Апулии, а 10 июня 1083 г. уже стоял у стен Рима. Впрочем, им двигали, конечно, не только верность слову и забота о делах понтифика. Просто его интересы совпадали с планами папы Григория VII – герцог Апулии опасался, что, поставив своего епископа в Вечном городе, король Генрих IV коронуется венцом Западной империи и возобновит свои притязания на южноитальянские владения норманнов. Почти год понадобился Гвискару, чтобы одолеть германцев и захватить Рим – 27 мая 1084 г. он вступил на его улицы, усеянные трупами жителей города и германцев.

Это был пик славы великого норманна: оба императора Восточной и Западной империй капитулировали перед его войском, и теперь Гвискар по праву считался самым сильным государем Европы. Но победа оказалась «пирровой» – только осенью 1085 г. Гвискар смог вернуться в Иллирию, предоставив византийцам время для того, чтобы восстановить силы и переломить ход войны. Как справедливо говорят, Роберт упустил уникальную возможность завладеть императорской короной Византии, побоявшись потерять герцогский титул в Апулии[247].

Правда, за это время Боэмунд сумел нанести два рядовых поражения византийским войскам на материке (при Янине и Арте), а также захватил Фессалию и Македонию. И тень надежды, мелькнувшая ранее, почти растворилась – все ожидали со дня на день падения великой Римской империи. В связи с полным отсутствием средств императору пришлось еще более уменьшить содержание золота в монетах государственного образца – естественно, это вызвало глухой ропот у византийцев, недовольных налоговым бременем, упавшим на их плечи. Однако это были последние видимые успехи норманнов, не сразу заметивших, что вслед за этим для них все пойдет под откос[248].

К чести императора, и в невероятно тяжелую минуту он не пал духом. Находясь на Балканах, Комнин отправил гонца в Константинополь к своему брату Исааку с просьбой найти как можно скорее деньги для набора нового войска. Оба они понимали, что оставался только один источник, который мог быть задействован для этой цели – церковное имущество. И весной 1082 г. Исаак созвал в Храме Святой Софии Синод, где предложил патриарху и епископам добровольно сдать церковное имущество императору для войны. Это был своего рода «момент истины», и царская власть выиграла невидимое сражение с партией восточных «папистов» – синод дал необходимое разрешение на реквизицию церковных драгоценностей.

Только два человека резко выступили против – некто Метакса, открыто высмеивающий царя и его брата за неумение управлять государством, и Халкидонский митрополит Лев, публично, хотя и заочно, оскорбивший самодержца. Как выяснилось, причиной яростного гнева архиерея являлось его слабое образование – в противоречии с постановлениями VII Вселенского Собора митрополит учил, что священная утварь и предметы должны быть почитаемы не относительно, а служебно. Иными словами, что сами по себе иконы и материал, из которого они изготовлены, являются священными. Следовательно, император, изъявший их в казну, не кто иной, как святотатец! Конечно, никто не собирался терпеть подобные выходки. Архиерея тут же отправили в изгнание, хотя царь лично следил за тем, чтобы условия содержания ссыльного не были суровыми[249].

Средства для найма новой армии были получены, и вскоре император имел успех в нескольких локальных военных столкновениях. Но до победы было еще очень далеко – в том же году, весной 1082 г., Боэмунд дал сражение Комнину под городом Янины и вновь одержал решительную победу. Василевсу вновь пришлось прятаться в Охриде, а затем вернуться в столицу, где к весне следующего, 1083 г. он набрал новую армию. К тому времени Боэмунд взял еще несколько городов, хотя потом потерпел поражение под Островом и так пока еще не смог взять штурмом Лариссу. Более того, в его лагере начались первые брожения, и три наиболее близких помощника норманнского вождя – Рауль де Понтуаз, Ренальд и Вильгельм попытались перейти на сторону византийцев, соблазненные их золотом. Но перебежчиков схватили, заставили биться между собой на поединке, а затем ослепили[250].

Весной 1083 г. Алексей нанес первое поражение Боэмунду, сумев обмануть его и захватить обоз – неприятное само по себе событие. Но худшее ждало норманна впереди – князь не заметил, как в войне наступил решительный перелом. Норманны, давно не получавшие подкреплений и денег, тоскующие по родине, откровенно приуныли и охотно откликались на призывы Византийского императора, предлагавшего дезертирам очень приличное вознаграждение. Чтобы обеспечить своих солдат продовольствием и деньгами, Боэмунд несколько неблагоразумно отплыл в Италию. Но тем временем норманнские военачальники, оставшиеся на Балканах, сдались византийцам (!). Попутно с этим венецианский флот отбил обратно Диррахий и остров Корфу[251].

В таких условиях Гвискар начал срочно собирать новую экспедицию, чтобы вернуть утраченные плоды своей ранней победы. На 120 кораблях, вместе с четырьмя сыновьями и новым войском, он попрежнему являл собой грозную силу. Вернувшийся в Иллирик Роберт Гвискар, которому исполнилось уже 68 лет, смыл со своего лица следы отчаяния. Он предпринял энергичные меры по возвращению острова Корфу и сумел нанести жестокое поражение венецианскому флоту, хотя две его первые атаки захлебнулись в крови. Надо сказать, это была ожесточенная битва. Потери норманнов в морском сражении были так велики, что Гвискар в отместку приказал казнить мучительной смертью 2 тысячи пленных венецианцев. Помимо этого, около 13 тысяч лучших венецианских моряков погибло в сражении. Венеция была не просто побеждена, она была унижена. Правда, хотя венецианцы и потерпели поражение, их флот попрежнему господствовал на море, что вскоре скажется на положении норманнов самым негативным образом. А те пока стали на зимние квартиры и приготовились продолжить наступление на Константинополь в следующем году.

Алексею Комнину вновь потребовались средства, и в 1084 г. Собор, созванный во Влахернском дворце, принял решение о дополнительной реквизиции церковного имущества. Укрепив за счет этих средств армию, император имел все основания считать кампанию будущего года успешной для себя. Однако военные действия даже не начались, поскольку зимой на Корфу открылась эпидемия тифа, погубившая множество норманнских солдат и самого Гвискара, который скончался 17 июля 1085 г.[252]

Как рассказывают современники, потери норманнов были огромными. За короткое время от болезней, голода и холода погибло не менее 10 тысяч воинов, не считая 500 рыцарей. Но и оставшиеся в живых северные воины не горели желанием продолжать войну. Напротив, часть из них немедленно после смерти герцога предложила свои услуги Комнину[253].

Граф Рожер Борса, которого войско объявило наследником отца, не осмелился приказать норманнам продолжить наступление. Они погрузились на суда, оставив на острове оружие и снаряжение, и срочно отплыли. Ввиду отсутствия сил, необходимых для обороны завоеванных земель, северные рыцари автоматически утратили Македонию, Эпир, Фессалию и город Диррахий. Византия была спасена! Как рассказывают, злоключения Гвискара на этом не закончились. Уже в дороге судно, на котором находился гроб с телом грозного герцога, попало в шторм и лишь титаническими усилиями матросов удалось спасти его для погребения в Апулии.

После дней войны наступили короткие дни мира, которые нужно было использовать максимально полно. Памятуя о грядущих битвах, которые неизбежно должны были начаться, и демонстрируя верность своему слову, император щедро наградил Венецию. Еще хрисовулом от мая 1082 г. он предоставил венецианским купцам серьезные торговые привилегии, освободил от любых торговых пошлин, разрешил иметь собственные якорные стоянки и склады в бухте Золотой Рог, а также обязался ежегодно субсидировать из бюджета Империи венецианские храмы в Константинополе. Теперь василевс повторил эти привилегии. Конечно, такие преференции больно ударили по византийской торговле, и, получив громадные территории для торговли, венецианцы открыли для себя ворота на Восток. С этого момента и следует отсчитывать эру мировой венецианской торговли[254].

Но в тот момент у Комнина просто не было выбора, и за союзническую верность пришлось платить сполна. Позднее, в 1111 г., чтобы ослабить монополию венецианцев и нейтрализовать мощного союзника своих врагов норманнов, император предоставил аналогичные привилегии пизанцам. Но, безусловно, и эта вынужденная мера негативно сказалась на имперской торговле[255]. Так приходилось исправлять ошибки предыдущих царей…

Глава 2. Надежды почти не осталось. Страшный 1091 г.

Однако оставался другой, не менее сильный и безжалостный враг – турки. Преемник Кетельмуша Румский (Иконийский) султан Сулейман ибнКетельмуш (1081—1086) в конце 1084 г. – начале 1085 г. лишил Византию Антиохии, вследствие чего многие мелкие сирийские князья безоговорочно признали над собой его власть.

Следует сказать, что в это время в мусульманском мире происходила очередная смена диспозиции. Страдающий от набегов туркменов наместник Иерусалима решил отложиться от Фатимидов и признал над собой власть Меликшаха (1072—1092), Великого Сельджука, резидентирующего в своей столице в Исфахане. Желая закрепить успех, султан направил своего брата Тутуша ибнМуххамада (1074—1095) в Сирию, дабы навести там порядок и подчинить ее себе. Но Тутуш отклонился в сторону и захватил Дамаск. Таким образом, к 1085 г. в близком соседстве от Византии располагались три центра мусульманской власти: Тутуш в Дамаске, Сулейман ибнКетельмуш в Антиохии и Никее и Муслим (1061—1085) из династии Укейлидов, располагавшийся в Мосуле; он контролировал Ирак и север Сирии. Каждый из этих правителей стремился к монополии, хотя и признавал свою вассальную зависимость от Меликшаха.

Но так продолжалось недолго. Тутуш явно не был удовлетворен одним Дамаском, а потому вскоре заявил права на Антиохию, что означало начало войны между ним и правителем Иконийского султаната. Увы, она была неудачной для Сулеймана ибнКетельмуша, который не только потерпел поражение от Тутуша, но и сам погиб в сражении. Меликшах, до сих пор равнодушно взиравший на междоусобицу, моментально собрался с войском и отправился в Месопотамию, попутно подчиняя себе тех князьков Сирии, кто все еще находился под властью Фатимидов. Он признал права брата на Дамаск, после чего Тутуш стал главой Сирийского султаната, но накрепко подчинил Мосул себе[256].

Однако надежда Тутуша на то, что теперь ему удастся подчинить себе Вифинию и Антиохию, оказалась иллюзорной. Вопервых, Меликшах совершенно не собирался отдавать эту жемчужину Востока, направив туда своего наместника Каратегина, дабы тот привел город к власти Великого Сельджука. А, вовторых, полководец покойного Сулеймана ибнКетельмуша по имени АбульКасим бросил в тюрьму сына покойного султана Кылыч Арслана, опередил Каратегина и подчинил Антиохию себе. Вслед за тем Румский султанат фактически разделился: АбульКасим отдал своему брату Пулхасу Иконию и восточную часть султаната, а Антиохию оставил себе. Впрочем, вскоре Кылыч Арслан сбежал из плена и вернул себе власть в Румском (Иконийском) султанате, став его главой с 1092 по 1107 г.

Прибывший Каратегин быстро сообразил, что ни он, ни его повелитель не в состоянии справиться с этой турецкой вольницей, постоянно подпитываемой с Востока все новыми и новыми отрядами соотечественников. А потому… создал собственный эмират, формально признав над собой власть Меликпаши, но тут же заключив союзнические договоры с мелкими эмирами Малой Азии, находящимися в состоянии войны с главой сельджуков. Помимо этого, Каратегин внезапно захватил Синоп, где находилась финансовая казна Римской империи, отправленная на всякий случай Алексеем I еще при подготовке похода против норманнов. Деньги, конечно, пропали, но дипломатическим путем Комнину удалось вернуть Синоп Византии, и вскоре туда был направлен губернатором родственник Алексея I Константин Далассин.

Кроме того, в Малой Азии и в Трапезунде на осколках малоазиатских владений возникли новые христианские государства, не подчиненные Константинополю. В Трапезунде правил дука Феодор Гавра, до недавнего времени один из первых сановников Византии, удостоенный титула севаста. Но затем сепаратистские настроения овладели им, и Гавр создал собственное государство, отвоевав у турок земли от Трапезунда до Неокесарии. Небезынтересно добавить, что в 1098 г. в одной из битв с турками Гавр был взят в плен и стяжал мученический венец за отказ принять Ислам[257].

В Эдессу вернулись армяне, полководец которых, Феодор Торос, теперь правил городом в качестве вассала Меликшаха. Мелитену захватил армянский полководец Гавриил, в границах фемы Евфрат возникло еще одно княжество, где правил армянин Гох Васил. А потомок Армянских царей Рубен I (1080—1095) захватил крепость в Киликии и провозгласил свою независимость ото всех[258].

В целом же к 1092 г., когда Меликшах скончался, исламский мир оказался разделенным на несколько сфер влияния. Основная власть попрежнему сохранялась в руках потомков АлпАрслана, хотя постоянные споры о престолонаследии серьезно ослабили их. В Мосуле, Азербайджане и Луристане правили атабеги («правители»), начавшие свою деятельность как наместники Великого Сельджука, но быстро создавшие собственные эмираты. Персидский Ирак со столицей в Хорезме также лишь номинально подчинился султану; позднее здесь возникла еще одна династия, принявшая имя Хорезмшахов. Отдельно от них располагались области, занятые потомками брата АлпАрслана Кавурда, уже изначально в силу своего родства с Великим Сельджуком имевший бульшую, чем иные правители, самостоятельность. Как уже писалось выше, потомки Кетельмуша образовали Иконийский султанат, в Сирии правил Тутуш[259].

Центральная власть была слаба, а малолетство детей покойного Меликпаши не позволяло надеяться на ближайшие перспективы. Сразу же после того как Меликшах был похоронен, его наследником назвали 5летнего Махмуда (1092—1094), мать которого, многомудрая ТурканХатун, сделала все для того, чтобы остальные эмиры и султаны принесли присягу новому Великому Сельджуку, находившемуся в столице Султаната Исфахане. Но участь второго сына Меликшаха, рожденного от наложницы, Баркиярука (1094—1105), которому исполнилось 14 лет, была печальнее. Его похитил и поместил под домашний арест Мосульский атабек Кербога (1096—1102), вместе с ТурканХатун опасавшийся, что не Махмуда, а этого царевича также могут признать преемником покойного султана.

И действительно, вскоре мальчик при помощи противников ТурканХатун бежал в Рей (нынешний Тегеран), где был провозглашен Великим Сельджуком. В 1093 г. его армия разбила войско ТурканХатун, которая спустя год умерла. Вслед за ней умер и малолетний Махмуд, заболевший оспой. В Багдаде, куда прибыл Баркиярук, ничтожный по своей власти халиф, к смеху присутствующих эмиров, провозгласил того повелителем сельджуков. Эмиры, не стесняясь, издевались над малолетством и беспомощностью своего владыки, а тот обреченно вздыхал, не смея спросить со своих подданных[260].

Слабостью племянника решил воспользоваться Тутуш, втайне мечтавший о султанском титуле. Собрав силы, он отправился в поход на Хорасан, но его попытка оказалась неудачной, поскольку эмир Алеппо АкСонкор решил оказать поддержку Баркияруку – разумеется, не из высоких побуждений: его мало увлекала перспектива распространения власти Тутуша на всю Сирию. Тот вернулся в свои владения, усилил армию и в 1094 г. разгромил объединенные силы Алеппо, АльРухи и Мосула, предал смерти плененного его воинами АкСонкора и вновь направился в Хорасан; на этот раз удачно. В течение нескольких месяцев Тутуш назывался султаном, пока армия Баркиярука не разбила его войска 26 февраля 1095 г. возле города Рей. Сам Тутуш погиб от меча одного из воинов покойного АкСонкора, а его армия рассыпалась[261].

Однако помимо атабегов, местных арабских князей, султана и эмиров вскоре возникла еще одна мощная сила, заставившая трепетать Сирию – огузы – туркменское племя, представители которого жили исключительно за счет грабежа и разведения лошадей. Из числа их вождей наиболее знаменитыми считались ИльГази и Сукман, сыновья туркменского офицера Ортука, назначенного Тутушем комендантом Иерусалима.

Нельзя, однако, сказать, что такое положение дел оценивалось как благоприятное для Византии. Да, раздоры в стане врага всегда были полезны для Империи. Но, с другой стороны, смесь различных правителей, обладавших сильными армиями, постоянно пополняемыми туркменами и сельджуками изза Каспия, обладавших безграничным тщеславием и жаждой наживы, не позволяли определить единый центр политической власти, с которым Комнин мог договориться о мире. Открытой войны с сельджуками вроде бы и не было, но боевые действия велись постоянно.

Впрочем, пока василевс довольно успешно отражал разрозненные атаки сельджуков. Узнав, что Никейский эмир строит большой флот, он направил против него свои боевые корабли и сухопутную армию, командование которой поручил полководцу Татикию, этническому турку, воспитанному в Византии. В результате дерзкой операции византийцы сумели сжечь турецкие суда еще на рейде, а в сухопутном сражении Татикий нанес мусульманам тяжелое поражение. После этого АбульКасим срочно запросил мира[262].

Но кроме турок и норманнов, в 1084 г. активизировались печенеги, очень серьезно угрожавшие Балканам. Ситуация осложнялась тем, что в это же время в этом же регионе восстали старые недруги Церкви и императорской власти «павликиане» и «богомилы». Некогда, переселяя павликиан из Сирии на Балканы, Византийское правительство надеялось, что сектанты одумаются и вернутся в лоно Церкви, но этого не произошло. Более того, павликиане чрезвычайно распространились в Болгарии, где приняли наименование «богомилы» – по имени своего вождя попа Богомила. Из Болгарии эта ересь перекинулась в Сербию, а оттуда в Западную Европу, где ее последователи стали известны под именами «катаров», «альбигойцев», «побликан» и «патаренов»[263].

Для полноты картины напомним, что «богомильство» как ересь имело своим источником манихейство, павликианство и мессалианство; а их основное учение излагалось в «Ивановом Евангелии, или Тайной книге». Согласно богомильским «догматам», довольно схематично и наивно излагавшим древнюю историю, мир дуалистичен, т.е. пребывает в постоянной борьбе добра и зла. Они полагали, что тело человека создано дьяволом, а душа – Богом. Святый Дух действует на души людей таким образом, что те никогда не умирают, но переселяются в Царствие Небесное. Однако не все, а лишь избранные. Естественно, к числу этих «избранных» богомилы относили исключительно себя. Они не признавали Церковь, молитв (кроме «Отче наш»), церковный брак и святых, не почитали Креста Христова и святых икон. Моисея богомилы считали слугой дьявола и вообще отрицали Ветхий Завет. В контексте социальнополитической жизни богомилы отвергали любую власть (включая Римского императора) и богатство и считали своим идеалом общество, где все члены имеют равные имущественные права[264].

Когда норманны во главе с Гвискаром прибыли в Иллирик, военачальники Ксанта и Кулеон, тайные богомилы, изменили императору и перешли на службу к Гвискару. Естественно, Византийское правительство ответило репрессивными мерами против богомилов, чем, однако, вызвало еще бульшую реакцию с их стороны. Павликиан возглавил византийский сановник Травл, занимавший видную должность в Константинополе, а затем перебежавший к своим единомышленникам и организовавший настоящую партизанскую войну.

Теперь павликиане договорились с печенегами и, объединив силы, нанесли византийскому войску под командованием доместика Пакуриана и его помощника Врана тяжелейшее поражение. Навстречу им император направил верного Татикия и, надо сказать, тот успешно справился с поставленной задачей. После серии рядовых поражений печенеги были вынуждены вернуться осенью 1086 г. в родные становища[265].

Но весной 1087 г., объединившись с половцами и венграми, они вновь напали на Македонию, спустившись через горные проходы к Мраморному морю и разоряя все, что попадалось им по пути. Любопытно, что среди военачальников объединенной орды значился бывший король Венгрии Шоломон, отторгнутый всеми родными и проклятый матерью Анастасией Ярославной. Потеряв шансы вернуть себе корону, он месте с отрядом венгерских рыцарей стал «джентльменом удачи», надеясь при помощи варваров попытать счастья в Византии. Вскоре 80тысячная орда прокатилась по мирным селеньям и захватила город Хариополь – противостоящие им византийские военачальники могли похвастаться лишь… умелым отступлением[266].

По счастью, полководцу Маврокатакалону, которого император Алексей I срочно направил против печенегов, удалось дать им отпор: в завязавшейся в марте 1087 г. битве под Хариополем степняки были разбиты, а их вожди хан Челгу и отступник Шоломон погибли. Варварам пришлось возвратиться обратно. Поняв, что, если не предпринять предупредительных мер, каждую весну ему предстоит тревожно смотреть на Северозапад, Комнин летом 1088 г. собрал значительное войско и выдвинулся к подножиям Балканских гор, став лагерем у Адрианополя. Как всегда, византийцы рассчитывали на то, что им удастся внести сумятицу и раздор в стане врага, перекупив некоторых из них. Но, на удивление, ни один печенег не покусился на византийское золото, ни один перебежчик не явился в лагерь Алексея Комнина.

Царь разделил свою армию на две части, одну оставил при себе, а во главе второй группировки поставил полководца Георгия Евфорвина. Его он и направил вниз по Истру с целью окружить врага. Узнав, какая грозная сила движется на них, печенеги отступили и бросили клич по становьям своих соотечественников, призывая тех прийти к ним на помощь. Желая выиграть время, они пошли на хитрость и направили к императору Алексею I посольство из 150 человек с предложением мира и даже союзничества.

Какова на самом деле цель посольства, царь догадался без особого труда. Но дипломатия – тонкая наука, и просто отказать печенегам в их инициативах было нельзя. Кроме того, всегда оставалась надежда на мирный исход кампании – византийская дипломатия нередко творила чудеса. И император пошел на встречную хитрость: зная, когда должно наступить солнечное затмение, Алексей предложил печенегам отдать их дело на «суд Бога». Если, сказал он, в небе случится какоето знамение, то это будет очевидным знаком того, что василевс обоснованно отвергает условия печенегов. Те, ни о чем не подозревая, легко согласились. Конечно, все произошло по законам физики – 1 августа 1087 г. случилось солнечное затмение. Степняки были поражены, но почемуто мирные инициативы все же отозвали[267].

После этого Комнин продолжил наступление и остановился у древней Преславы, на реке Тыге. Здесь его армии пришлось отбиваться от конных разъездов печенегов, но в целом, продолжив путь, она довольно упешно дошла до Дуная, став лагерем у крепости Силистрия. Два месяца византийцы осаждали этот город, но безрезультатно. Ввиду приближающейся зимы, опасаясь, что печенеги обойдут его с флангов и пройдут на Балканы, Комнин дал армии приказ отступать.

Увы, это было ошибочное решение, предопределившее последующее поражение. Случилось худшее, о чем опытные офицеры предупреждали василевса – печенеги внезапно напали, и византийцам, не успевшим встать в боевые порядки, пришлось наспех принимать сражение. Тем не менее баталия длилась почти целый день, и ее результат вовсе не был предопределен. Но в решающий момент печенеги получили помощь своих соотечественников, которые в количестве 38 тысяч всадников подоспели к месту схватки. Это, конечно, решило исход битвы. Сам император проявлял чудеса храбрости, был в очередной раз ранен, едва не попав в плен, но это ничего не могло изменить. Потери византийцев были очень велики, погибло много знатных аристократов, например, сын императора Романа IV Лев Диоген (1069—1087), верный друг и соратник Комнина. Брат царя Адриан Комнин (1060—1105) был тяжело ранен и едва спасся. Кроме того, в плен попал кесарь Никифор Мелиссин и множество знатных сановников.

Император с остатками войска поспешил в Константинополь, чтобы собрать деньги для выкупа пленных, а печенегам еще предстояло пройти через сражение с половцами, вскоре подошедшими к месту боя и потребовавшими свою часть добычи. Разумеется, они получили отказ – степняки ценили богатство выше своей жизни. Но свежие и многочисленные половцы разбили печенегов, захватили добычу и вернулись в степь с твердым желанием в следующем году вновь вернуться на Балканы[268].

Византийские дипломаты тут же воспользовались враждой между двумя своими противниками, начав осторожно сталкивать их друг с другом. Император заключил мирный договор с печенегами и, одновременно с этим, втайне от новых «друзей» направил посольство к половцам, которым предложил богатые дары в обмен за отказ от византийских владений, на которые те претендовали[269].

Теперь у царя появлялись различные варианты: если агрессию проявят половцы, он мог апеллировать к печенегам. Если войну начнут печенеги, можно было призывать на помощь половцев, ссылаясь на заключенный договор. Единственно, чего следовало опасаться – объединения половцев с печенегами, после чего никто уже не смог бы помочь Византийской империи.

Выпавшую ему передышку император использовал чрезвычайно продуктивно. Он выкупил своих солдат из печенежского плена и сформировал из них новые военные полки. Помимо этого, царь призвал на военную службу сыновей знатных аристократов, павших на полях сражений, и начал деятельно обучать их. Эта национальная гвардия, «архонтопулы» («сыновья архонтов»), насчитывавшая 2 тысячи человек, стала грозной силой, своего рода «священным отрядом» древних спартанцев. И оказался прав, поскольку для печенегов мирный договор был и оставался простой формальностью, цена которой зависела от их настроений. Вскоре степняки вновь начали свои набеги, без особого труда захватили Филиппополь и угрожали продвинуться дальше.

Император оказался в чрезвычайно тяжелом положении: его армия была значительно меньше по численности печенежской орды, и никакое открытое сражение с ней казалось невозможным. Но, как всегда, неунывающий и быстрый умом Алексей I организовал серию колких нападений на отдельные отряды степняков. Вскоре, не расположенные к затяжной войне, опасаясь подхода большого византийского войска – царь умел распускать грозные слухи – печенеги предложили заключить новый мирный договор. Но и он существовал недолго. Уже зимой 1089—1090 гг. печенеги вновь вошли в область Адрианополя и начали грабить окружающие территории.

В это тяжелое время произошел один примечательный эпизод, вполне раскрывающий характер и образ мыслей нашего героя. Понимая, что без помощи латинян ему едва ли возможно будет решить турецкую и печенежскую угрозы, Алексей I тем не менее занял активную позицию по некоторым богословским вопросам, надеясь, с одной стороны, не вступать в противоречие с традициями Восточной церкви, с другой – навести мостик для мирных переговоров с Западом.

После долгого обсуждения с епископами царь запретил христианам латинского обряда, проживавшим на территории Римской империи, богослужение на опресноках. Но тут же активно вступил в переписку с Римским папой. Урбан II, этнический француз, вовсе не считал раскол Церкви свершившимся фактом и мудро признавал, сколь много ошибок в отношениях с Константинополем было сделано его предшественниками. Отменив отлучение, наложенное на императора, он отправил к византийцам своего кардинала Рожера и аббата грекоитальянского монастыря Николая. В духе икономии и примирения апостолик просил у императора разрешить в Константинополе служить по «латинскому» обряду для западных христиан – всего лишь. Алексей Комнин тут же созвал синод, который уведомил Рим, будто прежнее исключение имен апостоликов из восточных диптихов есть недоразумение и что вообще по канонам такое исключение может иметь место лишь по приговору Собора[270].

Затем по поручению царя Константинопольский патриарх Николай III (1084—1111) написал папе ответ, в котором великодушно разрешал латинским церквам не только вновь открыться в византийской столице, но и служить по своему обряду. Он обещал вписать имя понтифика в диптихи своей Церкви, если тот соблюдет старое формальное правило и пришлет в Константинополь собственное исповедание веры, как это повелось с древних времен.

К сожалению, протянутые друг другу руки так и не сомкнулись: скоро новые проблемы овладели и императором, и папой. Урбан II так и не прислал просимого патриархом исповедания веры – впрочем, не лишено основания предположение, что понтифик просто не желал вновь поднимать старый спор о Filioque, неизбежный, как только ему пришлось бы собственноручно писать Символ Веры.

Тем не менее Комнин был решительно настроен разрешить предыдущие недоразумения и соединить обе Церкви. Под его давлением в 1090 г. инициативу проявили уже византийцы. Диакон Константинопольской церкви Николай по тайной просьбе царя обратился с письмом на имя Болгарского архиепископа Феофилакта, выдающегося богослова своего времени и весьма авторитетного лица. Николай просил того описать заблуждения латинян, если таковые, конечно, имели место.

Просьба не осталась неуслышанной: в скором времени архиепископ ответил, что подавляющее большинство богослужебных отклонений латинян носит несущественный характер. Даже об употреблении опресноков Феофилакт отвечал, что хотя квасной хлеб более уместен с символической точки зрения, но здесь дело традиции, а не канонов. Практика поститься по субботам также не может быть признана порочной, хотя, конечно, следы ее в святоотеческой литературе нигде не видны. Более того, отмечал архиепископ, с горечью приходится признать, что византийцы сами начали проявлять несвойственные христианам узколобость и непримиримость к выдуманным ими же нарушениям латинян, не замечая, что сами зачастую ошибаются. Очевидно, для Феофилакта никакой схизмы не существовало вовсе, дело заключалось лишь во взаимных ошибках и недоразумениях. Он настоятельно рекомендовал латинянам и грекам примириться[271].

«Мы думаем, – не без иронии констатировал Феофилакт, – что для приобретения в глазах толпы славы первостепенных мудрецов в делах божественных необходимо как можно большее число людей записать в еретики; что только тогда мы докажем, что имеем глаза, когда ясный свет представим глубокой тьмой. Быть может, ктонибудь из верных и более горячих ревнителей Православия восстанет и обличит меня в невежестве, в непонимании вещей божественных, пожалуй, в холодности или даже в предательской измене своей Церкви. Конечно, сам он насчитал бы латинских заблуждений много больше того, что я привел. Но я даже из числа перечисленных заблуждений одни считаю не заслуживающими внимания, другие – заслуживающими умеренного исправления, т.е. такого, что если кто его совершит, то окажет некоторую услугу Церкви, а если нет, то тоже не будет большого вреда»[272].

Только Filioque не может быть принято Восточной церковью, заявил богослов. Правда, и по этому вопросу Феофилакт снисходительно заметил, что латиняне могут использовать свои редакции текста в беседах и церковных поучениях, но не вправе менять Символ Веры, доставшийся Кафолической Церкви от Святых Отцов. Таким образом, как выяснилось, практически не оставалось вопросов, способных разъединить обе стороны христианского мира. Сам собой вставал вопрос о новом Вселенском Соборе, созвать который, к сожалению, не удалось. Самому папе Урбану II в ту пору серьезно угрожал конкурент – «антипапа» Климент III, а Алексей I Комнин только успевал отражать турецкие и печенежские угрозы[273].

Между тем военные действия шли с переменным успехом, хотя, безусловно, военная инициатива принадлежала печенегам – римлянам оставалось только обороняться. Однажды весной 1090 г. отряд архонтопулов попытался дать печенегам сражение при Хариополе (видимо, в надежде на то, что это поле битвы опять принесет удачу византийцам), но потерпел поражение, потеряв до 300 человек убитыми. В ответ Татикий, которому василевс передал свою личную гвардию, нанес печенегам «удар мести» – степняки оставили на поле боя несколько сотен своих павших товарищей. Но, как и ранее, Алексею Комнину не удавалось консолидировать все свои силы на одном направлении – турки попрежнему угрожали границам Византии, не переставая свои грабительские набеги. Это обстоятельство серьезно стесняло его в выборе стратегии.

Стремительно перемещаясь с западного фронта на восточный, Римский царь тщетно пытался выбрать самый оптимальный вариант расстановки своих сил – армия была настолько мала, что ее просто физически не хватало для того, чтобы закрыть все опасные направления. В этот момент настоящим подарком стало прибытие 500 рыцарей, присланных другом Комнина графом Робертом Фландрским (1071—1093). Год назад тот возвращался из паломничества в Иерусалим, остановился в Константинополе, был принят василевсом и, лицезрев упадок Византийской империи, обещал скорую помощь. Рыцари пришлись очень кстати, поскольку в это время пришло сообщение о том, что Иконийский султан АбульКасим собирается захватить Никомидию. Поэтому их тотчас отправили на Восток[274].

Сам император защищал от печенегов дорогу от Адрианополя до Константинополя. Около города Русия, в долине Марицы, начались очередные боевые действия. Обстановка там была очень тревожной: печенеги заметно превосходили византийцев числом, да и, конные, они имели более широкие возможности для маневров, чем их противники. Нет ничего удивительного в том, что в один из дней возле Чорлу печенеги окружили римскую армию. Однако василевсу какимто чудом удалось опрокинуть их, и поле боя осталось за его армией. Весь 1090 г. он оставался там, отбивая атаки степняков на столицу.

В это же время внезапно возникла угроза комбинированного наступления турок Румского султаната и печенегов, решивших напасть на византийскую столицу с Востока и Запада одновременно. Автором идеи и ее главным исполнителем стал полутурокполугрузин Чаха (или Чауш), в юности проживавший в Константинополе, получивший хорошее образование и знание византийской жизни. Ранее он был офицером императорской армии, но при Никифоре III Вотаниате перебежал к туркам. Чаха втайне мечтал о венце Византийского императора и, поскольку печенеги являлись его соплеменниками по крови, сумел быстро договориться с ними о начале взаимных действий, целью которых являлось овладение Константинополем и всей Римской державой.

Тонкими дипломатическими ходами он усыпил бдительность Алексея I Комнина, а тем временем построил и снарядил громадный флот, организовав стоянку в Смирне. Вскоре турки совершенно вытеснили с моря корабли Кивириотской фемы и овладели островами Лесбос, Хиос, Митиленой, а также городами Клазоменами и Фокеей. Затем Чаха во главе своего флота нанес поражение византийскому флотоводцу Никите Кастамониту и завладел его кораблями.

Осенью 1090 г. император Алексей I Комнин снарядил новый флот, придав ему наемников из числа западных христианских народов. Флотоводцем был назначен родственник царя по материнской линии Константин Далассин – человек весьма воинственный и храбрый. Высадившись у города Хиоса, Далассин попытался до прихода турок овладеть им, но это ему не удалось. Чаха с большой армией уже подходил к осажденному городу и первые столкновения не дали перевеса ни одной из сторон. Все же, опасаясь, что на помощь Далассину должен подойти с армией Иоанн Дука, брат императрицы Ирины, Чаха инициировал мирные переговоры. Встретившись, оба полководца констатировали, что сил для генерального сражения нет ни у одной стороны, и разошлись. Чаха отплыл в Смирну, дабы набрать дополнительные отряды, а Далассин сумелтаки взять Хиос штурмом[275].

Зиму 1090—1091 г. император решил провести в столице, оставив войско опытному полководцу Николаю Маврокатакалону. Однако печенеги направили сильный отряд в Хироваки, едва не погубив Римского царя с горсткой воинов, когда тот направлялся в Константинополь. Но тут Алексей I Комнин показал, что он не случайно слыл талантливым полководцем еще в юношеские годы. Умелым маневром он заставил печенегов разделить свои силы, а затем по очереди разгромил каждый из их отрядов. Царь с триумфом явился в столицу, но, к сожалению, этой локальной победой далеко не устранив опасности ее захвата варварами. Уже через 2 недели, весной 1091 г., печенеги стояли в предместьях Константинополя. Пожалуй, это был самый опасный момент в истории Византии – ее существование висело на волоске[276].

Положение было столь плачевным, что царь написал открытое обращение ко всем государям европейских христианских держав, передав его через своего друга графа Роберта Фландрского. Живописав в послании все беды и ужасы, свалившиеся на Византию, Алексей I констатировал: «Я сам, облеченный саном императора, не вижу никакого исхода, не нахожу никакого спасения. Итак, именем Бога умоляем вас, воины Христа, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки, мы предпочитаем быть под властью латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь лучше достанется вам, чем туркам и печенегам. Итак, действуйте, пока есть время, дабы христианское царство и – что еще важнее – Гроб Господень не были для вас потеряны. Дабы вы могли получить не осуждение, но вечную награду на Небеси»[277]. Едва ли эта редакция письма является подлинным посланием царя – об этом мы будем говорить ниже, но, безусловно, верно передает отчаяние византийцев и их василевса.

В этот момент Комнин вновь проявил все свои лучшие качества. Он организовал военный лагерь возле города Энос, имевшего удобный морской порт и хорошее сообщение с другими территориями, и направил сюда последние остатки флота и новые отряды воинов, укомплектованные из новобранцев периферийных фем. Сам царь 16 февраля 1091 г. во главе отряда из 500 всадников отправился к Хировакхаму, куда уже устремились турки и печенеги. И он успел в город ранее неприятеля, который расположился на соседнем холме, что в значительной степени предопределило следующий успех, которого не пришлось ждать долго.

Печенеги несколько легкомысленно разделили свои силы, и, несмотря на очевидное численное превосходство врагов, Комнин решил бить их поодиночке. Рано утром его армия зашла в тыл одному из печенежских отрядов и напала на них, одержав быструю победу. Затем император приказал своим воинам переодеться во вражеское платье и поднять захваченные флаги. Когда воины второго отряда появились на горизонте, они приняли переодетых византийцев за своих товарищей и мирно двинулись к ним навстречу. Но тут ромеи напали на них и нанесли печенегам тяжелый урон, захватив также много пленных.

19 февраля 1091 г. император с войском вышел из города, чтобы дать печенегам новое сражение. В это время к нему подошли подкрепления под командованием Георгия Палеолога и других византийских аристократов. Однако, опасаясь нового поражения, печенеги уклонились от сражения, и в Константинополе началось ликование по поводу удивительного спасения города и самой Римской империи[278].

Но, конечно, до спокойствия было еще далеко. Вскоре выяснилось, что к Эносу направилась еще одна печенежская орда. В ответ император приказал кесарю Никифору Мелиссине пополнить свою армию добровольцами и наемниками из славян и двинуться на защиту города. В направлении Эноса выдвинулась и половецкая орда под главенством ханов Боняка (1070—1167) и Тугоркана (1028—1096). Настроения среди степняков были таковы, что они с легкостью могли объединиться и с печенегами, и с такой же легкостью напасть на них – все зависело от конкретной ситуации. По всему выходило, что в сражении у Эноса должна была решиться судьба Византийской империи: Комнин уже знал о параллельных переговорах половцев с печенегами. Без всякого промедления император отправил послов к половецким ханам с предложением посетить его лагерь. Они прибыли и, растаявшие от уважения, проявленного к их персонам и богатых даров, объявили, что завтра дадут печенегам сражение. Единственное, что их волновало – доли при разделе будущей добычи.

Вечером накануне сражения весь византийский лагерь погрузился в глубокую и трепетную молитву Богу. «Алексей не возлагал надежд ни на воинов, ни на коней, ни на свои военные хитрости, но всецело полагался на Высший Суд. Солнце опускалось за горизонт, а воздух, казалось, озаряли не только лучи солнца, но и яркий свет других многочисленных звезд. Каждый воин укрепил на своем копье и зажег как можно большее число светильников и свечей. Голоса воинов достигали небесных сфер и даже, можно с уверенностью полагать, возносились к самому Господу Богу».

Примечательно, что в день битвы, 29 апреля 1091 г., от печенежской орды отделился 5тысячный отряд русских воинов под командованием Теребовольского князя Василька Ростиславовича (1085—1124) и перешел на сторону Византийского царя. Повидимому, это и решило исход сражения: в ходе упорнейшей битвы, где сам император бился в первых рядах, победа досталась византийцам, русским и половцам. Следствием этой победы было полное физическое уничтожение всей печенежской орды. Пленных оказалось так много, что на одного римского воина приходилось по 30 пленных печенегов.

Но и те не избежали быстрой смерти. Опасаясь, что ночью, когда усталые византийцы заснут, печенеги сумеют освободиться, военачальник Синесий приказал их всех умертвить (!). Утром император узнал об этом событии и едва не приказал казнить своевольца – только горячее заступничество остальных полководцев спасло Синесия. Но сама эта акция настолько поразила даже видавших виды варваров, что испуганные половцы снялись с лагеря, полного трупов, и поспешили в родные степи, опасаясь, как бы византийцы не перебили и их. Комнину пришлось даже высылать за ними погоню, чтобы передать ханам дары и половину добычи – как он обещал им накануне сражения[279]. И справедливо – наряду с самим Комнином и русской дружиной половецкие ханы Боняк и Тугоркан должны быть названы спасителями Византии.

В начале мая 1091 г. император триумфально вошел в Константинополь, половцы вернулись в степи, а остатки печенежской орды перешли в подданство Римского царя и поселились в Могленской области. Теперь настал черед Чаха. Конечно же, упустив момент для консолидации с печенегами, он был обречен. Для нового похода василевс собрал все наличные силы и даже ухитрился поссорить Чаха с его тестем, Румским султаном, от руки которого несостоявшийся «турецкий император» вскоре и погиб[280]. Так, эффективно используя самые незначительные возможности, проявляя одновременно чудеса дипломатии и храбрости, Алексей Комнин без помощи Запада (или почти без нее, если считать рыцарей Фландрии) разгромил самых грозных противников.

Но едва покончили с внешними врагами, как проснулись внутренние. Уже через несколько дней после триумфального возвращения Алексея I Комнина в Константинополь открылся заговор с целью убийства царя, составленный армянином Ариевом и кельтом Умбертопулом – знатными военачальниками. Заговорщиков, к числу которых принадлежали и многие другие видные сановники, судили, отправили в ссылку, их имущество конфисковали, но никого не предали казни.

Затем – новая беда: летом 1091 г. от архиепископа Болгарии император узнал, что сын его брата Исаака Иоанн Комнин, назначенный дукой Диррахия, задумал присвоить себе царскую власть: видимо, юноша был честолюбив, но не очень умен и совсем не благодарен. Взволнованный царь подготовил два письма – одно племяннику, в котором просил того прибыть в столицу с докладом о состоянии дел, второе – властям и жителям Диррахия, в котором василевс пояснил, будто в военных целях пригласил Иоанна к себе, а им поставляет нового правителя. Иоанн прибыл в Константинополь и был доставлен в палатку царя, куда поспешил и Исаак Комнин, узнавший об обвинениях, предъявляемых его сыну. Ему удалось уговорить царственного брата не назначать судебного расследования, и император из милости вернул Иоанна Комнина обратно в Диррахий[281].

Глава 3. Византия возрождается. «Тринадцатый апостол»

В военных трудах, волнениях, победах и заговорах прошел роковой 1091 г. Не смущаясь тем, что его меры могут быть признаны непопулярными, Алексей I Комнин деятельно восстанавливал централизацию в Византийском государстве – практически повторял то же, что и представители славной Македонской династии в сходных ситуациях, хотя и действовал более умеренными способами. Его шаги без особого энтузиазма были встречены в аристократических кругах, где, как мы видим, созрела целая вереница заговоров против царя, не прекращавшихся вплоть до смерти Комнина. Народ хотя и был утомлен налогами, но оценил стабильность и надежность власти. Заботы царя о восстановлении правосудия и его горячая деятельность по укреплению Византии не остались незамеченными, и Комнин стал самой популярной в обществе фигурой[282].

Действительно, в короткое время, ценой невиданных усилий, император создал новую армию, восстановил флот и заставил понастоящему работать систему государственного фиска. Помимо национальных солдатских кадров, поставляемых фемами и семьями, служившими за земельный надел, в византийской армии уже служило множество наемников из числа самых разных народов: русские, англичане, турки, аланы, франки, немцы, болгары. Кроме этого, существовала придворная гвардия «бессмертных», формируемая из варягов, и, как указывалось выше, корпус архонтопулов – сыновей павших знатных воинов. Особой заслугой Комнина следует считать возрождение кавалерии, которая к началу его царствования практически отсутствовала как род войск.

Император придавал огромное значение флоту, а потому в короткие сроки, несмотря на скудность финансов, сумел построить множество кораблей. Тем самым он ослабил зависимость Константинополя от Венеции, и кроме того обеспечил свободное торговое мореплавание близ своих границ. Новый византийский флот блистательно показал себя в войне с печенегами и в последующем Крестовом походе. Разумеется, эти мероприятия обошлись очень недешево, а потому император был вынужден кардинально решить, вопервых, вопрос налогообложения и упразднения иммунитетов на земельные наделы аристократии, а, вовторых, монастырских земель. Чтобы пополнить государственную казну, Алексей I с неумолимой суровостью конфисковал имущество провинившихся лиц вне зависимости от того, принадлежали они к числу священноначалия или светских особ. На пример своего дяди императора Исаака Комнина и св. Никифора Фоки он отбирал в казну пустующие монастырские земли, а также категорически запретил дарения обителям.

Справедливости ради следует сказать, что монашество XI в. вовсе не являло собой пример христианских добродетелей. Так, на Святой горе Афон поселились влахи, которым обители поручили поставку в монастыри продуктов скотоводства. Те не нашли ничего лучшего, как подключить к этой деятельности своих женщин, которых переодевали в мужское платье – представителям слабого пола на Афоне категорически нельзя появляться. А те разносили в монастыри продукты, вследствие чего, как пишет современник, «стали желанными для монахов».

Помимо них, на острове появилось множество мальчиков и безбородых молодых людей, не оставляющих сомнений в роде своих занятий. Группа ревнителей благочестия попыталась бороться с этими постыдными явлениями, и тогда множество недовольных иноков, привыкших жить собственной волей, отказались подчиняться монастырскому уставу и перебрались в Константинополь, где вели вполне мирской образ жизни. Дошло до того, что император приказал патриарху принять срочные меры, а афонитам, проживавшим в столице, грозил отрезанием носа, если те не вернутся в обители. Было очень сложно не замечать, что рост благосостояния монастырей самым негативным образом сказывался на уровне благочестия. Поэтому меры императора следует, конечно, приветствовать[283].

Начало 1092 г. Алексей I Комнин встретил, по обыкновению, подготовкой к новым походам. Константин Далассин добивал Чаху, и уже готовил поход против двух узурпаторов – дуки острова Крит Карикома и Рапсоматоама – правителя Кипра, решивших отложиться от Византийской империи. Василевс направил на подавление мятежа Иоанна Дуку, который без особого труда разгромил мятежников и привел острова в повиновение императору[284].

Но вслед за этим в 1093 г. пришли известия о грабительских нападениях на западные земли Вукана, жупана Рашки – сербского государства, располагавшегося на ЮгоЗападе нынешней Сербии. Его тайно поддерживал Константин Бодин (1081—1101), король Дуклии – другого Сербского государства, правнука Болгарского царя Самуила, с которым некогда боролся император Василий Болгаробоец. Этого человека трудно было отнести к друзьям Византии. Впервые он предал императора еще под стенами Диррахия, когда оставил поле сражения и предрешил его исход. Затем, находясь в плену в Константинополе, а потом в Антиохии, где некоторое время проживал, Сербский князь укоренился в ненависти к ромеям. Женитьба на итальянке окончательно сформировала образ его мыслей. С 1081 г. Константин систематически использовал трудности Византии себе на пользу, стремясь обеспечить свое верховенство на побережье Далмации и отобрать у византийцев западные сербские области[285].

Алексей I тут же собрал большое войско и направил его против сербов. Заняв город Скопье, он принял их посольство, прибывшее с предложением мира, и был готов заключить мирный договор. Но жупан вовсе не собирался выполнять предложенные им же самим условия и в 1094 г. повторил набег на западные границы Византии. Предоставляя шанс своему мятежному племяннику восстановить доброе имя, василевс поставил Иоанна Комнина, сына севастократора, во главе нового войска и направил его против сербов.

Но юноша был слишком горяч, неопытен и вспыльчив, чтобы выполнить столь ответственную миссию. Проигнорировав сообщения одного монаха о готовящемся нападении на него врагов, Иоанн беспечно разбил лагерь в неудобном месте, и ночью сербы без большого труда вырезали почти половину византийской армии, внезапно напав на нее. Несолоно хлебавши Иоанн возвратился в Константинополь.

Тогда император сам взялся за дело: он собрал новую армию и повел ее в поход, сделав «дневку» в городе Дафнутия, располагавшемся в 40 км от Константинополя. Сербы, наслышанные о мужестве и полководческом таланте Алексея I Комнина, поспешили заключить новый мирный договор. Но, наученный горьким опытом, василевс потребовал, чтобы жупан лично прибыл в его лагерь с повинной, и Вукан не посмел противиться. В подтверждение своих слов о мире жупан отдал в качестве заложников двух своих племянников – Уроша и Стефана Вукана[286].

Казалось бы, все складывалось хорошо, но Византийского царя ожидало уже новое испытание. Очередной претендент на царский титул, на этот раз сын покойного императора Романа IV Никифор Диоген (1070—1094), решил испытать свою судьбу. Поставив свою палатку рядом с шатром василевса, он ночью спрятал меч под одежду и вошел в царскую опочивальню, где служанка веером отгоняла комаров от лица спящих императора и императрицы.

Казалось бы, все способствовало тому, чтобы завершить начатое, но внезапно судорога сковала члены Никифора, и он поспешно покинул шатер, решив на следующую ночь привести свой замысел в исполнение. Наутро заговорщик подготовил другой план. Он узнал, что Константин Дука, сын Марии Аланской, которого царь взял в первый раз на войну, чтобы приобщить к воинскому искусству, пригласил Комнина в баню. Поэтому Диоген решил сделать засаду на дороге, но попался на глаза верному Татикию, который без труда разоблачил его.

Никифор Диоген бросился бежать, надеясь найти спасение в имении Марии Аланской, но по дороге 17 февраля 1094 г. был задержан братом царя. На следствии Диоген дал показания против многих знатных сановников и самой Марии Аланской, которая, как он утверждал, знала о готовящемся заговоре против Алексея I. Император был потрясен – открылось, что множество самых близких царю людей, включая бывшую возлюбленную Марию Аланскую, готовили ему погибель. Но внешне он не подал виду, что ему все известно, и предал наказанию только Никифора Диогена и его ближайшего помощника, некогда блистательного полководца Кекавкамена Катакалона. Они были ослеплены и отправлены в ссылку.

Затем последовала интересная сцена, в равной степени демонстрирующая и снисходительность царя, и его ум. На следующий день император созвал всех вельмож, имена которых значились в показаниях Никифора Диогена, и кратко поведал им о планах узурпатора. Вокруг раздались грозные крики в адрес Диогена и славословия Алексею I Комнину, которого все сановники желали иметь своим василевсом. Царь остановил их: «Не надо шуметь и запутывать дело, ведь, как уже сказано, я даровал всем прощение и буду к вам относиться как прежде». Тем самым он показал, что ему известно о заговоре гораздо больше, чем он озвучил при встрече с аристократами. Потрясенные сановники разошлись по домам, славя милость и доброту Алексея I Комнина[287].

Осенью 1094 г. вновь зашевелились степняки – на этот раз половцы, одна из орд которых пригрела у себя самозванца, называвшего себя очередным сыном царя Романа IV Диогена. Половцы легко признали его «императором» и решили «защитить» права самозванца, выступив в поход на Константинополь. В ответ настоящий царь собрал войско и решил лично возглавить его. Многие близкие сановники горячо отговаривали императора, уже давно вышедшего из поры молодости и много раз раненного на полях сражений. Но Алексей, который, по словам дочери, в это время «не доверял даже самому себе, не хотел руководствоваться соображениями своих близких; он возложил все решения на Бога и просил Его решения». Все решил жребий, который бросил патриарх Николай Грамматик (1084—1111). Две записки легли на алтарь, и одна, на которой было начертано решение идти в поход, оказалась в руках архиерея. Для царя этого было достаточно, чтобы укрепиться в первоначальной мысли.

Выступив против половцев, Комнин разделил армию на несколько самостоятельных отрядов, командование которыми доверил самым известным и талантливым полководцам – Георгию Палеологу, Никифору Мелиссину, Иоанну Тарониту, Георгию Ефворвину, Константину Умбертопулу. Сам он занял Айтосский перевал, где и получил известие о переправе половцев через Дунай – они напрямую рвались к Адрианополю. Началась тяжелая война, где успех долго не давался в руки византийцев. Наконец, в одном из сражений император нанес степнякам сильное поражение – их погибло не менее 7 тысяч человек и еще 3 тысячи попали в плен. Сам самозванец был схвачен, отвезен в Константинополь и там ослеплен. Но основная борьба была все еще впереди, и только летом 1095 г. императору удалось окончательно отбросить половцев обратно. Затем, получив известия о новых турецких набегах на Востоке, царь вернулся в Никомидию, где предпринял успешные меры по укреплению границы[288].

Может показать просто невероятным, но всего за несколько лет император, не имевший изначально ни армии, ни денег, сумел разгромить основных врагов и замириться с малозначительными противниками. Печенеги были истреблены почти поголовно, восточные турки, если решались напасть на Римскую империю, тут же оказывались в аналогичной ситуации, норманны даром отдали все свои владения на Балканах, половцы просили мира. Границы Византии значительно расширились, армия восстановила свое доброе имя и старую славу. За годы войны выросли и возмужали многие замечательные полководцы, государственная казна пополнилась, мятежники заканчивали свой жизненный путь в ссылке.

Удивительно подвижный и деятельный, царь никогда не тратил время попусту. Едва выдавалась свободная минута между походами, он со всей своей неукротимой энергией обращался к вопросам обеспечения законности, принимая к своему производству жалобы, особенно вдов и сирот. Но бульшую часть свободного времени он посвящал изучению Священного Писания – дочь писала впоследствии о нем, что «и досуг для Алексея тоже был трудом». Царь редко позволял себе такие развлечения, как охота и излюбленная византийцами игра в мяч – он предпочитал гимнастику, верховую езду и воинские тренировки. Даже в старости, когда болезнь ног, подагра, серьезно мучила его и он оставил в стороне былые увлечения, василевс все еще ездил верхом на лошадях[289].

Не только воинские дела занимали императора, кардинально меняя недавние традиции, Алексей I Комнин действовал как настоящий глава церковного управления. Как и при прежних выдающихся императорах, все, в буквальном смысле слова, вопросы церковной жизни попали в круг его ведения. В первую очередь царь решил вопрос о церковном имуществе, ранее изъятом для государственных нужд. А после того как исполнил ранее данное обещание, опубликовал новеллу «О неупотреблении священных сосудов на общественные потребности»[290].

Попутно василевс предпринимал систематические меры по восстановению церковного благочестия и обеспечения целостности Православного вероучения. Еще весной 1082 г. императору поступил донос на Иоанна Итала (1025—1082) – известного и популярного византийского философа, ученика Михаила Пселла. Ученого обвинили в распространении еретических мыслей, а также идей, уже осужденных Вселенскими Соборами – иконоборчество, отказ от признания Пресвятой Марии Богородицы и т.п. На удивление, патриарх Евстратий Гарида, вместо того чтобы осудить Итала за ересь, стал главным распространителем его учения (!). В ответ само духовенство восстало против столичного архиерея и вместе с народом направилось к его резиденции, угрожая выбросить Евстратия в окно, если тот не угомонится[291].

Конечно же, император не имел права игнорировать такую ситуацию и потому приказал провести дознание. По его распоряжению из сановников и клириков был составлен суд, и Италу предъявили 11 обвинений. Тот вначале согласился признать свои ошибки, но затем отрекся от прежних покаяний. Тогда на Константинопольском соборе 1084 г. философа признали виновным по всем пунктам, постригли в монахи и сослали в отдаленную обитель[292]. А попутно низвергли и Евстратия, место которого на патриаршем престоле «Нового Рима» занял Николай III Грамматик.

В 1094 г. императору вновь пришлось принять деятельное участие в борьбе с двумя другими ересями. Ересиархом первой из них был некто Нил, ложно учивший о природе Спасителя. Комнин неоднократно приглашал к себе этого человека, пытаясь отговорить его, но тот был упрям и ни при каких условиях не соглашался признать Халкидонский орос. Сам Нил был отшельником из Египта, и его образование представлялось весьма сомнительным. Однако ересиарх обладал личной смелостью и умением упрямо стоять на своем, ничего не опасаясь – своего рода вариант религиозного фанатизма, бездуховного и бездушного. Занятый в своей келье чтением Священного Писания, игнорируя Святоотеческое Предание, Нил считал себя новым мессией, избранным Богом для просвещения других.

Выполняя свое «предназначение», он оставил Египет и перебрался в Константинополь, где вскоре прослыл человеком благочестивым. Тем паче, что он действительно был истинным аскетом. Его строгая и суровая речь привлекала к себе многих византийцев, и женщины яростно спорили между собою, желая пригласить к себе «пророка», который был способен посвятить своих слушателей в «тайны» Православия. «Темнота его речи казалась глубиной, грубый язык – Евангельской простотой. Цитирование из апокрифов для многих из его слушателей казалось верхом учености»[293].

Видя, что ересь собирает широкую аудиторию, василевс срочно созвал Синод во главе с патриархом Николаем III Грамматиком, где ересиарх и его учение были анафематствованы. В этом же году пришлось созывать Собор и по вопросу другой ереси, которую распространял по столице некий иерей Влахернит, выходец из секты «энтузиастов» – религиозной группы, полагавшей, что свои тайны, заключенные в Священном Писании, Господь открывает избранным людям в моменты их экстаза. И на этот раз инициатива рассмотрения этого вопроса принадлежала царю. Влахернита осудили и анафематствовали вместе с его учением[294].

В 1115 г. царь начал системно бороться на богословском поприще уже с павликианами. При помощи своего зятя, кесаря Никифора Вриенния, епископа Филиппопольского и митрополита Никейского, он организовал серию диспутов у себя во дворце. Еретикам было позволено открыто высказаться и дебатировать с самим царем. Император, забыв о пище и отдыхе, целыми днями дискутировал с ними. Деятельность царя по отношению к павликианам оказалась очень эффективной. Эта грозная ересь почти полностью исчезла, поскольку ее «богословы» были переубеждены василевсом, а сами павликиане получили большие дары, должности на государственной службе и землю. Многих павликиан император поселил в специально построенном городе Алексиополе, близ Филиппополя, выделил им пахотные земли и виноградники. Только трое павликиан продолжали упорствовать. Тогда Комнин приказал поселить их возле своего дворца и в свободное время продолжал убеждать еретиков. Наконец, один из них смирился и отрекся от старых взглядов, но двое так и сохранили свою веру, за что были заточены в тюрьму, где позднее скончались[295].

Прекрасное знание Православного вероучения, отточенный богословский язык и общая эрудиция императора, его постоянная готовность вступиться за Православие в диспуте с еретиками – все это привело к тому, что Алексея I Комнина современники называли «тринадцатым апостолом»[296].

Впрочем, борьба с другой ересью, богомильством, была не столь успешной. Первоначально василевс обеспечил богословскую линию нападения, поручив знаменитому монаху Евфимию Зигавину написать сочинение, в котором подробно излагались все известные ереси. Вскоре это произведение под названием «Догматическая Паноплия (“Всеоружие”)» вышло в свет и активно использовалось в борьбе с богомилами[297].

Алексей I узнал, что идеологом этой ереси является некий монах Василий. Император тайно пригласил его к себе во дворец, оказал почести и завел разговор. Василий не знал, что за гардиной находится скорописец, стенографирующий все речи монаха. Каково же было его изумление, когда император отдернул завесу, а за ней перед главой богомилов предстал Константинопольский патриарх Николай III и члены синклита. За отказ отречься от своего учения Василий был брошен в тюрьму, арестовали и множество его последователей. На следующий день император вместе с синклитом рассмотрел их дело. Сложность проведения следствия заключалась в том, что, за исключением отдельных вождей, остальные богомилы отрицали свою принадлежность к ереси.

Тогда царь пошел на хитрую уловку, чтобы узнать, кто из подсудимых в действительности является богомилом, а кого обвинили ложно. Каждого из обвиняемых царь предупредил: все они преданы смерти за ересь, но раскаявшиеся примут смерть как правоверные христиане, а упорствующие – как богомилы. И когда разожгли на площади костры, почти все обвиняемые столпились возле «своего», предназначенного для еретиков. Так василевс отделил «козлищ от овец». Ложно обвиненных христиан, естественно, отпустили по домам, а богомилов отправили в тюрьму[298].

Как человек, искренне и глубоко верующий в Бога, Комнин был настоящим филантропом и много жертвовал на благотворительные цели. Имея в качестве примера для подражания свою мать, он просто не мог быть иным, а согласно сохранившимся свидетельствам современников, Анна Далассина имела завидную привычку большую часть ночи проводить в молитве и пении псалмов[299].

По приказу царя был значительно расширен дом призрения бедных, располагавшийся в столице. Сироты вообще составляли предмет особой заботы василевса, и для них он открывал школы и дома, где одновременно проживало до 10 тысяч детей (!). Император лично написал устав (типикон) такой богадельни, который, по словам исследователей, составляет пример «самого трогательного, что история сохранила на счет гуманитарных понятий в византийском обществе». Обслуживало заведение несколько тысяч педагогов, врачей и слуг – и все за государственный счет.

Как и всякий благочестивый император, Комнин слыл «другом монахов». При его поддержке св. Христодул основал в 1088 г. образцовый монастырь в Патмосе[300]. А Святая гора Афон, известная уже несколько столетий как духовный центр Православия, получила при Алексее I Комнине новые льготы. Император освободил все Афонские монастыри от какихлибо налогов и сборов, установив своей новеллой, что «гражданские чиновники не должны иметь со Святой Горой никаких сношений». Игумен, возглавлявший специальный орган управления Афоном – совет старейшин, рукополагался самим василевсом, вследствие чего Гора оказалась под покровительством и непосредственной защитой Византийского царя[301].

Перу императора принадлежит множество новелл по вопросам догматики и каноники. В 1086 г. Алексей I издал новеллу, в которой определил размер вознаграждения, получаемого епископами со своей паствы. В 1107 г. им была издана новелла, регулирующая вопросы избрания епископов и прочих клириков. Констатировав, что «христианская Церковь доведена до опасного положения, поскольку иерархический чин ежедневно приходит все к худшему и худшему состоянию», император назвал себя высшим блюстителем церковных порядков. И такой порядок вещей в очередной раз стал спасительным для Византийской империи и самой Восточной церкви. Уровень образования и высота духа многих клириков в то время находились на крайне низком уровне, благочестие было забыто, а вследствие смешения понятий о том, чем должна заниматься Церковь и священноначалие, были забыты священные каноны.

Об этом ярко свидетельствует письмо патриарха Николая III Грамматика императору: «Есть Апостольское правило (33е), которое гласит: «Ежели который епископ или пресвитер, или диакон не постятся во Св. Четыредесятницу или в среду и пяток, да будет низложен, а мирянин отлучится». А теперь найдешь ли ты постящихся иереев? Все извиняются немощью – даже сами законники и церковные проповедники. Кто теперь постится? Разве где какой затворник или пустынник, да и то редко. Как же налагать прещения на легкомысленный и необразованный народ просто и когда случится, и притом, когда никто не соблюдает их? Я не налагаю продолжительных епитимий или прещений, потому что никто не соблюдает их. Я давно знал, что давно ничего не соблюдает человеческое естество. Безумно налагать епитимии на этих людей!»[302]

Казалось, что св. Юстиниан Великий вернулся на царский престол вечной Римской империи. Желая искоренить зло, царь подробно изложил свои претензии в адрес архиереев и прочих клириков, а затем определил условия улучшения их положения – как финансового, так и нравственного. Никакие «мелочи» не ускользали от его взора. Так, Комнин законодательно защитил патриаршего хартофилакса, о котором некоторые провинциальные епископы думали, будто ему не по чину сидеть рядом с ними на заседаниях синода. От взора императора не укрылась и ситуация с Константинопольским патриархом, права которого он решил особо закрепить в своих эдиктах[303].

Отдельного внимания заслуживает новелла Алексея Комнина, изданная им, по разным свидетельствам, в 1082м, 1097м, но, скорее всего, в 1112 г., определявшая права патриарха по отношению к монастырям. В соответствии с этим законом патриарх обязывался неукоснительно наблюдать и исправлять душевные заблуждения и падения во всех монастырях Византии, кому бы они ни принадлежали. Для этих целей Константинопольскому патриарху дозволялось беспрепятственно входить во все обители или направлять туда своих представителей, осуществляющих контроль за монашеской жизнью[304]. Естественно, что данный правовой акт, целиком и полностью посвященный правоспособности патриарха, являлся для того обязательным, равно как и для другой стороны отношений, т.е. для монашествующих.

Забыв о церковной политике времен Михаила VII Парапинака и Никифора III Вотаниата, император возобновил старую традицию, смело вторгаясь в вопросы соблюдения дисциплины архиереями. В новелле 1086 г. содержалось указание царя провинциальным епископам, «засидевшимся» в Константинополе (обычная практика на протяжении многих столетий для Византии), выехать в свои епархии для прямого исполнения пастырского долга[305].

Императору Алексею I Комнину принадлежат также новеллы о порядке судопроизводства между клириком и мирянином (I новелла), о правилах брака и обручения, ценза, условий зачисления в духовное звание (IX новелла), надзора за материальным и нематериальным положением духовенства и исполнения церковнослужителями своих обязанностей (II и XX новеллы).

Между прочим, в XII новелле содержатся следующие строки: «Мое императорское могущество, пользуясь правом, разрешаемым святыми канонами, изволило постановить, что ни один епископ отныне не будет возводим в высший сан архиепископа или митрополита иначе, как по собственному всякий раз побуждению императора, когда последний, помимо всяких суетных человеческих соображений, пожалует таковое достоинство какойлибо церкви или ввиду особых заслуг самого округа ее в отношении преданности православной вере или ввиду исключительных добродетелей высшего духовного лица»[306].

Иными словами, Алексей I Комнин восстановил старое право императора назначать епископов, архиепископов, митрополитов и самого Константинопольского патриарха. Надо отметить, что при этом царь действовал очень мягко и осторожно, что, впрочем, никак не сказывалось на окончательном результате его властного вмешательства в дела Церкви. На созванном для обличения митрополита Льва Халкидонского Константинопольском соборе 1085 г. Алексей Комнин вел себя совершенно как высший орган церковного и государственного управления. Внешне Собор принял свое решение самостоятельно, но оно было таким, каким его хотел видеть император. «Это был прием и расчет тонкой политики, скрывавшей непреклонную волю за призрачной внешностью уступчивости. Конечно, за деяниями Собора скрывалась нежно прикасавшаяся, но крепко зажимавшая рука императора»[307]. В целом же вся область церковного управления находилась исключительно в руках Комнина.

Наведя порядок в Церкви, разгромив врагов, Римский царь с осознанием выполненного долга хотел предаться отдыху. Но в Константинополе его застали сведения о громадных толпах западных христиан, рвущихся к Иерусалиму отвоевывать Гроб Господень. Начался 1й Крестовый поход…

Глава 4. Предвестие грядущих бурь…

Послание Алексея I Роберту Фландрскому, которое обыкновенно называют побудительной причиной 1го Крестового похода, до сих пор вызывает долгие споры. Все согласны с тем, что такое письмо действительно существовало, но многие полагают (и далеко не безосновательно), что его редакция существенно изменилась без ведома Византийского царя[308].

Конечно, император ждал помощи от христианского Запада, нисколько не сомневаясь, что Кафолическая Церковь все еще едина, а очередной раскол, случившийся при патриархе Михаиле Керулларии, носит локальный характер. И потому предлагал государям Западной Европы вступиться за христианскую державу. Едва ли могут быть сомнения в том, что для самого императора призыв к западным христианам прийти на помощь означал лишь в крайнем случае платную услугу, своего рода широкомасштабную покупку наемниковпрофессионалов. Конечно, никакой идеологической подоплеки в призыве о помощи Алексея Комнина к Западу не было.

В любом случае, послание Византийского импеатора Роберту Фландрскому вызвало большое волнение на Западе, причем не только среди аристократов, но и в народных массах. Тем более что Роберт, имевший большую известность и незапятнанную репутацию, вел активную агитацию об организации помощи Комнину среди самых широких слоев населения. Смерть графа, последовавшая в октябре 1092 г., несколько замедлила этот процесс, тем не менее среди многих знатнейших особ Западной Европы эта идея приняла уже практические очертания, хотя и весьма аморфные по форме и обусловленные самыми разными мотивами. Ктото действительно желал помочь византийцам, другие мечтали о новых владениях в Сирии и Палестине, которые можно было бы получить в качестве награды после удачной войны с сарацинами. Но их всех объединяло главное – желание вернуть главную святыню, которая нахдилась у мусульман, Церкви. Сам по себе факт нахождения Иерусалима в руках агарян заставлял сжиматься от гнева сердца всех христиан.

Разумеется, какойто конкретной идеологии на сей счет попросту еще не существовало, и эмоциональный духовный подъем питался из ручейков разных религиозных соображений, которые лишь гораздо позднее будут изложены в виде настоящх доктрин. Изначально всех волновала судьбы церквей Востока, оскверненных, как считалось, мусульманами, и то, что Гроб Господень находится в руках иноверцев. Несколько позднее основной акцент сместился, и главным двигателем крестоносного движения стало освобождение от измаилитов всей Святой земли, по которой ходил Спаситель. А ко времени 3го Крестового похода уже активно использовалась идея вассальной зависимости рыцаряхристианина от Бога, явная и понятная всем без исключения. Само собой, никто не сомневался, что идея Крестового похода принадлежит Христу, а Римский епископ лишь озвучил ее. Сам Христос просит о помощи, Он призвал своих верных слуг и вассалов спасти святыни. И, конечно же, Господь незримо сошествует с крестоносцами на пути к Иерусалиму, помогая им и разделяя с ними все тяготы и лишения похода[309].

Надо сказать, что христианский мир от далеких Пиренеев до Днепровских порогов уже давно оказался вовлеченным в борьбу с Исламом и без чьихлибо специальных указаний – к этому вынуждала сама многовековая мусульманская экспансия. Римские епископы пытались время от времени брать на себя функции общего руководства этой борьбой, поскольку нередко и сами становились жертвами мусульманских набегов. Но обычно оставались на практической почве, не допуская авантюр. Например, когда в 1089 г., т.е. всего за 6 лет до начала крестоносного движения, папа Урбан II узнал о том, что испанские рыцари активно обсуждают вопрос о походе на Иерусалим, он обратился к ним с резким посланием. В нем понтифик настоятельно просил грандов и прочих рыцарей оставаться в собственной стране и направить всю энергию на восстановление христианских церквей в Испании, не затевая сомнительных мероприятий на Востоке.

Как выяснится очень скоро, это было ценное замечание – если бы испанские рыцари увлеклись идеей похода в Иерусалим, то, конечно же, едва ли могла быть успешной Реконкиста, приведшая к освобождению полуострова от власти арабов. Папы оказались в этом отношении провидцами, предугадав успех испанского крестоносного движения и придав ему черты интегрирующего и умиротворяющего фактора для христианского воинства. И результат не замедил сказаться. Так, 7 июля 1212 г., в битве при ЛасНавасдеТолоса, объединенные силы королей Кастилии Альфонсо VIII (1155—1214), Наварры Санчо VII (1194—1234) и Арагона Педро III (1196—1213) наголову разгромили армию мусульманских государств Альмаходов. Как полагают исследователи, именно эта битва стала переломной в общем ходе Реконкисты. И уже при короле Кастилии Фернандо III (1217—1252) соединенные силы кастильцев и других испанских правителей отвоевали у мавров Кордову, а вслед за тем и Севилью. В результате уже к концу XIII века Реконкиста была в целом завершена[310].

Но и помимо Испании в сознании западного христианства не раз возникало желание объединить все силы против иноверцев. И Римская церковь играла в этом отношении роль централизующей и направляющей силы. Так, еще папа Сильвестр II (999—1003) активно призывал христиан соединиться против мусульман, а понтифик Сергий IV (1009—1112) прямо выдвинул идею вооруженной экспедиции против турок, осквернивших Иерусалим и разрушивших храм Гроба Господня. Правда, в те годы это касалось лишь турок, которые нападали на папские владения в Италии, и имело своей целью вдохновить на борьбу с ними итальянских и норманнских правителей, а не организацию похода в Палестину. Но само по себе обращение к религиозной составляющей не осталось незамеченным современниками.

Несколько дальше, как мы уже знаем, пошел Григорий VII Гильдебранд, призывавший западных государей выдвинуться на помощь гибнущей Византийской империи. Иными словами, предлагал от обороны перейти к активным действиям, переведя войну с Запада на Восток. Понтифик не был отнюдь мечтательным романтиком и прекрасно знал состояние умов рыцарства. Еще в 1074 г. он писал императору Генриху IV, что 50 тысяч христианских воинов уже изъявили свое желание двинуться на Восток и отвоевать Иерусалим. Но война изза инвеституры помешала понтифику довести до конца свои начинания[311].

Разумеется, выход за пределы западного мира требовал многое переосмыслить. В первую очередь ответить на вопрос, как такая война и участие в ней влияют на спасение души ее участников – для человека того века это было самым важным. И именно Гильдебранду принадлежит авторство той революционной идеи, что духовная брань с грехом, которую молитвенно ведут монахи, должна распространяться и на мирян, но в иной форме. Ведь, полагал он, не имея возможности иначе помогать Церкви, как оказывая ей материальную помощь, миряне, к которым относятся и рыцари, должны стать в войне с иноверцами «воинами Христа». Это означало, что участие в священной войне, санкционированной папой, автоматически имело такую же силу в деле очищения души, как и другие формы искупления. Его же перу принадлежат строки о «священном насилии» – допустимом образе действий, направленном на защиту христианства. И хотя эти мысли вызвали повсеместно категоричные возражения, сами идеи запомнились[312].

Это учение, толькотолько пробивавшее себе путь в широкие массы западных христиан, было оценено по достоинству и вызвало широкий резонанс. И в таких условиях послание Комнина, о котором шла речь ранее, стало катализатором всего процесса. К чести папы Урбана II, он поспешил взять идею общехристианского похода на Восток под свой омофор, дабы не упускать инициативы и духовно возглавить этот поход, масштаб которого и последствия предугадать, конечно, в ту минуту не мог никто на свете. Он же по достоинству оценил практические выгоды, которые несет Апостольскому престолу данное предприятие.

Победа в борьбе за инвеституру, начатая при Григории VII Гильдебранде, досталась папству слишком дорого. Престиж Рима был в немалой степени подорван полным забвением папами всех нравственных принципов при достижении результата, а грубость нравов и невежество латинского клира уже давно вошли в пословицы. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что папа, приходившийся другом Алексею Комнину, помимо всего прочего искренне желал помочь восточным христианам. Кроме того, его очень тревожили сообщения о том, что в Иерусалиме начались гонения на христиан[313].

И все же это была очень «Римская идея», чтобы она могла возникнуть на Востоке или даже в голове когото одного из западных государей. Разрозненным мотивам понтифик придал качественно иное значение. Он правильно рассчитал, что впервые все европейские державы, включая Византию, могут быть собраны и направлены для осуществления духовной миссии – освобождения Гроба Господня по инициативе Римского епископа. Это ли не наглядное подтверждение его главенства в Кафолической Церкви и в Римской империи?! Разве можно было отказаться от столь заманчивых перспектив?

Конечно, оставалось еще много вопросов, на которые папа не имел заранее готового ответа, равно как не мог предвидеть и всех последствий крестоносного движения. Но в этом калейдоскопе грядущего мирового процесса понтифик верно вычленил главное: объявляя Крестовый поход, Римский папа выступает не на стороне какойлибо отдельной державы, но всего христианского мира в целях спасения Кафолической Церкви. Только он один мог реально объединить самые разнообразные народы, которых никогда не связывала общая цель. И хотя впоследствии апостолик благоразумно отклонил просьбу непосредственно возглавить Крестовый поход, никто не сомневался в том, что он – глава этого предприятия. Как правильно отмечают, «мир управляется идеей, а идея исходила от папы. Поскольку инициатива Крестовых походов принадлежала Церкви, люди не могли сомневаться в том, что именно Церковь объединяет народы»[314].

Понтифик не ошибся в своих прогнозах на будущее: Крестовые походы многократно усилили власть Апостольского престола, поставив Римского епископа во главе западного христианского мира. Именно от него всякий раз исходил призыв к войне с «неверными», он собирал налоги на покрытие военных издержек и освобождал вассалов от ленных обязанностей или оброчных выплат. Преступники получали прощение, когда записывались в ряды крестового воинства. Имения крестоносцев получали защиту Римского престола и считались неприкосновенными, а самих крестоносцев неизменно сопровождали папские легаты, нередко имевшие последнее слово в спорах между вождями Крестового похода.

Как справедливо отмечают, «никогда средства государств не находились в такой степени в распоряжении Церкви и цели государств не подчинялись в такой мере целям церковным. Вследствие Крестовых походов папа сделался высшим законодателем, судьей и полководцем западноевропейского мира. Идеал “государства Божьего”, обнимающего собой все христианство, получил для себя в этом периоде ощутительный образ во всемирном управлении Церкви»[315].

Следует помнить также, что Крестовые походы стали тем детонатором, при помощи которого был взорван мир (хотя бы и относительный) между исламской и христианской цивилизациями. Особенно больно это ударило по Византии, поскольку именно она граничила с мусульманскими государствами и по ней пришелся первый удар их ненависти. Вынужденное соседство с арабами, а затем турками не означало непременной войны на уничтожение. Да, посещение страны неверных для мусульманина всегда являлось предосудительным поступком, но не торговля с ними, которая выступала в качестве приятного исключения из общего правила. А вслед за ней начинался обязательный культурный обмен между двумя религиозными центрами мироздания. Конечно, для мусульман сам факт принадлежности к Исламу означал избранность человека Аллахом. Но и византийцы считали единственно свою Империю Божьим творением. И, полагая в душе друг друга варварами, мусульмане и восточные христиане обменивались товарами, книгами, идеями.

Халиф, султаны, эмиры и василевс часто состояли в переписке друг с другом, и нередко тон их писем был весьма дружеским и почти всегда дружелюбным. Иногда они даже предлагали контрагенту оставить свою веру и перейти в «правильную», устраивали богословские диспуты и обменивались учеными мужами. Да и на дворцовых приемах мусульмане имели очевидное преимущество: они занимали самое высокое место подле императора, а уже ниже их располагались западные посольства.

Как ни странно, война также внесла свою лепту в процесс мирного сосуществования, поскольку пленники, жившие у своих победителей, помогали обеим сторонам узнавать друг о друге. Наконец, многочисленные паломничества в Палестину со стороны византийцев предполагали знание ими обычаев мусульман. И, соперничая друг с другом, сарацины и византийцы признавали, что их соперники все же принадлежат к вере, исповедующей единобожие, и уже тем выгодно отличаются от индийцев или персов, а также западных христиан, к которым мусульмане относились весьма скептически[316].

Впрочем, буквально накануне Крестового похода положение паломников и христиан, проживавших на завоеванных турками территориях, резко ухудшилось. Приход к власти фанатиков от Ислама не мог не дать своих дурных плодов. В Европе на слуху было несколько историй, в подлинности которых не приходилось сомневаться – по крайней мере, современники были убеждены в их истинности.

Рассказывали, в частности, как Гюнтер, епископ Банбергский, весной 1065 г. собрал множество паломников из числа своих прихожан, рыцарей, баронов и благочестивых женщин – всего числом около 12 тысяч человек, и отправился с ними в Святую землю. В Святую пятницу они подошли к Кесарии, находившейся в 2 днях пути от Иерусалима, и здесь их настигли бедуины. Они окружили становище христиан и осыпали их градом стрел. Несмотря на то, что паломники не сопротивлялись и на коленях молили Небеса о пощаде, мусульмане в течение двух дней продолжали свое кровавое дело, пока последний паломник не пал на землю, сраженный стрелой. И как справедливо замечают, эта история запомнилась лишь потому, что число жертв было огромным. Практически же любое паломничество было сопряжено с громадным риском для жизни[317].

Не менее трагичные истории рассказывал знакомым граф Раймунд IV Жилльский, или Тулузский (1088—1105). По его словам, христиане, проживавшие вблизи Ливанских гор, часто подвергались бесчестью со стороны турокмусульман. Те отнимали у них детей и совершали им обрезание, уничтожали святые храмы или, за недостатком времени, выкалывали на иконах глаза святым. Нередко юношей принудительно заставляли заниматься педерастией, а их сестер обменивали на вино. И все эти несчастные могли рассчитывать лишь на своих братьев по вере с Запада[318].

Так что все обстоятельства складывались весьма благоприятно для того, чтобы призыв папы идти в Святую землю на помощь единоверцам был услышан и подхвачен тысячами и тысячами христиан. Первый шаг в этом направлении был сделан в марте 1095 г. на Соборе в Пьяченце, где присутствовал папа Урбан II и куда прибыло посольство из Константинополя с очередной просьбой о помощи. Однако первый призыв папы вызвал слабую реакцию присутствующих – церковная риторика была едва ли доступна большинству из них. Поняли лишь то, что неверные оскверняют Гроб Господень и тиранят христиан, живущих в Палестине.

Сам папа, повидимому, вначале также посчитал возможным для себя ограничиться «программойминимум»: собрать небольшую армию рыцарей и направить ее на помощь Комнину. Понтифик назначил днем выступления в поход 15 августа 1096 г., обязав воиновпаломников собраться к этому дню в городе Пюи. В поход могли отправиться лишь лица, владевшие оружием, монахам разрешалось присоединиться исключительно по благословению настоятеля монастыря. Но спустя короткое время выяснилось, что призыв папы был услышан шире, чем казалось вначале[319].

Вслед за тем Урбан II проявил немалую инициативу, за несколько месяцев буквально исколесив Западную Европу, встречаясь с самыми знатными аристократами, и зажигал серца слушателей горячими призывами. Летом 1095 г. он посетил Бургундского герцога Эда I Красога (1075—1103) и архиепископа Лиона Гуго, побывал в Пюи и в Валенсе. Затем папа установил контакт с Тулузским графом Раймундом IV (1088—1105), контролировавшим обширные территории на Юге Франции и в Провансе. Этот правитель недаром слыл верным сыном Церкви: его семья имела обширные связи в Иерусалиме, а старший брат Гийом IV (1060—1094), задолго до этого отправившийся паломником в Святой город, решил остаться там до самой смерти. Там он и отдал Богу душу.

Будучи не менее набожным, Раймунд попросил нескольких священников ежедневно совершать мессу и молиться за Гийома и дал обет, что в память о брате свеча возле статуи Девы Марии в церкви Ле Пюи будет гореть постоянно. Остается добавить, что именно Раймунд Тулузский был тем лицом, к которому Урбан II обращался в Бриксене в 1080 г., когда вследствие появления очередного антипапы Климента III (1080, 1084—1100) Римской церкви угрожал жестокий раскол. Помощь в организации похода со стороны такого влиятельного аристократа была неоценима, да и авторитет понтифика заметно выигрывал от этого альянса[320].

Наконец, осенью этого же года понтифик прибыл во Францию. 18 ноября 1095 г. на Соборе в Клермоне, где присутствовало 200 епископов, 14 архиепископов и 400 аббатов, папа вновь затронул вопрос организации Крестового похода, но уже в самых конкретных формах. Он обратился ко всей христианской пастве с призывом освободить православные земли от иноверцев, но уже использовал обороты, более понятные присутствующей публике.

«Возлюбленные братия! – начал понтифик свою речь. – Побуждаемый необходимостью нашего времени, я, Урбан, носящий с разрешения Господа знак апостола, надзирающий за всей землей, пришел к вам, слугам Божьим, как посланник, чтобы приоткрыть Божью волю. О, сыны Божьи, поскольку мы обещали Господу установить у себя мир прочнее обычного и еще добросовестнее блюсти права Церкви, есть и другое, Божье и ваше, дело, стоящее превыше прочих, на которое вам следует, как преданным Богу, обратить свою доблесть и отвагу. Именно необходимо, чтобы вы как можно быстрее поспешили на выручку ваших братьев, проживающих на Востоке, о чем они уже не раз просили вас. Ибо в пределы Романии (так папа назвал Византию. – А. В.) вторглось и обрушилось на них племя турок, которые добрались до Средиземного моря. Занимая все больше и больше христианских земель, они семикратно одолевали христиан в сражениях, многих поубивали и позабирали в полон, разрушили церкви, опустошили царство Богово. И, если будете долго пребывать в бездействии, верным придется пострадать еще более. И вот об этом деле прошу и умоляю вас, глашатаев Христовых – не я, а Господь, – чтобы вы увещевали со всей возможной настойчивостью людей всякого звания, как конных, так и пеших, как богатых, так и бедных, позаботиться об оказании всяческой поддержки христианам и об изгнании этого негодного народа из пределов наших земель. Я говорю это присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим, – так повелевает Христос».

На всем протяжении его речи многотысячная толпа восклицала: «Deus lo Volt!» – «Так хочет Бог!» Наконец, понтифик завершил выступление: «Пусть же этот клич станет для вас воинским сигналом, ибо это слово произнесено Богом», и тут же поручил епископу города Пюи Адемару Монтейскому, бывшему известному рыцарю, прославившемуся на поле брани, принять на себя обязанности его легата в предстоящем походе. По предложению апостолика крестоносцы нашили на свои одежды красные кресты и дали крестоносный обет, считавшийся непреложным под страхом отлучения отступника от Церкви[321]. В заключение Римский епископ обещал взять под церковную защиту собственность всех крестоносцев, чтоб те не волновались о своих имениях на время отсутствия.

27 ноября 1095 г. в том же Клермоне собрался еще более представительный Собор, где со специально возведенной трибуны понтифик произнес еще одну речь о Крестовом походе. Повторившись о целях крестоносного движения, апостолик произнес заветные слова для каждого христианина об отпущении грехов всем его участникам. «Если кто, отправившись туда, окончит свое житие, пораженный смертью, будь то на сухом пути или на море, или в сражении против язычников, отныне да отпущаются ему грехи. Я обещаю это тем, кто пойдет в поход, ибо наделен такой властью Богом».

Именно это обстоятельство решило все сомнения, обеспечив широчайший успех агитации за Крестовый поход и невиданный ранее энтузиазм рыцарства и рядовых обывателей, которого хватит на несколько столетий.

До Клермонского собора Западная церковь традиционно относилась к войне как печальной необходимости, и 13е правило св. Василия Великого (хотя и данное как совет, а не требование) о временном запрете причащаться воинам, вернувшимся с войны, строго соблюдалось и здесь. Многочисленные паломники, направлявшиеся к святым местам, включая Иерусалим, не вправе были брать с собой оружие. Поэтому молодые рыцари оказывались перед печальным для себя выбором: либо война с турками, либо паломничество. И вот папа, вспомнив идеи Гильдебранда, сделал немыслимый ранее канонический вывод, соединив два ранее несовместимых понятия о том, что война с «неверными» является вооруженным паломничеством. Так, воины, готовые убивать врага и убивавшие его во множестве, стали пилигримами, что ранее было невозможно ни при каких обстоятельствах.

Эта идея чрезвычайно понравилась рыцарству, решив все их сомнения, ранее не позволявшие принять призыв папы к вооруженной борьбе с миром Ислама. От них уже не требовалось под конец жизни уходить в монастырь, заглаживая грехи молодости. Теперь, оставаясь воином, рыцарь мог обрести спасение и вечную жизнь посредством Священной войны. Их энтузиазм еще более был подогрет переистолкованием слов понтифика, обещавшего отмену ранее наложенных епитимий на грешников в случае принятия теми участия в Крестовом походе. Все поняли его слова таким образом, что апостолик обещал крестоносцам полное отпущение всех грехов.

Надо, однако, сказать, что для современников тех далеких событий слова и термины, употребляемые сегодня легко, имели куда более содержательный смысл. Обет крестоносца, практически копировавший обет пилигрима, обязывал крестоносца исполнить данное им слово под страхом Апостольского проклятия и вечного осуждения. Более того, его исполнение должно было подтверждаться материально: пальмовые ветви, собранные в Иерихоне, письма короля или Иерусалимского патриарха, гроссмейстеров рыцарских орденов и других высокопоставленных лиц. А забывавшие об обете крестоносцы немедленно претерпевали самые негативные последствия: их лишали наследства, объявляли вероотступниками, запрещали посещать храмы и в целом выказывали откровенное презрение.

Поэтому принятию обета предшествовала тщательная подготовка. Будущий крестоносец должен был пройти стадии «размышления» (deliberatio), «намерения» (propositum) и затем уже давал сам обет (votum). Слова обета произносились непременно на Литургии, и момент принятия креста как знак того, что человек стал крестоносцем, определял коренное изменение его юридического статуса.

Не всякий удостаивался чести назваться крестоносцем. Когда некий рыцарь Гуго Брошар из городка Турню, что в Бургундии, просил прощение за захват земель, принадлежащих церкви Святого Филлиберта, ему чуть не запретили участвовать в экспедиции, поскольку таким грешникам не пристало носить на своей одежде знак Креста. А братьям Понсу, Петеру и Бернару, рыцарям из Мезенка, монахи монастыря ЛеШаффр в Оверни не позволили отправляться в Крестовый поход. И публичные просьбы о прощении совершенных в прошлом актов насилия не смогли расстрогать сердца братии. Лишь по особому разрешению епископов Ле Пюи и Манда рыцарям было дано разрешение надеть одежду крестоносцев[322].

Примечательно, что Церковь не только могла запретить тому или иному лицу отправиться в Крестовый поход, но, напротив, нередко считала себя вправе обязывать некоторых лиц давать крестоносные обеты. Так, обет креста часто налагался на мирян, совершивших тяжкие преступления (убийство, например), обвиняемых в ереси, нелегальной торговле с мусульманами, поджогах и т.п. По этой причине в крестоносных мероприятиях всегда принимало участие множество людей, далеких от желания соблюдать дисциплину и промышлявших грабежами.

Но, разумеется, крестоносцы имели и существенные привилегии. Так, их имущество моментально выпадало изпод светской юрисдикции вплоть до возвращения воина Христа домой. Оно не подлежало налогообложению, и на него не могло обращаться взыскание по долгам. Но самое главное – крестоносцы твердо верили, что в случае смерти они немедленно попадут в Царствие Небесное. Если, конечно, их поход в Святую землю был совершен не изза тщеславия или жажды денег, а по зову благочестивого сердца.

Развивая эту крайне важную и притягательную для всех идею, в 1181 г. папа Александр III (1159—1181) издаст буллу «Сor nostrum», в которой торжественно провозгласил, что не только сам крестоносец в случае смерти получит полное отпущение грехов, но все его родственники, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, живые и уже умершие, также получают освобождение от власти греха. Эта практика получила устойчивый характер, и лишь в 1457 г. при папе Калликсте III (1455—1458) обещание отпущения грехов коснулось лишь тех умерших, души которых пребывают в чистилище. Но и это, согласимся, для современников было совсем немало[323].

Попутно скажем, что термин «Крестовый поход» не был изобретением ни папы Урбана, ни его современников, которые называли эти грандиозные по своему масштабу мероприятия «iter» («путешествие») или «peregrination» («паломничество»). Только в конце XII века появится специфический термин «crucesignatus» («тот, кто обозначен крестом»), и со временем стало общеупотребительным французское слово «croisade», которое переводилось как «путь креста». А само понятие «Крестовый поход» является красивой выдумкой историков более поздних поколений[324].

Зерно папского призыва попало на подготовленную и благодарную почву. Возбуждение было всеобщим. Все искали чудесных знамений на небе и земле, принимали их за проявление Божьей воли о необходимости идти в поход против мусульман. Весь мир, как говорил современник тех событий, изменился и был потрясен перемещением громадных толп народа с Запада на Восток. Прошел даже слух, будто Карл Великий воскрес (!), и многие ожидали конца света. Мужья покидали жен, а сыновья – родителей, вассалы освобождались от своих обязанностей, крепостные – от барщины; все спешно записывались в крестоносцы. Местные епископы с негодованием обращались к «негодным», кто держался вдалеке от «божественного служения», «подобно эпикурейцам предпочитает широкий круг наслаждений узкому пути служению Богу». Один французский поэт выразился в том духе, что тот, «кто не идет вместе с нами, тот сам себя бесчестит, потому что, я боюсь, гнев Божий постигнет того, кто без причины остается позади». Целые области опустевали, а дома стояли пустыми в ожидании возвращения своих хозяев из Иерусалима[325].

Но сколь заманчивой была идея вооруженного паломничества на Западе, настолько же она отцвела «пустоцветом» на Востоке, оставаясь чуждой и даже непонятной для византийского менталитета. Никогда за всю свою тысячелетнюю историю Византия не вела религиозных войн. Даже с персами при императоре Ираклии Великом и с арабами при царях Исаврийской династии войны велись с захватчиками, а не с зороастрийцами или мусульманами. Хотя и приняли статус «священной войны» за отечество[326].

Второй неприятной неожиданностью для василевса стало самовольное изменение крестоносным воинством цели Священного похода по сравнению с тем, как это предварительно проговаривалось с Робертом Фландрским. Вместо защиты Константинополя и освобождения Малой Азии, о чем некогда просил император, вожди пилигримов мечтали уже о Иерусалиме. Очевидно, что в случае успеха похода сразу же вставал вопрос об освобожденных от сарацин территориях, ранее принадлежавших Византийской империи. Какова будет их судьба? Равно как и судьба Иерусалима?

Однако разочарование ждало не только императора – вскоре и апостолик понял, что уже не в силах контролировать пробужденные им самим силы. Так, вожди Крестового похода дружно проигнорировали папские планы, проявив абсолютную индифферентность к идее воссоединения двух Церквей, о чем мечтали Алексей I Комнин и Урбан II. И уж, конечно, менее всего думали о церковном мире[327].

Нужно ли говорить о том, что Комнин воспринял известия о Крестовом походе без большого восторга? Особую его тревогу вызвало известие о том, что папа Урбан предложил крестоносцам сделать Константинополь местом общего сбора. Он уже имел возможность убедиться, что франки – народ дерзкий и ненадежный. Случились и грозные предзнаменования, не обещавшие от грядущих событий ничего хорошего. Так, по Византии понеслись тучи саранчи, сожравшие виноградные листья, но не тронувшие зерновые культуры[328].

С практической точки зрения желание пилигримов не защитить Константинополь, как того просил Алексей I, а освободить Иерусалим, уже четыре века пребывавшего во власти мусульман, было для него просто непонятно и даже абсурдно. Довольно скептически оценивая идею освободить Святой город, Комнин нисколько не заблуждался. Его опытный и практический ум быстро пришел к выводу о том, что едва ли западное воинство сможет всерьез угрожать мусульманам, прочно укоренившимся в Малой Азии, Египте и Палестине. Даже если первоначально успех будет сопутствовать им. И действительно, как покажут будущие события, предчувствия его не обманули. В течение столетий все крестоносные начинания захлебывались вдоль узкого сирийского побережья, не причиняя особого вреда туркам.

По этим причинам вовлеченный помимо своей воли в крестоносное движение Византийский император хотя и выделил небольшие воинские отряды для помощи западному воинству, но приказал своим полководцам не выходить за границы Малой Азии. И впоследствии византийцы не принимали никакого участия в освобождении Сирии и Палестины от мусульман[329].

Попутно Комнин вступил в переписку с аббатом МонтеКассино Одерисием, одним из самых почтенных и бескорыстных прелатов Италии. Понимая, что отдельные пассажи из их переписки вскоре станут известны широким кругам Западной Европы, царь поведал о своем горячем желании помочь крестоносцам, хотя сотрудничество с ними и таит множество опасностей и проблем. Это было и косвенное обещание помощи, и в то же время… не несло за собой ничего конкретного – вполне в духе византийской дипломатии[330]. Что из этого получилось мы скоро узнаем…

Глава 5. 1й Крестовый поход

Первыми в поход поднялись рядовые обыватели – в массе своей свободные крестьяне, численностью до 60 тысяч человек, возглавляемые Петром Амьенским (1050—1115) по прозвищу «Пустынник». В этом нет ничего удивительного: в Клермоне папа Урбан II знал, что проповедует убийцам и разбойникам, и те знали, кто они в действительности. Но именно по этой причине понтифик и пригласил их в Крестовый поход, чтобы они заслужили вечное прощение. Крестовый поход стал актом покаяния Западной Европы. Рабы, крепостные, должники, мошенники и все те, кто был обречен на изгнание, стекались под крестоносные знамена, абсолютно убежденные в том, что при жизни получат спасение, после смерти попадут в рай, а перед этим обретут в Сирии и Палестине невиданное богатство[331].

Совершенно разные по характеристикам и социальному положению – крестьяне, рядовые рыцари, воры, куртизанки и т.п., все они были полны религиозного восторга. Не зная дорог к Иерусалиму, они ставили впереди колонн животных – коз, гусей, считая, как некогда древние язычники, будто те проникнуты Святым Духом и знают пути к Святому городу. Все были охвачены идеей просить отпущения грехов у Гроба Господня, хотя некоторые начали каяться еще задолго до начала похода, отправляясь в монастыри и храмы на исповедь.

Проповедуя в Северной Франции, Петр Пустынник сплотил вокруг себя значительную массу христиан, а вскоре к нему присоединилась «армия», собранная в Германии другим проповедником Крестового похода – рыцарем Вальтером Готшальком. Однако вожди чтото не поделили между собой и решили порознь добираться до Иерусалима. Первыми двинулись в путь крестоносцы Вальтера, но их ждало быстрое разочарование. Его авангард под командованием графа Эмикона Лейнингена, представителя известного рода из Эльзаса и Пфальца, был уничтожен в Чехии при попытках мародерства. Вальтер вскипел, решил отомстить, но был разбит Венгерским королем Каломаном (1095—1114). Как утверждают, погибло более 200 тысяч человек, что, конечно же, является преувеличением. Шедшие за ними толпы «армии» Петра Пустынника поняли урок и старательно сохраняли подобие дисциплины и организации, хотя прошли через Болгарию, как через неприятельскую страну[332].

Но так продолжалось недолго: у Малевины произошло большое сражение между крестоносцами и армией местного графа Гуца. Его малочисленный отряд пилигримы, конечно, смяли. Но в скором времени к графу пришла помощь – дука Болгарии Никита вступил в переговоры с венграми и договорился о совместной обороне. Во время переправы крестоносцев«пустынников» через реку Салу на них напали печенеги из болгарского войска и нанесли им серьезный урон. В ответ те направились к городу Нишу, чтобы взять реванш. Познав на себе высоты духа крестоносного воинства, болгарское население валом валило в войско Никиты. И, настигнув арьергард крестоносцев, болгары практически полностью уничтожили его.

Видя, что дело оборачивается катастрофически для него, Петр Пустынник обвинил во всем неразумных германцев и спешно сам отправился к городу Нишу, дабы примириться с дукой Никитой. Но пока он пытался помириться с Никитой, его воинство продолжало грабить местное население, не особенно утруждая себя вопросом, понравится ли это их предводителю. Как следствие, в один из дней на них обрушились вооруженные отряды дуки Никиты и нанесли крестоносцам сокрушительное поражение. В результате от 40тысячной армии Петра Пустынника осталось не более 7 тысяч человек. Но постепенно ряды его воинства увеличивались за счет прибытия отставших крестоносцев, и в скором времени он насчитывал под своей рукой не менее 30 тысяч человек. Петр вновь тронулся в путь[333].

Однако при проходе через Венгрию его вновь ждали неприятности. Началось с того, что венгры захватили в плен один из отрядов разведчиков крестоносцев в количестве 16 человек, а захваченное оружие и доспехи (хорошо, хоть не самих крестоносцев!) повесили на стенах города Малевилль для острастки других латинян. Когда Петр увидел эту картину, в голове его мгновенно созрело желание отомстить венграм, которые, как христиане, по его мнению, обязаны были ему помогать. Тотчас трубы затрубили атаку, которую возглавили рыцарь Готфрид по прозвищу «Бурель» из города Этампа впереди отряда из 200 воинов, и рыцарь Рейнальд де Бруайе. Атака была успешной, и венгры спешно отступили от города, потеряв до 4 тысяч человек убитыми и пленными[334].

Так, с боями и потерями, армия Пустынника продвигалась к намеченной цели. Только на византийских территориях их ждали (более или менее) сочувственные лица, предоставлявшие им пропитание и приют. Однако сами крестоносцы не оставили никаких шансов для того, чтобы эта идиллия продолжалась долго. Очень точно психологию латинян описал один известный исследователь. «Незнакомые большие города заставляют их насторожиться. Храмы, непохожие на их собственные; священники с черными бородами и пучками черных волос, в черных рясах – совершенно непохожие на священников у них дома. Да и народ не оченьто радуется приходу освободителей. У них нет обычной для западного человека легкой привычки угощаться, чем захочется. Местные крестьяне поспешили спрятать свои запасы еды, а купцы заключали сделки, не проявляя щедрости, ни даже честности. Местная жандармерия лютовала, без жалости нападая на тех, кто отклонялся от дороги. И никогда западным солдатам не приходило в голову, что причиной враждебности местного населения было их собственное поведение»[335].

1 августа 1096 г. Петр прибыл в Константинополь, где к нему присоединился Вальтер с остатками своих отрядов. Алексей I Комнин предоставил им все необходимое и не без удовольствия внял просьбам Петра и Вальтера переправить толпы неорганизованных крестьян на другой берег Босфора. Он вполне обоснованно опасался анархичной и малодисциплинированной громадной толпы нищих европейцев, мало веря в успех их миссии. Впрочем, справедливости ради отметим, что Алексей I настойчиво отговаривал Петра от похода, предлагая тому подождать профессиональных военных. Но тот, полный религиозного восторга, отказался. Снабдив крестоносцев всем необходимым, император переправил их на другой берег, где Петра с товарищами ждали уже не просто большие беды, а катастрофа[336].

В самом скором времении, не позднее октября 1096 г., они были почти поголовно уничтожены турками еще на подходе к Никее. Надо сказать, что здесь в очередной раз большую проблему создало отсутствие централизованного командования. Каждый из рыцарей, состоявших в «армии» Петра Пустынника, считал свое мнение единственно верным. Результат, понятно, не заставил себя ждать. Когда Рейнальд де Бруайе, Вальтер Голяк, Вальтер де Бретей и Фолькер Орлеанский благоразумно предлагали обождать и соотнести свои действия с активностью турок, командующий пехотой Готфрид Бурель, человек гигантской физической силы, заявил, что на войне есть только одна стратегия – атака!

Во главе 25 тысяч пехотинцев и 500 конных рыцарей он двинулся на Никею, но турки опередили его, напав первыми и осыпав крестоносцев градом стрел. В скором времени пали пораженные стрелами Вальтер Голяк, Рейнальд де Бруайе и Фолькер Шартрский, остальные крестоносцы бросились врассыпную. Турки ворвались в лагерь, где предали мечу всех христиан, оставив в живых лишь молодых девиц и юношей – мотив этого поступка понятен без труда. В результате из всего воинства Петра осталось в живых и на свободе не более 3 тысяч человек[337].

Говорят, из костей павших пилигримов мусульмане сложили гигантскую пирамиду – первый памятник Крестовым походам. Сам Петр Амьенский благоразумно успел убежать в Константинополь еще до начала сражения[338]. Примечательно, что позднее этот исторический персонаж вместе с рыцарями попадет в Иерусалим и возглавит там местную милицию, которой доверят охрану городских улиц и общественную безопасность[339].

Но уже летом 1096 г. началось движение крестоносного рыцарства, хотя его возглавили пусть и могущественные, но «только» герцоги и графы. Впоследствии ситуация изменится, и во главе крестоносных армий начнут шествовать самые могучие правители Европы. Их часто будут сопровождать королевы и придворные дамы, сыновья и родственники, самые знатные аристократы. Тысячи клириков и епископов примут участие в битвах и даже организуют собственные армии. Как говорят, в 3м Крестовом походе архиепископ Балдуин Кентерберийский выставил 200 рыцарей и 300 вооруженных слуг. А архиепископ Безансона будет строить осадные машины при штурме Акры. Естественно, именно эти лица, а не простолюдины, сыграли решающую роль во всех последующих Крестовых походах[340].

Но в тот момент ни Французский король Филипп I (1059—1108), сын Русской княжны и Французской королевы Анны Ярославны (1032—1089), отлученный Римским папой за несанкционированный развод с законной супругой, ни Германский король Генрих IV, упорно борющийся за инвеституру и думающий только о том, как смыть позор Каноссы, не смогли направиться в Крестовый поход. В их отсутствие главенство досталось герцогу Нижней Лотарингии Готфриду Бульонскому (1087—1096).

Это был замечательный человек! Его отец и мать являлись потомками Карла Великого, и император Генрих IV, верным другом которого Готфрид пребывал многие годы, передал ему в дар за верную службу Антверпенскую марку, вследствие чего знатное происхождение герцога соединилось с громадными богатствами. Готфрид был благочестив, храбр, деятелен и, что крайне важно, почти не принимал участия в борьбе папы с Западным императором. Лишенный дурного тщеславия, он не участвовал в последующих распрях между другими вождями похода, вследствие чего выгодно смотрелся на их фоне.

Позднее его имя окружили легенды, и в Готфриде «узнавали» потомка сказочного РыцаряЛебедя из лотарингских былин. Из уст в уста передавали, будто его мать, благородная Ида, сестра герцога Готфрида Горбатого (1069—1076), и отец, граф Евстахий Бульонский (1047—1088), родственник Английского короля св. Эдуарда Исповедника (1042—1066), уже изначально знали о Божественном Промысле относительно своего любимца из многочисленных чудес и знаков[341].

Рыцари его боготворили и готовы были отдать за герцога жизнь. Но и он отвечал им взаимностью, видя в самых рядовых воинах товарищей по оружию, о которых он, как отец семейства, обязан был заботиться. Вот как описывает поэт одну из встреч лотарингца с войском:

Готфрид выходит к войску; по всему

Высокого избранья он достоин.

С улыбкой ясной и со скромным взором

Приветствия солдат он принимает,

Приветствия выслушивает их

И поощряет их ответной речью,

Потом приказ он отдает: на утро

Собраться всем в порядке боевом[342].

Заложив, а затем и продав свое герцогство епископу Люттиха и Вердена, Готфрид сформировал большой отряд численностью до 70 тысяч воинов. Вскоре к нему присоединились братья – Евстафий (1080—1125), граф Бульонский, и Балдуин (1060—1118), будущий король Иерусалима. Хотя Готфрид являлся старшим в этой троице, негласное первенство по праву следовало отдать младшему – Балдуину. С детства его готовили к церковному поприщу, и по этой причине он не получил никакого наследства. Однако впоследствии он вернулся к светской жизни и поступил на службу к старшему брату.

Между собой они являли разительный контраст: Готфрид был блондином среднего роста, Балдуин – высокий брюнет. Готфрид слыл целомудренным человеком, Балдуин не чурался хорошеньких женщин. Безусловно, меж братьев он считался неформальным лидером. Отправляясь в Крестовый поход, он взял с собой женунормандку Годверу (по другой версии, Годегильду) де Тосни и маленьких детей. Балдуин публично заявил, что не намерен возвращаться на родину по окончании предприятия[343].

Французы выставили отряд под командованием брата короля графа Гуго Вермандуа (1057—1102). Северная Франция организовала два ополчения – герцога Нормандии Роберта (1087—1106), брата Английского короля Вильгельма Завоевателя, и графа Роберта Фриза (1071—1093) из Фландрии.

Из Южной Франции в Константинополь направились войска графа Тулузского Раймунда (1093—1105). Зрелый правитель – ему было уже более 50 лет, глубоко верующий человек, прекрасный полководец и отважный воин, выросший на рыцарских идеалах, он уже принимал участие в войнах с мусульманами, помогая испанцам в ходе Реконкисты. В 1071 г. он побывал в паломнической поездке в Иерусалиме, где лишился одного глаза – говорят, его ему выкололи турки. Граф отправился на Восток в сопровождении знатнейших владетелей из Гаскони, Лангедока, Прованса, Лиможа и Оверни.

Современники упоминают между ними Ираклия, графа де Полиньяка, Вильгельма Сабранского, Элезара Монтредорского, ПьераБернара Мотальякского, Элезара Кастрийского, Раймунда Лилльского, ПьераРаймунда Готпульского, Гуссье Ластурского, Вильгельма V, владетеля Монпелье, Роже II (1071—1124), графа Фуаского, Раймунда Пеле, владетеля Алеского, Изуарда, графа Дийского, Рембота, графа Оранжского, Вильгельма, графа Форезского, Вильгельма, графа Клермонского, Жирара I (1102—1113), графа Руссильонского, Гастона, виконта Беарнского, ВильгельмаАманжье Альбертского, Раймунда VI, графа Тюренского, Раймунда, виконта Кастильонского, ВильгельмаДюржеля, графа Форкалькверского. Епископы Аптский, Лодевский, Оранжский, архиепископ Толедский также присоединились к войску во главе своих вассалов, как и епископ Адемар (1077—1098). В целом армия Раймунда состояла из 100 тысяч крестоносцев[344].

Однако самую сильную в боевом отношении группировку выставил сын Роберта Гвискара, гроза Византии, Боэмунд, князь Тарентский, которого поддержал его племянник Танкред Отвиль (1072—1112). Боэмунд возглавил сицилийских и южноитальянских норманнов, и силы его были сравнимы с численностью французского ополчения. Со временем он станет играть одну из самых главных ролей в Крестовом походе[345].

Правда, как человек расчетливый и весьма практичный, Боэмунд не стал торопиться и шел со скоростью не более 5 км в сутки, желая понять, как встретят первых крестоносцев в Константинополе, и ожидая ответа от Комнина, к которому направил предварительное послание – норманн вполне обоснованно полагал, что у императора есть основания испытывать к нему чувство недоброжелательности[346].

Присоединилась к «войне религий» и Скандинавия, направившая в крестоносный поход отряд датчан. Даже не очень сильные в военном отношении Армения и Грузия ударили туркам в спину, сумев на время освободиться от их зависимости. Как полагают, всего собралось до 300 тысяч вооруженных воинов, которых сопровождали толпы слуг, маркитанок, клириков и рядовых обывателей, решивших искать счастья на Востоке. Это было настоящее «Великое переселение народов» своего времени[347].

Особенностью крестоносного воинства стало то, что никакого центрального командования над ним не существовало вовсе. Каждый из сильных правителей, ведших собственное войско, руководствовался своими соображениями. И лишь практическая необходимость держаться вместе обусловила неформальное подчинение их некой группе наиболее авторитетных вождей[348].

Зато все они были полны религиозного восторга, и, казалось, сами Небеса благословляют это воинство, посылая добрые знаки. Уже в самом начале похода начали происходить события, должные духовно укрепить пилигримов. Так, когда в марте 1097 г. воины герцога Роберта II Норманнского (1087—1106), сына короля Англии, и его зятя графа Стефана II (или Этьена) Блуаского (1046—1102) начали переправляться через моря, один из кораблей внезапно развалился на части, а все находившиеся на нем люди – число до 400 – погибли. Когда же тела утопленников были вытащены на берег, открылась удивительная картина: на многих из них, прямо поверх лопаток, были обнаружены стигматы – нерукотворные изображения Креста. Посоветовавшись, все благочестиво решили, что если покойные поместили Крест на свои одежды, то вполне приличествовало, чтобы по воле Божьей на них самих, посвятивших себя служению Христу, остался этот знак как свидетельство их веры в Бога[349].

И впоследствии чудесные события постоянно сопутствовали воинам Креста: им начнут открываться тайные знаки на небе, свидетельствующие о скорой победе, многим рыцарям будут являться святые апостолы и светоносные лики, наконец, в Антиохии крестоносцев будет ждать настоящий подарок – Копье Судьбы; об этом речь у нас впереди.

Вместе с тем проход крестоносцев через христианские земли стал настоящим бедствием для населения. Как и простолюдины Петра Амьенского, рыцари не особенно церемонились, промышляя грабежами, насилием и террором. Не очень лестную, но объективную характеристику дал им архиепископ Болгарский Феофилакт (1078—1107). В письме другому архиерею он писал: «Мои губы сжаты; вопервых, прохождение франков, или нападение, или, я не знаю, как это назвать, настолько всех нас захватило и заняло, что мы даже не чувствуем самих себя. Мы вдосталь испили горькую чашу нападений… Так как мы привыкли к франкским оскорблениям, то переносим легче, чем прежде, несчастья, ибо время есть удобный учитель всему»[350].

Когда известия о колоннах крестоносцев, марширующих разными путями в Константинополь, достигли императора, Алексеем I овладела тревога. Конечно, он совершенно не собирался становиться пешкой в планах Римского епископа и тем более Готфрида Бульонского. По факту стало ясно, что его понимание помощи христианского Запада кардинально отличается от того, какое сформировалось в сознании вождей Крестового похода. А наличие в армии крестоносцев сильного норманнского ополчения вселило в сердце царя очевидные сомнения в истинной цели похода Боэмунда, его племянника Танкреда и многих других западных государей. Если норманны так бесцеремонно пытались отобрать у Византии Иллирику, то какие преграды могут сдержать остальных вождей Крестового похода от образования на бывших землях Византии собственных государств?

Императору наверняка стало известно, что тот же Раймунд Тулузский – один из самых благоприятных персонажей 1го Крестового похода, еще на родине дал обет никогда не возвращаться в Европу и создать на Востоке собственное княжество. Гуго Вермондуа уже считался среди крестоносцев негласным правителем Востока, о Боэмунде и его норманнах и говорить было нечего – они шли в поход явно не из альтруистических убеждений; или не только из них. И трудно было не предположить, зная состояние дел в мусульманском мире, что эта полумиллионная сила могла быть кемто остановлена. А когда такое случится, Константинополь окажется заложником латинян, способных в любой момент ударить по византийцам одновременно с Запада и Востока. Но и остановить эту железную волну западного рыцарства было совершенно невозможно – участь Византии была бы в этом случае решена в одночасье.

И василевс принял следующее решение: по возможности в кратчайшие сроки переправить западных рыцарей в Малую Азию, попутно постаравшись завязать с ними близкие отношения, гарантирующие его от норманнской экспансии. Это позволяло как минимум контролировать ход последующих событий. А максимум обеспечить интересы и целостность Римской державы. Для реализации своего плана он придумал хитрый ход – добиться от руководителей Крестового похода признания их вассальной зависимости от Византийского царя. Хотя в Константинополе такие отношения не были распространены, как в Западной Европе, Алексей I Комнин задействовал формы и идеи, наиболее знакомые, понятные и приемлемые для крестоносцев, лишь бы они вели к поставленной им цели[351].

Здесь следует отметить, что, вопреки некоторым распространенным оценкам позднейших историков, требуя от крестоносцев вассальной присяги, Византийский император вовсе не собирался претендовать на все их будущие приобретения. Как практичный и опытный человек, Комнин желал получить лишь те области Римской империи, которые отошли к туркам после злосчастной битвы при Манцикерте в 1071 г. – Малую Азию и Антиохию. Это было совершенно обоснованно, т.к. данные земли всегда составляли территорию Римской империи и были заселены в массе своей греками и армянами. В отношении Сирии и Палестины Алексей Комнин не оспаривал самостоятельности будущих владений крестоносцев[352]. Впрочем, едва ли император искренне верил в продолжительность жизни ленных клятв, но в дипломатических переговорах и политических комбинациях они могли быть использованы при случае как дополнительный аргумент.

Первой «жертвой» собственной торопливости и неорганизованности стал Гуго Великий (1080—1102), граф Вермандуа. Буря выбросила его корабль на берег, Комнин очень дружелюбно встретил графа, но в обмен на помощь предложил дать вассальную присягу на верность Византийскому императору. Тот согласился, и данное известие вызвало настоящую бурю негодования у остальных вождей крестоносцев. Среди них ктото пустил слух, будто Гуго находится в плену у Комнина и дал вассальную клятву под физическим давлением. В результате уже на этой стадии между византийцами и латинянами возникли взаимные недоверие и скрытая вражда. Готфрид Бульонский даже позволил себе разграбить византийские земли, через которые проходило его войско, а по прибытии к стенам Константинополя наотрез отказался явиться в императорский дворец, опасаясь засады[353].

Всю зиму 1096/1097 г. Готфрид просидел в лагере близ Константинополя, находясь на иждивении Алексея I Комнина, но так и не согласился отправиться на аудиенцию к царю. Между тем уже подходили арьергардные части Боэмунда, и император сильно обеспокоился тем, что накануне встречи с «записным» врагом, норманнами, он испортил отношения с могущественным герцогом. Чтобы подтолкнуть Готфрида к переговорам, 3 апреля 1097 г. он негласно разрешил печенегам, перешедшим к нему на службу, начать охоту за отдельными крестоносцами, позволяющими себе легкомысленно покидать лагерь. Надо отдать должное лотарингцам – Готфрид немедленно поднял своих воинов и прорвал печенежскую цепь, осадившую его лагерь. Вслед за этим он подошел к стенам византийской столицы с ясным намерением взять ее штурмом. Последовали длительные переговоры, вследствие которых Готфрид наконецто явился в царский дворец в окружении рыцарей и сановников.

Опытному Алексею Комнину не составило большого труда, расточая лесть, убедить западных рыцарей в искренности своих мотивов, объяснить истинные причины призыва к Западу о помощи и склонить Готфрида к ленной присяге. После того, 7 апреля 1097 г., царь перевез всех крестоносцев на Малоазиатский берег, обезопасив себя от возможного союза Готфрида с Боэмундом и дав прекрасный прецедент для всех остальных вождей Крестового похода, приводя в пример двух своих могущественных ленных данников. Теперь все крестоносцы по очереди клялись служить Византийскому императору и вернуть ему во владение все отвоеванные у турок города[354].

Данная история имела решающее значение в последующих отношениях пилигримов с царем: даже Боэмунд, у которого имелись планы основать на Востоке собственное королевство, дал ленную присягу, попутно пытаясь выторговать для себя у василевса титул доместика Востока. Этому событию есть свое объяснение. Из всех вождей Крестового похода именно Боэмунд имел все основания для того, чтобы стать неформальным предводителем христоименитого воинства. Но его не поддержал Римский епископ. А потому Боэмунд решил сыграть в негласный альянс с самим императором. Если бы Алексей Комнин официально возглавил крестоносное воинство, Боэмунд мог бы стать стержнем, на котором вращался бы весь союз столь противоречивых вождей. А для этого ему был необходим соответствующий титул. Однако Комнин не доверял Боэмунду – и вполне обоснованно. А потому, осыпав норманна почестями и подарками, император ответил, что сейчас еще не наступило время для такого высокого назначения. Но он убежден, что своей энергией и мужеством Боэмунд, безусловно, сумеет заслужить его[355].

Единственный, кто наотрез отказался признавать себя вассалом Византийского императора, стал граф Раймунд Тулузский. Но в конце концов они договорились с Комнином, что Раймунд ничего не станет делать во вред василевсу и его чести. После этого уже все основные силы крестоносцев переправились в Малую Азию; оттуда они направились к Никее[356].

Крестоносное воинство двигалось вперед, а византийцы с изумлением и презрением отмечали грубое поведение рыцарей и совершенно не пресвитерский вид западных священников, находя, что те больше напоминают воинов, чем иереев. Современница событий писала: «Представления о священнослужителях у нас совсем иное, чем у латинян. Мы руководствуемся канонами, законами, Евангельской догмой: “Не прикасайся, не кричи, не дотрагивайся, ибо ты священнослужитель”. Но варварлатинянин совершает службу, держа щит в левой руке и потрясая копьем в правой. Он причащает Телу и Крови Господней, взирая на убийство, и сам становится “мужем крови”. Таковы эти варвары, одинаково преданные и Богу и войне»[357].

Византийцам казалось диким, что священник, который за убийство другого человека и даже участие в военном предприятии подлежал церковному суду и лишению сана, в крестоносном воинстве занимал свое место в строю с оружием в руках. Это ли не наглядное свидетельство того, что Римская церковь отпала от истинной веры?![358]

Крестоносцы отвечали византийцам «взаимностью». Боэмунд писал Готфриду Бульонскому: «Знай, что ты имеешь дело с самыми опасными зверями и с самыми недостойными людьми. Все их помыслы обращены только лишь к тому, чтобы погубить весь народ латинский». Готфрид отвечал: «Обо всем этом я знал и раньше, на основании общественных толков, а теперь убедился в этом самим делом». Взаимная ненависть дошла до того, что порой крестоносцы сжигали небольшие византийские города вместе с жителями – «еретиками», как они их называли. В ответ византийцы нередко устраивали настоящую партизанскую войну, нанося латинянам серьезные потери[359].

Отношение к византийцам хрестоматийно показано в одной из западных поэм, посвященных 1му Крестовому походу:

Э, верность греков! Кто ее не знает!

Обманутый однажды иль, скорее,

Обманутый тысячекратно этим

Предательским и скаредным народом,

Подумай, как его бояться надо![360]

По счастью для рыцарей, мусульмане хотя и овладели Малой Азией, но также пребывали между собой в состоянии перманентной гражданской войны. А потому Иконийский султан Кылыч Арслан (1092—1107), чьи интересы непосредственно затрагивались Крестовым походом, не имел возможности выдвинуть против западных христиан значительные силы, воюя в это время с другими турецкими правителями Армении и Сирии. Кроме того, симпатии большинства населения этих областей, греческих христиан, были, конечно, на стороне крестоносцев, а не турок.

В течение этого времени сменились вожди Крестового похода, во главе которого теперь стояли норманн Боэмунд и Раймунд, граф Тулузский. Норманны проявляли наибольшую боеспособность и шли впереди всего похода, первыми принимая на себя атаки сарацин и демонстрируя высокое военное искусство. Да и Боэмунд, умный и опытный политик, сумел сделать все для того, чтобы получить главенство среди вождей похода и приобрести моральные права на образование самостоятельного королевства в Сирии – пока еще неясно, какого, хотя втайне норманн мечтал, конечно, об Антиохии[361].

Между тем Византийский император нашел удачную и необидную для них возможность контролировать действия крестоносцев – по крайней мере в Малой Азии. Он присоединил к ним свою небольшую армию и выделил проводников. Когда крестоносцы шли к Никее, вслед за ними продвигались византийцы, которыми некоторое время командовал сам император. При нем состоял верный Татикий, ставший первым помощником царя. Нравилось это латинянам или нет, но объективно помощь Комнина и Татикия нередко была просто бесценна: царь не только обеспечивал латинян продовольствием, но и давал им мудрые советы, позволившие сохранить войска в целостности. А Татикий прекрасно знал местность, по которой продвигалось крестоносное воинство.

Чтобы продвигаться вперед, объединенным силам крестоносцев и византийцев нужно было овладеть Никеей, которую в силу ее стратегического положения никак нельзя было оставлять в тылу армии пилигримов, двигавшейся в Палестину. Надо сказать, этот город, стоявший на берегу широкого и красивейшего озера, являлся мощной крепостью. Длина его крепостных стен достигала 4,5 км, высота – 9 метров, а ширина – 6 метров. Кроме того, через каждые 35 метров над стеной возвышалась круглая башня, где прятались стрелки из лука[362].

Город был настолько неприступен, что султан, не особенно опасаясь, оставил в нем собственную жену и двор, пребывая в это же время с основным войском возле Мелитены, где вел войну с правителем Сиваса. Будучи не очень высокого мнения о крестоносцах, о которых он судил по разбитому им же воинству Петра Пустынника, султан не спешил вернуться в Никею. Между тем турки, оборонявшие Никею, были столь напуганы численностью крестоносного воинства, которое в течение нескольких дней у них на глазах окружало город, что тут же инициировали переговоры об условях капитуляции. Но тут до них дошел слух о приближении армии Кылыч Арслана, и мирные инициативы иссякли. Осажденные не ошиблись: узнав из сообщений лазутчиков, что окружившая город армия пилигримов гораздо больше по численности, чем он предполагал, султан направил сильное войско на помощь осажденным. Именно с ними встретились отряды Раймунда Тулузского, шедшие в первом эшелоне и должные принять первый удар противника[363].

16 мая 1097 г. произошла первая стычка турецкого отряда с армией Раймунда, и победа была на стороне крестоносцев. А 21 мая 1097 г. на отряды графа Тулузы обрушилось уже все турецкое воинство. Сражение продолжалось целый день, и сарацинам пришлось впервые испытать на себе всю тяжесть атаки тяжеловооруженной рыцарской конницы, против которой они устоять они не смогли. 30 тысяч их воинов полегло в сражении против 3 тысяч латинян – пропорция не невозможная, учитывая разницу в вооружении рыцарей и легкодоспешных турок.

Впрочем, и для тулузцев эти потери были весьма ощутимы. И самое печальное, что они возникли вследствие обычной неорганизованности и отсутствия товарищеской взаимовыручки. Ведь норманны, стоявшие неподалеку, не спешили прийти на помощь собратьям по Кресту, опасаясь атаки в спину. В результате погибло множество рыцарей и один из вождей крестоносного воинства, граф Бодуэн II Гентский (1071—1097). Желая максимально полно использовать победу, граф Тулузы предложил тут же начать штурм Никеи, но он был отбит. Тем не менее силы крестоносцев увеличивались, поскольку 3 июня к ним подоспели отряды под командованием графа Этьена де Буа (Стефана Блуаского) и герцога Роберта Норманнского[364].

Надо сказать, поражение товарищей, шедших к ним на выручку, не деморализовало осажденный гарнизон, твердо верящий в то, что Кылыч Арслан вскоре прибудет к ним на помощь с новыми силами. Они поклялись биться до конца и укрепляли твердость своего духа тем, что ежечасно отпускали в адрес рыцарей острые и злые шутки со стен крепости и наглядно показывали, сколь бессмысленны их попытки захватить Никею. Когда один из рыцарей Роберта Нормандского во время рекогносцировки случайно оказался отрезанным от товарищей и погиб, турки цепями вытащили его тело на стену и повесили на ней как знак того, что эта участь ждет каждого крестоносца. Но и латиняне не уступали им в умении наглядно продемонстрировать печальные перспективы соперников. Увидев тело мертвого товарища повешенным на цепях, пилигримы без всякой жалости обезглавили всех пленных турок, а их головы накололи на копья, выставленные на обозрение никейцев[365].

Но все же участь Никеи была предрешена, хотя она сдалась совсем не так, как предполагали вожди пилигримов. Крестоносцы толькотолько завершили приготовления к новому штурму и даже дали сигнал к наступлению, как неожиданно открылись главные ворота, через которые в город прошли византийские отряды; после чего ворота закрылись. Как вскоре выяснилось, все это время Татикий тайно вел переговоры с гарнизоном о сдаче, и они увенчались успехом. Это не составляло большого труда, поскольку большинство населения города и даже ее комендант являлись этническими армянами. Если до этого дня они еще и оставались верными султану, то исключительно изза опасения, что пилигримы не смогут совладать с ним. После же поражения воинства Кылыч Арслана под стенами города их сомнения исчезли. А предложение вновь признать над собой власть Византийского императора казалось им заманчивее, чем находиться в подданстве западных латинян.

Штурм, конечно, был прекращен, не начавшись. И 19 июня 1097 г. на городских стенах уже развевались византийские флаги и стояли ромейские солдаты. Когда пилигримы потребовали объяснений, Татикий напомнил им о ленной присяге василевсу, запретив его именем грабить город. Конечно же, это вызвало великое неудовольствие рыцарей. Латинян привело в бешенство то обстоятельство, что, помимо всего прочего, Татикий оказал высшие почести захваченным в плен жене и детям Кылыч Арслана. Более того, вскоре их вообще возвратили мужу и отцу, даже не взяв выкуп[366].

Но деваться было некуда – все отношения с местным христианским населением Малой Азии строились через Татикия, от слова которого зависело, как они будут помогать крестоносцам и будут ли помогать вообще. Впрочем, в виде компенсации за «упущенную выгоду» император выдал вождям пилигримов богатые дары[367].

Собственно говоря, взятием Никеи закончилась пора тесного сотрудничества византийцев с крестоносцами. Алексей Комнин решил для себя главную задачу: со взятием Никеи почти все прежние владения Византийской империи в Малой Азии вернулись обратно, крестоносцы препровождены прочь из имперских владений, турки – разбиты. Несмотря на недовольство, до этой минуты все вожди крестоносцев соблюдали клятвы верности императору. Теперь оставалось лишь узнать, как долго продолжится это плодотворное сотрудничество. Удовлетворившись достигнутым, василевс оставил войско на Иоанна Дуку и Татикия, сам же вернулся в Константинополь[368].

Кампания, которую византийцы провели летом 1097 г. под их командованием, оказалась чрезвычайно успешной. Были освобождены Смирна, Эфес и все прибрежные города. Армия Иоанна Дуки взяла штурмом Филадельфию, Сарды, Лаодикею, Хому и Лампе. В ходе боев прекрасно зарекомендовали себя новые ставленники императора Каспак, Иалей, Михаил Кевкамен и Евстафий Камица. Турки стремглав бежали от победоносных мечей византийцев, а небезызвестный нам Чаха, явившийся к султану в Абидос с докладом о постигших его неудачах, был зарезан лично Кылыч Арсланом – тот вогнал свою саблю ему в бок[369].

Тем временем армия крестоносцев неожиданно разделилась, причем предположения о причинах этого события высказывались самые разные. Ктото считал, что разделение было сделано изза недостатка продовольствия, а потому латиняне решили удвоить шансы на успех похода, продолжая путь не одной, а двумя разными колоннами. Иные полагают, будто сама дорога дала ответвление, по которому направились основные силы в то время, когда авангард – на этот раз уже под командованием Боэмунда – двинулся по главному пути. Так или иначе, но именно Боэмунду с его норманнами пришлось принять на себя главный удар армии Кылыч Арслана, сумевшего наконец покончить войну с единоверцами и сосредоточиться на более опасной угрозе.

27 июня 1097 г. у Дорилеи первые отряды крестоносцев встретились со 150тысячной армией турок. Одного опытного взгляда было достаточно, чтобы понять, что сражение очень быстро может превратится в побоище – настолько несоразмерны были по численности силы норманнов и турок. Отыскивая малейшие шансы, Боэмунд приказал рыцарям спешиться и занять оборону у повозок. А сам направил гонца с мольбой о помощи к остальным вождям[370].

Сражение началось, и турки довольно скоро ворвались в вагенбург – укрепление из повозок, умерщвляя всех на своем пути и оставляя жизнь только дамам, которых хотели взять в гарем. Но в этот критический момент Боэмунд бросил в толпу сарацин свое белоснежное, шитое золотом знамя и врубился в их ряды с криком: «За мной, нормандцы!» Словно стальной клинок прорвал ряды мусульман, и знамя вновь обрело своего хозяина. Однако этого хватило ненадолго – силы были слишком неравны. По счастью, на горизонте уже показались первые ряды армии Готфрида Бульонского, и вскоре вся крестоносная армия бросилась на врага. Сражение, итог которого казался предрешенным, сложилось к славе пилигримов. Турки смешались и отступили, потеряв до 20 тысяч воинов. После того ужасного поражения они уже не осмеливались атаковать крестоносцев большими силами[371].

Надо сказать, благочестивые крестоносцы откровенно связывали свою победу в битве при Дорилее с Божией милостью и говорили друг другу: «Если бы в сражении Бог не был с нами и не послал бы нам на помощь другого войска, никто из наших не вернулся бы. Но Всемогущий Бог, благочестивый и милосердный, не дал Своим воинам погибнуть или попасть в руки врагов и быстро послал нам подмогу». Но и их потери были велики. Особенно все горевали изза гибели двух известных рыцарей – Готфрида из Чешуйчатой горы (он прибыл из Швейцарии) и норманна Гийома, брата Танкреда[372].

После таких волнительных событий обе стороны внесли существенные коррективы в свои действия. Крестоносцы более не осмеливались разделять армии, предпочитая держать всех своих рыцарей вместе. А турки, поняв безнадежность состязания с тяжеловооруженными латинянами, перешли к тактике «выжженной земли». На всем пути движения крестоносцев посевы выжигались, колодцы засыпались, скот угонялся[373].

Конечно, это резко замедлило темп наступления пилигримов, вынужденных тратить массу времени на отыскание продовольствия и фуража. Лишь к 15 августа 1097 г. латиняне дошли до Иконии, брошенной Кылыч Арсланом, где нашли некоторый отдых и продовольствие. Однако краткий отдых в этом оазисе среди смертельных песков пустыни неожиданно затянулся, поскольку Готфрида Бульонского на охоте ранил медведь, и ему пришлось залечивать раны, а Раймунд Тулузский тяжело заболел. Состояние здоровья обоих вождей было столь тяжелым, что епископ Оранжский даже соборовал их, приняв последнюю исповедь. По счастью, в скором времени они встали на ноги. И уже 10 сентября 1097 г. дали очередное сражение армии Кылыч Арслана у Гераклеи, вновь одержав убедительную победу[374].

Но тут возникли новые обстоятельства, немало повлиявшие на судьбу 1го Крестового похода. Некоторые вожди латинян быстро сообразили, что в условиях, когда помощь византийцев иссякает, новым и надежным союзником могут стать только армяне, во множестве расселившиеся в Каппадокии, Киликии, Месопотамии и Северной Сирии. Едва ли греки, испытывавшие к Константинополю вполне естественное тяготение, могли быть искренними и полноценными союзниками пилигримов. Альтернативой им могли быть только армяне.

Поэтому крестоносцы двинулись окружным путем, направив в Киликию брата Готфрида Бульонского Балдуина де Булонь (1060—1118) и вездесущего Танкреда, племянника Бодуэна. Однако в скором времени оба предводителя поссорились и начали вести самостоятельные действия независимо друг от друга. Более того, иногда их солдаты вступали в короткие стычки между собой. Но поскольку перевес был на стороне Балдуина, Танкред уступил сопернику, признав его первенство и отложив отмщение на потом[375].

Не опасаясь более конкурента, Балдуин дошел до Эдессы, правитель которой армянин Тороз (1092—1098) усыновил его. Отношение жителей города к пилигримам было более чем радушным, тем более что Балдуина сопровождал Баграт, брат Армянского князя Ког Василия (1086—1112), правителя Кесуна. Именно он убедил крестоносцев позвать на помощь армян, видя в союзе латинян со своими соотечественниками блистательную альтернативу и византийцам, которых ненавидел, и туркам, нелюбимым им еще больше[376].

Однако у Балдуина были собственные планы: обосновавшись в городе, он легко склонил к восстанию недовольных Торозом городских аристократов, вследствие чего его благодетель был свергнут с престола. Он заперся с близким окружением в цитадели и просил у Балдуина права свободного выхода из города – армянин хотел перебраться в Мелитену, где правил его родич Гавриил (?—1103). Балдуин дал слово, но едва армянин вышел из цитадели, спокойно проследил за тем, чтобы «отца» убили. Так он стал графом Эдесским, создав в марте 1098 г. первое государство крестоносцев на Востоке[377].

Рождение этого титула не лишено некоторой интриги. Отправляясь в Крестовый поход, Балдуин уже имел титул графа Верденского, который формально утратил в 1097 г. По аналогии он присвоил себе графский титул в завоеванном городе, а попутно, основываясь на своем усыновлении Торозом, посчитал себя свободным от чьеголибо сюзеренитета. В результате графство Эдесское первоначально возникло как сеньория, совершенно независимая от других государств – как крестоносцев, так и иных вообще[378].

Эта акция стала первым прецедентом нарушения крестоносцами ленных клятв, данных ими императору Алексею Комнину, – ведь еще недавно Эдесса являлась византийской территорией, и василевс имел все права на нее, исходя из былых договоренностей. Впрочем, в ту минуту Комнин не захотел начинать ссору[379].

Для самих же крестоносцев Эдесса выполняла важнейшую роль аванпоста против турок. Не случайно Балдуин предпринял много усилий, чтобы сделать свое княжество латинским и увековечить собственную династию. Его первая супуга, сопровождавшая мужа в этом походе, Годехильда, уже скончалась, и в скором времени он женился на красавице Арде Армянской (1097—1116), дочери правителя Мараша – города, расположенного на Юге современной Турции. Правда, брак оказался неудачным: тесть, этнический армянин, не выполнил своего обещания дать приданое за дочь в размере 60 тысяч золотых монет, а Арда оказалась бесплодной. Но всех остальных своих рыцарей Балдуин едва ли не в прика зном порядке заставил жениться на армянках, поскольку этот этнос численно доминировал в городе.

Однако эта вполне благоразумная политика вступила в противоречие с финансовыми запросами латинян, и уже в конце 1098 г. в городе вспыхнул мятеж армян, подавленный крестоносцами с невероятной жестокостью. С военной точки зрения создание Балдуином де Булонь Эдесского графства имело свои и плюсы и минусы. С одной стороны, новый граф совершенно утратил интерес к Крестовому походу и откололся от крестоносного воинства. С другой, именно Эдесса стала той преградой, которую в скором времени не смогут преодолеть турки, спешащие на помощь осажденной латинянами Антиохии[380].

Тем временем пилигримы направлялись именно к этому городу, несколько месяцев подряд преодолевая тяжелейшие испытания, выпавшие на их долю. Воды и продовольствия было ничтожно мало, люди и вьючные животные гибли сотнями, донимала страшная жара. Но худшее было еще впереди: путь им преградили горы Тавра – безжизненной пустыни, где не было ни воды, ни травы. В том году осень была особенно дождлива, и пилигримам приходилось буквально карабкаться к покрытым снегом вершинам по раскисшим от грязи горным тропам. Чуть ли не ежечасно люди и животные срывались в пропасти, телеги, которые оказалось невозможным провести по грязи перевалов, пришлось вообще бросить. Люди изнемогали до такой степени, что многие просто оставляли вооружение, чтобы хоть както двигаться вперед[381].

Наконец, к октябрю 1097 г. крестоносное воинство подошло к Антиохии. Некогда занимая третью строчку среди самых богатых и знаменитых городов мира, Антиохия к этому времени заметно растеряла былое могущество. В 1085 г. ее захватил Сулейман ибнКутулмыш, а после его смерти Антиохия досталась султану Маликшаху, который поставил ее правителем туркмена ЯгиСиана, добившегося путем измены независимости от султаншаха Ридвана Алеппского (1094—1113), чего тот ему простить, разумеется, не мог и не хотел[382].

Тем не менее Антиохия, осажденная латинянами, являлась грозной крепостью, имевшей важнейшее стратегическое, торговое и религиозное значение. Здесь располагался один из пяти «Вселенских» патриархов, здесь некогда звучала проповедь апостола Петра, и Антиохия вполне обоснованно считалась одним из важнейших центров христианства. Город пришлось осаждать целый год – до ноября 1098 г. К этому времени пилигримы оказались в печальном и едва ли боеспособном состоянии. Погибли многие храбрые военачальники и рыцари. Так, в июле погибли Роберт Парижский, Лизиард Фландрский, Ильдуэн де Мазингарб, Ансель де Кайун, Манассия Клермонский, Видо де Витри, Одо де Ваней, Гуго Реймский, аббат Рожер и другие знаменитые воины – им несть числа[383].

Помимо болезней и голода, всех донимала вражда вождей похода, и только прямая узурпация власти со стороны Боэмунда, имевшего самую организованную армию из норманнов, позволила латинянам сохранить шансы на успех своего предприятия. Впрочем, его лидерство было далеко не безусловным, особенно острыми стали отношения у Боэмунда с Раймундом Тулузским, чьи территориальные претензии к завоеванным по дороге крепостям никак не были удовлетворены норманнами. Напряжение между двумя главными лидерами крестоносцев нарастало и в скором времени вылилось в открытое противостояние[384].

Опасаясь, что город может пасть вследствие предательства христиан, во множестве проживающих в Антиохии, ЯгиСиан в первую очередь выселил тысячи греков и армян за городские стены, заключил патриарха Иоанна VII (1090—1099) под стражу, а из главного собора сделал конюшню для своих лошадей. Затем эмир направил посланников к своим сородичам просить помощи.

Естественно, Ридван Алеппский не без удовольствия отказал ему в этом. Зато атабег Мосула Кербога (1096—1102), султан Дамаска Тутуш II ибн Дудак (1095—1104) вместе со своим атабегом Захируддин СейфулИслам Тугтегином (в 1104 г., после смерти Дудака, он сам станет султаном Дамаска и будет править до 1128 г.), эмир Хомса ДжанаадДаул дали согласие и начали собирать армии на помощь ЯгиСиану[385].

Подойдя к Антиохии, крестоносцы держали совет, как им вести осаду. Как обычно, мнения разделились: граф Раймунд Тулузский, ссылаясь на Божий Промысел, до сих пор ведший пилигримов к победе, считал необходимым начать штурм немедленно. Татикий призывал крестоносцев подождать прихода Алексея Комнина с византийской армией – соответствующее послание в Константинополь уже было отправлено. С ним солидаризировались Боэмунд Тарентский и Готфрид Бульонский, причем по разным причинам.

Готфрид не желал рисковать и без того уже сильно ослабленным крестовым воинством. А Боэмунд опасался, что во время штурма город сильно пострадает – в его голове уже давно возникла мысль захватить Антиохию и создать здесь собственное государство. Дабы ни у кого не оставались сомнения относительно ближайших действий, Боэмунд 20 октября 1097 г. первым разбил лагерь у стен Антиохии, дав понять, что он не будет штурмовать город в ближайшие дни. Делать нечего, остальные вожди последовали его примеру[386].

Но осада – половина дела, оставалось решить вопрос с обеспечением армии продовольствием. А эти проблемы как были, так и остались. Местность вокруг города, которая еще вчера казалась такой богатой и плодородной, быстро превратилась в грязную пустыню, и латиняне на свой страх и риск отправлялись в фуражные экспедиции, нередко приводящие к трагическим последствиям. Многим запомнилась одна история, связанная со знатным молодым рыцарем Абеляром Люксембургским, сыном Конрада I (1059—1086), графа Люксембургского. В один из дней турки захватили его и юную пассию графа, молодую аристократку, в яблоневом саду. Абеляра обезглавили, девушку, изнасиловав, зверски убили, а их тела с помощью катапульт перебросили в лагерь крестоносцев[387].

Поскольку повсюду носились летучие отряды турецкой конницы, вожди латинян решили направить крупный отряд численностью 20 тысяч воинов под командованием Боэмунда и графа Роберта Фландрского (1093—1111) в ближайшую местность. Каково же было удивление пилигримов, когда на рассвете 31 декабря 1097 г. они столкнулись с объединенным воинством эмиров Хомса, Дамаска и атабега Тугтегина. Несмотря на численное превосходство мусульман, крестоносцы яростно напали на них, опрокинули и рассеяли. Это была замечательная победа, но главная цель не была достигнута, и в лагерь пилигримы возвратились со славой, но без продовольствия[388].

Поражение единоверцев всколыхнуло турок Алеппо, султан которого Ридван вынужден был изменить свою прежнюю точку зрения и собрать армию для деблокады Антиохии. Но 9 февраля 1098 г. его войско было разбито Боэмундом, железные норманны которого попрежнему оставались непобедимыми[389].

В этих условиях нет ничего удивительного в том, что вскоре в лагерь крестоносцев прибыли из Египта послы визиря альМалик альАфдаля (1066—1121), чтобы обсудить возможность совместных действий пилигримов с Фатимидами. При малолетнем Египетском халифе альМустали (1094—1101) визирь, отец которого являлся принявшим Ислам армянином, стал настоящим правителем Северной Африки. И хотя ничего конкретного стороны друг другу предложить не могли, сам факт наличия мирного договора способствовал поднятию настроения у крестоносцев[390].

Но, как и раньше, их донимал голод, и множество латинян покинули армии своих вождей и отправились на родину. Бежал даже небезызвестный Петр Пустынник, которого норманны по поручению Танкреда схватили по дороге и силой вернули обратно. В некоторой степени ситуацию спас епископ Адемар, сумевший снестись с Иерусалимским патриархом Симеоном (1084—1106), который после гонений на христиан в Святом городе был вынужден скрываться на Кипре. Тем не менее благодаря его авторитету среди местного населения латиняне начали в скором времени получать вино и продовольствие[391].

В этот момент крестоносцы очень рассчитывали на помощь византийцев, и действительно Алексей Комнин с войском спешил к крестоносному воинству. Однако по пути он получил известие от латиняндезертиров, будто войско пилигримов разбито. Не желая рисковать судьбой армии, царь приказал повернуть обратно, хотя в Филомелии уже стояли его главные части. Едва ли можно предположить, что пилигримы не узнали об этом: всетаки расстояния между двумя армиями были не так уж и длинны, да и находились они не в безвоздушном пространстве. Однако официальных объяснений вожди похода не получили, что давало пищу для множества самых разнообразных предположений и домыслов. В том числе и тех, которые не способствовали дружеским отношениям между латинянами и византийцами.

В это время хитрый вождь норманнов, имевший, как мы знаем, собственные виды на Антиохию, решил приступить к реализации своего плана, для чего ему нужно было поскорее отделаться от Татикия, надзиравшего за соблюдением ленной присяги. И план был реализован филигранно. На ближайшем совете вождей он с ложным вздохом сожаления заявил, будто намерен прекратить поход, поскольку не видит достойной награды для себя за все подвиги, совершенные его воинами. Единственное, что могло бы удержать его, заявил Боэмунд, является Антиохия, которую он прямо потребовал признать своим владением.

Собственно говоря, эта тема была малоинтересна для большинства присутствующих, и лишь Раймунд Тулузский, который сам рассчитывал стать правителем города, и Татикий, потребовавший сдержать клятвы, данные императору Алексею Комнину, были категорично против этого.

Не добившись единомыслия, вожди разошлись. И тут Боэмунд, уже в неофициальной обстановке, поодиночке легко убедил своих товарищей по оружию, будто присутствие византийского сановника крайне негативно сказывается на Крестовом походе. Именно он определяет пути движения крестоносного воинства, решая за счет пилигримов проблемы, стоящие перед Константинополем. Иными словами, если Татикий чемто и занимается, так это тем, что манипулирует пилигримами по собственному усмотрению. Если добавить сюда глухие известия о том, что византийцы бросили латинян, то сам собой возникает вопрос: нужно ли сохранять клятвы верности Алексею Комнину? Понятно, что слова Боэмунда легли на подготовленную почву.

Параллельно с этим самому Татикию Боэмунду «подружески» открыли, будто того собираются убить, а потому византийцу следует спасаться. Татикий, для которого недружелюбное, мягко говоря, настроение латинян не являлось секретом, поверил в эту ложь и ночью тайно покинул лагерь крестоносцев. В результате Боэмунд изолировал своего единственного врага Раймунда Тулузского и принципиально решил вопрос с клятвой Византийскому царю[392].

Правда, в легендах этот эпизод был позднее значительно искажен. И в известной поэме «Освобожденный Иерусалим», написанной в XVI столетии, отставка Татикия вменяется в вину самому византийскому полководцу:

В уме своем решает грек коварный:

«Зачем мне гибнуть здесь? Зачем мне ждать,

Чтоб никого из наших не осталось?

Пусть, если хочет, роет здесь могилы

Себе и всем латинянам Готфрид!»

Решил и под покровом ночи темной

Украдкой удаляется из стана[393].

Теперь руки у Боэмунда были развязаны. Но в это же время до сведения латинян дошли слухи о приближении мощной армии атабега Мосула Кербоги – султан Багдада направил того, дабы помочь окруженной Антиохии. Это известие повергло крестоносцев в ужас: они не имели лошадей, а без них преимущества тяжеловооруженных рыцарей сходили на нет. Что же еще могли противопоставить крестоносцы мусульманам, численно превосходившим их? Оказавшись между двух огней – осажденной крепостью и надвигающимся врагом, они становились легкой добычей турок. Никакая военная тактика в таком отчаянном положении уже не спасала их; по сути, они были обречены.

Помимо этого, армию крестоносцев внезапно покинул и граф Стефан Блуанский, которого только что формально выбрали верховным командующим всеми крестоносными войсками. И хотя все знали, что в действительности авторитетом среди пилигримов тот не пользовался, все были огорчены, поскольку граф обладал немалым отрядом рыцарей, да и сам слыл отчаянным рубакой. Впрочем, чуть позднее граф сумел обелить свое доброе имя: в 1101 г. он вернется в Святую землю и, прикрывая отход своих товарищей по оружию, погибнет в битве с сарацинами при Рамле 19 мая 1102 г.[394]

Но случались и радостные события. Так, в марте 1097 г. к городу подошла флотилия англичан под командованием Эдгара Этиленга (1051—1126), последнего представителя Уэссекской королевской династии, провозглашенного, но не коронованного короля Англии, которая доставила отряд свежих крестоносцев из Италии. Более того, англичане привезли материал для строительства осадной башни, которая позволила бы взять Антиохию в кольцо блокады – это был драгоценный дар императора Алексея Комнина, который крестоносцы предпочли «не заметить». Теперь удача начала склоняться в сторону крестоносцев. И когда турки попытались отбить строительный материал, доставленный Этиленгом, то попали под сокрушительную контратаку, вследствие которой потеряли, как утверждали современники, до 15 тысяч человек[395].

С учетом вновь открывшихся возможностей Боэмунд предложил дерзкий и отчаянный план спасения – взять город штурмом. Его план имел солидную основу, поскольку незадолго перед этим он умудрился какимто образом снестись с армянином, командовавшим одной из крепостных башен, Фирузом, и подкупил того. Такие шансы упускать было никак нельзя, и все вожди согласились с предложением вождя норманнов. В ночь со 2 на 3 июня небольшая группа рыцарей проникла в город и открыла ворота. Риск был невероятно велик, храбрецы, вызвавшиеся на эту операцию, фактически становились смертниками, если бы турки обнаружили их раньше времени. Но, по счастью, все обошлось. И вслед за ними в Антиохию ворвалась вся армия крестоносцев, изливая накопившийся гнев, голод и усталость на все, что попадалось под руку.

Как говорят, от их мечей погибли практически все мусульмане и даже некоторые христиане, не успевшие уйти с пути разъяренных пилигримов; земля была залита кровью, повсюду валялись трупы. Город оказался в руках латинян, и лишь цитадель, возвышавшаяся над городом, скрывала небольшой отряд турок под командованием Шамс адДаула, сына ЯгиСиана. Сам эмир погиб, пытаясь скрыться из охваченного огнем города[396].

Буквально на следующий день к городу подошла турецкая армия под командованием Кербоги и блокировала крестоносцев в Антиохии. Положение крестоносцев вновь стало отчаянным. Правда, Кербога не смог пробиться с ходу в город – крестоносцы сумели организовать оборону, но ввиду его 300тысячного войска им приходилось сражаться на два фронта, попутно отбивая контратаки защитников цитадели. Продовольствия вновь не хватало, и многие пилигримы ночью тайком спускались на веревках по стенам, надеясь скрыться от воинов Кербоги и вернуться на родину. Оставшиеся находили утешение в многочисленных явлениях Христа, Пресвятой Богородицы и святых, которые им посылало Небо.

Однажды некий провансалец Петр Бартоломей пришел к Раймунду Тулузскому и сообщил, что во сне ему явился апостол Андрей и указал место, где хранится Святое Копье, которым, по Преданию, был пронзен Иисус Христос на Кресте. Петр утверждал, что не раз видел явление св. Андрея, но все сносил на собственную усталость и сонливость. Но когда провансалец в очередной раз не выполнил указание апостола, тот явился ему во сне и разгневанно произнес: «Встань, вялая скотина, немой пес, задерживающий спасение, тормозящий победу, ущерб для граждан, отдых для врагов!» И действительно, после коротких поисков Копье нашлось, его извлекли «с великой радостью», что заметно оживило дух латинян[397].

Следует сказать, что это происшествие было далеко не единичным в череде чудес и мистических явлений, которые постоянно сопровождали крестоносное воинство в ходе 1го Крестового похода. Пилигримы не раз говорили о том, что во время многочисленных сражений видели группы всадников, одетых в белоснежные одежды, на белоснежных лошадях и с белыми знаменами в руках. Другие уверяли, что однажды к рыцарям, уже изнемогавшим от битвы и готовящимся бежать с поля боя, явился их товарищ, погибший накануне, и повелел именем Бога продолжать схватку. Ктото видел Ангелов, помогавших крестоносцам. Другим рыцарям Бог приходил на помощь в самых безнадежных ситуациях, даруя силу и победу над неверными[398].

Более того, многим пилигримам часто являлся Сам Господь, утешавший их и провозглашавший, что Он будет в битве помогать крестоносцам по молитвам Пресвятой Богородицы. «Да будет вера их в Меня тверда, и Я дарую им победу над турками. Пусть раскаются в своих грехах и тогда будут спасены. Это Я – Господь – говорю вам!»[399] Очевидно, едва ли все это можно отнести к области мистики и выдумкам…

Ситуацию, и без того крайне запутанную вследствие существующих и распадающихся альянсов, еще более осложнило новое событие. Прекрасно зная о том, что является целью Крестового похода, Египетские Фатимиды внезапно решили захватить мечту своих предков – Иерусалим. В принципе их действия можно легко понять: поскольку все силы турок оказались стянутыми к Антиохии против крестоносцев, защищать Иерусалим было почти некому. Почему же не воспользоваться такой благоприятной ситуацией?! Восток всегда легко относился к словам клятв, не видя особой необходимости придерживаться их, если обстоятельства складывались удачно. И в данном случае Фатимиды действовали, исходя исключительно из собственных интересов, предав забвению прежние договоренности с крестоносцами.

В июле 1098 г. армия альАфдаля подошла к стенам Святого города, где в это время находились два сына султана Ортука эмиры Сукман и ИльГази. Вначале те пытались защититься, но альАфдаль пробил брешь в стене и ворвался в Иерусалим. Правда, одержав победу, египтянин не стал особо злобствовать и проявил по отношению к обоим эмирам снисхождение, разрешив уехать в Дамаск. Сам он, оставив гарнизон, вернулся в Египет[400].

Когда союзник претендует на награду, которую желает получить его же товарищ по альянсу, ситуация требует немедленного разрешения. Но в ту минуту латинянам было не до альАфдаля. Кербога стоял у стен города, ожидая новых подкреплений, силы крестоносцев таяли. Вновь был созван военный совет, на котором, утвердив уже практически официально права Боэмунда на Антиохию, приняли решение передать тому на 14 дней все права по командованию крестоносным воинством; по сути, Боэмунд получил диктаторские полномочия. Раймунд Тулузский, авторитет которого после чудесной находки сильно вырос, некстати заболел, а потому не смог конкурировать с Боэмундом.

Быстро восстановив дисциплину в войске (насколько это, конечно, было возможно), норманн направил к Кербоге Петра Пустынника с предложением решить вопрос миром, на что эмир дал высокомерный отказ – его армия многократно превосходила по численности латинян, была гораздо свежее и не страдала от голода. Таким образом, битва была неизбежной. Два дня крестоносцы постились и пребывали в молитве, наконец, собрав последние остатки мужества пилигримов в один кулак, 28 июня 1098 г. Боэмунд вывел своих рыцарей на битву. Кербога настолько был уверен в победе, что даже не стал препятствовать их построению[401].

Священник Раймунд Агуилерский, состоявший при особе графа Тулузского, так описывал эту битву. «Дерзость врага нарастала. Наши люди, рассчитывая на выгодное возвышенное положение, бились с неприятелем и отбросили его при первом натиске. Однако, забыв об угрожающем положении и стремясь к грабежу, они все же были обращены в бегство. Более 100 человек погибло в воротах города, а еще больше полегло лошадей. Турки, достигшие основания крепости, хотели спуститься в город. Битва шла с утра до вечера с такой яростью, о которой прежде никогда и не слышали. Нас постигло ужасающее и небывалое бедствие, и среди потока стрел, камней и копий пали столь многие, что люди утратили чувствительность. И если вы спросите, как настал конец битвы, я отвечу, что спустилась ночь»[402].

Многие потом уверяли, что видели во главе армии крестоносцев святых Георгия, Маврикия и Димитрия, разящих врагов и помогавших братьям во Христе. Так это было или нет, но в результате армия турок потерпела поражение, а буквально на следующий день сложил оружие уже гарнизон цитадели. Потери крестоносцев насчитывали около 4 тысяч воинов, разумеется, турки потеряли гораздо больше своих солдат. Теперь Антиохия стала вновь христианской, но не византийской.

С этим сражением связано рождение одной красивой легенды. Будто бы во время битвы Танкред, племянник Боэмунда, был смертельно ранен туркомвеликаном. Истекая кровью, он умирал в стороне, когда к нему прибежала прекрасная Эрминия – взятая им незадолго до этого в плен султанская дочь. Девушка отрезала кинжалом свои прекрасные волосы, обладавшие якобы волшебной силой, перевязала ими раны любимого и тем самым спасла от смерти:

«Тебе, Танкред, я душу отдаю:

Пусть вместе успокоится с твоею».

Теряются слова ее в стенаньях,

слезами же своими орошает

Она лицо героя. Тот в себя

Приходит и едва приоткрывает

Сомкнутые уста! Глубокий вздох

Сливается со вздохами царевны…

Уже доспехи сняты; вся дрожа,

Эрминия осматривает раны.

И знанье, и уменье обещают

Возлюбленного к жизни возвратить[403].

Так или иначе, но Танкред выжил и станет еще не раз героем нашего повествования.

Легенда – легендой, но действительность была куда менее красивой. Подсчитав остатки крестоносного воинства, 3 июля 1098 г. вожди приняли решение переждать жаркое восточное лето и отправиться на взятие Иерусалима лишь в ноябре месяце. А за это время намеревались решить все накопившиеся спорные вопросы. Увы, как всегда, главным из них был вопрос о том, кому все же принадлежит Антиохия?

Боэмунд вспоминал ранее данные ему обещания, Раймунд Тулузский, не тратя лишних слов, занял своими солдатами несколько сторожевых башен, контролирующих кварталы города, и потребовал закрепить за ним права на эту часть Антиохии. По крайней мере в том случае, если права Византийского императора на город не будут признаны его товарищами. Безусловно, Раймундом, который некогда категорически отказывался принести Комнину ленную присягу, двигали не только соображения чести и желание восстановить справедливость. Если уж Антиохия не достается ему, то пусть она не попадет в руки и его противника![404]

Желая найти приемлемый компромисс, некоторые вожди крестоносцев предложили всетаки признать права Константинополя на Антиохию, но при непременном условии, что Алексей Комнин вместе с ними предпримет поход на Иерусалим – ввиду больших потерь армия латинян сильно поредела в численности и нуждалась в свежих пополнениях. Посольство возглавил отпрыск королевской крови граф Гуго Вермандуа, но, прибыв в Константинополь, он решил не возвращаться в Антиохию и отправился в любимую его сердцу Францию. Едва ли могут возникнуть сомнения в том, что Гуго имел аудиенцию у императора и донес до его слуха вопль латинян о помощи. Тем не менее положительной реакции на это письмо не последовало, что также вполне объяснимо.

Хотя обращение к василевсу состоялось по горячему призыву Раймунда и еще живого на тот момент епископа Адемара, Боэмунд не особенно противился ему: он прекрасно понимал, что Комнин воевать с турками за Иерусалим не будет. Даже взятие Иерусалима, если оно вообще состоится, не означало конца турецкой эпохи, а наживать грозных врагов для интересов крестоносцев явно не входило в планы Алексея I. И нет ничего удивительного в том, что расчет норманна оказался верным – латиняне так и не получили ответного письма от императора.

Этогото Боэмунд и ждал! Посчитав себя совершенно свободным от какихлибо клятв, он 14 июля подписал соглашение с генуэзцами, которым, как полноценный хозяин Антиохии, передал право торговли на некоторых городских площадях, а также часть зданий в обмен на поставки продовольствия. После этого подготовку к окончательной части похода можно было считать завершенной. Но тут внезапно вспыхнула эпидемия, мгновенно разогнавшая рыцарей по крепостям и городкам, расположенным вдали от Антиохии.

Герцог Готфрид Бульонский направился в Эдессу, а оттуда в Турбессель и Раванделу, где и основал свои новые владения. Боэмунд тоже не стал терять времени даром и занял Киликию, где уже стояли гарнизоны, оставленные еще его племянником Танкредом. Роберт Норманнский двинулся вдоль побережья, к Латакании, которая была освобождена им от турок, хотя и ненадолго – византийцы вскоре вновь вернули город себе. Раймунд СенЖиль овладел Рутьей на Оронте и захватил Альбары. Примечательно, что в этом городе ранее не было своего епископа, и теперь по просьбе Раймунда СенЖиля Антиохийский патриарх Иоанн хиротонисал некоего Петра в архиереи, нисколько не смущаясь тем обстоятельством, что новый архиерей принадлежал к Римской церкви[405].

Однако вскоре возникли новые проблемы, обусловленные желанием каждого из вождей действовать самостоятельно, не считаясь с мнением товарищей по оружию. Не говоря уже о Византийском императоре. До последнего дня их помимо общих опасностей объединял авторитет епископа Адемара, доверенного лица Римского папы Урбана II, в прошлом прекрасного воина и благородного рыцаря. Но 1 августа 1098 г. он скончался от тифа, и теперь между крестоносцами и василевсом уже не было посредника, настроенного миролюбиво по отношению к византийцам. Вполне естественно, что крестоносцы решили написать папе письмо, в котором просили того дать им нового духовного вождя – в военных, разумеется, недостатка не было.

Эта просьба еще не нарушала ничьих интересов, но Боэмунд пошел дальше: он не просто просил у Урбана II нового духовника крестоносцев, но епископа для Антиохии, который мог бы стать потом патриархом Иерусалима! Обоснование этой просьбы было довольно простым: ссылаясь на то, что некогда христианская община здесь была основана апостолом Петром, норманн полагал, будто только и исключительно предстоятель Апостольского престола, его преемник, может ставить архиерея на эту кафедру.

Разумеется, норманном двигали отнюдь не религиозные чувства, а простой расчет: если Рим заинтересован в закреплении своей власти в Антиохии, то не только пришлет сюда своего ставленника, но и, безусловно, подтвердит права Боэмунда как светского правителя на город. Ведь идея поставить латинского патриарха принадлежит именно норманну, никому другому! Да и кто иной сможет обеспечить безопасность нового архиерея?!

Поступок норманнского вождя, конечно, никак не может служить украшением его имени, и своими действиями он максимально обострил отношения между греками и латинянами. Лишь последние 14 лет население Антиохии находилось под властью мусульман и в массе своей было все еще православным. В городе находился законный патриарх, нисколько не сомневающийся в том, что крестоносцы признают его первосвятительские права. Естественно, вопрос о замене патриарха другим лицом или о назначении на эту кафедру латинского ставленника вообще не рассматривался. Каково же было удивление Иоанна Антиохийского, когда он узнал о письме Боэмунда папе Урбану II, в котором ему, патриарху, вообще не нашлось места!

Как будто о чемто само собой разумеющемся норманн писал понтифику: «Разве может быть чтото более необходимое во всем мире, чем чтобы ты – отец и владыка христианской веры – вошел в древний и великий град, где христиане обрели имя свое, и сам завершил войну, которая твоя есть? Ибо мы разбили турок и язычников, но не знаем, как поразить еретиков – греков, армян и сирийских яковитов. Поэтому непрестанно молим тебя, дорогой отец, чтобы ты, наш заступник и наставник, прибыл в этот город, твой город, и чтобы ты, викарий св. Петра, воссел на престоле, и тогда обретешь нас верными сынами, справедливыми во всем, и своей властью и нашей силой сможешь искоренить и уничтожить любые ереси».

Надо сказать, что благоразумный папа Урбан II не разделял мыслей норманна ни о «последней войне» с еретиками, которыми он, разумеется, византийцев не считал, ни о порядке замещения Антиохийской кафедры. А потому не собирался поддерживать инициативу норманна, которая, конечно же, вскоре перестала быть секретом Полишинеля. Как следствие, назревал открытый разрыв отношений с Алексеем I Комнином, который, разумеется, не простил бы столь демонстративное попрание и ленной клятвы, и прав Восточной церкви.

И, надо сказать, бульшая часть вождей крестоносцев попыталась микшировать конфликт, не желая следовать планам Боэмунда. Но новый папский легат Даймберт, уроженец Пизы, находящейся в состоянии войны с Византией, не испытывал никакой симпатии к грекам. И потому без колебаний принял антивизантийский курс Боэмунда, признал его «права» на Антиохию и, не дожидась ответа из Рима, утвердил на Антиохийской кафедре при живом и здравствующем патриархе Иоанне латинского архиерея Бернарда Валенского (1098—1135).

Немного забегая вперед скажем, что, утратив надежду на восстановление справедливости, законному патриарху пришлось в 1110 г. удалиться в Константинополь. А в скором времени все православные епископы этой патриархии были вытеснены латинскими собратьями со своих кафедр. С тех пор многие Антиохийские патриархи и епископы находили себе приют в Константинополе, не имея возможности вернуться на родину, являясь архиереями только по титулу («титулярные епископы»). И хотя в самой Антиохии хозяйничали латиняне, ставившие своих избранников на патриаршую кафедру, в Константинополе признавали каноничными только тех лиц, которые были назначены патриархами в византийской столице[406].

Так, в болезнях, спорах, предательствах и смертях прошло лето. Наступило 1 ноября, и тут внезапно выяснилось, что Боэмунд не собирается участвовать в военном совете, где предполагалось утвердить план дальнейшего наступления. И хотя в качестве отговорки норманн указал на свою болезнь, всем стало ясно, что без общего признания за ним прав на Антиохию он поход не продолжит. А без него у Иерусалима делать было нечего; пришлось уступить[407].

Поскольку после образования Эдесского княжества латиняне уже лишились армии Балдуина, отказ от дальнейшей войны со стороны Боэмунда и Танкреда (племянник не оставил дядю в трудную минуту и был солидарен с ним во всем) был для них смерти подобен. Ситуация обострилась еще и тем, что в это время Петр Бартоломей открыл новые видения, посетившие его. Он рассказал, будто во сне ему явился апостол Андрей и приказал без промедления направиться в Иерусалим. Простой народ, которому хуже смерти пришлись месяцы голодного ожидания в Антиохии, толпами направился к вождям похода с требованием продолжить поход. В таком положении ничего не оставалось, как признать окончательно права Боэмунда на Антиохию и отдать приказ двигаться в путь[408].

Раймунд Тулузский, глубоко обиженный тем, что все вокруг, кроме него, обзаводятся владениями, решил захватить город Мару, чтобы основать в нем свое княжество. Однако прибывший к началу осады Боэмунд помешал реализовать этот план. Тогда граф, откровенно не спешащий в Иерусалим, повел своих рыцарей к Триполи, но и здесь его ждало разочарование. Остальные вожди латинян, не испытывавшие никакого желания брать город для Раймунда, просто сожгли все палатки в его лагере[409].

Едва решили двигаться в путь, как в лагерь пилигримов явились послы императора Алексея Комнина (наконецто!) с предложением отложить начало похода, поскольку василевс в принципе готов составить им компанию в борьбе за Иерусалим. Василевс сообщал своим собратьям, что решил все свои военные вопросы и готов отправиться в Сирию, рассчитывая присоединиться к ним в конце июня и повести в Палестину. Это было разумное предложение. Подождав царя, крестоносцы получили бы долгожданного лидера, способного и по статусу, и по склонности ума примирить всех вождей крестового воинства. Но многие уже настолько не доверяли византийцам, что от предложения Комнина тут же открестились.

Правда, отправляя свои послания, многомудрый Комнин и не рассчитывал на положительный ответ – он прекрасно сумел изучить своих визави, чтобы обольщаться на их счет. А потому параллельно вступил в переписку с Фатимидами, на прямой вопрос которых немедленно открестился от какоголибо участия в Крестовом походе. Как полагал император, его единственный долг состоял в защите православных христиан на Востоке, которым при веротерпимых Фатимидах жилось бы несравненно спокойнее, чем при буйных франках. Позднее его переписка с Египтом попала в руки крестоносцев, которые гневно возмущались коварством царя, не желая признавать свое, не менее циничное коварство перед Константинополем[410].

Единственным, кто желал сохранить военный союз с Константинополем, был Раймунд. Но рядовые крестоносцы, которым опротивело бесконечное ожидание, потребовали игнорировать предложение Комнина – в этом отношении Алексей I оказался совершенно прав. Смена декораций заставила и других вождей сменить свое амплуа[411].

Поскольку Боэмунд не собирался покидать с таким трудом доставшуюся ему Антиохию, Раймунд, проглотивший сквозь горечь слез все недавние удары судьбы, решил какимнибудь красивым и неожиданным поступком заслужить лидерство в лагере своих собратьев. И 13 января 1099 г. босой и одетый, как кающийся грешник, он вышел из своей палатки и пошел по направлению к Иерусалиму, как бы наглядно показывая всем, что им, в отличие от Боэмунда, движут исключительно благородные цели.

Этот жест, помноженный на с умом розданные другим крестоносцам деньги, принес графу много пользы: его авторитет стал непререкаемым, и уже он, а не норманн стал неформальным главой крестоносного мероприятия. Даже Танкред, не говоря уже о Роберте Норманнском, получившие от Раймунда по 10 тысяч золотых монет, признали его лидерство и отправились с ним в поход[412].

Поход продолжился, равно как и бедствия, которыми были со всех сторон окружены крестоносцы. Ведь вследствие непрекращавшихся конфликтов пилигримы отправились в путь не благословенной весной, а уже в конце мая 1099 г., когда солнце начало давать себя знать. Физическое состояние их было тяжелым, положение – отчаянным.

Автор сочинения «Cesta Francorum» писал об этих днях: «Наши люди столь измучены жаждой, что пускали кровь лошадям или ослам, чтобы напиться. Другие опускали в сточные ямы пояса или другую одежду и выжимали в рот влагу. Третьи раскапывали влажную землю и ложились на спину, укладывая землю себе на грудь. Столь ужасным был голод, что люди варили и ели листья смоковницы, винограда, чертополоха, других растений. Иные варили высушенные шкуры лошадей, верблюдов, ослов, быков или волов и ели их». И далее: «Мы страдали от жажды настолько, что зашивали шкуры быков или волов и использовали их, чтобы принести воду за шесть миль. Мы пили воду из этих бурдюков, хотя она воняла. И вот от дурной воды и ячменного хлеба мы каждый день терпели страдания, да еще и сарацины устраивали засады у каждого источника или пруда, где убивали наших и резали их тела на части»[413].

Но и помимо этого хватало трудностей. Война за лидерство была далека от завершения, и скоро авторитет Раймунда Тулузского, как единоличного вождя, пошатнулся. Теперь крестоносцев вели три предводителя: Раймунд, Готфрид Бульонский и Роберт Норманнский. Боэмунд так и не исполнил своего обещания, сославшись на неотложные проблемы, занимавшие его в Антиохии. Правда, часть его норманнов была все же переподчинена Танкреду, который присоединился к тем, кто направился в Иерусалим. Но даже эти объединенные силы представляли собой далекую тень от прежнего пышного воинства. По свидетельствам современников, крестоносная армия являла собой жалкие остатки некогда пышного 300тысячного воинства. Теперь в лагере насчитывалось не более 40 тысяч человек различного сословия и пола, из которых не более 20 тысяч были способны носить оружие. Было вообще непонятно: каким образом эта горстка людей способна взять Святой город?

Без сомнения, пилигримы знали, что Иерусалим уже захвачен египтянами. На всякий случай к визирю альАфдалю были направлены послы с требованием передать город латинянам, но мусульманин категорически отказал в этом. У всех складывалось далеко не безосновательное предположение, что, встревоженные угрозой со стороны пилигримов, Фатимиды начнут срочно собирать новое войско, но уже для войны с крестоносцами. Такой вариант допустить было никак нельзя: если пилигримов застигнут в открытом поле между Антиохией и Иерусалимом, никто уже не сможет спасти их. А до конечной цели похода оставалось еще не менее 300 км – кто сможет раньше реализовать свой план: египтяне или латиняне?

Но неожиданно нашлись добровольные помощники – мелкие турецкие князья, чьи владения располагались возле Бейрута, Тира, Сидона. Между пилигримами и египтянами они выбрали христиан и начали охотно снабжать крестоносцев продовольствием. Желая максимально быстро приблизиться к Иерусалиму, пилигриммы сняли столь неудавшуюся осаду Арки, направились к Триполи, эмир которого поспешил купить у них мир путем обильных подарков, а затем стали держать путь на Бейрут.

Наконец, 7 июня 1099 г., пройдя за три года с боями более 3 тысяч км, передние отряды крестоносцев увидели Иерусалим[414].

Разутые, идут они к Солиму:

Ни золота, ни шелка нет на них,

На головах ни шлемов нет, ни перьев;

Изгнали из униженных сердец

Они всю спесь и суетные мысли,

Давно их щеки смочены слезами,

Они ж себя корят, что слез так мало;

И каждый говорит себе: «Вот, вот —

Места, Господней политые кровью,

И нет потоков слез из глаз моих,

И сердце ледяное все не тает!

Жестокое, бесчувственное сердце,

Как не разбилось ты, не разорвалось?

Ах, если и сегодня ты не плачешь,

Осуждено ты будешь плакать вечно!»[415]

12 июня, полные религиозного возбуждения, пилигримы совершили Крестный ход, а затем, по совету старикахристианина, уроженца этих мест, устремились на штурм, который, увы, оказался для них неудачным. Пришлось подождать подхода главных сил, срочно изготавливать штурмовые башни и уже под их прикрытием идти вперед.

Времени у крестоносцев практически не оставалось: они сумели перехватить почтовых голубей и узнали, что могущественный визирь альАфдаль находится всего в 15 днях пути от Иерусалима. Эти сведения были подтверждены после того, как пойманный посыльный египтянина под пытками рассказал о планах своего господина. Помимо этого, латиняне узнали, что мусульманские правители Акры и Кессарии решили помочь своим единоверцам. Оставалось только одно – штурмовать город и в битве искать счастье и спасение одновременно.

Начались скорые приготовления, которые отнюдь не ограничивались военными мероприятиями. Так, 8 июля крестоносцы совершили еще один Крестный ход вокруг города. Босоногие рыцари несли кресты и хоругви, моля Христа о помощи, все пели псалмы и молились. Жители города использовали эту процессию для упражнений в стрельбе из лука и осыпали латинян градом стрел. Мусульманам казалось, что ничто им не угрожает. Увы, в скором времени осажденные осознают свою ошибку[416].

А 15 июля 1099 г. начался новый и последний штурм Иерусалима. Битва была чрезвычайно кровопролитной. Крестоносцы несколько раз с трех сторон бросались на стены, но их атаки отбивали защитники города. Наконец, воспользовавшись густым дымом, затянувшим часть укреплений Иерусалима, два рыцаря из Турне – Летольд и Энгельберт спустились по подъемному мосту восточной башни на крепостную стену. Следом за ними первым в город ворвался Готфрид Бульонский, ставший после этого кумиром рыцарства[417].

Врываются волнами христиане

В ворота и в проломы, все преграды

Под мощными ударами их пали,

И все горит, и рушится все в прах.

И смерть, и месть, и скорбь, и ужас рыщут,

Как звери по развалинам Солима;

По улицам течет ручьями кровь,

И все пути заграждены телами[418].

Последующая за этим бойня относится к самым мрачным и страшным страницам западного христианства. Крестоносцы убивали мусульман без всякой жалости, не щадили и евреев, сжигая их вместе с синагогами. Правда, организатору обороны города Ифтикару и его людям повезло – они сразу же сдались Танкреду на милость победителя, отдав норманну богатую казну, и получили возможность выйти из города; в скором времени они уже были в Аскалоне. Вероятнее всего, это были единственные мусульмане, которым удалось спастись[419].

Улицы города были завалены трупами, повсюду лилась кровь, достигавшая колен пеших воинов и конской упряжи. Как писал современник тех далеких событий, «страшно было смотреть, как валялись повсюду тела убитых и разбросанные члены, и как вся земля была облита кровью. И не только обезображенные трупы и отрубленные головы представляли ужасное зрелище, но еще более приводит в трепет то, что сами победители были в крови с головы до ног. В черте храма, говорят, погибло до 10 тысяч неприятелей. Столь повального истребления язычников никогда еще не видывали и не слыхивали; их количество ведомо только Богу» [420].

Готфрид ликует; день еще меркнет;

Идет он в город, им освобожденный,

И, руки не омыв от вражьей крови,

Вступает вместе с воинами в Храм,

Там прикрепляет он свои доспехи

И, распростершись ниц перед святым

Господним Гробом, произносит громко

Смиренные молитвы и обеты[421].

Так свершилось одно из тех эпохальных исторических событий, которые не только стирают прошлое, резко и кардинально меняют политическую карту мира, но и предопределяют будущее…

Глава 6. Политическая мозаика Леванта: союзники и враги

…Прошло несколько дней, трупы убрали с улиц города, домб коекак привели в порядок. Теперь на повестке дня встал вопрос о будущем Иерусалима. Уже на восьмой день после победы вожди крестоносцев собрались вместе, даже не удосужившись пригласить клириков, сопровождавших их в течение всего похода. Те недолго скорбели и пошли на хитрую уловку: сообщив членам совета, будто желают передать им важные новости, они вошли в палатку и в буквальном смысле слова запретили данное собрание. Пришлось соглашаться с их присутствием на этом сугубо военном по составу лиц совете, решавшем далеко не догматические вопросы.

Как и следовало ожидать, мнения участников совещания резко разделились. Представители латинского духовенства полагали, что Иерусалим должен быть принесен Римскому епископу, поскольку именно папа, а не кто другой инициировал Крестовый поход и был его духовным вождем. В этом, очевидно, не было ничего необычного, поскольку уже несколько столетий понтифик имел собственные территории, объединенные единым термином «Папская область», и ряд земель, на которых его признавали сеньором. Почему, спрашивается, не продолжить этот перечень?

Очевидно, военные вожди 1го Крестового похода руководствовались иными соображениями: армия альАфдаля была уже на подходе к Иерусалиму, и лишь единовластие могло спасти новое приобретение латинян. Ну не апостолика же запрашивать относительно плана ближайших военных действий?! И уж, конечно, не клирикам вручать командование оставшимися войсками. Кроме того, в ходе похода уже возникли новые и самостоятельные государства крестоносцев, которые к Римской кафедре не имели никакого отношения: как военная добыча, они считались собственностью того, чей меч захватил их. Напрасно прелаты цитировали «Диктаты» папы Григория VII о превосходстве духовной власти над светской – их никто не слушал. Для приличия клирикам напомнили, что все окружающие Иерусалим земли все еще находятся под властью турок и арабов, а потому – «единственное их спасение в короле»[422].

Как и следовало ожидать, победила «светская» партия, и правителем Иерусалимского королевства был избран Готфрид Бульонский (1099—1100). Впрочем, не желая продолжать конфликт с могущественным Римом, тот заявил, что желает именоваться не Иерусалимским королем, а «защитником Гроба Господня». А латинские клирики инициировали вопрос о выборах нового патриарха Иерусалима – конечно, из числа своего духовенства. Это – единственное, что они могли сделать, да и то очень плохо[423].

Иерусалимский патриарх Симеон II к тому времени уже умер на Кипре, но латиняне вели себя так, словно данная кафедра находится в их законном распоряжении. Первоначально ими был возведен на патриарший престол Иерусалима Арнульф Шокесский (1099), но скоро многие заявили, что такое избрание нарушает канонический порядок, поскольку новый патриарх не имел до своего избрания никакой степени священства. Да и нравственность его, мягко говоря, была весьма и весьма сомнительна – все участники 1го Крестового похода могли привести на этот счет массу примеров, которые обычно не описываются в деталях.

Что же на их фоне могли сказать православные греки и армяне Палестины о новом патриархе? Разумеется, еще меньше доброго, чем пилигримы. В противоположность предыдущей политике покойного епископа Адемара Арнульф сразу взял курс на латинизацию Востока и не церемонился в выборе средств. Он запретил греческим священникам проводить богослужения в Храме Гроба Господня, а затем начал поиски Креста, на котором был распят Спаситель.

Дело заключалось в том, что еще при власти Фатимидов греки, высланные из Иерусалима, вывезли с собой драгоценную святыню и теперь отказывались рассказать Арнульфу, где спрятали ее. В ответ тот просто предавал их пыткам до тех пор, пока огонь и железо не развязали языки священникам. В таких условиях пилигримам, если они хотели осесть в Иерусалиме и Палестине надолго, ставить патриархом Арнульфа было смерти подобно[424].

Поэтому в самом скором времени новым патриархом Иерусалима стал уже знакомый нам папский легат Даймберт (1099—1102). Едва ли и этот выбор был удачен, поскольку пизанец немедленно продолжил практику, которую ранее сам же благословил в Антиохии. Очень быстро православный епископат был изгнан со своих должностей, и его место заменили выходцы с Запада – ни о каком равенстве латинян и православных речи и быть не могло. Более того, Даймберт вскоре посвятил нескольких латинских иереев в епископы и назначил их в такие города, как Эдесса и Тарс, где кроме горстки крестоносцев латинян вообще не было[425].

Замечательно, как Господь ясно и наглядно проявил Свое неудовольствие этими действиями. В Великую субботу 1100 г. Даймберт возглавил священнодействие в Храме Гроба Господня, желая, чтобы при нем, как ранее при греческих патриархах, Святой Свет сошел на молящихся. Но, несмотря на то, что священнодействие совершалось по установленному порядку, Святой Свет не сходил. Часы шли за часами, латиняне не переставая молились, а чудо не свершалось. Тогда Даймберт призвал крестоносцев покаяться в ранее совершенных грехах – в первую очередь в том терроре, который они организовали по взятии Иерусалима. И лишь в ночь с субботы на воскресенье, т.е. фактически уже в Пасху, Святой Свет сошел на Гроб Господень.

Но еще бульшие переживания ожидали латинян в следующем, 1101 г. 20 апреля того года впервые в истории Иерусалимской церкви Святой Свет вообще не сошел на молящихся! Жителей города охватил страх, латинские священники решили оставить Храм Гроба Господня и удалились за город, а их место заняли греческие и сирийские священники. И тут произошло чудо: при закрытых дверях кувуклии, внутри нее по молитвам греческих иереев внезапно вспыхнула одна из лампад, а вслед за ней Святой Огонь поочередно зажег остальные 15 лампад. Греки, увидев это чудо через застекленное окно, хотели зажечь свечи, но дверь была заперта ключом, хранящимся у латинян. Но Святой Свет не знает границ, и вскоре все лампады Храма оказались зажженными. Это был поистине страшный удар по самолюбию пилигримов[426].

Впрочем, страдали от неуемного честолюбия и тщеславия Даймберта не только местные греки, но и сами крестоносцы, у которых действия нового патриарха нередко вызывали шок. Так, едва он был поставлен на кафедру, как тут же потребовал от Готфрида Бульонского, вопервых, вассальной клятвы, которую тот ему послушно принес, и, вовторых, передачи Иерусалимской цитадели, что уже выглядело как наглое самоуправство. По понятиям того времени передача цитадели была равнозначна тому, как если бы от Готфрида вообще потребовали убраться из города.

Однако Готфрид удовлетворил и это требование к несказанному возмущению своих соратников. И без согласия сумасбродного клирика никто из защитников Гроба Господня просто не имел бы права даже вынуть свой меч из ножен. Не удивительно, что количество рыцарей, желавших остаться в Иерусалиме для его защиты, быстро уменьшалось. В итоге под рукой Готфрида оказалось не более 300 рыцарей и 2 тысячи пехотинцев. И это было катастрофически мало на фоне разворачивающихся событий[427].

Захват пилигримами Иерусалима вовсе не означал прекращения военных действий. Напротив, едва над Святым городом взвился христианский флаг, как в Иерусалим явились послы альАфдаля и передали крайнее неудовольствие своего визиря тем фактом, что крестоносцы захватили принадлежавший ему город. Они потребовали немедленно очистить Иерусалим, и требование египтян было подкреплено значительным аргументом – сильной армией, которая стояла уже совсем неподалеку. Крестоносцам пришлось срочно собирать уже расползшихся по Палестине и Сирии рыцарей и выдвигаться в новый поход. Помимо Готфрида, крестоносцев вели на битву Роберт Норманнский, Танкред и граф СенЖиль. На рассвете 12 августа 1099 г. латиняне подошли к лагерю египтян и мощным натиском опрокинули врага, беззаботно предававшегося сну и отдыху. Первым бежал с поля боя сам альАфдаль, затем ретировались остальные сарацины.

Победа была полной, и латиняне захватили очень богатую добычу во вражеском лагере. Увы, ссора Готфрида Бульонского с Раймундом, последовавшая сразу же после сражения, не позволила им решить гораздо более актуальную задачу – захватить город Аскалон, являвшийся стратегическим центром обороны Палестины. Впоследствии им придется еще не раз с горечью вспоминать об этом трагичном упущении. А 18 июля 1100 г. Готфрид Бульонский внезапно умер – видимо, сказались возраст и пережитые опасности; тело его погребли в Храме Гроба Господня[428].

Политическая карта Леванта, и ранее не блиставшая однообразием, теперь еще более осложнилась. По праву самыми могущественными противниками крестоносцев считались Фатимиды, которым принесли вассальные клятвы государи четырех богатейших портов – Акры, Тира, Сидона и Бейрута. Верность их, однако, обуславливалась лишь наличием или отсутствием близ их берегов египетского флота.

К северу от Бейрута правили эмиры из династии Бану Аммар, столица которых располагалась в Триполи. В Джебле, занимавшей территорию от Тартуса до Латакии, находился местный кади ибнСулайха, летом 1101 г. передавший ее Тугтегину, правящему в Дамаске. В горах за Джеблой существовали эмираты Бану Мухрит в Маркабе и Кадмусе, а также Бану Амрун в Кахфе.

Верхняя часть долины реки Оронт была разделена между Халафом ибн Мутаибом из Апамеи, мусульманиномшиитом, признававшим власть Фатимидов над собой, Мункизидами, правящими в Шайзаре, и правителем Хомса Джанах адДаулом, бывшим атабеком правителя Алеппо Ридвана. Сам Ридван, как представитель династии Сельджукидов, носил титул «малик», т.е. «царь». Расположенный восточнее район Джезире принадлежал династии Артукидов, правящих в Дамаске.

Но еще бульшую сумятицу в эту картину вносила пестрота населения Сирии. Хотя разбросанные по ее территории турки считались элитарной группой, практически все эмиры являлись этническими арабами. Конфессиональная составляющая еще более усложнила вопрос идентификации этих земель. Рядом, бок о бок, проживали члены Маронитской церкви и шиитынусайриты, на которых опирался Халаф ибн Мутаиб. Южные горные склоны Ливана заселяли друзы, также принадлежавшие к шиитскому течению, ненавидевшие как остальных мусульман, так и христиан. Помимо них, нельзя не учитывать многочисленных арабов, кочевавших из пустынь на обжитые земли, и воинственных курдов.

Представитель соперничавшей с Фатимидами династии Аббасидов халиф альМустазхир (1094—1118) правил из Багдада, целиком и полностью зависимый от Сельджукидов. Однако султан Баркиярук, не обладая способностями своего покойного отца Маликшаха, был вынужден денно и нощно бороться с притязаниями своих родных дядей за власть. В скором времени один из них – Мухаммед подчинил себе Ирак, другой – Саджар захватил Хорасан. Кроме того, эмир Гюмюштекин значительно пополнил состав своей армии наемными туркменами и стал представлять собой реальную политическую силу.

Могущественная семья тюрков Данишмендидов подчинила себе Токат, Неокесарию, Эльбистан. Их владения на Западе простирались до Анкары и Кастамоны, а на Юге – до Мелитены. Достаточно сказать, что халиф альМустаршид (1118—1135), располагавшийся в Багдаде, дарует им титул «малик», переводящийся как «царь», «король». В скором времени они распространят свое господство на Северовосток полуострова, пользуясь тем, что их исконный соперник Кылыч Арслан лишился Никеи и части территорий[429].

В результате в скором времени возник такой калейдоскоп политических и дипломатических комбинаций, союзов и соглашений, который было невозможно осилить. Изначально Комнин призывал западных христиан помочь ему в борьбе с печенегами, но уже ко времени начала 1го Крестового похода многие из степняков служили в его армии. Турки – враги христиан, становились союзниками Византийского императора, когда речь заходила о его интересах в противостоянии с пилигримами. В свою очередь крестоносцы также охотно заключали договоры с сарацинами, надеясь совместно с ними вытеснить беспокойных византийцев, претендующих на завоеванные ими владения. Не говоря уже о том, что между собой отношения у латинян также складывались далеко не самым лучшим образом.

Политическую мозаику резко осложняли и традиционно непростые отношения византийцев с армянами. С одной стороны, вследствие турецкой экспансии многие знатные армянские семьи и простые лица массово перебирались на территорию Империи, где находили защиту и безопасность. Особенно много их было в Киликии, Каппадокии и Малой Армении. Более того, вследствие положительного решения Византийского правительства и своей многочисленности армяне организовали множество небольших княжеств со своими правителями.

В одних из них правили Ошиниды, контролировавшие центральную часть гор Тавра, в других – князья из династии Рубенидов. И если Ошиниды были лояльны Константинополю, Рубениды традиционно враждовали с византийцами. Попутно в горах киликийского Тавра была организована новая кафедра католикоса всех армян. Там же возник известный монастырь на Черной горе.

Однако приход крестоносцев резко изменил диспозицию. В глазах большинства армян пилигримы являлись не просто рыцарями, но героями, поставившими перед собой цель освободить армян от турок и греков. Поскольку же инициатива Крестового похода принадлежала Римскому епископу, то симпатии армян обратились к нему в ущерб, разумеется, византийским архипастырям и патриархам. Современников поражал заискивающеуничижительный тон армян с латинянами, особенно контрастный на фоне их дерзкого обращения к византийцам.

И хотя в скором времени обаяние от латинян у простого народа сошло на нет, среди армянской аристократии пролатинские настроения были попрежнему очень сильны. Их укрепляли и надежды на соединение Армянской церкви с Римокатолической – латинские миссионеры вели далеко не безуспешную работу в этом направлении среди армянского клира. Поэтому в случае противостояния крестоносцев с греками можно было быть уверенным, что армяне примут сторону латинян[430].

Новые крестоносные политические образования в Эдессе, Антиохии и Иерусалиме также не могли не тревожить Константинополь. Особенно с учетом того, что война между Византией и норманнами Боэмунда становилась неизбежной. Тревогу Комнина разделил и граф Раймунд Тулузский, освободивший Лаодикею от турок и передавший ее византийскому флоту. Это был серьезный удар по планам Боэмунда, у которого просто не оставалось иных территорий, за счет присоединения которых он мог бы раздвинуть границы своего княжества и одновременно с этим обезопасить его. Лаодикея была нужна ему как воздух, и вот теперь противник поставил его перед неприятным фактом.

Боэмунд тут же сговорился с генуэзцами и пизанцами и привлек их в 1099 г. к войне с византийцами. Совместно они напали на Лаодикею и изгнали из города ромейский гарнизон. А ломбардцы, шедшие на помощь к своим собратьям в Иерусалим, по дороге штурмовали расположенный в пригородах Константинополя монастырь Космидион[431].

В ответ император призвал верного Татикия, передав тому командование войсками и наградив титулом «севаст», и Ландульфа, которого назначил флотоводцем. Византийцы напали на пизанский флот у острова Родос и нанесли ему поражение. Отношения между вчерашними союзниками по Крестовому походу стали такими, что пленных западных рыцарей, включая еще одного племянника Боэмунда, византийцы просто перебили, даже не попытавшись получить за них денежный выкуп. Осенью 1100 г. пришли известия о том, что генуэзцы выслали корабли для помощи крестоносцам, и император срочно предпринял ответные меры. Он вызвал к себе Кантакузена, и тот возглавил большой византийский флот, должный нейтрализовать генуэзцев[432].

Удачный момент расставить все точки над «и» настал, когда Боэмунд случайно попал в плен. Поскольку Лаодикея пока оставалась для него неприступной, норманн двинул свои войска по направлению к владениям эмира Алеппо Ридвана, нанеся тому тяжелое поражение в июне 1100 г. Оттуда князь Антиохии отправился на Север, надеясь захватить город Мараш, имевший важнейшее стратегическое значение в Таврских горах. Но в это время он получил послание от правителя Мелитены армянина Гавриила, которому угрожал Малик Гази I Гюмюштекин ибн Данишмендид (1071—1104).

В обмен на военную помощь армянин обещал Боэмунду признать себя вассалом норманна. Однако по пути к Мелитене 15 августа 1100 г. Боэмунд вместе со своим кузеном Ричардом Салернским (1060—1114), или Рожером де Принчипато, и войском в количестве 500 рыцарей попал в засаду. Большинство его отряда погибло, а сам Боэмунд вместе с Ричардом оказался в плену, где провел 3 года.

Это было удивительно не вовремя, поскольку за смертью Готфрида Бульонского Боэмунд имел все шансы стать новым королем Иерусалима или в крайнем случае посодействовать в этом своему племяннику Танкреду. Однако рыцари Лотарингии, которые численно доминировали в армии Иерусалима, срочно направили гонца в Эдессу, дабы пригласить брата покойного короля, князя Балдуина, на вдовствующий престол. Тот, разумеется, согласился.

Но пока Балдуин Эдесский со своей армией двигался по направлению к Святому городу, преодолевая с отрядом в количестве всего 200 рыцарей и 700 пехотинцев немалые трудности, чтобы принять на себя бразды правления, Танкред вступил в переговоры с патриархом Даймбертом, намереваясь с его помощью получить королевский венец. Однако его просто не впустили в город, а Балдуин своевременно получил поддержку от нового папского легата Маврикия де Порто и 9 ноября 1100 г. взял власть в городе в свои руки. Он и стал новым королем Иерусалима, Балдуином I (1100—1118). Взбешенный Танкред был вынужден удалиться в свои владения в Яффу[433].

Надо сказать, миссия нового короля Иерусалима, первого, которого венчали на царство, была далеко не простой. Королевство его было совсем невелико, а вооруженных сил для его защиты – еще меньше. В то время под его началом находилось не более 300 рыцарей и 300 пехотинцев, которые должны были защищать не только сам город, но и Рамлу, Хайфу и Иоппу[434]. Тем не менее в ближайшие месяцы король предпринял серию смелых походов в Аравию и Цезарею, одержав блистательные победы над сарацинами.

Но и император Алексей I не сидел сложа руки. Понимая, что самый главный враг для него не турки, а Боэмунд, Комнин попытался выкупить норманна из плена за 100 тысяч золотых монет, но тот успел раньше внести в казну сельджуков армянские деньги, и на послание императора с требованием вернуть ему Антиохию ответил решительным отказом. За свою свободу Боэмунд легко пообещал туркам возврат всех малоазиатских владений… Византии, выторговав сохранение за собой Антиохии[435]. Попутно Танкред захватил в 1103 г., после 18месячной осады, Лаодикею, чем вынудил византийцев к более решительным действиям против норманнов[436].

Помимо уже ставших привычными распрей и дележей добытой и еще не добытой добычи новым событием (увы, трагичным) стал новый Крестовый поход, который в литературе принято считать вспомогательным. Действительно, как мы уже знаем, армия крестоносцев никогда не представляла собой единую централизованную силу, и в течение продолжения всего 1го Крестового похода пилигримы постоянно получали подкрепления в виде новых отрядов рыцарей, прибывавших из Европы. Известие о взятии Иерусалима всколыхнуло многие молодые сердца. Многие знатные рыцари, вернувшиеся из похода, добавляли к своим титулам эпитет Jerosolimitanis («Иерусалимский») и были желанными гостями в самых высоких домах. Достаточно сказать, что Французский король Филипп I выдал всех своих дочерей именно за крестоносцев и женил сыновей на наследницах героев Крестового похода[437].

И теперь помимо громадных толп простых латинян, желавших попасть в Святой город, к новому походу присоединились те рыцари, которые ранее оставили крестоносное предприятие. Многих из них дома ждал позор, как, например, Этьена де Блуа, которого собственная жена не пустила на порог, поскольку муж нарушил клятву Христу. Но встречались и обратные картины. Так, жена Балдуина из Эно, не дождавшись возвращения мужа, о судьбе которого ходили самые противоречивые слухи, сама отправилась на Восток искать его.

Итальянцев вел архиепископ Ансельм Миланский, и жителей солнечного полуострова собралось до 50 тысяч человек, среди которых были два графа Бландратских, граф Пармский, герцог Аквитанский Гильом IX (1071—1126), герцог Эд Бургундский (1079—1103), граф Гильом II Неверский (1097—1148). В Германии крестовое воинство поддержал герцог Вельф I Баварский (1095—1101), благочестивая маркграфиня Ида Австрийская (1055—1101), аристократы Богемии, Регенсбурга, маршал императора Генриха IV Конрад, архиепископ Тимо из Зальцбурга, епископы Ульрих Пассауский и Гебгард Констанцкий, а также множество низших клириков и монахов.

Однако новые пилигримы действовали совершенно безрассудно и забыли все меры предосторожности – вероятно, они полагали, будто после взятия Святого города все опасности уже позади и поход туда представляет собой увеселительную прогулку. Действительность быстро разметала их грезы. Двигаясь отдельными отрядами, они становились легкой добычей турок, решивших смыть позор прежних поражений и желавших отыграться на неопытных пилигримах. В результате после нескольких боев от новой армии остались жалкие остатки, которые во главе с Этьеном де Блуа добрались до Палестины[438].

Это была не единственная неудача крестоносцев на Востоке. Осенью 1102 г. Фатимиды нанесли тяжелое поражение армии Балдуина I при Рамле. Ему предшествовала тяжелая ошибка короля, который, не имея точных сведений о численности турецких отрядов, не подождав подкреплений, с небольшим отрядом рыцарей бросился на врага. Как и следовало ожидать, его люди в массе своей погибли, самому же Балдуину пришлось спасаться за стенами Рамлы, которая тут же была осаждена неприятелем.

Чтобы спасти свою жизнь, король пошел на отчаянный шаг: с отрядом из 5 рыцарей он внезапно выскочил наружу и пустился вскачь. Его мужество было вознаграждено по праву: несмотря на то, что все его спутники погибли, сам Балдуин I какимто чудом избежал пленения и смерти и добрался до Арсуфа, куда к нему на помощь уже спешили Гуго Тивериадский и патриарх Иерусалима. К несчастью, незадолго перед тем Рамла была взята штурмом, а защитники города убиты или пленены. Лишь трое рыцарей, израненных и полуживых, умудрились вырваться из рук неприятелей и добраться до Иерусалима[439].

Впрочем, совсем скоро Иерусалимский король сумеет реабилитироваться – и не раз. Вообще, Балдуин I показал себя пусть и беспринципным, циничным, но весьма успешным, дальновидным, мудрым и деятельным правителем, проводившим все дни в седле и ристаниях, неоднократно рискуя жизнью для укрепления латинских владений в Палестине. Сделав для себя урок из неприятного происшествия на Пасху 1101 г., когда Благодатный Огонь не сошел на молящихся, Балдуин I проявил редкую веротерпимость, разрешив мусульманам, евреям и восточным христианам жить по своим религиозным обрядам и пользоваться родным языком. Причем в судах каждый мог клясться на своей священной книге – евреи на Торе, мусульмане – на Коране. Он охотно допускал браки между пилигримами и мусульманскими девушками, не говоря уже об армянках. В последующие годы дети от этих смешанных браков составили основную часть крестоносной армии[440].

Будучи прекрасным полководцем, король умел одновременно неожиданным ударом побеждать врага и проявлять милость, вызывая нескрываемое уважение даже у непримиримых противников. Например, весной 1101 г. он внезапно напал на одно кочующее арабское племя, которое почти полностью уничтожил. Однако среди пленных обнаружили беременную женщину, являвшуюся женой местного шейха. Тотчас Балдуин I распорядился отпустить ее вместе со служанкой домой, предоставив для этого верблюдов и продовольствие[441].

Осенью того же года он разгромил египетские войска в тяжелейшем сражении у Яффы, чем на время остановил экспансию Фатимидов на Палестину. Тут же, используя выпавший ему шанс, Балдуин I при помощи генуэзского флота весной 1104 г. взял Акру, чем обеспечил свое королевство прекрасным портом. Разумеется, альАфдаль горел желанием взять реванш и потому летом 1105 г. направил в Аскалон прекрасно вооруженную армию, состоявшую из 5 тысяч арабских всадников и суданских пехотинцев.

Командовал ими сын визиря Сена альМульк Хуссейн, который, учтя предыдущие поражения, обратился за помощью к туркам Дамаска. И хотя те, по обыкновению, проводили время в споре о наследстве – на этот раз после смерти правителя Алеппо Ридвана, тем не менее Тугтегин согласился помочь египтянам. Правда, ограничившись 13 сотнями конных лучников, которые присоединились к войску Фатимидов. 27 августа состоялась знаменитая битва на том же поле у Яффы, что и несколькими годами ранее. Латиняне дрались отчаянно, и к вечеру войско мусульман перестало существовать[442].

Так завершилась неудачей последняя широкомасштабная попытка Фатимидов овладеть Палестиной – что, впрочем, не означало прекращения с ними кратких вооруженных конфликтов. Используя стратегическую инициативу и свою славу победителя, Балдуин I при помощи вновь прибывающих пилигримов решил захватить Тир, Сидон и Бейрут. Однако прибытие подкреплений из Египта сорвало это наступление. Лишь приход генуэзского флота на следующий год позволил королю 26 мая 1104 г. овладеть городом. В этом же году провансальцы овладели Джейбалом, и теперь оплот Фатимидов ограничивался лишь Бейрутом, Сидоном и Тиром. Но затем настал черед и Бейрута, павшего в 1108 г. В 1110 г. прибыла эскадра из Норвегии, которую возглавлял ее конунг Сигурд I Крестоносец (1103—1130). Вместе с венецианцами он помог Балдуину I захватить Сидон[443].

Однако попытки овладеть Тиром и Аскалоном завершились неудачей – вновь вмешался Тугтегин, военную мощь которого никак нельзя было недооценивать. Зато при помощи присущей ему хитрости Иерусалимский король сумел овладеть громадной казной Тира, чем существенно решил свои финансовые проблемы. В результате с Тугтегином в 1108 г. был заключен мир, продолжавшийся до 1113 г.[444]

В последующие годы Балдуин I предпринял еще несколько вполне успешных локальных походов, и теперь Иерусалимское королевство по восточной границе проходило по реке Иордань и контролировало все земли от Бейрута на Севере до БеэрШевы на Юге, практически занимая всю территорию бывшей римской провинции Палестина. Однако всем было ясно, что силы пилигримов в Палестине совсем не так значительны, чтобы можно было думать о подчинении всех турецких владений в Сирии, Палестине, Месопотамии, не говоря уже о Египте[445].

В 1103 г. Балдуин I попытался без помощи флота овладеть Акрой, слывшей одним из лучших портов сирийского побережья.

Тем временем освободившийся из плена Боэмунд продолжил свои завоевания. В первую очередь он нанес поражение (очередное) армии эмира Алеппо Ридвана, захватил город Мослимих и наложил на жителей дань в размере 7 тысяч золотых монет. Затем, весной 1103 г., норманн вместе с Танкредом одержал победу над армянином Татулом, управляющим территорией Мараш, взял штурмом город Эльбистан, а в марте 1104 г. – город Бассарфурт.

Но 7 мая 1104 г. под Харраном удача вновь коварно отвернулась от Боэмунда: он был разгромлен Ридваном в классическом стиле. Предыстория событий такова: правители Момсула и ХиснКайфы объявили Джихад против франков (так сарацины звали пилигримов, поскольку подавляющая их часть прибыла из Франции). В конце апреля 1104 г. они встали лагерем у альДжазиры, что примерно в 120 км от Эдессы. И поскольку угроза графству была очень явной, Бодуэн де Бурк (1100—1118), которому Балдуин I передал Эдессу после того, как стал королем, обратился за помощью к Антиохии; и его просьба была удовлетворена.

Конечно же, такая операция требовала хорошей подготовки, но времени для этого практически не оставалось, поскольку полководцы Джекермиш и Сукман уже осадили Эдессу. Поэтому Боэмунд и Танкред в начале мая выступили с небольшими отрядами и вступили на территорию Эдесского графства. Скорее всего, они сделали ставку на активные наступательные действия и первым делом осадили Харран, ставший стратегическим узлом сопротивления сарацин.

Город, конечно же, был обречен, но вожди пилигримов уже затеяли спор о грядущем дележе военной добычи. Понятно, что до штурма дело так и не дошло, и в скором времени Джекермиш и Сукман срочно сняли осаду Эдессы и направились к Харрану. Один из них сумел доставить продовольствие осажденному гарнизону, а второй заманил крестоносцев на Юг, к арРакки, сымитировав ложное отступление. Полагая, будто противник уступает им в численности, надеясь на свой богатый опыт и прекрасное вооружение, норманны двигались тремя колоннами, невольно распылив силы. Не обнаружив сарацин, они решили под вечер разбить лагерь, а когда солнце село, были атакованы турками, скрытно находившимися в засаде. Все произошло так быстро, что пилигримы даже не успели надеть доспехи и потому гибли массами. Тяжелее всего пришлось воинам Эдессы, а антиохийцам, напротив, удалось спастись бегством[446].

Потери крестоносцев были столь велики, что судьба Боэмунда в очередной раз висела на волоске, не говоря уже о том, что он вновь едва не попал в плен. Вернувшись в Антиохию, норманн оказался перед печальной необходимостью отражать пусть и не согласованные, но от того не менее опасные атаки сельджукской конницы и войск Комнина, желавшего вернуть Византии ее исконные территории. Кроме того, его всерьез заботил старый враг Раймунд Тулузский, который откровенно претендовал на часть владений Боэмунда. Граф близко сошелся с Алексеем Комнином, который выкупил у турок пленных рыцарей и направил их Раймунду. А летом 1104 г. византийская армия, направленная царем в Киликию, отобрала у норманна Тарс, Адану, Мамистру, вернула Лаодикею, и лишь крепостная цитадель еще продолжала сопротивление.

Делать нечего: в сентябре 1104 г. Боэмунд созвал совет в базилике святого Петра и объявил о своем решении оставить Танкреда регентом графства, а самому отправиться в Европу, дабы получить помощь в борьбе с… Византией. Как рассказывают, он настолько боялся византийцев, что во время плавания притворился мертвым и провел все дни в гробу. А чтобы весть о его смерти выглядела убедительнее, он приказал положить в свой гроб дохлого петуха, испускавшего ужасное зловоние[447].

Хотя отношения с некоторыми вождями пилигримов резко осложнились, Алексей Комнин делал все возможное, чтобы не доводить дело до открытой войны. Когда в 1105 г. его добрый контрагент аббат Одерисий умер, он вступил в переписку с двумя друзьями покойного Отто и Жераром, неизменно демонстрируя уважение к Римской церкви. Попутно царь открыл в Константинополе странноприимный дом для латинских пилигримов, отправляющихся в Святую землю[448].

Но все было тщетно: Запад угрожающе смотрел в сторону Константинополя. Напротив, в Италии Боэмунд был встречен с почетом как легендарный герой, освободитель Гроба Господня. Оттуда норманн перебрался во Францию, где в 1106 г. женился на принцессе Констанции (1078—1126), дочери Французского короля Филиппа I (1060—1108), сына Русской княжны Анны Ярославны (1032—1089). Он без труда собрал новое войско и, получив благословение папы (!) Пасхалия II (1099—1118), весной 1107 г. начал войну против Византии. Теперь, по справедливому замечанию одного исследователя, война норманнов с ромеями перестала быть сугубо политическим предприятием, а получила статус нового Крестового похода[449].

Конфликты крестоносцев с турками и твердый отказ Комнина помогать пилигримам привели к тому, что Иерусалимский король Балдуин напрямую обвинил Византийского царя в тайном сговоре с Фатимидами, о чем и поведал в своем письме в 1102 г. епископу Манассии, отправлявшемуся в Рим. Он же переправил через него папе ту переписку с Фатимидами, о которой говорилось выше.

Напрасно император пытался объяснить папскому легату, что былые договоренности носили промежуточный характер и ничем не отличались содержательно от тех соглашений, которые вожди пилигримов заключали с египтянами в Антиохии – все было напрасно. Папа Пасхалий II, ненавидевший византийцев и тем паче Алексея Комнина, пришел в ярость (повидимому, довольно искусственную), торжественно обвинив византийцев в измене Церкви.

Как справедливо полагают, действия папы стали переломным моментом в истории Крестовых походов. Политика норманнов, на которую «купился» понтифик, направленная на то, чтобы лишить Византийскую империю ее мощи, стала, по сути, официальной идеологией крестоносцев. Так, интересы франкских правителей вышли на первый план, отодвинув в сторону интересы всего христианского мира[450].

Правда, вскоре понтифик понял свою ошибку: назвав восточных христиан схизматиками, он тем самым отнес их всех к разряду еретиков. Разумеется, в таких условиях никакие мирные отношения между крестоносцами и Константинополем становились невозможными. Апостолик тут же дал разрешение на поставление Антиохийским патриархом этнического грека, хотя и подчиненного Апостольской кафедре, направил легата для подписания соглашения с Комнином, но было поздно: византийцы ничего не забыли из этой истории[451].

Тем временем в отсутствие Боэмунда Танкред показал себя неплохим правителем. Всю свою энергию он направил на то, чтобы приумножить земли дяди и укрепить их. Под его командованием антиохийские норманны захватили Баниас и Большой Гибеллум, на верхнем берегу Оронто – Апамею, на Востоке и Северовостоке множество мелких крепостей, дойдя до Евфрата. Весной 1105 г., наняв солдат за деньги, принудительно изъятые у антиохийских купцов, Танкред направился против Ридвана Алеппского и 20 апреля встретился с врагом, желая взять реванш за недавнее поражение дяди. Это была великолепная битва: атака тяжелой норманнской конницы в очередной раз разметала турок, эмир пытался спасти свою пехоту, но все было тщетно; победа христиан была полной[452].

Однако Танкред вскоре поссорился с армянами, которые ранее являлись надежнейшими союзниками Боэмунда. А вслед за этим резко испортил отношения и с братьями по вере. Обеспечив независимость Эдессы от турок, Танкред, статус которого не поднимался выше звания регента Антиохийского княжества, всерьез задумался о своем будущем. Герой 1го Крестового похода, удачливый воитель и опытный правитель, он в случае возвращения Боэмунда опять становился «никем». А потому публично заявил свои права на Эдессу, которая все еще принадлежала Балдуину I.

Разумеется, король воспринял эти претензии крайне негативно. И вот два ветерана крестоносного движения встретились на поле боя у ТельБашира, и – о, ужас Римской церкви! – в рядах Балдуина значилось 7 тысяч турок из Мосула, ставших союзниками правителя Иерусалима. Лишь благодаря активному вмешательству Антиохийского патриарха Бернара это противостояние удалось локализовать. Война на время прекратилась, но ненависть продолжала клокотать в сердцах обоих вождей.

Это было не что иное, как настоящая «гражданская война» между пилигримами (!). Выискивая повсюду личную выгоду и легко забывая об общих интересах, даже не желая того, крестоносцы начали воевать друг с другом, объединяясь для достижения своих целей с турками и арабами. Лишь в минуту крайней опасности вожди крестоносцев забывали обиды и объединялись, да и то ненадолго. В результате в 1110 г. изза их споров едва не пала Эдесса – оплот крестоносного движения, то же повторилось в 1111 г. Пример Танкреда был не одинок: Раймунд Тулузский, уставший от норманнов, также пригласил месопотамских эмиров на войну с Танкредом[453].

Говоря о пилигримах, мы невольно забыли главного героя нашего повествования, жизнь которого была далека от спокойствия.

Как и раньше, императора более всего донимали норманны, вождь которых Боэмунд, собравший необходимые войска, вновь мечтал взять реванш у Комнина и направился в Фессалию. Получив об этом известия, император назначил Исаака Контостефана дукой флота и отправил в Диррахий. Доверие к столичной аристократии у него не было, и, желая стимулировать дуку, он предупредил Исаака, что в случае неудачи прикажет выколоть ему глаза. Однако Контостефан явно оказался ниже уровня предъявляемых ему требований и едва не потерпел поражение от Боэмунда.

Делать нечего – престарелый Алексей I Комнин, страдавший болезнью ног и мучимый боевыми ранами, сам повел в сентябре 1105 г. армию навстречу норманнам в Фессалию. Верная подруга императрица Ирина сопровождала мужа, ухаживая за ним, оберегая его сон и покой. Надо сказать, действовал царь очень умело, предугадывая планы врага и навязывая ему свою стратегию. В битве при Диррахе Боэмунд потерпел сокрушительное поражение от византийцев и хотя еще некоторое время сопротивлялся, был вынужден сдаться и признать себя осенью 1108 г. ленником императора, обязуясь помогать тому во всех войнах против врагов Византии.

Помимо этого, норманн пообещал передать василевсу все земли, которые будут отобраны у турок, предоставил Византийскому царю право назначать патриарха Антиохии, получив взамен письменный список городов и земель, какие император уступал ему в собственность. Опустив свою руку на Святое Копье и другие христианские святыни, лежащие на столе, норманн произнес: «Я никоим образом не преступлю данной Вам клятвы, не откажусь от обещаний и не буду замышлять ничего недружественного – ни я сам, ни все те, кто находится в моей власти и входят в состав моего воинства»[454].

Это был пик политического и военного успеха императора Алексея Комнина. Самый грозный его враг покорно прибыл для подписания мирного договора на берег реки Деволь, где в присутствии войска принес ленную присягу василевсу. Более того, он обещал, что если его племянник Танкред начнет войну с Византией, он сам встанет в ряды войска императора – редкий позор и унижение[455].

Как легко догадаться, данное событие стало закатом политической карьеры Боэмунда. Он умер в 1111 г. в Апулии, сведя на нет все успехи своей бурной жизни и не играя в последние годы никакой активной и значимой роли[456].

Однако, как можно было легко догадаться, вовсе не собирался следовать клятвам своего покойного дяди. Пришлось опять собирать войско для похода на Антиохию, который не состоялся по вполне объяснимым причинам – турки внезапно возобновили нападения на малоазиатские владения Византии. Тем не менее царь продолжал формировать выгодную для себя политическую карту, вступая в дипломатические переговоры с врагами, которых пытался сделать друзьями своего государства.

В апреле 1111 г. был заключен мирный договор с пизанцами, который подписал куропалат Василий Месимерий. В соответствии с ним итальянцы получали некоторые торговые привилегии, но зато должны были оставить грабежи и возместить ущерб, причиненный их действиями византийцам[457].

В это же время пришло известие об образовании еще одного государства крестоносцев на Востоке, с которым император поспешил наладить взаимоотношения. Как уже говорилось выше, Раймунд Тулузский, обещавший не возвращаться из Крестового похода домой, долгое время никак не мог найти себе надежного пристанища. Наконец, в 1102 г. он с помощью генуэзского флота захватил крепость Тортоса, а через 2 года – порт Джумбаил. На холме, за стенами Триполи, он возвел новый город, названный им Гора Пилигрима, обеспечив контроль над окружающими землями. Впрочем, сам Триполи, осажденный его войсками, остался ему неподвластен: граф умер 28 февраля 1105 г., так и не сумев его захватить.

Племянник покойного Гийом Жодан (1105—1108) продолжил осаду Триполи и заявил права на имущество своего дяди. Но в 1109 г. сюда же прибыл сын и наследник Раймунда граф Бертран Тулузский (1108—1112), чьи права на Триполи выглядели более весомо. Гийом срочно обратился за помощью к Танкреду, и тот, конечно, охотно пошел ему навстречу. В ответ Бертран нашел союзника в лице Иерусалимского короля, и Балдуин I обратился к другим рыцарям Востока с просьбой помочь графу захватить Триполи и отстоять свои владения от любых притязаний.

В 1109 г. Триполи наконец пал и по мирному договору между родственниками Бертран получил вожделенный город, Гору Пилигрима и Джубаил, а Гийом – Тортосу и Акру. Так оформилось графство Триполи, которое стало новой вотчиной графов Тулузы[458].

Наконец, благодаря настойчивости, дипломатическому таланту и авторитету Комнина и некоторым другими обстоятельствам внезапно потеплели отношения с Римом, папа которого Пасхалий II срочно искал посредников в Италии для переговоров с императором, которого совсем недавно проклинал. Ему в тот момент очень были нужны союзники в очередном противостоянии с Гогенштауфенами, поскольку король Генрих V, забыв о прежних договоренностях, потребовал признать за ним право инвеституры епископов, ссылаясь на права своих предшественников. На это не без сарказма Пасхалий II ответил, что если без совета императора Церковь стоять не может, то смерть Христа была напрасной. Разумеется, такой ответ годился лишь для войны[459].

В поисках союзников апостолик 1 мая 1107 г. повстречался с Французским королем Филиппом I и его сыном принцем Людовиком VI (1108—1137), будущим государем Франции. Те продемонстрировали папе свое почтение, но, видимо, никакой реальной помощи ему не оказали, ограничившись общими рассуждениями.

23 мая 1107 г. папа торжественно провел Собор в Труа, названный на Западе «Вселенским», но Генрих V не оставил мыслей наказать понтифика за строптивость и в августе 1110 г. уже стоял с 30тысячной армией у стен Рима. Пасхалий II поспешил заключить с германцем мирный договор и на радостях 13 мая 1111 г. совершил праздничную мессу. Но когда служба завершилась, толпа германцев ворвалась в алтарь и арестовала понтифика. Он и несколько ближайших его кардиналов были помещены под домашний арест в городке ЧивитаКастелано. В довершение всего Генрих V заставил Пасхалия II короновать себя императорской короной. Но тут вмешался Французский король, собравший епископов Галльской церкви, которые предали анафеме Германского самодержца. Это возымело свое действие, и в октябре 1111 г. папа был уже в Латеране[460].

В таких условиях помощь Константинополя была для папы совсем не лишней, что он прекрасно понимал и сам. И Комнин откликнулся на его просьбу. В январе 1112 г. василевс отправил послание, в котором сожалел о пленении апостолика и предлагал вручить императорскую корону единой Священной Римской империи себе и своему сыну Иоанну Комнину (!).

Алексей I Комнин искренне полагал, что после анафематствования и смерти императора Генриха IV (коронацию Генриха V он игнорировал, как совершенную понтификом под угрозой), сам собой может разрешиться и стародавний вопрос о двух центрах политической власти. Если папа согласится венчать Иоанна императором единой Священной Римской империи, писал Алексей I, он готов подчиниться Апостольскому престолу как первенствующему в Кафолической Церкви. Надломленный германским пленом, Пасхалий II отозвался доброжелательно на инициативу Византийского царя и даже направил в Константинополь посольство из 600 человек, которое должно было начать переговоры по этому важнейшему вопросу[461].

В конце 1112 г. Пасхалий II вновь отправил послание Византийскому императору, в котором, нисколько не отказываясь от былых предварительных договоренностей, предложил вначале прояснить отношения между обеими Церквами. И тут же, словно забыв о прежних уверениях дружбы, начал яростную атаку на Константинопольского епископа, обвинив того в присвоении административных и судебных полномочий. Византийский архиерей, писал папа императору, ранее состоял в подчинении Риму (?), а теперь отказывается принимать папских легатов. Просто поразительно, насколько Пасхалий II не понимал (или не желал понимать) состояние дел в Константинопольской церкви, если толкал василевса на прямую фронду с патриархом. Разумеется, папе быстро ответили в том духе, что власть царя над Церковью не настолько велика, чтобы он мог заставить патриарха повиноваться изначально незаконным приказам.

Эти шаги, хотя и вели в тупик, тем не менее показывали, что ни Запад, ни Восток не считают свои отношения настолько разорванными, чтобы называть друг друга «схизматиками». Продолжая линию на объединение, в конце 1113 г. в Константинополь прибыл архиепископ Миланский Петри Хризолан, которого греческие собратья пригласили принять участие в Соборе, где дебатировался вопрос об опресноках и Святом Духе. К несчастью, добрые пожелания сторон так и остались нереализованными, и никто не признал правоты противника. Более того, в ответ на доводы Миланского архиерея сразу несколько видных византийских богословов взялись за перо, чтобы опровергнуть латинские доводы об опресноках и Filioque.

Сам император Алексей Комнин старательно избегал споров, хотя систематически изучал богословскую литературу и даже частенько предлагал тому или иному экзегету письменно разобрать доводы каждой из сторон. Одним из таковых был Евфимий Зигабен (?—1118), в произведении которого «Panoplia Dogmatica» содержатся опровержения на опресноки, но в разделе, посвященном обрядовым ошибкам… армян (!); о латинянах не говорится ни слова! Вопрос о Filioque в этом произведении вообще не рассматривался. Увы, диспуты прошли, сочинения остались непрочитанными, но инициатива императора воссоединить обе Церкви, к сожалению, закончилась ничем. Вне зависимости от того, понимали это император Алексей I и Пасхалий II или нет, но Восток и Запад являлись уже двумя различными цивилизациями[462].

Однако и Рим ничего не выиграл вследствие этой «дипломатической пустоты». Папа Пасхалий II еще умудрялся блюсти честь Апостольского престола, но его преемник Геласий II (1118—1119) занимал свой пост всего полтора года, постоянно пребывая в смертельной опасности. Буквально на следующий день после избрания его захватил в плен Ченчи Франджипани – глава одного из самых могущественных семейств Вечного города, собственноручно избил понтифика (!) и заключил в тюрьму.

Благодаря префекту Рима апостолика вскоре освободили, но у того имелся еще более страшный враг – император Генрих V. Едва узнав о том, что новый папа взошел на престол без его ведома, он в гневе бросился в Италию, чтобы восстановить свои права. Понтифику пришлось бежать в родной город Гаэту, а германец поставил вместо него в Риме Григория VIII (1118—1121), которого в свою очередь Геласий анафематствовал вместе с Генрихом V. В июле 1118 г. Геласий вернулся в Рим, разделенный между ним и антипапой, и начал служить в соборе СантаПрасседа, где на него вновь напали и избили. Морально сломленный папа вместе с шестью верными ему кардиналами покинул Рим и отправился в Клюни, где и скончался 29 января 1119 г.[463]

Вернемся, впрочем, к другим событиям. В 111 г. скончался Боэмунд, а в 1112 г. умер Танкред. Но, несмотря на смерть своих главных вождей, норманны все еще серьезно угрожали безопасности Византийской империи. Тем более что в скором времени их вчерашние соперники внезапно на время стали союзниками. Увы, ни Комнин, ни сам Балдуин и предположить не могли, что из этой затеи выйдет нечто совершенно противоположное.

Началось все в 1112 г., когда Иерусалимский король Балдуин решил связать себя брачными узами с вдовой Рожера Отвиля, племянника Роберта Гвискара, Аделаидой Савойской (1072—1118). Вечно нуждаясь в средствах и военной помощи, Балдуин не смог пренебречь норманнами Сицилии. Аделаида согласилась, но поставила условие: если от их союза с Балдуином не будет детей, то ее сын от первого брака Рожер (1098—1154), граф Сицилии, получит корону Иерусалимского короля. Балдуин согласился, и в 1113 г. Аделаида отправилась в Священный город.

Была сыграна пышная свадьба – за счет средств «невесты», кстати сказать, но тут внезапно выяснилось, что Римский папа не одобряет этого брака, поскольку Балдуин формально еще не был разведен со своей второй супругой, армянкой Ардой, и Иерусалимский (латинский) патриарх Арнульф категорически отказывается венчать Аделаиду королевой. Все закончилось тем, что разоренная ветреным мужем, оскорбленная в общественном мнении и морально сломленная Аделаида была вынуждена вернуться в 1117 г. на Сицилию.

Но юный граф Рожер, которому предстоит вскоре стать первым Сицилийским королем, не забыл унижения и вовсе не считал свои права на Иерусалимский престол обесцененными. Вскоре он затеет активную борьбу за новую корону и войдет в жесточайшее противостояние не только с западными государями и папой, но и с Константинополем. Наступала пора новых вселенских противостояний[464].

…Уходили в лучший мир старые исторические персонажи, рождались новые, возникали новые и рушились прежние политические союзы – жизнь неуклонно брала свое. В 1118 г. ввиду малолетства Боэмунда II (1107—1130) – сына покойного Боэмунда Тарентского, Иерусалимский король сам принял регентство над Антиохией. И тогда Рожер де Принчипато, племянник покойного Боэмунда, решил основать собственное королевство. Его взор уже давно манил эмират Алеппо, где за смертью не очень удачливого Ридвана власть захватил узурпатор Бад радДин Лулу (1113—1117). В момент отчаяния тот обратился к своей последней надежде – Мардинскому эмиру Ильгази I (1107—1122), который отправил ему 40 тысяч конных туркмен.

Умелый и опытный полководец, он не стал ждать, когда противник приготовится к битве, а 27 июня 1119 г. у местечка Белат, что располагался к юговостоку от Алеппо, застиг войско Рожера врасплох и полностью его развеял. Затем Ильгази, объединившись с Тугтегином, отбил у крестоносцев Атариб и Сардану. Положение Антиохийского княжества, куда направились два эмира, сразу стало крайне тревожным. Спас город новый король Иерусалимского королевства Балдуин II (1118—1131), сумевший в битве под Данитом сокрушить турецкую армию[465].

Следует сказать, что вновь созданное Иерусалимское королевство явило миру в некоторых отношениях совершенно неожиданное зрелище. В связи с тем, что враг угрожал пилигримам отовсюду и ежедневно, феодальное право достигло невиданной для Европы отчетливости и законченности. Разумеется, ни при каких обстоятельствах вассалы не могли теперь ограничивать свои обязанности перед сеньорами 40 днями войны, как это повелось издавна у них на родине. С первых дней вассал был обязан исполнить свой долг в любой момент и отвечал всем своим имуществом за возможные инциденты.

Да, вассальная связь достигла своей высшей формы, зато, с другой стороны, и корольсюзерен становился всего лишь «первым среди равных» на Высшем совета, сформированном при нем. Как следствие, у вдовствующих королев возникло почти не признаваемое на Западе право на корону после смерти супруга и выбор себе нового спутника жизни. Данные обстоятельства, как мы увидим вскоре, сыграют решающую роль в некоторых последующих событиях[466].

Вторым фактором, имевшим далеко идущие последствия, стало создание в Леванте новых профессиональных организаций, совершенно незнакомых Западной Европе, – рыцарских монашеских орденов. После захвата Иерусалима Палестина кишела разбойниками и грабителями всех национальностей – как мусульман, так и христиан, представлявших весьма серьезную угрозу для паломников и мирных жителей. По счастью, благородство в те седые века не являлось уделом избранных лиц, а нормой жизни рыцарей. И уже в 1118 г. сеньор замка Мартиньи, что в Бургундии, некто Гуго де Пейн (1070—1136) вместе с семерыми товарищами из Северной Франции вызвался стать добровольным защиником паломников около Аскалона. Они дали Иерусалимскому патриарху Арнульфу (1112—1118) обеты целомудрия, скромности и послушания и в скором времени снискали заслуженное уважение. Король Балдуин I передаст им крыло королевского дворца – мечеть АльАкса, где ранее располагался храм Соломона. Именно они стали первыми рыцарями храмовниками или тамплиерами, названными так по месту своей резиденции.

Они были не одиноки. Еще в 1100 г. некий брат Жирар (1100—1120) был избран магистром госпиталя Святого Иоанна Милостивого, который располагался в Иерусалиме еще до Крестового похода. В скором времени он изменил устав организации, члены которой также приняли на себя добровольные обязанности охраны паломников. Буквально в считаные годы после этого были созданы и другие ордена: канониковпремонстрантов, картезианцев, гранмонтинцев, тиронцев, а также общины Савиньи и Фонтевро.

Дисциплина и условия служения здесь были весьма суровые и жесткие. Рыцарям полагалось мало говорить, и нередко они использовали жесты в общении друг с другом. За исключением ночного дежурства, им предписывалось ежедневно посещать утренние мессы, читать псалмы и молитвы. Религиозные службы перемежались с регулярными военными упражнениями. Братьярыцари ели попарно, следя за тем, чтобы его товарищ не истощил себя постом. К каждой трапезе подавали вино и мясо, поскольку военная службы не могла быть доверена в руки слабосильных защитников Креста. Само собой, всякие забавы, включая охоту, отменялись. А магистры орденов одновременно с этим являлись и настоятелями рыцарской общины.

Так впервые в истории христианства солдаты начали вести монашеский образ жизни. Постепенно наиболее массовыми и известными в Святой земле стали по праву считать ордена тамплиеров и госпитальеров. Именно Раймонд де Пюи (1120—1160), великолепный организатор, ставший после смерти Жирара новым Великим магистром госпитальеров, снискал благоволение многих Римских понтификов, по существу выведших монаховрыцарей изпод власти местных епископов.

Жизнь новых рыцарей Палестины была существенно отлична от существования их собратьев в Европе. Хотя бы по практике частого причастия, которая на Западе была уже забыта. Скромные и жертвенные – мусульмане почти не брали их в плен, а если и захватывали, то, как правило, для публичных и мучительных казней – они бились отчаянно, и многие из них сложили головы за свою веру. Так, за два столетия почти 20 тысяч рыцарейхрамовиков были убиты на полях сражений.

Помимо указанных выше рыцарских организаций, в Утремере (в переводе с французского «земля за морем» – так называли всю совокупность государств крестоносцев, созданную в Леванте) существовали Орден святого Лазаря (основан в 1098 г.), куда входили пилигримы, пораженные проказой. А также Орден Монтегаудио, основанный в 1172 г. испанцем графом Родриго Альваресом. Однако испанцам было довольно затруднительно набирать новых волонтеров, и к 1187 г. он влился в состав Ордена тамплиеров.

Следует ли говорить, что в самое ближайшее время рыцарские ордена стали объектами поклонения и заботы всей христианской Европы?![467] Но их особый статус предполагал изначально, что они не имеют никакого отношения к системе вассалитета, созданной в Иерусалимском королевстве. Иными словами, не являются вассалами короля. С ними мы, конечно же, столкнемся не раз в самое ближайшее время.

Последние годы своей жизни Комнин был вынужден вести ежегодные, хотя по большей части успешные, войны с сельджуками, восстановив свою власть в богатых приморских землях от Смирны до Атталии. На этом поприще его первым помощником стал Евмафий Филокал, назначенный дукой Атталии. Отстроив разоренный и пустующий город, Филокал заселил его охотниками и добровольцами и вскоре создал настоящую крепость, ставшую на пути туроксельджуков. Евмафий нанес туркам поражение у Лампе и прошел до Филадельфии, чем возбудил гнев Маликшаха (1110—1116), султана Иконии, брата погибшего в 1107 г. при переправе через реку Хабур Кылыч Арслана.

Как следствие, в 1111 г. начались широкомасштабные военные действия, и к 1113 г. византийцы вынудили турок просить мира. Но на отдых Алексею Комнину времени не оставалось: узнав о новых нападениях турок на Востоке, он в 1115 г. возобновил войну, заставив сельджуков очистить область Дорилеи, а также вернуть города Аморий и Филомилий[468].

В этом же году возникла еще одна проблема, с которой императору придется разбираться несколько лет. Внезапно прошел слух, будто на Руси появился в действительности давно уже погибший сын императора Романа IV Лев Диоген. Это был очередной самозванец, прикрывавшийся именем блистательного императора. Но если с первым проходимцем в 1094 г. удалось справиться быстро, то сейчас ситуация осложнилась неожиданными обстоятельствами.

Дело заключалось в том, что Киевский князь св. Владимир Мономах (1053—1125), мать которого Мономахиня (1035—1067) приходилась близкой родственницей или даже внебрачной дочерью царю Константину IX Мономаху, немедленно признал самозванца и даже выдал за него свою дочь Марию. Князь собрал войска и в 1116 г. пошел войной против Византийской империи, требуя признать права самозванца. Ему удалось овладеть многими дунайскими городами, но в Доростоле Лжедиогена прикончили два наемных убийцы, направленные, без всякого сомнения, Алексеем Комнином. После этого василевс смог выбить соперника с Дуная и отвоевать Доростол. Однако Мономаха, что называется, «понесло». Видимо, у могущественного Киевского князя возникли уже собственные планы, поскольку в 1119 г. он организовал новый поход, но уже под эгидой защиты прав сына самозванца, которого звали Василий.

Понимая, что такая война крайне невыгодна Империи, император Алексей Комнин пошел на невиданные уступки. Он наделил св. Владимира Мономаха титулом «царь», вручил тому скипетр, державу, а также царский венец, названный «шапкой Мономаха». В обмен князь св. Владимир отказался от дунайских завоеваний и отвел свои войска.

Лето 1116 г. ознаменовалось очередной попыткой турок во главе с Румским (Иконийским) султаном Маликшахом опустошить Малую Азию. К несчастью, в это время болезнь ног особенно донимала царя, и Алексей I искренне сожалел, что не может возглавить войско в новом походе. Как только боль чуть утихла, василевс тут же сел верхом на коня и направил армию к Кивоту, а оттуда на Лопадий. Он немного опоздал – турки узнали о приближении Византийского императора и спешно бежали, умертвив многих пленных ромеев.

Спустившись на равнину, где располагался всего 3 дня назад турецкий лагерь, царь поскорбел над телами своих подданных и приказал конному отряду преследовать врага. В результате турки были наголову разбиты, оставшиеся пленные – возвращены домой, а василевс еще три месяца простоял с войском для обеспечения безопасности тех мест. Затем он снялся и вернулся в Константинополь, попутно захватив город Аэр.

Но не успел царь дойти до столицы, как его догнал посланник с известием о новом нападении турок. Тут же царь во главе своей конной гвардии помчался к Никее, но еще до его прихода полководец Михаил Стипиот дал сельджукам сражение и победил. Однако через несколько дней к Никее прибыло другое турецкое войско, еще более многочисленное, чем первое. Не мешкая, царь расположил свою армию у города Сантавариса, а также выделил сильные отряды под командованием Стипиота и Камицы, которых откомандировал в направлении Амореи. В течение лета и осени 1116 г. византийская армия неоднократно наносила туркам тяжелые удары и наголову разбила их в генеральном сражении.

А через год, после летнего лунного затмения 1117 г., принесшего невиданное для Палестины северное сияние, которое все сочли предзнаменованием грядущих великих перемен, один за другим сошли в могилу практически все активные персонажи предыдущей истории. 21 января 1118 г. в Риме скончался папа Пасхалий II, 16 апреля почила в Бозе на Сицилии королева Аделаида, вслед за ней Иерусалимский патриарх Арнульф, которого сменил Жермон (1119—1128). 5 апреля того же года в Иране отошел в иной мир султан Мухаммед, 6 августа в Багдаде не стало халифа Мустазхира, и 2 апреля отошел ко Господу Иерусалимский король Балдуин I. Вслед за ними пришел черед и императора Алексея I Комнина…

Что можно сказать, оценивая труды нашего героя? На протяжении нескольких десятилетий Алексей Комнин неизменно проявлял себя как великий государственный деятель, дипломат и полководец. Против Роберта Гвискара он заставил воевать Венецию, против Чахи – турок, печенегов поборол с помощью половцев, крестоносцев использовал против турок, а турок – против латинян. Попутно с этим он выпестовал собственную армию, где помимо наемников во множестве появились национальные отряды. Если в начале его царствования Византия не имела никакого флота, то в значительной степени победа в противостоянии с норманнами была обусловлена прекрасными кораблями, построенными Комнином. Император не только упрочил положение внутри государства, но и существенно раздвинул его границы, почти вернув его в исходное состояние, каким оно было при великом Василии II. Нет никаких сомнений, что императора Алексея I Комнина по праву следует назвать национальным героем Византии[469].

Глава 7. Император и три женщины. Анна и Иоанн Комнины. Смерть Алексея I

Ликвидировав все угрозы Византии, император, казалось, мог почивать на лаврах, вкушая плоды многих блестящих побед. Однако помимо внешних угроз государству, которые ему приходилось постоянно преодолевать, в его собственном доме завелась измена. Пользуясь отсутствием Алексея I Комнина в столице, семья Анемадов решила в 1105 г. организовать новый заговор с целью убийства императора и захвата царской власти.

К ним присоединились такие знатные аристократы, как семьи Антиохиев, Эксказинов, Дук, а также Никита Кастамонит, Куртикий и Георгий Василаки. Из членов синклита заговорщиков поддерживал Иоанн Соломон, которого и прочили будущим Византийским императором. По счастью, «избранник судьбы» оказался чрезмерно болтлив, и Комнину вскоре стало известно о грядущих событиях. Соломона доставили в царский шатер, где севастократор Исаак Комнин предложил изменнику добровольно рассказать все о заговоре в обмен на жизнь. Вскоре все заговорщики были арестованы и сосланы, а их имущество конфисковано[470].

В то чрезвычайно насыщенное событиями время предавали самые близкие друзья, а непримиримые враги могли стать союзниками, что подтвердили, в частности, события в Трапезунде. После того как дука Трапезунда Феодор Гавр погиб, император направил туда своего верного полководца Григория Таронита, который смог отразить все атаки турок и попутно вел переговоры о выкупе Боэмунда из турецкого плена.

В 1103 г. полководец вернулся в Константинополь, но лишь затем, чтобы, убедив василевса в необходимости своего пребывания в Трапезунде, вернуться туда с новыми полномочиями и… создать собственное царство. Подавить мятеж удалось лишь в 1106 г., причем это было поручено двоюродному брату узурпатора Иоанну Тарониту. Григорий оказался в плену, был доставлен в Константинополь, где его обрили налысо и поместили в темницу. Там неугомонный полководец ежедневно осыпбл своих врагов проклятиями, пугал стражников мрачными предсказаниями и пророчествами, за что, между прочим, срок его содержания в тюрьме был продлен. Но затем Таронит внезапно раскаялся, получил прощение от императора и был даже возвращен во дворец, где занимал должность протовестиария[471].

Заговоры – еще полбеды, внутри самой императорской семьи возникли серьезные проблемы, омрачая последние годы жизни Алексея I. Как известно, от брака с царицей Ириной Комнин имел трех сыновей и четырех дочерей – Иоанна, Андроника, Исаака, Анну, Марию, Евдокию и Феодору. Но ни для кого не являлось секретом, что любимцами царя являлись старшая дочь Анна и сын Иоанна. Анна не случайно получила великолепное образование и была помолвлена с Константином Дукой, со временем, согласно договору между Марией Аланской и Алексеем Комнином, должным стать новым Византийским императором.

Уже с первых дней появления девочки на свет в 1083 г. у всех создалось впечатление о наличии какойто особой духовной связи между ней и царственным отцом. О рождении Анны сохранился рассказ, будто ее мать в отсутствие мужа почувствовала начало родовых схваток, но, перекрестив живот, сказала: «Подожди, милое дитя, пока не вернется твой отец». И действительно, дочь родилась через 3 дня, когда василевс вернулся из похода в столицу. Уже девочкой Анна росла в царских покоях, и ее лоб украшала диадема. Она с младых ногтей знала, что ей уготован высший жребий, и с полным сознанием своего долга готовилась стать императрицей[472].

Любовь к дочери никогда не иссякала в душе царя. Первое время, он, верный своему слову, разделял власть в государстве с Константином Дукой. Но когда в 1087 г. у Алексея I Комнина родился Иоанн, право Константина и Анны на царство было поставлено под сомнение. Царь посчитал, что не вправе дробить власть, а потому приказал Марии сменить царский пурпур на черный цвет вдовы, хотя сам Константин до самой смерти оставался любимцем василевса и статуса своего не утратил.

Еще более двух лет император не решался открыто менять устоявшуюся формулу власти. Лишь в 1090 г. он объявил трехлетнего Иоанна наследником престола и разрешил ребенку носить пурпурную обувь. Этим обстоятельством, к слову, и было вызвано участие Марии Аланской в первом заговоре против Алексея I, о котором шла речь ранее. Правда, бывшая царица отделалась легко: ей оставили все имущество и доходы с него, хотя и окончательно вычеркнули из политики[473].

Беда для юной царской дочери усугубилась тем, что ее любимый избранник, о котором Анна не могла говорить без слез восхищения до самой своей смерти, неожиданно умер в 1094 г. Делать нечего – Анну выдали в 1097 г. замуж за аристократа Никифора Вриенния, которого она, судя по всему, не любила. Это был тяжелейший удар для честолюбивой женщиныученой, остро ощущавшей свое нравственное и интеллектуальное превосходство над братом, которого откровенно возненавидела.

Вскоре и довольно неожиданно для себя царь встретил серьезное сопротивление со стороны близких ему людей. Смерть любимого человека не убила в Анне Комнин стремления стать царицей, и она активно продвигала идею наделить царским саном своего мужа, кесаря Никифора Вриенния. Императорская семья разделилась – на стороне Анны оказался брат Андроник, другой брат, Исаак, всецело поддерживал Иоанна. Главное – за Анну активно боролись два любящих и властных сердца – императрица Ирина и бабушка, Анна Далассина, всегда имевшая на сына огромное влияние.

Всегда, но только не теперь. Со временем мать, властная женщина, слишком плотно опекавшая царственного сына, стала стеснять василевса. «Положение ее было таково, – писала Анна Комнин, – что он обладал только внешними признаками власти, она – самой властью. Она издавала законы, распоряжалась и управляла всем, а он лишь утверждал ее письменные и устные распоряжения. Он был для нее инструментом власти, а не самим властителем»[474].

Согласимся – такое положение дел могло считаться приемлемым в периоды частых отлучек императора на театр военных действий, но не в мирные дни. Поэтому царь, тяготившийся раздвоением власти, мягко, но настойчиво начал ограничивать мать в управлении делами Византийского государства. Как и следовало ожидать, попытки бабушки замолвить слово за внучку и ее мужа ни к чему не привели. А вскоре Далассина умерла, и проблема, казалось, разрешилась сама собой.

Но внезапно супруга царя, тихая и незаметная Ирина, попыталась навязать ему свою волю в самом главном вопросе. Императрица настолько глубоко любила свою дочь Анну, что ради нее готова была принести в жертву даже сына. Благочестивая женщина, она получила широкое признание в столице и в народе. Ее стараниями был возведен женский монастырь Богородицы Благодатной в западной части Константинополя, куда позднее удалилась, приняв постриг, дочь Ирины и Алексея Евдокия, разочарованная в замужестве после неудачного брака. Рядом с монастырем императрица приготовила покои для себя, желая найти перед смертью упокоение в небольшом дворце[475]. Как следствие народной любви и обнаружившейся привязанности к себе мужа, императрица рассчитывала добиться того, чтобы не Иоанн, а ее дочь, прекрасная Анна, стала наследницей семейства Дук и семейства Комнинов.

Но, несмотря на все старания царственных женщин, император никак не соглашался венчать соимператором Никифора Вриенния, чем вызвал новый взрыв ненависти к Иоанну. Ирина прилюдно называла сына изнеженным, безрассудным и легкомысленным человеком, постоянно противопоставляя ему светлый, с ее точки зрения, образ любимой дочери. Дошло до того, что царь был вынужден брать в походы императрицу Ирину, опасаясь, что в его отсутствие она может организовать вместе с дочерью заговор против сына Иоанна. Как видим, не только вследствие нежной привязанности император не желал оставлять царицу в одиночестве в Константинополе, но и по прагматичным соображениям – иногда любовь и честолюбивые идеи создают удивительные комбинации.

Однажды, выслушав в очередной раз стенания императрицы о «неблагодарном» сыне, царь не выдержал и воскликнул: «Неужели ты не перестанешь советовать мне того, что благоприятно твоей дочери, стараясь нарушить похвальный порядок, как будто ты сошла с ума? Кто из всех прежних Римских императоров, имея сына, способного царствовать, пренебрег им и предпочел ему зятя? Надо мной стали бы смеяться все римляне и меня сочли бы за сумасшедшего, если бы я, получив царство не путем законным, но кровью родных и средствами, несогласными с христианскими постановлениями, при назначении преемника отверг своего родного сына и принял к себе македонянина Вриенния»[476].

Впрочем, верный себе, император не давал окончательного ответа, не желая расстраивать жену и дочь. На все вопросы он уклончиво ответствовал, что имя преемника должно быть обсуждено более обстоятельно и в спокойной обстановке, когда прекратятся бесконечные войны. Так продолжалось до самой кончины императора, которая была близко.

В начале 1118 г., находясь на ипподроме во время игр, царь внезапно почувствовал слабость. Его на руках срочно отнесли в Манганский дворец, и возле постели умирающего Алексея начались настоящие политические баталии. Царица Ирина делала все возможное, чтобы вымолить царство для Анны Комнин, но император оставался непреклонным. Не добившись желаемого, она воскликнула в сердцах: «И при жизни ты отличался всяческим коварством, одно говоря, другое держа на уме. И ныне, при смерти, ты придерживаешься тех же обычаев, каким был верен при жизни!»

Несмотря на все хитрости и упорство императрицы, 15 августа 1118 г. Алексей I пригласил к себе сына Иоанна для последнего разговора. Пройдя к отцу, тот с его согласия снял с пальца Алексея Комнина перстень с изображением императорской печати и получил последние наставления. Выйдя из отцовской опочивальни с братом Исааком, придворными и оруженосцами, Иоанн поспешил к Большому царскому дворцу, и толпы константинопольцев, встречавшиеся им по пути, провозглашали юношу Римским царем Иоанном II Комнином.

Разгневанная Ирина попыталась в последний раз изменить ход событий. Она потребовала от сына прибыть к ней и запретила (!) ему именовать себя василевсом – тот, конечно, не послушался. Тогда она призвала Никифора Вриенния и пообещала тому содействие в присвоении царской власти, если зять тотчас выступит против Иоанна Комнина. Но Вриенний сильно отличался в части решимости и решительности от тещи и жены, а потому Ирину ждал лепет отказа.

Ворвавшись после этого в комнату, где лежал Алексей Комнин, императрица вновь осыпала мужа бранью и рассказала, чтоде Иоанн еще при его жизни объявил себя василевсом. Царица надеялась, что возмущенный император переменит свое решение. Но и эта заготовка не сработала. Алексей I ничего не ответил жене, и лишь без слов поднял к потолку свои руки. Что он имел в виду – неизвестно. Возможно, царь хотел упрекнуть супругу за то, что в ту минуту, когда он кается перед Ангелами, она домогает его земными вопросами. Не менее вероятно, что отец от радости за сына поднял руки к небу. Он благодарил Бога за то, что Господь внял его мольбам и отдал Римское царство Иоанну.

Между тем Иоанн Комнин прибыл к Большому царскому дворцу, где его на входе попыталась остановить стража. В ответ он достал перстень отца, прошел с друзьями и немногими преданными ему воинами внутрь, а затем приказал запереть ворота и никого не пускать.

В ночь с 15 на 16 августа 1118 г. доблестный герой Византии, ее спаситель, неутомимый труженик и великий воин, император Алексей I Комнин скончался и был похоронен в монастыре Спаса, где уже давно приготовил себе могилу[477]. Иоанн вполне обоснованно опасался вооруженной попытки сестры и зятя отобрать царскую власть – и не безосновательно. Угроза его жизни была столь вероятна, что после кончины отца Иоанн не решился пойти с последним прощанием к телу и не смог проводить императора в последний путь.

После смерти мужа, испытав крушение своих надежд, Ирина отправилась в приготовленные ей царские покои у монастыря Богородицы Благочестивой. Здесь она приютила дочь Анны Комнин Ирину, рано овдовевшую в результате несчастного случая, много общалась с монахами, изучала богословскую литературу, принимала посетителей и просителей. Для своего монастыря она лично написала строгий Типикон («Устав») и сама же следила за его соблюдением.

После смерти дочери Евдокии в 1120 г. Ирина возглавила обитель, завещав Анне и внучке нести расходы по его содержанию, передавая монастырь по наследству. Желая уберечь монастырское имущество от реквизиции или продажи, Ирина запретила сделки с ним. Позднее, испытав жесточайшее разочарование от жизни и потеряв мужа, к матери в монастырь переберется и сама Анна Комнин. Скончалась императрица Ирина в 1123 г.[478] А ее честолюбивая дочь умерла в 1148 г.

VI. Император Иоанн II Комнин (1118—1143)

Глава 1. «Семейный заговор». Войны на Западе

Римский василевс Иоанн II Комнин родился 13 сентября 1087 г. и уже в возрасте 3 лет был венчан отцом на царство как соимператор. Вместе с Алексеем I он участвовал в многочисленных военных походах и перенимал искусство управления Римским государством. В 1104 г. по настоянию отца Иоанн Комнин женился на дочери Венгерского короля Ласло I Святого (1077—1095) Пирошки («Красная девица», повенгерски). Оставшись без отца (ее мать Аделаида Швабская умерла еще раньше), Пирошка попала под опеку нового Венгерского самодержца Кальмана (или Коломана) I Книжника (1095—1116), а затем, несмотря на свой протест (глубоко верующая девушка хотела принять монашеский постриг), была выдана замуж, чтобы укрепить дипломатические отношения между двумя державами. После замужества Пирошка была наречена Ириной. Впоследствии она будет канонизирована Восточной церковью как святая Ирина.

Эта благочестивейшая царственная чета заслуживает многих добрых слов. Даже современник, один из наиболее безжалостных критиков царей, с благоговением писал об Иоанне II Комнине: «Это был человек, который и царством управлял прекрасно, и жил богоугодно, и по нравственности не был ни распутен, ни невоздержан, и в дарах и издержках любил великолепие, как об этом говорят частые раздачи золота константинопольским жителям».

Как заботливый и взыскательный отец, император чрезвычайно внимательно следил за соблюдением благопристойного поведения и вида своих домашних, обращая внимание даже на такие мелочи, как стрижка и состояние обуви. Он настоятельно требовал, чтобы и внутренними качествами, и внешним видом его дети соответствовали царскому сану, а потому ни в чем не давал им поблажек.

При нем из дворца улетучилось пустословие, роскошь в еде и одежде. Сам царь являл собой прекрасный образец строгости и воздержания, скромности и доброты. Очень редко его можно было увидеть хмурым или суровым. Открытый и приветливый, привыкший довольствоваться малым, любящий хорошую шутку, остроумный, он был любим византийцами. Достаточно сказать, что за все свое долгое царствование Иоанн II не казнил ни одного человека (!) и никого не ослепил[479].

А жена, тихая и благочестивая св. Ирина, далекая от политики, была занята исключительно воспитанием детей и благотворительностью. Все средства, которые полагались ей из государственной казны или дарил супруг, она раздавала нищим, нисколько не заботясь о наследстве для дочерей. Ни один человек не уходил от царицы обделенный ее лаской, советом или подарком. Вместе с мужем св. Ирина основала на собственные средства монастырь Спаса Вседержителя. Императрица также активно патронировала венгерских паломников, отправлявшихся в Святую землю. Супруги были счастливы в браке и имели восьмерых детей. В 1106 г. у них родились близнецы Алексей и Мария, в 1108 г. – Андроник, в 1110 г. – Анна, в 1115 г. – Исаак, в 1116 г. – Феодора, в 1118 г. – Мануил, в 1119 г. – Евдокия[480].

Однако начало царствования нового василевса было отнюдь не безоблачным. В ночь, когда умер Алексей I Комнин, мать Иоанна Комнина Ирина отправила гонцов к сыну с требованием прибыть для выноса тела отца. Но император Иоанн II благоразумно не послушался матери – он обоснованно полагал, что его жизни угрожает опасность, и решил пересидеть в Большом царском дворце. Лишь через несколько дней, когда все успокоилось, император открыл двери во дворец всем желающим и начал править самодержавно Византийским государством[481].

По прошествии небольшого времени царь произвел некоторые перестановки в высших кругах сановников. Своему любимому брату Исааку император даровал титул севастократор и приблизил к себе. Он многократно делил с ним трапезу и просил совета по самым сложным вопросам. Упрочили свое положение двоюродный брат царя паракимомен («постельничий») Иоанн Комнин, протовестиарий (начальник императорской гардеробной) Григорий Таронит и секретологофет (глава государственного казначейства) Григорий Каматир. Но, как ни странно, больше всех власти и доверия получил безродный турок Иоанн Аксух, некогда мальчиком взятый в плен в Никее и подаренный юному Иоанну Комнину. Став товарищем царевича, он делил с ним весь его досуг. Теперь же Иоанн был почтен титулом великого доместика (главнокомандующего) и получил в управление все вооруженные силы Византийского государства. Несмотря на сомнительное происхождение, этот человек – открытый, благочестивый и великодушный, снискал большое уважение в народе и при дворе.

Хотя внешнее положение Византии все еще оставалось тревожным, Иоанн II Комнин был вынужден заниматься не столько военными делами, сколько безопасностью царского престола. Не успокоившаяся Анна Комнин решила в очередной раз вырвать власть, так упорно не дающуюся ей, из рук брата. Подговорив группу родственников и придворных, зимой 1118/19 г. она устроила заговор с целью убийства императора и передачи верховной власти своему мужу кесарю Никифору Вриеннию. К удивлению Анны, ее мать императрица Ирина категорически отказалась участвовать в заговоре, произнеся мудрую фразу: «Надобно искать царя, когда его нет, и не трогать его с места, когда он есть». Тем не менее честолюбивая женщина не послушалась совета матери.

Все было организовано на высшем уровне, и заговорщики, имевшие доступ к царю в любое время, договорились убить василевса ночью во время сна, когда Иоанн II будет отдыхать в Филопатийском цирке. Они подкупили охрану и ожидали приезда Никифора Вриенния, который тотчас после убийства самодержца должен был быть провозглашен императором. Каково же было их изумление, когда выяснилось, что «василевс» забыл о договоренностях и… проспал заговор. Анна Комнин была вне себя от ярости: в гневе она проклинала злую судьбу, сделавшую ее женщиной, а Никифора – мужчиной, сквернословила и оскорбляла мужа последними словами, но все было тщетно.

Наутро о несостоявшемся убийстве стало известно самому царю, без труда определившему перечень заговорщиков, из которых, впрочем, никто не пострадал – только имущество их было конфисковано. Более того, император оставил за Никифором Вриеннием его титул, а на следующий день после заговора отпраздновал во дворце свадьбы двух сыновей Анны Комнин. Что же касается конфискованного имущества, то вскоре оно было возвращено незадачливым заговорщикам обратно. Царь вначале решил передать эти средства своим соратникам, но Иоанн Аксух убедил императора пожалеть сестру Анну, а вслед за ней и остальных преступников[482].

Естественно, политическая карьера, выражаясь современным языком, 36летней Анны Комнин была на этом завершена, и морально сломленная сестра царя уже окончательно отошла от дел. Нет, неистребимое честолюбие все еще бурлило в ней, но уже в форме воспоминаний о несбывшихся надеждах. В 1136 г. умер ее муж, а после смерти царственного брата Анна оказалась вообще позабытой своим племянникомимператором, для которого являлась реликтом отжившей эпохи. Перебравшись в монастырь, основанный ее матерью, Анна Комнин нашла утешение в сочинительстве, и именно благодаря написанной ею «Алексиаде» нам известны многие подробности царствования Алексея I Комнина[483].

Враги подпирали, времени оставалось мало, и Иоанн II направил всю свою энергию на внутреннюю реорганизацию Византийского государства, которую начал, но не успел завершить его отец. Пытаясь отыскать источники для формирования и финансирования армии, он пошел на закрепление свободных крестьянпариков на землях крупных аристократов, прониаров, по принципу «крепостного права». За счет этого аристократы, которым выделялись обширные земельные угодья, становились обязанными по примеру западных дворян служить Византийскому императору. Собственно говоря, весь смысл пронии и заключался в праве прониара на подати с крестьян, обеспечивших его финансовые возможности для такого рода службы[484].

Эта форма землевладения не влекла за собой бесправия рядового земледельца, зато отношения между византийскими аристократами и императором выстроились на более надежной и органичной основе. Как ни мало популярны в народе были эти меры, но они способствовали резкому увеличению численности армии, развитию сельского хозяйства и ремесленничества[485].

Иоанн II еще завершал внутреннюю реорганизацию, а на Востоке его уже ожидали старые враги Византии. Турки, решившие в связи со сменой императора «забыть» о договоре, заключенном с Алексеем I Комнином, напали на византийские владения во Фригии. Однако василевс продумал прекрасный стратегический план наступления на Восток с целью возврата бывших имперских владений. Используя то обстоятельство, что силы сельджуков отвлечены на крестоносцев, он начал наступление в Малой Азии, надеясь закрепиться там надолго и всерьез. Этот план основывался на точном расчете политической ситуации.

К тому времени Иконийский султан, до сих пор распространявший власть на многих местных властителей и эмиров, утратил свое прежнее значение. От него откололось множество самостоятельных турецких государств, самым крупным из них являлось княжество с центром в Мелитене. Наследники покойного султана Маликшаха Масуд I (1116—1156) и его брат Арап, завладевший Мелитеной, вступили между собой в междоусобную войну, чем значительно облегчали задачи царя обезопасить области Византии от набегов сарацин[486].

Чтобы последующие военные хитросплетения были более ясны, поясним, что императора Иоанна II Комнина в первую очередь волновал вопрос консолидации турецких сил в Сирии, поскольку это таило в себе серьезную угрозу для Византии. Поэтому василевс, с одной стороны, предпринимал активные действия, чтобы поссорить между собой представителей различных тюркских династий, не дав самому сильному из них на тот момент времени объединить под своим началом соотечественников. С другой, желал в ходе этой борьбы вернуть захваченные ранее турками византийские земли. И, наконец, ставил перед собой цель обеспечить выполнение крестоносцами вассальных клятв перед ним, как своим сеньором.

Выступив весной 1119 г. в поход, он нанес туркам несколько поражений и захватил Лаодикею Фригийскую – его первым помощником в ходе осады стал Иоанн Аксух. Одновременно с этим, нейтрализуя врага, он натравил на Данишмендидов мелких турецких князей, а затем и эмира Тогрула Арслана, чтобы тот не смог помочь султану Иконии Масуду I. Сменив нескольких военачальников и укрепив границу, царь, используя каждую свободную минуту, тренировал свои полки, приведя их к степени высокой боеготовности. Оценив на месте направление главных ударов турок, он решился на довольно рискованное предприятие – взять город Созополь в Памфилии, имевший важное стратегическое значение.

Это было очень непростой задачей, т.к. Созополь находился в гористой местности и имел сильный гарнизон. Поэтому царь пошел на хитрость: по его приказу начальник византийской кавалерии Пактиарий начал систематически нападать на крепость, неизменно отходя, едва турки пытались его контратаковать. Наконец, в один из дней гарнизон слишком оторвался от Созополя и попал в ловушку. После того как почти все турки были перебиты на поле боя, византийская армия беспрепятственно заняла пустой город. Вслед за этим были освобождены от сельджуков многие восточные города, включая сильную крепость Иеракокорифитис («Ястребиная вершина») [487]. Этот поход произвел такое сильное впечатление на сарацин, что в течение нескольких лет они не осмеливались на широкомасштабные военные действия против Византии.

Летом 1121 г. на Востоке сформировался новый военный фронт – на севере, у подножия Кавказских гор, Грузинские цари из династии Багратидов распространили свою власть на те христианские народы, до которых еще не дотянулась рука турок. Царь св. Давид II Возобновитель (1089—1125), приняв страну в руинах, в скором времени сумел навести порядок в своих землях и разгромил в тяжелом сражении представителя династии Сельджукидов Тогрула. Желая взять реванш, тот объединился с единоверцами, но в августе 1121 г. грузины вновь разгромили объединенное войско Тогрула и Ильгази. Царь св. Давид вернул себе древнюю столицу – Тифлис, и отныне вся Северная Армения попала под его власть. Но и после смерти героического царя в 1125 г. турки не могли уменьшать опасность грузинской угрозы, поскольку преемники покойного были вполне ему под стать. Кроме того, грузины пребывали в союзнических отношениях с Византией, что давало им дополнительные шансы в кровавой борьбе[488].

Хотя сами грузины весьма осторожно относились к пилигримам, Иоанн Комнин, как и его отец, был решительным сторонником мира с Западом и постепенного восстановления межцерковного общения. И, надо сказать, его авторитет на Западе был чрезвычайно высок. В 1122 г. аббат Клюни св. Петр Благочестивый (1122—1157) написал василевсу письмо, в котором выражал ту мысль, что Римский император по своему предназначению поставлен наблюдать за всеми Церквами, а потому просит Комнина проявить свое императорское благоволение дому клюнийцев в Циветоте. И, казалось, мир действительно может воцариться в Кафолической Церкви. Тот же аббат св. Петр в письме Константинопольскому патриарху называл своего корреспондента «преподобным и великим наместником Бога в Константинополе», и вообще желал посетить столицу императоров – «христианский град, основанный Господом Иисусом Христом и императором Константином»[489].

Впрочем, нельзя отвергать и то предположение, что помимо высоких материй аббат действовал по поручению Рима, поскольку в те дни положение дел в Леванте оставалось далеко не блестящим, и без помощи Византии едва ли было возможно справиться с турками, окружавшими государства крестоносцев. В 1120 г. пилигримы на Соборе в Наблусе, что находился рядом со Святым городом, обсуждали варианты противодействия мусульманам и обратились с письмом к папе Каллисту II (1119—1124), в котором просили того объявить новый Крестовый поход.

На этот призыв откликнулись итальянцы, представившие пилигримам свои суда, при помощи которых латиняне захватили в 1124 г. богатый город Тир. Правда, взамен венецианцы получили поистине царские привилегии, не идущие ни в какое сравнение со средствами, потраченными ими на снаряжение флота. Еще одна попытка изменить рисунок стратегии была предпринята с помощью вновь прибывших на Восток западных рыцарей в 1129 г. королем Балдуином II, когда тот попытался захватить Дамаск. Но эта кампания оказалась неудачной[490].

Время передышки Иоанн II Комнин использовал для нормализации жизни в Империи – любая война чрезвычайно тягостна для населения и выбивает государство из привычного образа жизни. Но в 1122 г. ему пришлось вновь отправляться в поход, поскольку разбитые князем св. Владимиром Мономахом печенеги в большом количестве перешли через Дунай и начали грабить Фракию. Император срочно собрал армию, а попутно, желая выиграть время, направил к печенегам послов с предложением мира. Как обычно, византийские дипломаты оказались на высоте положения – они вели сложную игру с вождями различных печенежских родов, внеся в стан врагов разномыслие. Одни печенеги высказались за немедленный мир с византийцами, восприняв его как благо, другие ханы были готовы обсуждать его условия. Но главное – степняки обманулись, решив, что византийцы не боеспособны, а потому их нечего опасаться. И когда в одну из ночей император во главе своей армии напал на их становища, печенеги были изумлены.

Все же это был очень сильный и многочисленный враг, а потому битва сложилась тяжелая и затяжная. Придя в себя, степные разбойники соорудили круг из повозок, откуда их конные части остро контратаковали византийцев. Царь все время сражался в первых рядах, был ранен стрелой в ногу, но неизменно направлялся туда, где возникала самая горячая схватка. Когда же византийские солдаты уже устали, а враг перешел в контрнаступление, император встал на колени перед иконой Богородицы и воззвал к Ней с горячей молитвой. После этого во главе своих гвардейцев, набранных из англов и саксов, царь бросился на печенежские повозки и прорвал вражеский строй[491].

Теперь участь сражения была решена – печенеги бежали, а византийцы преследовали их, убивая тысячами. Враг был разгромлен совершенно, и византийцам удалось захватить в плен невероятное множество степняков. Это была грандиознейшая победа – равная той, которую в 1091 г. одержал Алексей I Комнин[492].

Некоторые из пленных печенегов были проданы в рабство, другие, приняв Православие, поступили на византийскую службу, третьих принудительно переселили в дальние провинции, заставив принять оседлый образ жизни. В благодарность Спасителю за дарованную Им победу василевс отслужил молебен и приказал установить новый, «печенежский» праздник[493].

Только покончили с этим врагом, как в 1124 г. западные области Византийской империи вновь попали под новый удар – на этот раз сербов. Скорый на подъем, царь немедленно выступил в поход и нанес сербам тяжелое поражение, захватив большую добычу и множество пленных. Примечательно, что захваченные его солдатами сербы были переселены в Никомидию, где их наделили землей. Небольшая часть мужчин, выразивших соответствующее желание, была принята в состав византийских полков.

Но множество застарелых проблем так и оставалось нерешенным. Понимая, что национальная торговля обречена на забвение, пока венецианцы имеют преимущества перед византийцами, император еще в 1118 г. предупредил недавних союзников, что не намерен пролонгировать старое соглашение, заключенное в 1082 г. его отцом. Для тех это стало громом среди ясного неба – венецианцы не только не думали над тем, что срок действия их привилегий истек, но рассчитывали на еще бульшие преференции. Решив наказать Константинополь за «коварство», в апреле 1122 г. они направили свой флот из 71 военного корабля и многочисленных мелких судов на остров Корфу. Началась война.

Однако на дворе был уже не 1082 г., да и сам Иоанн II Комнин никак не походил на труса. Он разместил на острове сильный византийский гарнизон, и, потратив 6 месяцев на осаду, венецианцы были вынуждены с позором уйти. Вместо Корфу они решили удовольствоваться завоеваниями торговых прав на Востоке, куда их горячо звали крестоносцы – особенно после того, как Иерусалимский король Балдуин II попал в плен к мусульманам. Все же мстительные венецианцы весной 1123 г. по дороге заглянули на острова Лесбос, Родос, Хиос и Кипр и разграбили их[494].

Надо сказать, случайное пленение Иерусалимского короля – в бурю он во главе небольшого отряда наткнулся на армию эмира Алеппо – вызвало соответствующую реакцию среди пилигримов. Как говорят, более 50 рыцарей, переодевшись монахами, внезапным штурмом овладели замком, где содержался в неволе Балдуин II, и решили удерживать крепость до подхода главных сил. Однако помощь пришла слищком поздно: турки сумели сломить сопротивление героического гарнизона, вторично пленить короля, после чего переправили его в более надежную тюрьму, из которой убежать уже было невозможно. Впрочем, вскоре случайная стрела отняла жизнь у эмира Алеппо, и Балдуин II обрел свободу – только для того, чтобы с горечью убедиться, как в его отсутствие королевство все более и более слабеет.

В конце концов его обменяли на нескольких заложников, среди которых оказалась юная дочь короля принцесса Иоветта (1120—1178), а также обещание выплатить турецкому эмиру Тимурташу, которому после некоторых операций был передан пленный государь, 80 тысяч золотых монет, а также вернуть города Атариб, Зердан, Азаз, КафрТаб и Джаср. Более того, Балдуин II обещал после освобождения помочь своему бывшему тюремщику в войне против бедуинов Дубаи ибн Салака.

Получив свободу, король тотчас же отправился в Иерусалим и уже летом 1125 г. вступил в войну с альБурзуком, к которому были переданы заложники, и дал ему сражение. Это была поистине эпическая битва, в которой крестоносцы одержали решительную победу. Благодаря захваченным трофеям король сумел собрать необходимые средства для выкупа дочери и остальных заложников. Замечательно, что, покрывая недостающие средства, рыцари, участвующие в этой битве, отказались от части своей добычи, чтобы король смог собрать необходимую сумму денег и освободить принцессу[495].

Немного забежим вперед, чтобы кратко коснуться судьбы этой удивительной девочки. В отличие от своих сестер Иоветта не смогла найти себе подходящую пару, а потому приняла постриг в монастыре Святой Анны в Иерусалиме. В 1143 г. она получила в дар от Храма Гроба Господня деревню Вифания, где по ее приказу был построен монастырь Святого Лазаря и его сестер Марфы и Марии, к которому приписали Иерихон со всеми окрестными фруктовыми садами и крестьянскими хозяйствами. Для проформы первой игуменьей монастыря назначили некую весьма престарелую монахиню, но та буквально через несколько месяцев отдала Богу душу. После этого настоятельницей избрали 24летнюю Иоветту, которая на протяжении всей своей последующей жизни занимала весьма высокое положение в жизни государств пилигримов и пользовалась высоким всеобщим уважением[496].

Наконец, в 1131 г. Балдуин II – деятельный, героический, довольно компетентный, благочестивый, но хронически невезучий король отдал Богу душу, не имея наследников по мужской линии[497]. Перед смертью, наступившей 21 августа, он принял сан каноника Храма Гроба Господня, а затем простился с родными и близкими. Весь Иерусалим горько оплакивал смерть этого выдающегося человека, которого, несмотря на неудачи, все успели полюбить.

По прошествии 3 лет венецианцы, успешно воевавшие на Востоке, разгромившие африканских арабов и спасшие крестоносцев в Иерусалиме от неминуемой гибели, вновь дали о себе знать. Благодаря своему мощному флоту и неисчерпаемым финансовым ресурсам они нанесли сильное поражение венграм в Далмации в 1125 г., а вслед за этим ромеям в Кефалонии. Византийская держава не могла воевать сразу на всех фронтах, а потому, горько сожалея об этом вынужденном поступке, василевс вернул венецианцам те торговые льготы, какие им дал в 1082 г. император Алексей I Комнин. По крайней мере, о большем просить венецианцы уже не осмелились.

Как обычно, когда политические интересы и субъективные обстоятельства не нарушали мир Церквей, Рим и Константинополь естественно тянулись друг к другу. В 1124 и 1126 гг. император и понтифик обменялись посольствами, имевшими целью разведать обстановку и возможность примирения. Примечательно, что обе стороны старательно избегали богословских споров, повидимому, опасаясь, что изза них переговоры могут сорваться. Правда, развитию этих мирных инициатив вскоре помешала очередная война, занявшая все мысли василевса[498].

В 1124 г. погиб отчим Тогрула Арслана Артукид Балак и эмир Данишмендидов Гази II (1104—1134) захватил Мелитену. Вслед за этим он отвоевал у Византии Анкиру, Кастумуни и Гагру, продвинувшись в Пафлагонии до самого Черного моря. Опасаясь, что после победы над Боэмундом II турок будет претендовать на Антиохию, император предпринял в 1125 г. поход в Пафлагонию. Благодаря тонкой дипломатии Иоанна II Комнина Гази II не получил помощи от наследников Румского султана. Тем более что между ними завязалась очередная распря за власть. Спасаясь от брата, Масуд бежал в Константинополь, где провел 4 года. Затем он перебрался к своему тестю Гази II и вернул себе трон. И уже его брат Арап скрылся в столице Византии, где вскоре и умер[499].

В 1127 г. Византию ждало новое испытание – Венгерский король Иштван II (1116—1131) перешел с войском Дунай и разграбил города Сердику, Зевгмин и Браничев. Поводом к войне послужило бегство в Константинополь его ослепленного дяди Альмоша, брата бывшего короля Кальмана I Книжника. Естественно, св. Ирина приютила родственника, и Иштван II, сославшись на то, что жители Браничева якобы нападают на его подданных, расторг мирный договор. На самом деле ни для кого не являлось секретом, что венгры активно ищут выхода к побережью, для чего готовы объединиться с сербами.

Нападение свершилось слишком неожиданно, а потому император не смог сразу же дать отпор врагам. Не желая рисковать, василевс отправился в Филиппополь, наладил линию обороны и только летом 1128 г., собрав войска и флот на Дунае, решил дать венграм сражение. Переправившись с войском через Дунай, он разбил врага в нескольких битвах, вернул Зевмин и даже овладел частью венгерской земли – плодородной равниной между реками Дунаем и Савой.

Оставив гарнизон в Браничеве под командованием полководца Куртикия, царь вернулся в Константинополь, чем тут же воспользовались венгры. Она напали на город и после короткой, но яростной схватки овладели им. Нет сомнения в том, что караульная служба была поставлена в Браничеве из рук вон плохо, да и во время боя часть византийского войска сдалась в плен или искала спасения в бегстве. И тогда василевс продемонстрировал, что воинская дисциплина для него – не метафизическая категория. Хотя лично Куртикий сражался мужественно, император осудил полководца за измену и приказал высечь его в назидание всем остальным солдатам и командирам.

Вслед за этим произошло новое нападение сербов на крепость Рас, которую византийцы сдали. Участь командующего гарнизоном Критопла также оказалась незавидной – за трусость и неумение организовать войска император приказал переодеть его в женское платье и, посадив на осла, возить целый день по Константинополю. После этого, несмотря на болезнь, василевс лично возглавил армию и направился на венгров и сербов. В ходе этой кампании успех не достался ни одной из сторон, но враги, взволнованные византийской мощью, заключили с Империей мирный договор, причем на более выгодных, чем ранее, для ромеев условиях[500].

А вскоре вновь стала актуальной никогда и не исчезавшая норманнская угроза. Только теперь во главе воинственных захватчиков стоял не герцог Апулии, а уже Сицилийский король Рожер I Отвиль (1130—1154), которого в 1130 г. антипапа Анаклет II (1130—1138) венчал королевской короной. Это событие также не лишено интриги, поскольку рождение нового монарха Европы явилось следствием раздиравшей Рим схизмы. Законно избранного папу Иннокентия II (1130—1143) город не принял, и тот искал спасения и убежища у Французского короля Людовика VI Толстого (1108—1131). В сентябре 1130 г. в Этампе был срочно созван Собор галльских епископов, подтвердивших свою верность Иннокентию II. На этот раз солидарность с французами продемонстрировали и германцы, направившие к папе посольство с выражением преданности и верности[501].

В это время Западный император Лотарь II (1133—1137), избранный в 1125 г., после смерти Генриха V, королем Германии, вступил в жестокую борьбу с Фридрихом I Гогенштауфеном (1105—1147), герцогом Швабии, захватившим часть родовых владений покойного императора, поскольку его мать Агнесса (1072—1143) приходилась тому родной сестрой. За антипапу хлопотали жители Вечного города, чрезвычайно полюбившие его, за Иннокентия II – германские епископы.

В этой ситуации король выбрал сторону папы, надеясь на поддержку германского епископата. В 1132 г. король отправился в Рим, чтобы обеспечить права папы, но потерпел неудачу. Впрочем, видя рвение Лотаря II, Иннокентий II 4 июня 1133 г. венчал его главу императорской короной, после чего германец удалился к себе на родину, предварительно принеся папе клятву верности.

В свою очередь настроение германских архиереев также легко объяснимо: Иннокентию II симпатизировал главный лидер эпохи св. Бернар Клервоский (1091—1153). Высокий и худой, основатель знаменитого монастыря Клерво в Шампани, великий проповедник и аскет, он был духовным знаменем своего века. Как всегда, симпатии и антипатии определяли некоторые субъективные факторы. В первую очередь св. Бернар невзлюбил антипапу Анаклета за то, что тот был выходцем монастыря Клюни, который аскет открыто презирал. По мнению св. Бернара, затеяв доброе дело реформ, клюнийцы со временем предались разврату «мира сего», полюбив власть и роскошь. А, вовторых, Анаклет имел еврейские корни. Разгневанный св. Бернар даже написал королю германцев характерное письмо, в котором между прочим были следующие строки: «Мне не подобает призывать людей к битве, и все же я говорю Вам со всей ответственностью, что долг поборника Церкви – защитить ее от безумства схизматиков. Ибо является оскорблением для Христа, что отпрыск евреев занимает престол святого Петра».

Антипапе ничего не оставалось, как искать признания у тех, кому он был нужен – норманнов. И 27 сентября 1130 г. в Беневенто была подписана папская (вернее, антипапская) булла, согласно которой за Отвилями признавалось королевское достоинство и права на Сицилию, Апулию и Калабрию, а также на Неаполь и Капую. В обмен Рожер обязался выплачивать Анаклету ежегодную дань в размере 160 унций золота и принес антипапе вассальную присягу.

Коронация свершилась на Рождество 1130 г. папским легатом в Палермо. Как ни странно, это событие окончательно решило вопрос… не в пользу антипапы. Встревоженный Лотарь II немедленно признал папой Иннокентия II, и теперь Анаклета поддерживали лишь Рожер Сицилийский, герцог Аквитании Гильом X Святой (1127—1137) и далекий, а потому уже малоинтересный король Шотландии Давид I (1124—1153) [502].

Естественно, Иоанна II Комнина очень обеспокоили события в Сицилии: он помнил старые угрозы викингов и не сомневался о наличии у них планов по дальнейшему завоеванию Иллирии и других византийских территорий. В поисках союзников Комнин направил послов к Лотарю II. По дороге византийские послы остановились в Венеции, где выяснилось, что и для венецианцев укрепление Сицилии, сопряженное с постоянным пиратством норманнов, означает 40 тысяч золотых монет прямых убытков ежегодно. Византийцы и венецианцы решили соединить усилия и вместе направились к Лотарю II[503].

По счастью для византийцев, коронация Рожера I и поддержка им антипапы вызвали бурю эмоций на континенте, сразу восстановив против нового короля не только правителя германцев, но и почти половину европейских государей. Заволновались и Южноитальянские владения Отвилей, вследствие чего Рожеру I пришлось потратить много сил и средств, чтобы восстановить там свою власть. Более того, 24 июля 1132 г. возле города Ночере он потерпел тяжелое поражение от соединенных сил итальянских баронов. Это сильно уронило его престиж на полуострове, а ведь главный противник Лотарь II еще даже не вступил в войну[504].

Чем большую угрозу представлял Рожер в глазах своих противников, тем больше сближались между собой Константинополь с Римским епископом Иннокентием II и, как следствие, с Лотарем II. В 1136 г. королевский посланник епископ Ансельм посетил Константинополь, желая обсудить совместные действия против норманнов. Попутно на встрече с ним Иоанн II предложил латинскому епископу принять участие в богословском диспуте, где оппонентом Ансельму стал Никомидийский архиепископ Никита.

Как следует из письменного отчета Ансельма, диспут прошел в исключительно корректной и дружеской обстановке. Никомидийский архиепископ заявил, что византийцы готовы признать исхождение Святого Духа через Сына, но не от Сына. Никита также указал, что многие Римские папы издавна употребляли квасной хлеб, а не пресный для совершения Божественной Литургии. Он, солидаризируясь с соотечественниками, решительно отвергал идею о верховной власти Римского епископа в Церкви, хотя подчеркнуто уважительно отнесся к ней. И даже признал вину своего патриарха Михаила Керуллария в расколе 1054 г. Но в целом миссия Ансельма в этой части осталась безрезультативной, поскольку византийцы были готовы признать главенство Римского епископа в пентархии остальных патриархов, но никак не «князем священников».

В весьма почтительном послании латинскому епископу Никита так объяснил позицию восточного епископата: «Римская церковь из гордыни стала притязать на монархию, которой не подразумевает ее служение, и которая разделила епископов и Церкви Востока и Запада после разделения Империи. Можем ли мы признать ее декреты, принятые не только без совета с нами, но и без нашего ведома? Коль скоро Римский понтифик, сидя на горделивом троне своей славы, желает грозить нам и, так сказать, бросать нам указы с высоты, коль скоро он хочет судить нас и даже править нами и нашими церквами, причем не путем совета с нами, а как ему заблагорассудится, – можно ли тогда вообще говорить о братстве или хотя бы о родстве? Мы были бы рабами, а не сынами, а Римская церковь была бы не набожной матерью своих сынов, а властной и жестокосердной госпожой своих рабов. Истина Христова позволила нам родиться не в рабстве, но в свободе – в лоне материЦеркви. Прошу простить меня за то, что говорю подобное о Римской церкви, ибо я, как и ты, преклоняюсь перед ней. Однако я не могу вместе с тобой идти за ней куда угодно, и не считаю, что таковое вообще необходимо»[505].

Впрочем, отдельная неудача в переговорах между Римом и Константинополем еще не означала невозможности соединиться в случае общей угрозы. А она была чрезвычайно актуальной. Желая снести с престола Анаклета, Лотарь II в 1137 г. предпринял новый поход на Рим, который оборонял отряд норманнов Рожера Сицилийского. По счастью для норманна, император Лотарь II был уже стар – ему шел 63 год, и 4 декабря 1137 г. он скончался в бедной крестьянской лачужке в Тироле. А всего 2 месяца спустя умер и Анаклет. Судьба сама убирала врагов с его пути и устраняла причину для тревоги, хотя и не до конца…

Преемник Анаклета, принявший имя Виктор II (1138), понимая бесперспективность борьбы, почти немедленно снял с себя сан. Власть Иннокентия II была полностью восстановлена. Естественно, как мудрый политик, Рожер Сицилийский тут же признал власть папы, но тот по непостижимым причинам возобновил действие отлучения, наложенного ранее на норманна и его детей.

Одновременно с этим новым Германским королем, а затем и Западным императором был избран Конрад III Гогенштауфен (1138—1152), с которым Иоанн II Комнин также завязал тесные союзнические отношения. Поскольку усиление норманнов в Сицилии несло угрозу и византийцам, и германцам, оба правителя заключили мирный договор. И хотя война Конрада III с Рожером I так и не началась, сам факт этого союза стал сдерживающим фактором для норманнов, поспешивших завязать с Константинополем мирные переговоры[506].

Как ни странно, внакладе остался лишь… Римский папа. Желая примерно наказать Рожера, папа с армией направился на Юг, но 22 июля 1139 г. близ города Галуччо был разгромлен сицилийской армией. Сам папа, его свита и казна попали в плен (!). Делать нечего, Иннокентий II признал Рожера королем Сицилии, равно как и его права на все захваченные им земли. А затем отслужил торжественную мессу в храме, после чего уже свободным человеком вернулся в Рим[507].

Тем не менее, опасаясь новой коалиции против себя, Рожер I начал длительные переговоры с Константинополем, надеясь или исключить как минимум Византию из числа своих врагов, или вообще заключить с ней мирный договор. По обыкновению, Сицилийский король вел вариативную дипломатию, чтото обещая всем сразу, но всегда имея в виду исключительно собственные интересы. Когда Боэмунд II, князь Антиохии, погиб в сражении с Данишмендидами, Рожер I, как прямой родственник, в традициях Западной Европы предъявил свои претензии на город. А в Константинополь ушло посольство с предложением короля Сицилии женить одного из своих сыновей на Византийской принцессе.

Внешне выгода казалась сама собой очевидной: обе державы объединяют свои усилия, а территориальные притязания утрачивают остроту, поскольку в любом случае спорные земли остаются «в семье». Однако византийская дипломатия обладала таким громадным опытом, что легко разгадала тайные мысли норманна. Предложение Рожера Сицилийского не нашло особого расположения у византийцев ни при Иоанне II Комнине, ни после его смерти, хотя и прямого отказа он также не получил.

Нам же данная история интересна тем, что она наглядно демонстрирует, насколько изменилось внешнее положение и международный авторитет Византийской империи буквально за три десятилетия. Уже не Константинополь мечтал о мире с норманнами и судорожно принимал малейшую военную помощь на любых условиях, а могущественный Сицилийский король униженно предлагал различные варианты Византийскому царю, мечтая заручиться его расположением к себе.

Глава 2. «Немного я пробыл в царских чертогах…» Императорсолдат

Несмотря на героические усилия императоров Алексея I и Иоанна II Комнинов, положение византийцев на Востоке все еще оставалось неустойчивым. Еще более его осложнила измена, свившая гнездо в царской семье. В 1122 г. брат императора, севастократор Исаак, соблазнился мыслью о царском титуле и устроил неудачный заговор против василевса. Поняв, что впереди его ждет только суд и бесчестье, он спешно оставил столицу и перебрался к туркам. Там Исаак подговаривал султана Иконии собрать войска и напасть на Византийскую империю, легализовав поход своим правом на царский престол. По счастью, до братоубийства дело не дошло – турки, которые к тому времени уже успели ощутить на себе полководческий талант императора Иоанна II Комнина, не спешили предоставить мятежному севастократору солдат[508].

Зиму 1130/31 г. севастократор Исаак провел у Трапезундского дуки Гавра, а затем перебрался к правителю Армянской Киликии Левону I (1129—1140), причем его сын Иоанн женился на дочери Левона, а затем вновь отправился в Иконию. Повсюду Исаак разжигал ненависть к Византии, а попутно тайно сносился со своей партией в Константинополе, в которую входили многие знатные сановники. По счастью, из его затеи ничего не вышло, и власть Иоанна II Комнина попрежнему оставалась крепкой[509].

В эти годы мир Ислама переживал времена жесточайшего раздора, особенно кровавого в Месопотамии, Ираке и Иране. Султан Махмуд (1118—1131) умер в 1131 г. и оставил свои владения в Ираке и Южном Иране сыну Дауду. Однако султан Саджар Хорасанский (1118—1159), последний из Великих Cельджуков, распорядился передать их брату покойного Тугрилу Казвинскому, правителю Северного Ирана. После этого целый ряд лиц предъявил свои претензии на наследство, в том числе Масуд Фарсский, правитель Южного Ирана, и Сельджукшах Азербайджанский. Оставшись без поддержки, Дауд благоразумно покинул Багдад, за который немедленно схватились в схватке Тугрил и Масуд. С помощью Саджара столица Ирака была присоединена к владениям Тугрила, впрочем, ненадолго – в скором времени Сельджукшах с помощью халифа Абу Мансура аль Мустаршида (1118—1135) выгнал Тугрила из Багдада.

Масуд обратился за помощью к курдам, но при Тикрите потерпел жестокое поражение от войск халифа. Это событие встревожило Саджара, опасавшегося растущей мощи духовного вождя правоверных. А потому по его приказу курды в 1132 г. вновь напали на Багдад вместе с бедуинами Дюбаса, но и на этот раз победа досталась Абу Мансуру аль Мустаршиду, который, желая развить успех, в 1133 г. привел свою армию к Мосулу. Увы, на этот раз военное счастье изменило ему, и через 3 месяца он был вынужден отступить. Это стало началом конца – в 1135 г. в сражении при Даймарге армия халифа потерпела страшное поражение в борьбе за Ирак, и Абу Мансур аль Мустаршид был отправлен в изгнание в Азербайджан, где его убили два члена секты ассасинов. Следующие за ним халифы не были счастливее, а потому Масуд, укрепив свое положение, вместе с курдами мог начать войну с крестоносцами.

В Египте ситуация также была далека от спокойствия. Фатимидский халиф альХафиз (1130—1149), получивший единоличную власть после убийства своего брата, попытался в 1135 г. ограничить власть визиря, назначив на эту должность своего сына Хасана. Но тот, жестокий безумец, обезглавил в один день по вздорному обвинению 40 знатных аристократов (!), после чего в Египте начались беспорядки. Чтобы спасти себя, халиф отравил сына и выдал его труп мятежникам. Лишь после этого халиф смог приступить к подготовке к войне с «неверными», угрожавшей, разумеется, прямо или косвенно Византии[510].

Естественно, игнорировать потенциальные угрозы в адрес Византии император не мог. А потому в 1132 г. направился с войском к городу Кастамоне, близ современной Анкары, и без особого труда овладел им. Это была поистине великолепная победа, и по возвращении в Константинополь император организовал триумфальное шествие, проехал по улицам столицы на серебряной колеснице, которую приказал специально изготовить для этого случая. На нее поместили икону Богородицы и Приснодевы Марии, а сам василевс шел впереди, держа в руках крест. Шествие дошло до Храма Святой Софии, где был отслужен благодарственный молебен.

Ни царь, ни войско не успели даже снять доспехи, как поступили известия о нападении эмира Сиваса (района в Центральной Анатолии) Мухаммада II (1134—1142), сына Гази II Данишмендида, на Кастамону. Город был взят штурмом, а гарнизон уничтожен. Практически немедленно армия Византии двинулась на войну, однако месть не состоялась: еще в дороге император узнал, что скончалась его любимая супруга св. Ирина, и, заболев от этого известия, возвратился в столицу. Ему пришлось предать земле уже тело не царицы, а монахини: почувствовав приближение смерти, императрица приняла постриг под именем Ксения и тихо скончалась 13 августа 1134 г.

Едва уняв горе от потери любимого человека, царь вернулся к театру военных действий. Он узнал, что Мухаммад II находится во вражде с Иконийским султаном Масутом I, а потому тут же заключил с последним мирный договор и предложил объединить усилия. Но данный военный союз был непрочен и скоротечен: Мухаммад в свою очередь также направил послов к Масуту и убедил единоверца и соотечественника, что мир между ними надежнее, чем союзнические отношения с византийцами. В результате турки выступили единым фронтом, и императору пришлось по ходу событий менять стратегию всей военной кампании. Он ушел с войском в лагерь на реке Риндаке, но затем, перегруппировав силы, вновь перешел в наступление и нанес поражение туркам, захватив Кастамону обратно[511].

Более того, Иоанн II решил развить успех и захватить сильно укрепленный город Гангр в Пафлагонии. Осадив город, он долгое время осыпбл его стрелами и камнями из метательных орудий, пока наконец турки не сдались. Оставив в Гангре 2тысячный гарнизон, император возвратился в Константинополь. К сожалению, новое приобретение недолго оставалось в составе Византии: как только император с войском покинул территорию Пафлагонии, турки в большом количестве напали на город и после тяжелой осады овладели им[512].

Хотя территориальные завоевания оказались не очень долговечными, для всех заинтересованных лиц открылось, что уже не турки, а византийцы диктуют стратегию Восточной войны. Не византийцам, а сельджукам приходится отбиваться – с каждым годом делать это становилось все тяжелее и тяжелее.

В 1135 г. царь задумал развить успех. Теперь в поле его зрения попала Киликийская Армения (или Малая Армения), расширившая свои пределы за счет византийских земель, вступившая в союзнические отношения с крестоносцами и откровенно враждебная Константинополю. Мало того, что Левон помогал севастократору Исааку. А незадолго перед описываемыми событиями он, используя тяжелое положение Византии, попытался занять Селевкию.

Надо сказать, что переселение армян в Месопотамию началось уже в XI веке, чему, как ни странно, способствовало наступление туроксельджуков. На удивление быстро армяне ужились с турками и постепенно заняли многие области в Сирии, Киликии и Каппадокии – их вожди лишь номинально числились подданными Византийского императора. Кроме того, вследствие наступления крестоносцев часть армянских князей перешла под протекторат правителей вновь образованных вождями 1го Крестового похода латинских государств. Фактически Иоанну II Комнину пришлось заново покорять старые римские владения и усмирять новых врагов[513].

Второй стратегической целью наступления Византии император избрал Антиохию, где крестоносцы создали самостоятельное княжество. Поэтому его поход был вызван не только военными, но и политическими соображениями. Как уже отмечалось выше, после смерти в 1130 г. князя Антиохии Боэмунда II единственной наследницей стала малолетняя Констанция (1130—1163), его дочь, находившаяся под опекой своей матери, вдовы Алисы. Желая сохранить свое влияние в княжестве, Алиса обратилась с предложением в Константинополь женить одного из сыновей Византийского царя на Констанции, и, конечно, Иоанн II, желавший заполучить Антиохию обратно, поддержал данную инициативу. Но вмешался Иерусалимский король Фульк (1131—1143), открывший новую страницу крестоносного движения в Палестине.

Следует сказать несколько слов об этом далеко не ординарном человеке и правителе. Уже сам факт получения им королевского титула не лишен интриги. Поскольку у покойного Балдуина II не было наследников мужского пола, король, встретивший смерть, как и полагалось пилигриму, в монашеском одеянии, выбрал для своих трех дочерей мужей. Старшая из них, Мелизенда (1101—1161), рожденная от армянской жены покойного короля, и была выдана замуж весной 1129 г. за графа Анжу и Мена Фулька, которому исполнилось уже 40 лет – возраст по тем временам солидный.

Овдовев к этому времени, он уже бывал в качестве паломника в Иерусалиме и был знаком с Балдуином II. Его сын Жоффруа V Анжуйский (1113—1151) женился на Матильде (1102—1167), дочери Английского короля Генриха I (1100—1135). Как человека, приобщенного к высшим политическим элитам, кандидатуру Фулька поддерживали и папа Гонорий II (1124—1130), и Французский король Людовик VI (1108—1137). По праву мужа принцессы Мелизенды француз предъявил права на королевство, которые и были признаны за ним многими аристократами Святого города[514].

Многими, но не всеми, и уже вскоре против нового короля составился заговор, душой которого стал бывший граф Шампани Гуго Иоппе (1093—1125). Друг основателя ордена тамплиеров Гуго де Пейна, он незадолго до описываемых событий оставил родину, отрекся от титула и вступил в орден рыцарейхрамовников. В общем, это была весьма колоритная и авторитетная фигура. И хотя заговорщики не смогли достигнуть своей цели, неожиданно выяснилось, что у Фулька есть и могущественные враги.

Вторым из них стала вдовая Алиса Антиохийская, пожелавшая получить официальный титул правителя этого княжества. Ее естественными союзниками стали граф Понс Триполийский (1112—1137) и князь Жослен II Эдесский (1131—1159), сын Жослена I (1118—1131) и его жены Беатрис, дочери Армянского царя Констандина I (1095—1100), правителя Киликийской Армении. Причина их враждебного отношения к Иерусалимскому королю заключалась в том, что граф Эдессы получил свои земли не по праву ленной присяги Иерусалимскому королю, а как наследник отца, что шло вразрез с представлениями того времени. Разумеется, Жослен II мечтал создать собственную независимую династию с передачей власти по наследству, а не по желанию Иерусалимского короля, их сеньора. В свою очередь у графа Понса были собственные виды на Антиохию – он хотел расширить владения Триполийского княжества. Но Фульк быстро развеял их планы. В данном соперникам сражении он разбил армию графа Триполи, захватив того в плен, а затем привел правителя Эдессы к чуть запоздалой присяге[515].

А вслед за тем король Иерусалима неожиданно предложил руку Констанции графу Раймонду де Пуатье (1115—1149), сведя на нет предыдущие переговоры Алисы с Константинополем. Поскольку супруг ровно в три раза был старше своей жены, ни у кого не возникло сомнений относительно того, что брак носит политический характер и цель его предельно ясна: Фульк стремился усилить французскую линию на Востоке[516].

Нечего и говорить, что согласие честолюбивого графа Раймунда де Пуатье оскорбило Византийского императора, поскольку откровенно игнорировало его собственные права как сюзерена Антиохии. По крайней мере, сам василевс полагал, что связанные с ним ленной присягой правители латинских государств на Востоке не вправе решать столь значимые вопросы без его участия. И рейд к Антиохии должен был напомнить латинянам, кто является их сеньором[517]. Кроме того, втайне царь ставил перед собой еще более грандиозные задачи – восстановить византийское господство в долине Евфрата и политически подчинить Константинополю Иерусалимское королевство[518].

Хорошо продумав детали наступления, император выступил с армией в поход, который сложился очень удачно. Большое византийское войско без боя прошло через горные перевалы и овладело городом Тарсом. Не удовольствовавшись этим, Иоанн II после долгой осады и продолжительных боев против совместных войск турок и армян овладел такими важными и сильными крепостями, как Вака и Аназарб. Продолжая поход, василевс в 1137 г. прошел в Сирофиникию и возле города Пиза на реке Евфрат дал еще одно сражение сельджукам. Хотя битва сложилась очень тяжело и успех попеременно сопутствовал каждой из сторон, византийцам удалось нанести врагу поражение. Взяв после этого без труда Пизу, император передал ее во владение Эдесскому князю, подтвердившего свою ленную присягу[519].

Результаты кампании тем более обнадеживали, что благодаря разумной политике Византийского василевса многие турки, приняв Православие, перешли к нему на службу, чем значительно укрепили византийскую армию[520].

После короткого отдыха император направился к городу Ферепа, которым также овладел без большого труда. Продолжив движение, он остановился лагерем у Истрии, расположенной в Месопотамии. Разрушив в скором времени и этот город, царь направился к Сезеру, возле которого разыгрались многочисленные бои, не приносившие успеха ни одной из сторон. В короткие промежутки между боями

Иоанн II очень умело произвел реорганизацию армии, распределив все этнические группы по отдельным подразделениям.

Византийцев он собрал в греческие легионы, из печенегов создал отдельные конные полки, а турок из дружественных племен, в массе перешедших на римскую службу, распределил по отдельным подразделениям. Царь справедливо рассудил, что, борясь рука об руку, единоплеменники будут гораздо лучше держать строй и, придерживаясь знакомой им тактике ведения боя, дополнят друг друга в сражениях.

Участь Сезера была уже предрешена, и все ожидали ее падения со дня на день, когда поступили известия об осаде Эдессы турками. Получив в виде компенсации от осажденных богатые дары, император быстрым маршем направился к Антиохии, чтобы оттуда двинуться на помощь крестоносцам Эдессы. Решив эту задачу, Комнин вернулся к первоначальному плану и вскоре был уже у стен Антиохии.

Это не было праздничным шествием: турки активно атаковали византийский арьергард, предпочитая быстрые конные атаки открытому сражению, но и здесь обманулись. Ромеи не только отбили все их нападения, но и взяли в плен нескольких знатных турецких вельмож.

Вслед за этим началась осада Антиохии. В течение нескольких дней византийцы осадными орудиями бомбардировали стены города, и теперь сам Раймунд и его бароны с горечью осознали, сколь неверной была их политика последних месяцев. Де Пуатье отправил к василевсу послов, через которых соглашался признать царя своим сюзереном, если Комнин оставит его наместником города. Однако Иоанн II потребовал сдачи города безо всяких условий.

Тогда князь сказал, что должен посоветоваться с королем Иерусалима. Велико было его удивление, когда пришел ответ от Фулька. Король писал, что Антиохия по праву принадлежит Византийскому императору и что клятвы верности, данные Алексею I Комнину еще первыми крестоносцами, продолжают сохранять свою силу. После этого Раймунд сдался, и 29 августа 1137 г. жители столицы Сирии радостно приветствовали своих спасителей, а самому Комнину устроили настоящий триумф: постелили по улицам Антиохии шелковые покрывала и вместе с православным священством вышли встречать его к воротам.

Прибыв к императору, Раймунд принес вассальную присягу. Более того, состоялась договоренность, что если византийцы с помощью пилигримов захватят Алеппо и соседние города, Раймунд должен будет отдать императору Антиохию, а взамен получит новое княжество, куда войдут Алеппо, Шайзар, Хама и Хомс. Пока же он оставался наместником города.

Объяснение решения Комнина вполне разумно. Византийские императоры всегда старались оставаться здравыми реалистами.

Иоанн II прекрасно понимал, что выгонять франков из города неразумно и даже глупо. Гораздо выгоднее было держать Антиохию, как и другие малые суверенные государства пилигримов, в виде щита между Византией и турками, поскольку именно они в случае чего примут на себя первый удар[521].

Из Антиохии царь отправился в Киликию, а оттуда в Константинополь, нанеся по дороге турецким войскам еще несколько поражений и успешно выдержав все атаки сельджуков на свои полки[522]. Как говорят, завидев византийскую армию, князья из династии Рубенидов бежали в горы Тавра, трое князей укрылись у графа Эдессы Жослена, другие спрятались в крепости Вакха, которую византийцы взяли штурмом. После этого Иоанн Комнин вернулся на Киликийскую равнину, где его уже ждали послы от государя Мараша Балдуина, принесшего ему вассальную клятву и просившего помощи в войне с турками.

Тем временем ситуация на Востоке еще более усложнилась: василевсу пришлось столкнуться с Зенгидами – новой мощной династией, созданной атабегом Мосула и Халеба Имададдин Зенги (1127—1146), могучим вассалом Сельджукидов, родившимся в 1084 г. в семье видного турецкого военачальника АкСонкора, служившего атабегу Мосула Кербоге. Как гласит одна из легенд, его матерью являлась та самая несчастная маркграфиня Ида Австрийская, которая направилась в Крестовый поход вместе с графом Неверы, была пленена после разгрома крестоносного воинства и стала женойналожницей АкСонкора[523].

Атабек не забыл сына своего старого товарища, а потому взял над ним опеку, отправив в Мосул и предоставив удел для кормления. Позднее, когда юноше исполнилось 15 лет, он принял участие в одном из сражений. Когда чаша весов зависла в нейтральном положении, Кебурга обнял Зенги на глазах у всей армии и сказал своим рабамтелохранителям: «Перед вами сын вашего прежнего владыки, сражайтесь за него!» Как рассказывают, те, обступив юношу, с такой яростью бросились на врага, что смяли его.

Позднее одна легенда о Зенги и его храбрости рождалась вслед предыдущей. При осаде Тивериады, занятой крестоносцами, молодой воин возглавил контратаку и отбил нападение пилигримов на лагерь мусульман. Преследуя франков, он домчался до ворот города, но обнаружил, что остался в совершенном одиночестве – остальные воины Ислама не посмели следовать за ним. Тем не менее Зенги продолжал в одиночку биться с врагами, надеясь, что хоть ктонибудь поддержит его. А когда выяснилось, что подмоги ждать не приходится, Зенги с боем отступил в свой лагерь, не получив ни одной раны – настолько мастерски он владел оружием. За этот подвиг ему дали прозвище ашШами («Сириец»), а султан сельджуков наградил его первой самостоятельной командной должностью, сделав комендантом Басры и передав в правление удел Васит.

И уже вскоре «Сириец» оправдал доверие своего сеньора, сыграв решающую роль в битве турок с арабами у излучины Тигра и Евфрата 1 марта 1123 г. Хотя у арабов было 10 тысяч конников и 12 тысяч пехоты, а у турок – 8 тысяч кавалеристов и 5 тысяч пехоты, все решил умелый обходной маневр молодого полководца, предопределивший победу сельджуков.

Зенги рано познакомился с картинами гражданских войн, интриг, заговоров и убийств, закаливших и ужесточивших его характер. Ловкий, сильный, абсолютно безжалостный, красивый мужчина с коричневым цветом кожи от вечно знойного восточного солнца, он стал героем, чье имя не сходило с уст правоверных. Заручившись поддержкой султана Мухаммада II, он был назначен в 1127 г. атабегом Мосула, попутно став военным советником султана и двух его сыновей. Новый вождь турок, находившийся на передовой их борьбы с крестоносцами, с первых же шагов проявил осмотрительность и самостоятельность. У него были шпионы во всех столицах соседних государств, и даже при дворе султана, о чем тот, конечно, не подозревал. Посетителей, в первую очередь послов, он принимал доброжелательно, но всегда обкладывал плотной слежкой[524].

Очень долго в специальной литературе Зенги изображали как правителя, посвятившего свою жизнь войне с латинянами. В действительности же интерес атабека распространялся в первую очередь на Месопотамию, где находился центр суннитского Ислама и располагались богатейшие города своего времени – Дамаск, Багдад, Мосул. Зенги, конечно, воевал и с византийцами, и с пилигримами, но эти войны имели для него, скорее, значение пограничных конфликтов. А стратегическая задача заключалась в перенесении центра влияния с Алеппо на Юг, а также захват Дамаска. Там в это время правил Унур, некогда служивший мамлюком у Тугтегина[525].

Этот полководец, рожденный царствовать, не мог оставаться безучастным зрителем той эпохи, когда царства создавались и разрушались в одночасье. Рядом располагались слабеющие Аббасиды, в другой стороне – беспокойный Азербайджан, поделенный на множество эмиратов, во главе которых стояли воинственные курды. «К благу Ислама и к несчастию крестоносцев», как выразился один автор, походы Зенги проходили в непосредственной близости от владений пилигримов. А потому они были фактически обречены на несколько весьма тяжелых и обидных поражений от более сильного врага.

Совершенно неразборчивый в выборе средств, Зенги тем не менее стремился создать свое государство на началах права и справедливости. Дошло даже до того, что некий еврей осмелился принести жалобу на одного из самых известных офицеров войска Зенги, и тот, рассмотрев ее, удовлетворил. Зная о его силе и удачливости, жители маленьких городов сами нередко призывали Зенги на помощь, и тот никогда не пренебрегал такого рода «благотворительностью». В результате своего почти 20летнего правления Зенги подчинил себе всю Месопотамию, за исключением северной ее части, оставшейся в руках Ортокидов, и почти всю Сирию. Если чтото и мешало ему полностью овладеть искомыми областями, так это необходимость вести войны против курдов и Ортокидов[526].

В 1135 г. Зенги открыто заявил свои права на Дамаск, и лишь вмешательство самого Багдадского халифа альМустаршида (1118—1135) помешало ему взять город под свою руку. В 1137 г. Зенги повторил попытку, но на этот раз прибытие армии Иоанна Комнина не позволило ему взять город штурмом. Вернувшись в столицу, василевс предпринял меры по усилению армии, прекрасно понимая, что Зенги – не тот враг, с которым можно не считаться. Император оказался прав, и то, что впоследствии пути Комнина редко пересекались с дорогами Зенги, можно отнести к подаркам истории, которые периодически доставались Византии.

В столице императора ждала нечаянная радость: с повинной вернулись брат Исаак и племянник Иоанн. Не получив в свое время поддержки у сельджуков, они долго скитались, вели полубедное существование и, наконец, отдали себя на милость царя. Приняв Исаака, император тут же простил ему и племяннику все прошлые прегрешения, а также восстановил их прежний статус и состояние. Вместе с василевсом примирению братьев радовались и рядовые константинопольцы, наглядно увидевшие милость и великодушие своего государя.

Но недолго Иоанну II удалось пробыть в Константинополе. Вскоре он получил сообщение об очередном нападении турок на земли, лежавшие в районе реки Сангарии, и, несмотря на болезнь, немедленно выступил в поход. Вняв просьбе брата, царь взял с собой в поход племянника, надеясь, что в ходе боевых действий Иоанн сможет искупить свою вину. Отбив атаки сельджуков, возвратив захваченную ими добычу, царь решил остановиться в городе Лопадий. Там он занялся укреплением границы, а попутно, созвав войска, организовал обучение новобранцев.

Однако здесь царя настигла неприятная неожиданность, показавшая, что по своим боевым качествам и – главное – воинскому духу и дисциплине нынешняя византийская армия все еще далека от полков «железных» стратиотов, которых вели в бой императоры Македонской династии. Солдаты, проведшие в походах более 3 лет, начали открыто возмущаться тем, что василевс не предоставил им возможности отдохнуть и повидаться с близкими.

Император делал вид, будто ему ничего не известно о волнениях в полках, а командирам втайне говорил, что желает видеть армию, которая хотя бы частично соответствовала ему. Как ни в чем не бывало на воинском совете царь объявил, что целью следующего похода является фема Армениак, захваченная армянами, а также Трапезунд, власть над которым узурпировал Константин Гавр. Был определен и маршрут – через пафлагонийские земли вдоль побережья, чтобы, вопервых, обеспечить армию продовольствием, а, вовторых, лишить неприятеля возможности окружить римское войско и напасть на него с двух сторон.

В феврале 1138 г. в Антиохии по приказу императора были арестованы все мусульманские купцы, чтобы они не смогли сообщить соотечественникам о подготовке византийской армии к выступлению. А в конце марта, соединившись с отрядами Раймунда де Пуатье, князя Эдессы Жослена II и рыцарями из ордена тамплиеров, византийцы осадили город Балат, взятый ими после 5дневного штурма. Затем, в течение 6 дней, с 22 по 27 апреля 1138 г., царь занял Атареб, Маару и Кафартаб, 28 апреля подойдя к Шайразу. Городом в то время владел эмир Мункидит Абул Азакир Султан, не желавший подчиняться Зенги. Но когда турок узнал об этом, он немедленно двинулся к Шайразу, дабы отстоять его от конкурента. Для обеспечения успеха своей экспедиции Зенги даже обратился в Багдад за помощью. Помимо этого, свои отряды ему прислали Мухаммад II Данишмендид и эмир Джазиры Артукид Даудуд[527].

К этому времени все вассалы императора рассорились между собой – особенно активничал князь Жослен II, пытавшийся подвигнуть Раймунда де Пуатье к независимости от Константинополя. В итоге граф решил пересмотреть свои ленные права на Антиохию, потребовав дополнительное время для переговоров с Иерусалимским королем. Понятно, что при таких настроениях ожидать от латинян воинского рвения было наивно. Назревал бунт, и император попросту оставил эту анархичную вооруженную массу, решив обойтись собственными силами. Но и в таких невыгодных для византийцев условиях Зенги не решился атаковать их. Ситуацию разрешил правитель осажденного города, предложивший богатый выкуп Комнину за то, чтобы царь снял осаду. Окончательно разочаровавшийся в своих латинских союзниках, василевс согласился и направился обратно к Антиохии[528].

Въезд императора в город был обставлен чрезвычайно пышно. Он сидел на коне, а князь Антиохии и граф Эдессы шли по бокам от него, выполняя обязанности оруженосцев. У ворот царя встретило духовенство и ликующие толпы народа. Вечером царь имел разговор со своим вассалом и тихо намекнул Раймунду, что если тот не может должным образом исполнять обязанности, то должен впустить в город византийскую армию и передать царю цитадель. Тот был в ужасе от этого предложения, просил дать время на размышление, а Жослен тут же тайно покинул Антиохию, через своих слуг организовав столкновения между местными греками и франками. После этого Жослен заявился к василевсу и объявил, что, рискуя жизнью, прибыл уведомить его об опасности, которая грозит ему вследствие бунта.

Однако он напрасно тратил время: император прекрасно знал, кто стоит за городскими волнениями. Но и начинать открытое противостояние он не мог, поскольку официальный результат их был заранее неопределенным. Он ограничился тем, что вновь принял от князя и графа вассальную присягу и даже не стал возражать против сохранения патриаршего престола за латиняном Раулем де Домфроном, т.к. всерьез опасался еще бульших религиозных волнений[529].

В 1139—1140 гг. продолжались военные действия с Данишмендидами, принесшие византийцам немалый успех. Император захватил почти всю Вифинию, хотя потерял едва ли не полный год, осаждая неприступную крепость Никсар. К сожалению, внешние условия также не благоприятствовали царю: Каппадокия, куда вторгся василевс, всегда отличалась тяжелым климатом, а в тот год выдалась необычайно суровая зима. Вследствие отсутствия продовольствия и фуража в армии ослабла дисциплина и боевой дух, и, что хуже всего, начался падеж лошадей – по существу, византийцы оказались без конницы. Этим воспользовались турки, легкая кавалерия которых чрезвычайно отягчала существование ромеев. Чтобы хоть както бороться с врагами, император приказал собрать всех годных лошадей и сформировать из них подвижные отряды – это оказалось эффективной мерой, хотя и недолговечной.

Понимая, что оставаться лагерем в безлюдной и бесплодной местности смерти подобно, царь повел своих солдат дальше и достиг Неокесарии. Войско настолько обессилело и упало духом, что однажды, дабы прогнать атакующих турок, сын императора царевич Мануил вскочил на коня и в одиночку (!) с копьем наперевес помчался на врага. Его подвиг вдохновил уставших воинов, поддержавших атаку смелого юноши. Но по всему было видно, что армия истощена и не способна воевать[530].

В принципе еще оставались шансы на победу, но тут произошло открытое предательство, резко уменьшившее шансы византийцев выйти живыми из этой кампании. Однажды перед началом очередного сражения император приказал своему племяннику Иоанну передать лошадь одному итальянскому рыцарю, сражавшемуся в рядах его армии. Тот, забыв обо всех благодеяниях своего дяди, вспылил и на коне помчался к туркам. Все решили, будто юноша решил сразиться с врагом, но неожиданно тот отбросил копье и шлем, а затем, подъехав к турецким рядам, объявил, что хочет сдаться в плен.

На этом месте чутьчуть заглянем в будущее и удивимся хитросплетениям судьбы. Вслед за этим Иоанн вскоре примет Ислам и женится на дочери нового Иконийского султана Кылыч Арслана II (1155—1192). Осев у турок, он получит от жены наследника, которому даст имя Сулейманшаха (1178—1227). А сын Сулейманшаха Эртогрул (1198—1281) станет в свою очередь отцом знаменитого Османа I (1258—1326), далекий потомок которого в 1453 г. захватит Константинополь в полной уверенности о наличии у себя законных прав на Византию[531].

Но это все – в будущем. А сейчас Иоанн Комнин передал туркам планы Иоанна II, а также проинформировал сельджуков о состоянии византийской армии. Очевидно также, что изменник передал врагам царя еще какуюто важную информацию, после чего судьба христианского воинства повисла на волоске. И здесь в очередной раз император продемонстрировал свои таланты полководца.

Тщательно продумав новый план – на этот раз отступления, василевс сам блестяще его и реализовал. Полки один за другим так искусно и незаметно меняли позиции, что турки сразу не смогли обнаружить плавный уход византийцев с позиций. Дойдя до берега моря, василевс окончательно обезопасил себя и лишил сельджуков заслуженной победы. В январе 1141 г. император с армией был уже в Константинополе. Формально этот поход стал неудачным, но объективно, учитывая условия минувшей кампании, это отступление – великолепный образец высокого военного искусства[532].

Тем временем пилигримы на себе почувствовали, что значит остаться без помощи императора. В 1137 г. Зенги отобрал у Раймунда де Пуатье все, что тому передал в ленное владение Иоанн II Комнин, отвоевал Маару, Кафартаб, Биззу и Атареб. Спасло Антиохию лишь то, что последующие 4 года Зенги был занят войной за обладание Дамаском[533].

Хуже того, в этом же злосчастном для пилигримов году Фульк решил прийти на помощь Раймунду II Триполийскому (1137—1152), наследовавшему своему отцу Понсу, на владения которого также активно наступал неутомимый Зенги. Крестоносцы соединили свои силы, но близ города Барин, который они попытались деблокировать от турок, взявших его в осаду, потерпели от Зенги тяжелое поражение. Многие латиняне легли на поле боя, сам Фульк с отрядом рыцарей скрылся в Барине, который тут же осадил Зенги. В скором времени король принял предложение турка и сдал крепость на условиях свободного выхода пилигримов из нее с оружием в руках.

Жаждавший отмщения за свой позор и оставленную сильную крепость, Фульк неожиданно нашел союзника в лице эмира Дамаска, всерьез и небезосновательно опасавшегося эмира Мосула. Поняв, что против соединенных сил латинян и сельджуков (!) ему пока не совладать, Зенги оставил свои попытки овладеть Дамаском и Антиохией и вернулся на Север. На время мир был достигнут[534].

Глава 3. Последние годы. Выбор царя

К этому времени вновь возник «норманнский вопрос», и между Германией и Византией под эгидой Апостольского престола начали активно курсировать послы, подготавливая очередной союз. Близость врага и интересов даже привели к тому, что в 1141 г. Иоанн II Комнин, повторив предложение своего покойного отца, вновь обратился к папе с посланием, в котором предлагал тому духовную власть над Восточной церковью при условии, что понтифик венчает его императором единой Римской империи. Из этого и на сей раз ничего не получилось, хотя сама инициатива василевса и реакция Запада показали, насколько укрепилась Византия и какой вес в международный делах имел ее император.

Среди «записных» врагов в эти годы на первое место выдвинулась норманнская Сицилия. К 1140 г. король Рожер I Отвиль уже закончил все свои дела на материке, привел в покорность мятежных вассалов и создал замечательное по системе управления и религиозной толерантности государство, своим блеском затмевающее едва ли не все остальные государства Западной Европы.

Тонкий политик, Рожер I Сицилийский почувствовал перемену, произошедшую с Византийской империей, скорректировав свои планы и оценки. Больше всего его беспокоил потенциальный союз двух сильнейших государств мира. Желая отвести угрозу от себя, он щедро (и тайно) направлял золото в Германию, где его агенты расстраивали поход Конрада III Гогенштауфена в Южную Италию[535].

Попутно Рожер начал тонко играть на сближение с Константинополем. В первую очередь норманн решил пустить «пробный шар», затронув болезненную для восточного клира тему о прерогативах Константинопольского патриарха. По его приказу греческий архимандрит одного из монастырей Сицилии Нил Доксопатриос написал трактат «О патриарших престолах». В сочинении рефреном проходит та мысль, что после Халкидонского Собора 451 г. Римский папа утратил право на главенство в Кафолической Церкви, которую с тех давних пор возглавляет уже Константинопольский патриарх[536].

Безусловно, это был реверанс в сторону Константинополя, но слишком слабый, чтобы ему придали серьезное значение в византийской столице. Поэтому, завершая кампанию на Востоке, Иоанн II Комнин должен был думать о предстоящей войне на Западе, которая могла начаться в любой момент, как только военное давление Германского королевского дома на норманнов Сицилии ослабеет.

Без спешки и суеты, еще в 1140 г. он пришел к выводу о том, что только поддержание в тонусе военного напряжения на Западе позволит ему обезопасить свое государство от неожиданных нападений норманнских рыцарей. Лишь до тех пор, пока Германия воюет с Сицилией, Византия могла чувствовать себя спокойной. Для достижения этого далеко не простого по реализации плана он предложил Конраду III заключить брачный союз между их детьми. И уже вскоре в Германию направилось посольство с конкретным предложением – выдать одну из германских принцесс за младшего сына царевича Мануила. Король Конрад согласился и предложил в качестве невесты свою свояченицу Берту (1110—1146), дочь графа Зульцбаха.

Поскольку Мануил не являлся прямым наследником царского престола, брак можно было считать равноправным. Помимо этого, Германский король обещал императору Иоанну Комнину начать новый поход в Италию, должный покончить с зарвавшимся сицилийцем. Это была большая дипломатическая победа Византийского царя, и в начале 1142 г. Берта прибыла в Константинополь. Как говорят, Мануил был не в восторге от своей избранницы, старше его на 8 лет, но, послушный воле отца, вступил в брак. Сыграли свадьбу, после которой его жена изменила имя, взяв греческое Ирина.

Понимая, что в связи с приготовлениями германцев в поход на остров сицилийским норманнам сейчас не до Византии, весной 1141 г. Иоанн II Комнин вновь двинул полки на Восток, желая реабилитироваться от прошлогодней неудачи (хотя и относительной). На этот раз его действия оказались успешными – удалось без больших сражений отбросить турок обратно из ранее временно оставленных территорий. К зиме василевс вернулся в столицу, но весной 1142 г., как и прежде, сел на коня. Причина похода заключалась в том, что в апреле 1142 г. султан Алеппо нанес сильнейшее поражение пилигримам, и правители Эдессы и Антиохии, которым угрожала серьезная опасность, умоляли Константинополь о помощи.

Но и василевс уже не мог обмануться этими просьбами – желая получить гарантии, он потребовал от князя Эдессы заложников, а от Раймунда де Пуатье – передачи ему Антиохии. Эдесский князь не стал упрямиться и отдал в заложники свою дочь Изабеллу. Зато Раймунд взял паузу: ему очень не хотелось уступать прекрасное владение, да и латинские клирики в городе открыто протестовали против передачи их под власть «схизматиков» – греков. Этот отказ едва не решил судьбу Антиохии – император собирался наглядно подтвердить требования, продемонстрировав латинянам свою прекрасную армию[537].

Но это – потом, а пока что император прошел Фригию и достиг города Аттала (современная Анталья). Проживавшие здесь христиане так давно попали под власть турок, что завязали с ними тесные торговые отношения и ни при каких обстоятельствах не желали возвращаться в подданство Византийского царя. Пока шли военные действия, императора настигла тяжелая утрата – внезапно от горячки в несколько дней скончался его старший сын Алексей. Едва успели оплакать его смерть, как умер второй, Андроник[538].

Безусловно, это была страшная трагедия для мператора – помимо отцовского горя довлела несбывшаяся надежда при помощи старших сыновей обеспечить преемственность своей династии и укрепить политическую стабильность Византии. Поэтому уже с 18 лет Алексей считался соимператором и получил право носить пурпурную обувь, а Андроник в 16 лет стал севастократором. И теперь их не стало…

Иоанн II стоически перенес этот страшный удар и, ничуть не подав вида (чего это ему стоило!), двинулся в Исаврию, а оттуда в Сирию – настало время присоединить к Византии Антиохию. Однако эти планы встретили дружную оппозицию со стороны крестоносцев, которые, поняв, для чего император желает войти в город с войском, потребовали принести заранее клятву, согласно которой Иоанн II не будет претендовать на «жемчужину Сирии». Реакция василевса была вполне прогнозируемой – не желая воевать с христианами, он тем не менее осадил город и разрешил своим солдатам опустошить окрестности Антиохии. Затем, предоставив крестоносцам время на обдумывание, удалился в Киликию, где его уже поджидала смерть[539].

Трагедия, как это нередко бывает, произошла случайно. Коротая дни отдыха, Иоанн II решил выехать на охоту, и она оказалась удачной – загнали громадного кабана. Несмотря на свои 56 лет – далеко не юношеский возраст, император, закаленный в многочисленных боях, настоящий «труженик войны», смело пошел на зверя с короткой рогатиной. Царь успел вонзить оружие в тело кабана, но тот был настолько силен, что без особого труда принял в себя весь наконечник и продолжал двигаться вперед. Руки василевса малопомалу слабели и уступали напору зверя, и вот уперлись в колчан с ядовитыми стрелами, висевший на боку. Колчан перевернулся, и одна из стрел ранила царя в руку. Но василевс не прекратил схватки, и, наконец, кабан затих.

Комнин, посчитав рану пустяшной, спокойно вернулся в лагерь, поужинал и лег спать. Однако на следующий день рука распухла, и царь почувствовал себя плохо. Призвали врачей, все мастерство которых не принесло положительного результата. Рука опухла, и даже вскрытие опухоли ничего не дало: рука онемела и почернела. Тогда всем стало ясно, что дни василевса сочтены.

Но сам Иоанн II, готовый с честью предстать перед Всевышним, держался спокойно и уверенно. В Пасху он причастился Святых Даров и открыл свою палатку для всех, кто желал прийти к нему с просьбой; это продолжилось и на следующий день. Никому ни в чем не отказал народный герой, благосклонно внимавший каждому желанию своих солдат и командиров. А сам про себя размышлял о том, кто должен принять от него власть в Империи. Потом, чувствуя приближение смерти, пригласил к себе в палатку иеромонаха, исповедался и просил святых молитв за себя пред Богом. Как рассказывают, стоя на молитве, иеромонах вдруг услышал Ангельское пение и увидел в небе светильник, возле которого стоял прекрасный Ангел и успокаивал смятенные души византийских сановников, окруживших палатку с больным василевсом[540].

Затем царь созвал к себе всех вельмож и старших военачальников, приказав также пригласить младшего сына Мануила. Его речь была благородна и прочувственна – царь словно исповедовал свою жизнь перед близкими товарищами, с которыми десятилетиями делил заботы о любимой Византии.

Василевс рассказал, что самой заветной его мечтой было освободить Иерусалим и пройти по местам Спасителя, став на месте Господнем. «Но мои надежды не исполнились, а по каким причинам, о том знает Бог. Противиться этому – совершенно невозможно, да и противоречить не дулжно. Ибо кто мудрее Бога? Или кто может уразуметь ум Господень и изменить суды Его, убавив или прибавив чтонибудь? Я получил от Бога, устроившего судьбу мою, так много благодеяний, что их и перечислить невозможно. Я родился от отцаимператора, сделался преемником его власти, ничего не утратил из того, что передал он в мои руки. А умножил ли я, подобно благоразумному и верному рабу, врученный мне от Бога талант царства, об этом предоставляю другим судить и говорить. Но я и сам могу без стеснения сказать об этом, чтобы поведать чудеса Божьи на мне. Меня видели сражающимся Восток и Запад. Немного я пробыл в царских чертогах, почти вся жизнь моя прошла в палатке, и всегдашней моей заботой было находиться в поле. Много времени прошло с тех пор, как турки и арабы и в глаза не видели римского войска, а теперь это самое войско под главным водительством Божьим и под моим служебным начальством привело их в трепет. Да даст же Господь Бог, чтобы я, столько потрудившийся ради христианского народа, сподобился вечного наследия, которое получат кроткие и угодные Богу! А ваши руки да утвердит и укрепит Он еще более против народов, которые жаждут брани и между которыми совсем не признается всесвятейшее имя Бога нашего!»

Затем спокойно, как будто страшная боль не донимала его, василевс перешел к главному вопросу о наследнике престола. Напомнив еще раз, что сам он принял власть от отца, и наверняка его товарищи желают, чтобы он также передал власть сыну, Иоанн II неожиданно перешел к оценке достоинств старшего сына Исаака и Мануила.

«Хотя природа, верная порядку, обыкновенно отдает преимущество старшим детям, но у Бога при важнейших назначениях бывает не так. Вспомните об Исааке, об Иакове, о Моисее, о Давиде – все они были младшими между братьями. Бог не смотрит на лица и не отдает предпочтения долголетию, но ценит добрые качества души и с благоговением взирает на кроткого, смиренного человека, хранящего Его заповеди. И я хочу подражать Богу, Который выше всякого лицеприятия».

Неожиданно для всех император объявил, что не желает обсуждать кандидатуру Исаака, поскольку «власть должна перейти к младшему сыну Мануилу». Он продолжал: «Я не из пристрастия, а по достоинству предпочел младшего сына старшему». «Исаака, – сказал царь, – я часто видел вспыльчивым и раздражающимся от всякой ничтожной причины, потому что он крайне гневлив, а это губит и мудрых. Между тем Мануил с целым рядом других достоинств, которых не чужд и Исаак, соединяет и это прекрасное качество – кротость, легко уступает другим, когда это нужно и полезно, и слушается внутреннего рассудка. По этой причине я и решил назначить царем Мануила». Напомнив многочисленные подвиги, совершенные младшим сыном, его мужество, отвагу и находчивость, доброту и открытость, он подытожил: «Итак, примите этого юношу как царя, и Богом помазанного, и по моему избранию вступающему на престол».

Трудно представить, какие чувства испытывал царьотец, выступая перед своими соратниками с такой смелой речью. Не о себе, не о болях, терзающих тело, и даже не об обиде, которую он, несомненно, невольно нанес старшему сыну, а о благе Римской державы думал император в последние минуты своей земной жизни. Только за ее судьбу он был ответственен перед Богом и хотел быть уверенным, что передает власть в надежные руки, способные приумножить его труды и не могущие обидеть слабого[541].

Пока он говорил, все собрание суровых военных мужей, с легкостью отдававших свои жизни на поле боя, рыдало, срывая слезы с глаз намозоленными о рукоятки мечей ладонями. И едва царь завершил речь, как все дружно признали Мануила I Комнина царем. Затем император подозвал к ложу оплакивающего неминуемо близкую смерть отца избранника своей совести, возложил на его голову царский венец и облек в порфиру[542]. Положили на стол Евангелие, и все присутствовавшие поклялись в верности новому императору. Рядом находился старый товарищ умирающего царя великий доместик Иоанн Аксух, которому василевс доверил безопасность Мануила.

Через несколько дней после этого, 8 апреля 1143 г., император Иоанн II Комнин скончался. После смерти современники говорили о нем, что «его и до сих пор все прославляют похвалами и считают венцом всех царей, восседавших на Римском престоле из рода Комнинов. Но и по отношению ко многим из древних и лучших императоров можно сказать, что он с одними из них сравнялся, а других даже превзошел»[543].

VII. Император Мануил I Комнин (1143—1180)

Глава 1. «Новый Юстиниан»

Молодой император, которому едва исполнилось 24 года, относился к тому типу людей, для которых бесстрашие, мужество и решимость являются прирожденными чертами характера, нормой жизни. Красивый мужчина с темнокоричневым от вечного загара лицом, статный, Мануил I был невероятно силен, и даже ставшая легендарной сила Антиохийского князя Раймунда де Пуатье блекла перед его физическими возможностями. Он всегда сражался в первых рядах, и даже враги, не говоря уже о византийцах, с восхищением называли василевса «Александром Великим» и «Гераклом»[544].

Как и отец, он отличался невероятной энергией, фантастической работоспособностью, умением владеть собой, а также любезностью и остротой ума, ненавидел лесть и ложь. Мануил Комнин был очень образованным человеком и охотно направлял свой ум и интерес ко всему, что заслуживало внимание. Галантный и обходительный, император слыл любимцем девиц, и в молодости его досуг не был лишен обычных аксессуаров этого возраста – веселых застолий и доступных женщин. Даже после женитьбы он поддерживал альковные отношения с племянницей Феодорой Комнин (1145—1180), от которой у него появился на свет незаконнорожденный сын Алексей Комнин – правда, тот не сыграл в истории Византии никакой особой роли. Связь царя с племянницей продолжалась и дальше[545].

Патриот до последней капли крови, василевс тем не менее восторженно относился к рыцарскому Западу – его не зря называли «царственным паладином». Он много проводил времени в общении с французскими и германскими рыцарями и вообще стремился к сближению Византии с другими европейскими державами[546]. На то были свои объективные причины.

Вопервых, вопреки мнению некоторых современных популяризаторов византинизма, Западная Европа эпохи Крестовых походов вовсе не представляла собой нищую, грубую, варварскую страну, лишенную культуры и технически отсталую. На Западе в то время велись глубочайшие богословские споры, а среди понтификов встречались удивительно волевые, цельные и благочестивые натуры. Уровень религиозного сознания западных христиан был также невероятно высок в сравнении с последующими веками, и европейская культура не чувствовала себя обделенной в чемлибо по сравнению с византийской.

Но особенно были заметны достижения Запада в военном деле, что не удивительно. Вечно воюющие германцы и французы достигли совершенства в военных технологиях и организации армии. И Мануил I Комнин, хорошо знакомый с западной культурой, считал необходимым перенимать положительный опыт. Естественно, юному и отважному сердцу Мануила Комнина были близки также рыцарские девизы, среди которых первенствовал: «Esto miles pacificus strenuus, fidelis et Deo devotus» («Будь рыцарем миролюбивым, отважным, верным и преданным Богу»)[547].

Воин по природе, он по достоинству оценил технические новшества крестоносцев и решил многие из них адаптировать к византийской действительности, проведя в сжатые сроки перевооружение и реорганизацию своей армии. По его приказу солдатам были выданы другие щиты – не круглые, как раньше, а высокие и продольные. Особое внимание было уделено кавалерии, которую василевс учил сражаться копьем и мечом, а не только владеть луком. Сам царь постоянно демонстрировал солдатам навыки работы с холодным оружием, поражая их силой и ловкостью. Благодаря упорству василевса, вскоре византийская армия ни в чем не уступала западным воинам в умении биться и держать строй. А византийская конная атака производила жуткое впечатление на врагов[548].

Вовторых, при всех центробежных силах, разрывающих западное общество, оно было довольно монолитным, когда речь заходила об общем враге, и уже начало явственно ощущать свою несхожесть с византийской цивилизацией. Первый, а за ним и второй Крестовые походы со всей очевидностью показали, что латиняне способны объединить усилия для достижения одной конкретно поставленной цели, и даже при всех огрехах организации крестоносных предприятий их военные достижения были ощутимы.

Обычно, говоря о Крестовых походах, особенно первых, упоминают лишь события, произошедшие в Палестине и Сирии. Но в действительности Запад показал, насколько он может объединяться в рамках одной христианской цивилизации, когда идет война на выживание. Достаточно сказать, что в то время, в котором жил герой нашего повествования, важные исторические события происходили и в Испании. Несмотря на первую неудачу – распад союза Кастилии и Арагона, сын и наследник королевы Урраки Кастильской (1109—1126) от первого брака Альфонс VII Кастильский (1127—1157) начал в 1132 г. войну против мусульман, и в 1147 г. стоял уже под стенами Кордовы. Признав его верховным правителем Испании, 26 мая 1135 г. легат папы Иннокентия II венчал главу Альфонса VII королевским венцом. Примечательно и важно то, что в деле Реконкисты большую поддержку оказали ему французские рыцари[549].

Иными словами, Запад был чрезвычайно мощной силой, с которой следовало держать себя настороже. В противном случае, объединившись и сыграв на политических и – главное – религиозных противоречиях, западные державы могли похоронить Византию. Как отмечали современники, не раз Мануил Комнин говорил своим близким товарищам, что очень боится народов Запада: «Царь опасался, чтобы латинские племена, обладающие неодолимой силой, соединившись между собой, не затопили нашего государства, подобно потоку, который из малого сделавшись великим, опустошает нивы земледельцев»[550]. И, насколько мы можем судить по последующим событиям, опасался небезосновательно.

Остановить грядущую экспансию можно было различными способами, и все они были задействованы. В частности, играть на политических противоречиях европейских государств и Римского епископа, не позволяя им скооперироваться против Византии. Затем, пытаться интегрировать обе христианских культуры в ходе естественного цивилизационного процесса. И, наконец, прекратить церковный раскол, без чего интеграция становилась просто невозможной. Император правильно понимал, что в условиях единой Кафолической Церкви практически все политические разногласия могут быть решены мирным путем.

Это все, так сказать, практические размышления. Но следует иметь в виду и идеальный момент в умозрении Византийского царя, которого не случайно называли «новым Юстинианом». «Римский империалист» до мозга костей, Мануил I Комнин прекрасно понимал статус императора и его роль во Вселенной. Поэтому внешняя политика царя была целиком и полностью направлена на то, чтобы выполнить незавершенную императором св. Юстинианом работу – воссоздать Священную Римскую империю, обезопасив христианские земли от нападения варваров и мусульман. Поэтому характер и стиль деятельности нового василевса во многом копировал своего великого предшественника, от которого его отделяли шесть столетий.

Комнин искренне недоумевал, когда ктото пытался распространить титул «император» на латинских правителей, и совершенно не понимал, как Римский папа, перед авторитетом которого благоговел, может наделять когото царской властью. Повидимому, только потому, полагал царь, что изменился сам Апостольский престол – другого объяснения он не видел. Его мысли на этот счет позднее были письменно изложены одним из близких придворных летописцев в виде монологаразмышления.

«Каким образом, – заочно обращался василевс к далекому Римскому епископу, – власть Рима сделалась предметом торга для варваров и низких рабов? И с тех пор нет в нем ни архиерея, ни правителя: там восхищающий царское величие, вопреки своему достоинству, идет пешком впереди едущего верхом архиерея и исправляет должность его; а первый, правителя называя императором, почитает его божественным царю. Как и откуда получил ты право, почтеннейший, употреблять Римских царей вместо конюшенных? Если же не получил ниоткуда, то и в тебе лживо архиерейство, и в нем унижен царь. Если ты не допускаешь, что царский престол Визбнтия (Константинополя. – А. В.) есть вместе с тем престол Рима, то откуда наследовано самим тобой достоинство папы? Это определил один Константин, первый христианский царь. Как же ты одно, – разумею престол и величие достоинства, – с удовольствием принимаешь, а другое отвергаешь? Или принимай то и другое, или отступись от того и другого. Но мне, скажешь, дано право возводить на престол царей? Так, поскольку возлагать руки, постольку посвящать есть дело духовное; но ты не имеешь права дарить царства и в этом отношении делать распоряжения. Ведь если в вашей власти было передавать царства, то отчего не переместили вы того, кто находится в Риме? Ты спотыкаешься о собственные дела и не замечаешь, как противоречишь своим поступкам»[551].

Как следствие, уже в первые годы царствования Мануила I Комнина сформировалась стратегия его внешней и внутренней политики. В самой Империи ему надлежало устранить последние атавизмы «византийского папизма» и восстановить достоинство, статус и честь Римского самодержца. А вовне – отбросив внешних врагов, примирить Восточную церковь с Римским папой и воссоздать единую Вселенскую империю. Как видим, в этом отношении Мануил последовательно продолжал единую стратегическую линию своего отца и деда.

Однако, в отличие от Алексея I Комнина, который спасал Византию от неминуемой и скорой гибели, и отца, успешно отбивавшегося от норманнов и турок, Мануил Комнин получил в наследство хорошую армию, организованную императорскую администрацию, обильную государственную казну и высокий международный авторитет на Западе и Востоке. Как говорили, «государственная казна в то время отличалась щедростью, разливалась, подобно переполнившему собранию вод, и, как чрево, близкое ко времени рождения и удрученное избытком бремени, охотно извергала из себя пособие нуждающимся. Ибо от доходов царя, отца Мануила, из которых часть уделялась на дела богоугодные и которые не подвергались беспутной и безрассудной трате, скопились груды денег и лежали, как кучи камней»[552].

Естественно, получив единодержавную власть в таких выгодных условиях, василевс не думал почивать на лаврах. В течение 30 дней после смерти Иоанна II Комнина он отдавал последние почести покойному отцу, наводил порядок в Киликии, а заодно сооружал монастырь на месте смерти императора. Рассказывают, что, проходя из Армении через город Хоны, Мануил Комнин получил благословение от местного архиерея Никиты, слывшего прозорливцем. Когда клирики спросили того, способен ли юный царь удержать власть в своих руках, Никита ответил, что василевс управится со всеми: Римским государством, братом Исааком и с врагами, поскольку так предустановлено Богом[553].

Это показалось современникам маловероятным, но Мануил Комнин, казалось, вообще не ощущал никакой опасности и принял верховную власть, как должное. Его совершенно не волновало, что старший брат Исаак находится в Константинополе и может, используя отсутствие императора, заявить собственные права на царскую власть. Наверное, Мануил I искренне удивился, если бы узнал, что естественные, с его точки зрения, поступки квалифицируются окружающими как героизм.

В это время к нему прибыла делегация из Антиохии – прослышав о кончине грозного царя, пилигримы решили высказать претензии «юнцу», у которого еще даже не начала пробиваться борода. Они потребовали от нового василевса вернуть те земли, которые, по их мнению, принадлежат Антиохийскому княжеству. Увы, их ждало разочарование: нисколько не смущаясь, Мануил I ответил им, что не только «спорные» земли, но и сама Антиохия является собственностью Византии, а крестоносцы – клятвопреступники, нарушившие ленную присягу. В будущем времени, пообещал царь, он непременно накажет латинян за это преступление, а сейчас повелевает им отречься от какихлибо претензий к Римской империи. «То, что перешло в мои руки от отца, я должен преувеличивать, а не уменьшать», – закончил он эту запоминающуюся речь[554].

Выдворив ошеломленное посольство, Комнин торжественно перенес гроб с телом отца на корабль, отплывавший в столицу, а сам с армией демонстративно, не выставив даже боевого охранения, прошел через занятые турками территории, чем поверг сельджуков в шок. Потрясенные такой храбростью и уверенностью в собственных силах, они не посмели напасть на Мануила. А византийская армия вскоре вступила на родные земли и беспрепятственно дошла до столицы. Упреждая его прибытие, верный Иоанн Аксух заранее прибыл в Константинополь и приказал арестовать брата императора Исаака Комнина и его дядю – уже известного нам Исаака. Помимо этого, он договорился со столичным клиром, оставшимся временно без патриарха (это значительно облегчило ход переговоров), пообещав от имени царя увеличить государственные средства, выделяемые на его содержание[555].

Проявляя не только храбрость, но и милость, Мануил I по прибытии в Константинополь освободил дядю и брата изпод стражи, пригласил к себе и отпустил на свободу. Заплатив солдатам жалованье и распустив затем войско по домам, василевс выдал константинопольцам подарки по случаю своего воцарения и озадачился личностью будущего «Вселенского» патриарха.

Незадолго перед этим скончался столичный архиерей Лев Стипп (1134—1143), и Мануил I повелел возвести в патриаршее достоинство Михаила Куркуаса (1143—1146), настоятеля монастыря Оксией. Интересно, что с точки зрения византийской политической традиции Мануил I, как еще не венчанный царь, не считался полноправным самодержцем. Тем не менее вначале произошло поставление патриарха, выбранного Комнином, а затем уже венчание архиереем императора[556]. В Константинополе царь предал земле тело своего отца, которого похоронили в монастыре Вседержителя близ могилы императрицы св. Ирины – после смерти любящие сердца вновь соединились.

В январе 1146 г. император наконецто венчался браком с Ириной, своей суженой германской принцессой, выполнив до конца волю покойного отца. Бедной девушке можно было только посочувствовать: с 1142 г. она жила в Константинополе, совершенно не зная, как сложится ее судьба. Мануил I был холоден к ней, да и вообще не спешил обречь себя на супружество. Но обстоятельства объективно призывали его наладить с Западом дружеские отношения – в первую очередь с Германией против сицилийских норманнов. Подумав, василевс возобновил разговоры о своей женитьбе с Ириной, и вот теперь брак состоялся[557].

Отдав первые мирные распоряжения, император показал всем, что его угрозы – не пустой звук. И уже вскоре направил сухопутную армию и флотилию против Антиохии: забирать обратно земли, узурпированные крестоносцами. Армией командовали братья Андроник и Иоанн Контостефаны и этнический турок Просуха, в юности перешедший на византийскую службу, а флотом – Дмитрий Врана. Войдя в пределы Киликии, византийцы отобрали крепости, ранее самовольно занятые латинянами, а в сражении у стен Антиохии, которое опрометчиво им дал Раймунд де Пуатье, нанесли крестоносцам сокрушительное поражение. Но город являлся сильной крепостью, которую с налета взять было невозможно, а потому византийцы вновь вернулись в Киликию. Тем временем их флот беспрепятственно разграбил окрестные приморские земли, взяв множество пленных, в том числе – сборщика государственных податей Антиохийского княжества. Затем византийские моряки отплыли на остров Кипр[558].

Положение Раймунда де Пуатье тем более осложнилось, что 10 ноября 1144 г. скончался король Фульк Иерусалимский, всегда выступавший на стороне князя Антиохии. Он случайно разбился на охоте, упав с лошади. Теперь новым королем Иерусалимского королевства стал 14летний сын покойного Фулька и королевы Мелизенды Балдуин III (1143—1163). Но это еще – полбеды. Ободренный известиями о смерти Иоанна Комнина и Фулька, Зенги направился с армией на Диарбакыр, принадлежащий союзнику Эдесского графа Жослена II Кару Арслану.

Каково же было удивление Кара Арслана, когда выяснилось, что Жослен II не только не спешит к нему на помощь, но, напротив, вывел свою армию из города и направился через Евфрат, чтобы, пользуясь случаем, занять часть владений своего союзника (!). Жители Харрана, мимо которого прошло воинство Жослена II, срочно сообщили об этом своему повелителю Зенги, и тот не замедлил предложить мир и дружбу единоверцу, а затем с большим войском двинулся на беззащитную Эдессу. 28 ноября 1144 г. он уже стоял под стенами города.

Несмотря на былые клятвы, Раймунд Антиохийский ничем не помог своему союзнику, зато королева Мелизенда, отличавшаяся волей и характером, созвала Коронный совет, на котором было принято решение идти на помощь осажденным собратьям. Однако было уже слишком поздно: Зенги понадобилось всего 4 недели, чтобы взять Эдессу и устроить настоящую резню – под стать той, которой было ознаменовано взятие в 1099 г. Иерусалима. Не щадили никого – убивали вдов, сирот, резали монахов и священников, низвергали кресты. В живых оставляли лишь красивых женщин, чтобы продать затем в рабство. Как писал арабский поэт:

Лавину конных он ведет

Подобно потопа волне —

Копья сверкают в лица врагу

Пламени языками —

Темный, как ночь, и прекрасный,

С челом светлым, как небо с утра,

Милосердный в час покоя,

Но не в пылу битвы,

Сердцем един с Владыкой своим,

Крылья его Аллахом даны[559].

Вслед за тем Зенги захватил город Сарудж – вторую по величине крепость на левом берегу Евфрата, а затем осадил Биреждик, защищавший брод через эту реку. Вслед за тем Зенги прогнал из Мосула своего номинального сеньора АлпАрслана, сына умершего султана Махмуда ибн Мухаммеда и племянника нынешнего султана Масуда I.

Это событие стало пиком славы Зенги, который принял титулы «ЗайнИслам» («Украшение Ислама»), «АльМалик аль Мансур» («Принцпобедитель») и «Насир Эмир аль Муминин» («Опора халифа»). Правда, это был и последний успех великого полководца: 14 сентября 1146 г., после того как он, напившись пьяным, заснул, его зарезал неподалеку у города Балис один евнух франкского происхождения, которого ранее Зенги сильно обидел. И хотя после смерти атабега его сыновья разделили владения, а враги попытались вернуть ранее утраченные земли, второй наследник Зенги, Нур адДин Махмуд (1146—1174), получив в правление Мосул, стал новой грозой пилигримов. Он быстро вернул под свой контроль Эдессу, которую граф Жослен II попытался отвоевать у турок, и наглядно показал, что является достойным сыном своего отца.

Правитель, приобретший славу и прозвище «альМелик альАдин» («Справедливый царь»), сумевший стать выше узкоместнических интересов и прекративший (хотя бы на время) междоусобицу, Нур адДин обоснованно считался легендарной личностью. Блестящий организатор и талантливый полководец, он добился того, что солдаты считали военный лагерь своим домом, а военачальника – эталоном справедливости и мужества. Благоразумный и честный, благочестивый мусульманин и аскет, он вызывал восхищение даже у врагов. Нур адДин изгнал роскошь из своего дворца, повсеместно запретил употребление вина, государственные налоги употреблял исключительно на общественные нужды, а сам жил только за счет доходов, которые ему давало небольшое поместье. Когда однажды к нему обратилась любимая жена с просьбой приобрести ей наряды, он ответил: «Я не более чем казначей мусульман!»

Человек с глубоко врожденным чувством справедливости, он обеспечил беспристрастное судопроизводство в своем государстве. Его постоянным желанием было следовать заповедям Аллаха, и Нур адДин усердно изучал Коран и Сунну. Для него победа над христианами являлась целью Промысла Божьего – в мусульманском, конечно, понимании. Человечный и чрезвычайно терпеливый к чужим недостаткам, атабег отменил многие налоги и сумел невиданно поднять уровень благосостояния своих подданных, помогал нищим и вдовицам, сиротам и дервишам. При нем невиданно расцвели искусство и наука, строились новые здания и, конечно же, мечети. Сам Нур адДин часто заседал в судах, решая вопрос справедливо и принципиально. Не удивительно, что после смерти Нур адДина турки считали его святым[560].

Именно Нур адДин впервые придал борьбе с пилигримами значение Джихада, «Священной войны». Ранее это были мимолетные вспышки религиозного сознания, рожденные отдельными фанатиками. Теперь это провозгласил «герой веры», отдававший всего себя делу борьбы за «дело Божье». Разумеется, он стал самой популярной в массах мусульман фигурой[561].

Как полагают специалисты, хотя и ранее идея Джихада волновала мусульманских богословов, но именно в период правления Нур адДина эта концепция получила законченное оформление в сочинении некоего перса, проживавшего в Алеппо, которое называлось «Море драгоценных добродетелей». Там подробно описывалось, что Джихад бывает двух видов – внутренний против личных пороков и внешний – против неверных. Война также может быть двух видов – оборонительная и наступательная. В первом случае, когда враг напал на территории проживания мусульман, война должна вестись всем без исключения мужским населением. Во втором случае войну во имя расширения сферы действия Ислама могут вести исключительно добровольцы.

Наступательная война во имя Аллаха является священной обязанностью мусульманского правителя. Если он не делает этого, то, по мнению автора сочинения, ему лучше быть мертвым, чем живым – меньше греха оберется. Попутно скажем, что как и в других вопросах, здесь также проявилось отличие суннитов от шиитов. В отличие от первых шииты полагали, что Священная война может быть объявлена исключительно при приближении конца света. По этой причине идеи Джихада были мало популярны в Египте, где правили Фатимиды, и в Северной Сирии[562].

Весьма характерен стих, вложенный одним из современных Нур адДину поэтов в уста своего правителя:

У меня нет никаких желаний кроме Джихада.

Какойлибо отдых от него – это лишение для меня.

Искания не принесут ничего, если не бороться.

Жизнь без борьбы на пути Джихада —

праздное времяпрепровождение[563].

В таких изменившихся условиях Жослен II, сумевший коекак закрепиться на правом берегу Евфрата, не мог более считаться сильным союзником для Раймунда Антиохийского. И тот, понимая, что выбирать не из чего, склонился перед Мануилом Комнином. Осознав, что гордыня ныне не «в моде», Раймунд торопливо отправился в Константинополь и на гробнице Иоанна II Комнина поклялся перед царем хранить вассальную верность[564].

Пока Антиохийский князь оплакивал свою участь, Мануил I последовал в Вифинию, где задумал осуществить грандиозную идею, вполне в духе императора св. Юстиниана Великого – создать цепь укрепленных крепостей на границе с турецкими владениями, чтобы обезопасить своих подданных от ежегодных набегов. Работа была в самом разгаре, когда из столицы пришло известие о тяжелой болезни старшей сестры василевса Марии. Он тут же отправился в Константинополь, но успел лишь предать ее тело земле.

Отдав последний долг порфирородной сестре, василевс направился в Кизик и, собрав в 1146 г. у города Лаподион армию, двинулся на турок, в очередной раз нарушивших договор и овладевших после небольшой осады исаврийским городом Пракану. Переправив свое войско через мизийскую гору Олимп, царь дошел до Пифики, где быстро возвел новую крепость. Вслед за этим он атаковал сельджуков, но по причине внезапной болезни не смог лично принять участия в завязавшемся сражении, в котором византийцы наголову разгромили турецкую армию[565].

Едва византийские солдаты успели стереть пот со лба, как император скорым шагом направил их в Иконию, дабы отомстить султану Масуду I (1116—1165). Пользуясь тем, что правитель этой области Феодор Контостефан еще не успел собрать фемное ополчение, турки дошли до города Келвиан и захватили множество добычи. Не желая воровать удачу, царь с высоты своего положения направил вперед себя посла, который привез султану требование: или немедленно возвратить все захваченное, или готовиться к битве. На это гордый турок ответил, что готов встретиться с императором у города Филомелиум, который находился в Великой Фригии. На самом же деле хитрый султан решил направить сильный отряд наперерез византийцам и неожиданно напасть на их войско у города Акрун.

К несчастью для мусульман, ромеи дружно встретили наступающих сельджуков и совершенно разгромили их. Известие о поражении деморализовало султана, который оставил выбранное для генерального сражения место и спешно ретировался. Напрасно Мануил I попытался в новом послании устыдить его – турок думал только о спасении. Тогда в отместку император разорил Филомелиум, освободив множество пленных византийцев, содержавшихся в темницах этого города[566].

Между тем, получив подкрепление, Масуд I решилсятаки дать византийцам сражение в местечке под названием Гаита, но вновь потерпел поражение. Вернувшись срочно в Иконию, он выделил воинов для охраны города, а два сильных отряда разместил неподалеку; одним из них он командовал лично. Султан расположил свое войско довольно хитро: его отряд находился на перевале, но казалось, что это – только передовая, маленькая часть армии, а остальные силы скрываются за горами. Таким способом создавалась видимость сильной армии. Однако император, несмотря на свою молодость, опытный в военном деле человек, догадался о вражеской уловке и смело двинул свою армию на султана.

Турецкий предводитель не выдержал зрелища приближающихся византийских полков и побежал, увлекая за собой войско. Император бросился в погоню, но тут пришло известие о том, что вторая часть его армии, двигавшаяся параллельно, попала в засаду, организованную другим турецким отрядом, и несет потери. Не мешкая, василевс направил на помощь товарищам конный отряд под командованием Пиррогеоргия, но турки дрались отчаянно, а уставшие византийцы не смогли оказать им должного сопротивления. Тогда царь пошел на хитрость: он приказал одному воину провозгласить войску, что султан Масуд I взят в плен. Эта весть резко подняла дух византийцев, и те с новой силой ударили по врагу. Ночь развела сражающихся противников по лагерям[567].

Утром византийцы подошли к Иконии, и император убедился, что штурм города – тяжелое и опасное предприятие. Пока он размышлял, а его солдаты увлеклись грабежом окрестностей, поступили известия о том, что другая турецкая армия, под командованием полководца Танисмана, концентрируется у местечка Чивриличимани. Хотя проход к сельджукам был крайне затруднен горными массивами, Мануил I, желая подражать западным рыцарям, посчитал необходимым преподнести своей супруге по бытовавшему на Западе обычаю какойнибудь яркий подвиг. Сформировав два небольших отряда, он поместил их в засаду. А сам в окружении великого доместика Иоанна Аксуха и брата Исаака помчался на турок, решивших напасть на ромейских фуражиров.

Безрассудность этого поступка настолько взволновала византийских аристократов, находившихся в одном из засадных отрядов, что они в сердцах пообещали никогда больше не ходить на войну вместе с царем. Как сказал современник Мануила I, «юность есть нечто неодолимое, а как скоро к ней присоединятся сила и крепость – она бывает еще неодолимее». А тот уже вступил в схватку с несколькими десятками турок, нисколько не сомневаясь в грядущей победе. Исход боя можно было угадать без труда, но тут византийцы из засадных отрядов бросились на выручку василевсу и с великим трудом отбили его.

На удивление, император не был даже ранен, но разгоряченные боем товарищи и родственники самодержца начали дружно и довольно дерзновенно упрекать его за безрассудный поступок. Как ни в чем не бывало василевс ответил в том духе, что нечего вспоминать старое, а нужно озаботиться будущим днем – к сельджукам все прибывали и прибывали подкрепления. И, не переведя дух, император направился вперед, чтобы на месте произвести рекогносцировку.

Это новое проявление юношеской лихости вновь едва не стоило ему жизни – Мануил I наткнулся на другой турецкий отряд, с ходу вступил с ним в бой и оказался в смертельной опасности. Выручили царя стрелки, подоспевшие на помощь. Неунывающий царственный юноша не стал терять времени и, перехватывая инициативу, устремился на сельджуков со всем войском, не давая тем уйти и соединиться с основными силами. Замечательный момент – пока шел бой, дядя царя севастократор Исаак, оставшийся в лагере, сидел в царской палатке и ожидал его исхода с тайной надеждой, что императора убьют и он станет новым Римским василевсом[568]. Впрочем, больше мы не встретим эту личность в качестве исторического персонажа. Но его мечты и амбиции унаследует средний сын севастократора, Андроник Комнин, с которым нам придется столкнуться не один раз.

Ввиду того, что соединенные силы сельджуков значительно превосходили его армию, император внял голосу разума и решил отступить. В ходе выполнения этого маневра начальник пехоты византийского войска, некто Критопл, отстал со своей колонной от основных сил. Когда турки напали на него, он почемуто решил в одиночку дать им бой и тем самым едва не погубил своих солдат – прекрасная иллюстрация состояния дисциплины высшего командного состава византийской армии.

И вновь энергия и бесстрашие императора решили дело – во главе небольшой группы смельчаков он бросился на сельджуков и опрокинул их. Возвратившись в лагерь, царь нашел остальное войско полностью дезорганизованным и деморализованным. Нужно было чтото делать, и тогда молодой царь продемонстрировал не только умение идти на смерть, но и прекрасное знание солдатской психологии, решив словом поднять упавший дух боевых товарищей.

«Храбрые воины! – начал он речь. – Я призываю вас к мужеству, – не потому, чтобы замечал в вас трусость или какое малодушие. Римлянам ли упадать до такой низости и посрамлять славу отцов!.. Нет, я только исполняю правило военачальника и хочу оградить вас безопасностью на будущее время, ибо непредвиденно наступающее бедствие может возмутить и мужественную душу. Знайте, товарищи, что нам сегодня предстоит сражение поважнее прежних – это будет заключительный и последний бой. Поэтому надо приготовиться хорошо, – как ради прежних подвигов, так и для того, чтобы не унизить доблести, уже доказанной нашими делами».

Произнеся эту речь, царь построил войско в боевой порядок и вывел на равнину, одновременно направив парламентера к султану. Мануил I приказал передать, что готов биться с врагом, но, насытившись победами и унизив врага, отправляется домой, чтобы следующей весной вновь прийти в его владения. Морально сломленный султан Масуд I тут же отправил посольство к императору с предложением мира[569].

Возвращаясь в Константинополь, войско Комнина наткнулось на новый отряд турок, которые только что совершили набег на византийские поселения и захватили богатую добычу. Византийская кавалерия тотчас начала преследование, но не смогла догнать легкоконных сельджуков. Тогда император, вновь позабыв об опасности, взял свежего коня, вскочил в седло и стремглав бросился на противника, не надев даже лат и шлема. Он поверг многих врагов на землю, сам получил рану, но, хранимый Богом, вернулся в лагерь.

Весной 1147 г. император вновь осадил Иконию, и можно было смело ожидать, что участь города на этот раз будет плачевной. Отрезвленные римской мощью, турки направили посольство и заключили мирный договор на условиях возврата Византии города Пракану и всех земель, отобранных у нее в последние годы. Царь подумал и согласился, после чего вернулся в столицу[570]. И как раз вовремя, поскольку ситуация резко осложнилась вследствие начала 2го Крестового похода.

Глава 2. 2й Крестовый поход

Как бы ни был высок религиозный дух времен 1го Крестового похода и горячо желание крестоносцев освободить Гроб Господень, последующие события после захвата Иерусалима и создания независимых государств латинян на Востоке со всей очевидностью продемонстрировали присущие западному менталитету пороки. Вместо того чтобы скоординировать совместные усилия против мусульман, крестоносцы или переругались друг с другом, ревнуя о своих границах и независимости, или выступали единым фронтом, но… против восточных христиан. Как это ни печально, но «крестоносцы принесли не мир, но меч, и этот меч разрубил христианский мир»[571].

Со временем стало очевидно, что главная цель пилигримов заключалась в ослаблении влияния Константинополя в Малой Азии, Сирии и Палестине – безумная идея! И не стоит удивляться тому, что турки, не так давно отодвинутые солидарными усилиями восточных и западных христиан в глубь территории, со временем восстановили свои позиции и из Месопотамии начали серьезно угрожать латинским владениям.

В довершение всех бед пилигримы умудрились поссориться даже с недавними союзниками – речь идет об эмире Дамаска. Все началось с того, что в 1147 г. наместник двух городов – Босры и Салькада, что располагались в области Хауран, Алтан Таш – армянин, перешедший в Ислам, решил отделиться от своего господина Муина адДина Унура. За помощью он обратился в Иерусалим, пообещав передать королю свои города, если его оставят там правителем. Королева Мелизенда срочно созвала Коронный совет, чтобы обсудить предложение, казавшееся весьма заманчивым.

Дело заключается в том, что в Харуне – житнице Дамаска проживало множество христиан, обещавших поддержку пилигримам. И, захватив Харун, можно было диктовать условия Дамаску. Корысть взяла свое, и Коронный совет высказался за войну. Для проформы к Унуру направили посла с требованием оставить Харун и признать власть Алтан Таша. Напрасно турок взывал к совести и нормам права Иерусалимского королевства, не допускавшим, чтобы один государь поддерживал мятежного вассала своего союзника – все было напрасно[572].

В марте 1147 г. армия крестоносцев во главе с юным королем, который, к слову сказать, до последнего пытался не допустить этой войны, переправилась через Иордань и направилась на Восток, вверх по долине Ярмака. От отчаяния Унур обратился к человеку, которого смертельно боялся – Нур адДину, предложив атабегу руку своей дочери в обмен на помощь. 30 марта того же года соглашение было подписано, а уже 17 апреля свадебный кортеж в сопровождении офицеров свиты Нур адДина прибыл в Алеппо.

Очень быстро родственники объединились и осадили город Салькад, гарнизон которого попытался выиграть несколько дней, надеясь на скорый приход рыцарей из Иерусалима. Но пилигримов ждала трагическая развязка: жена Алтан Таша сдала Нур адДину город Босра, где латиняне надеялись найти отдых и воду, и теперь пилигримам пришлось спешно поворачивать назад, чтобы не погибнуть в пустыне. Однако за ними следовала армия двух турецких правителей, нещадно добивавшая арьергард, где, к своей чести, храбро сражался юный король Балдуин III.

С великим трудом крестоносцы вернулись в Иерусалим. Но в итоге всей этой кампании Унур, отвоевавший назад Хауран, больше не числился в рядах союзников латинян или как минимум нейтральных зрителей. Теперь он кипел справедливым негодованием и только ждал момента, чтобы посчитаться с крестоносцами. А Нур адДин, перед которым униженно склонил колено эмир Дамаска, стал признанным властителем мусульманского мира. Вскоре после этого он начал войну с Антиохией и захватил почти все земли, расположенные восточнее Оронта. Коварный же Алтан Таш был ослеплен и брошен в тюрьму[573].

Существование латинских государств на Востоке было тесным образом связано с Эдессой, ставшей своеобразной цитаделью пилигримов. Однако за минувшие десятилетия ситуация в графстве все более ухудшалась. Первоначально его правители пытались расширить свои владения за счет мелких независимых армянских и мусульманских княжеств, и не без успеха. Но затем, когда сарацины начали свое наступление на Левант, оборона Эдессы стоила графству разбитой экономики, разрушенного сельского хозяйства и постоянных мыслей об организации обороны. А распри с Антиохией и бездействие Иерусалима привели к тому, что, несмотря на ряд блистательных рейдов Балдуина де Бурка, тогда еще графа Эдессы (1100—1118), будущего Иерусалимского короля (1118—1131), оборона стала привычным состоянием Эдессы. Падение ее в 1146 г. хотя и признается всеми трагичной случайностью, но она все же является закономерным итогом провальной стратегии[574].

Известия об этих событиях и о падении Эдессы повергло Западную Европу в шок, особенно сильное впечатление оно произвело на дворянство Франции, рыцари которой были наиболее тесно связаны с крестоносными государствами Востока. Сама собой родилась инициатива идти на выручку Эдессы. Небезынтересно также, что в эти дни в Западной Европе впервые прозвучали известия, привезенные одновременно с трагичными новостями одним христианским епископом, о некоем пресвитере Иоанне, жившем, по слухам, к Востоку от Персии. Как говорили, будучи приверженцем несторианства, он успешно воевал с неверными и даже захватил столицу Персии Экбатан. Затем Иоанн якобы отправился на Север, но изза холодов и снежных бурь потерял много солдат и вынужден был вернуться к себе домой[575].

Эта приключенческизахватывающая история в глазах современников, однако, не имела большого практического значения, куда важнее немедленно реваншироваться перед турками. Но для реализации такой идеи необходимо было получить высокую санкцию Апостольского престола, что оказалось не такто просто. Римским епископом в то время являлся Евгений III (1145—1153), благочестивый аскет, не отличавшийся, однако, ни энергией, ни характером, ни силой воли. Его положение был столь шатким, что только помощь Германского короля Конрада III Гогенштауфена (1138—1153) могла обеспечить понтифику безопасность в самой Италии. Достаточно сказать, что в эти дни понтифик был вынужден скрываться в Витербо, поскольку Рим находился в руках мятежных горожан, и Евгений III ничего сделать с ними не мог.

Попытки воззвать к честолюбию западных рыцарей предприняли и армяне, до сих пор не один раз стоявшие с пилигримами в сражениях против турок плечом к плечу. Они верно решили, что единственным лицом, чей голос может быть услышан, является не королева Мелизенда, а апостолик. А потому уже в 1140 г. на Соборе в Иерусалиме пообещали в присутствии латинского патриарха изменить армянское вероисповедание по образцу Римокатолического. Если, конечно, папа обещает им военную помощь. В 1145 г. посольство армян торжественно посетило резиденцию папы Евгения III и просило направить к ним лиц, способных исправить обряд на латинский манер. Высказал свое мнение и весьма влиятельный в клерикальных кругах Запада архиепископ Гуго из Великого Гибеллума, когда ему удалось вырваться в Рим и получить аудиенцию у папы[576].

Трудности, однако, этим не ограничивались. Дело в том, что в течение последних десятилетий романтизм времен 1го Крестового похода заметно улетучился. Если отдельные группы пилигримов и пополняли собой быстро выбывающее рыцарство Утремера, то их количество было явно неадекватно возникающим потребностям в живой силе. Кроме того, в глазах Западной Европы Иерусалимское королевство являлось лишь одним из центров обороны против Ислама, а ее правый фланг располагался в Испании, где в те годы все еще активно шла война за освобождение полуострова изпод власти мусульман.

Ситуация в Испании осложнялась конфликтом, который возник между королевой Кастилии Урракой (1109—1126) и ее супругом королем Арагона Альфонсом I Воителем (1104—1134). Лишь смерть супруги в 1126 г. позволила Альфонсо I провести удачные военные кампании в Мурсии. А за смертью Альфонсо I новым королем Арагона стал его брат Рамиро II (1134—1137), сложивший с себя монашеский сан ради интересов королевства. Его правление, увы, в военном отношении было не очень успешным. И лишь замужество малолетней дочери Рамиро II Петронилы (1137—1164) на графе Барселоны Раймонде Беренгаре IV (1137—1162) позволило вновь объединить Арагон и Кастилию, что предвосхищало новые глобальные успехи христианского оружия в Испании.

Это оказалось более чем своевременным, поскольку христианам Испании начали серьезно угрожать сарацины Африки. К тому времени династия Альморавидов почти утратила свое могущество и ей на смену приходили Альмохады – враги всякой роскоши, близкие по учению к гностицизму берберского «пророка» ибн Тумарта. В 1145 г. его преемник абд альМумин одержал победу над эмиром Альморавидов Тафшином ибн Али, в 1146 г. завершил завоевание Марокко и объявил подготовку похода на Испанию. Понятно, в этих условиях рыцари Иерусалима никак не могли рассчитывать на помощь испанских крестоносцев[577].

Но все решилось довольно просто: неожиданно общественная инициатива нашла самого высокого покровителя в лице короля Франции Людовика VII (1137—1180). Помимо романтических мотивов (а король слыл на Западе настоящим рыцарем и весьма благочестивым христианином), у Людовика VII присутствовало желание реабилитироваться перед Римским престолом и помириться с папой, которого серьезно оскорбил незадолго перед этими событиями.

Случилось так, что понтифик отказался утвердить одного галльского епископа, поставленного на кафедру по приказу короля. Людовик VII настаивал на своем, и это противостояние вызвало гнев апостолика, излившийся на все Французское королевство. Как полагали, виновником ссоры стал Тибо II (1125—1152), граф Шампани, интриговавший против собственного государя. Горя жаждой мщения, Людовик VII вторгся во владения непокорного вассала, опустошил Шампань, захватил город Витри и предал мечу его жителей. Многие из них желали укрыться в храме у подножия алтаря, но парижане подожгли храм, в котором погибло 1300 человек[578].

Прежде чем взять на себя роль ходатая перед Римским престолом, Французский король спросил мнение своего духовника аббата Сугерия, который осторожно посоветовал ему удостовериться в поддержке крестоносного движения у духовенства и аристократии. Но Французского короля активно и горячо поддержал св. Бернард Клервоский, пользовавшийся чрезвычайно высоким авторитетом на Западе. На Государственном собрании 1146 г., состоявшемся в Бургундии, св. Бернард сел рядом с Людовиком VII, надел на него плащ с крестом и произнес пламенную речь о защите Гроба Господня доблестными французскими рыцарями. После этого ажиотаж достиг своего пика, и вопрос о походе французов мог считаться решенным – Южная и Средняя Франция выставили войско общей численностью около 70 тысяч бойцов[579].

Если бы новый Крестовый поход ограничился той целью, которую ставил перед собой Людовик VII – возвращение Эдессы под власть Креста, и если бы этот поход был исключительно французским, можно было не сомневаться в его успехе: королевская армия имела все шансы без труда разгромить армию Нур адДина. Но тут св. Бернард совершил роковую ошибку – привыкнув повелевать сердцами всего христианского мира, он поспешил в Германию, чтобы сделать из сугубо французского предприятия общеевропейское.

Надо сказать, это была невероятно тяжелая задача – Конрад III, едва успевавший умиротворять противоборствующих ему саксонских и бургундских баронов из партии Вельфов, и слышать не хотел о Крестовом походе. Кроме того, на нем висел груз ответственности за Римского папу и не угасало желание возвратить себе контроль над Италией, чему, конечно, активно противодействовали норманны Сицилии.

Но св. Бернард не унывал – накануне 1147 г. он прибыл к Германскому королю, чтобы отпраздновать Новый год, и после мессы произнес такую зажигательную речь, что всколыхнул души всех присутствовавших в храме немцев. Обратившись от имени Христа к императору, св. Бернард произнес: «Я дал тебе все, что Я могу дать: могущество, власть, всю полноту духовных и физических сил. Какое же употребление ты сделал из всех этих даров для службы Мне? Ты не защищаешь даже того места, где Я умер, где Я дал спасение душе твоей! А язычники скоро распространятся по всему миру!» Несмотря на грубость эпохи, этого было достаточно, чтобы Конрад III, по щекам которого обильно текли слезы, воскликнул: «Довольно! Я буду служить Тому, Кто искупил меня!»

Впрочем, справедливости ради скажем, что помимо высоких соображений король руководствовался и вполне земными интересами. Конрад III очень хотел получить из рук папы императорскую корону, а для этого было необходимо проявить примерную лояльность к его решениям[580].

Решение короля всколыхнуло всю Германию, но эта фрагментарная победа по закону причинноследственной связи предопределила крах будущего похода. Если бы французы направились в Сирию одни, им достаточно было пройти через Италию к Сицилии и оттуда на кораблях норманнов прибыть к местам боев самым коротким и удобным путем. Но, в отличие от французов, германцы вследствие не прекращавшейся распри с норманнами изза Южной Италии никакой помощи от сицилийцев не ожидали. Более того, как раз накануне этих событий Конрад III заключил соглашение с Византией против Рожера I Сицилийского, и теперь его интересы становились прямо противоположными интересам Людовика VII.

Можно сказать, что если бы ктото один из этой пары поставил перед собой цель овладеть Эдессой, все сложилось бы замечательно. Но теперь союзники только мешали друг другу, попутно ставя едва выполнимые или просто нелепые условия, прямой дорогой ведя крестоносную армию к гибели. Мешала и конкуренция – кто из двух монархов должен считаться негласным главой Крестового похода? Непосредственно перед отправлением в путь папа передал Французскому королю посох и суму – символы паломничества, напрямую показав, кого он видит главным лицом в этом крестоносном предприятии. Но нужно было считаться и с Конрадом III, а потому отдельные требования Германского короля не могли не быть выполнены.

В частности, по настоянию Конрада III французы были вынуждены идти через Венгрию, Болгарию, Сербию, Фракию и Македонию на Константинополь, чтобы оттуда начать переправу через Босфор и повторить весь тот путь, который был проделан в ходе 1го Крестового похода. Он же «выторговал», чтобы германцы шли первой колонной, а французам предложил с месячным интервалом следовать за ним[581].

Но разрушительная деятельность св. Бернара на этом не завершилась. Агитируя германцев принять участие в Крестовом походе, ему следовало бы учесть, что в первом крестоносном предприятии они практически не участвовали, поскольку сфера их интересов лежала на Северовостоке, где жили племена языческих славян. И нет ничего удивительного в том, что на рейхстаге 1147 г. саксонские князья заявили, будто хотели бы вместо похода в Святую землю отправиться за Эльбу, дабы привести своих врагов в лоно Западной церкви. В этом случае нужно было выбирать одно из двух: или Эльба, или Иордань.

Но св. Бернар и Евгений III почемуто решили, что никакой беды не будет, если германцы выступят одновременно на два фронта. Папа даже издал специальную буллу, наделив крестоносцев, отправляющихся на войну со славянами, такими же прерогативами, как и тех, кто уходил в Иерусалим. Как и следовало ожидать, погоня за двумя зайцами не принесла успеха: кампания против славян не задалась, германские пилигримы потерпели поражение, а Конрад III лишился нескольких тысяч столь нужных ему в Святой земле мечей.

Второе обстоятельство является не менее существенным. Горя религиозным чувством, св. Бернар выдвинул весьма категоричную формулу «Обращение или смерть», мало соответствующую христианским ценностям, зато с восторгом встреченную в лагере пилигримов. Смысл ее заключался в том, что все мусульмане, не пожелавшие перейти в христианство, подлежали физическому уничтожению; никакие традиции доброго отношения к пленным более не имели права на существование. Следовало бы, однако, понять, что такое отношение к мусульманам фактически означало окончательное превращение борьбы с ними за отдельные территории в Священную войну, на которой нет места сантиментам, своего рода «христианский Джихад» со всеми вытекающими правилами.

Если вследствие авантюры Рима германцы недосчитались многих могучих мечей, то с флотом дела обстояли еще хуже. Под влиянием проповедей св. Бернара (опять же) многие паломники из Англии, Фландрии и Фрисландии весной 1147 г. морем направились к Иерусалиму. Правда, это были, так сказать, представители «второго эшелона нобилитета»: Арнульф, граф Эрсхота, Кристан, шатлен Жистеля, Эрве де Гланвиль, Симон Дуврский, Андрей Лондонский, Саше де Аршель и другие; в их распоряжении было более 164 судов[582].

Но в пути шторм загнал рыцарей в устье Дуэро, где их встретили представители графа Португальского Альфонса Великого (1139—1185). Пилигримам предложили оставить мысли о далеком пути, а вместо этого помочь графу захватить Лиссабон, после чего папа должен был короновать того королевской короной. Крестоносцы согласились, приняли активное участие в штурме города, получили за это крупные земельные наделы в Португалии и совершенно охладели к дальнейшему походу в Палестину. В результате 2й Крестовый поход сразу же лишился мощного флота, в котором латиняне испытывали острую необходимость[583].

Узнав о том, что крестоносное войско уже приблизилось к границе с Венгрией, Византийский император благоразумно отправил вперед посольство во главе с Дмитрием Макремволитом и Александром, бывшим графом Равенны, перешедшим на византийскую службу после захвата города сицилийскими норманнами. Послы потребовали от вождей крестоносцев дать клятву, что латиняне не причинят никакого вреда Византии, когда начнут проходить через ее территории. Это было и разумное требование, и способ определить истинные намерения пилигримов.

Поскольку тем обещалось перед походом полное отпущение грехов, то, по справедливому замечанию одного историка, армии крестоносцев пользовались еще более дурной славой, чем обычные солдаты и даже разбойничьи шайки. А германские войска вообще состояли по большей части из фанатиков, изгоев и преступников, скрывающихся от суда – не самые желанные гости[584]. Немного подумав, немцы согласились, и каждый из аристократов по очереди дал требуемую клятву, после чего Византийский император разрешил им проход и выделил корабли для переправы пилигримов через Дунай[585].

Но когда дело дошло до выполнения обещаний, все слова оказались забытыми – в Сердике крестоносцы не желали оплачивать продукты, приобретаемые на рынках, но брали все силой. Дошло до прямых столкновений – при любом отказе пилигримы без долгих разговоров хватались за мечи и убивали мирных жителей. В ответ византийцы сожгли в монастыре близ Адрианополя одного знатного германца, попутно похитив его деньги. Распаленный гневом, племянник Германского короля Фридрих I Барбаросса («Рыжебородый») сжег весь монастырь вместе с монахами. Недолго он радовался победе – известный нам по войне на Востоке византийский военачальник Просух напал на армию Фридриха и убил многих его воинов. Только после этого пыл крестоносцев слегка поостыл[586].

Вполне резонно опасаясь последующих событий, император отправил к крестоносцам Андроника Опома с предложением переправляться на Восток не через Босфор, а южнее, для чего тем следовало пройти к Авидскому заливу. Однако латинян было уже не остановить – они продолжали мародерство и вооруженные грабежи населения, направляясь прямо к Константинополю, стен которого достигли в сентябре 1147 г. Естественно, после стольких треволнений отношения между Мануилом I и Конрадом III резко обострились. А сообщения о норманнских рейдах по византийскому побережью – Рожер I Сицилийский решил в такой оригинальной форме поучаствовать в крестоносном движении – навеяло мысли, что втайне Западный император договорился с королем Сицилии и действует с ним заодно.

Имелось и второе обстоятельство, которое не мог не учитывать император Мануил I Комнин. Желая обезопасить себя со стороны моря, Рожер I Сицилийский заключил союз с Египетским султаном аль Хафизом (1130—1149) (!). С учетом того, что формально Рожер I Сицилийский также считался крестоносцем – по крайней мере как союзник, обещавший снабжать пилигримов во время похода, – его союз с мусульманами выглядел подлинной фантасмагорией. Тем более что крестоносцы Иерусалима продолжали оставаться в состоянии непрекращающейся войны с Фатимидами.

Поскольку буквально через несколько недель должны были подойти французы – те вообще являлись официальными союзниками норманнов – положение Византии становилось очень тяжелым. В таких условиях открыто демонстрировать поддержку 2му Крестовому походу перед мусульманами означало полностью окружить себя врагами. В самой страшной редакции перспективы рисовались следующим образом: сицилийцы блокируют Империю с моря, германцы и французы осадят Константинополь с Запада, а турки начнут наступление с Востока.

Поэтому Византийский император заключил соглашение с Иконийским султаном, чтобы наглядно показать свое полное неучастие в Крестовом походе и проложить политическую прокладку между собой и Нур адДином. Этот тайный договор нисколько не осложнял задач пилигримов, поскольку Мануил верно учел, что Масуд I попрежнему тяготится зависимостью от своего могущественного зятя, которому, собственно говоря, и принадлежала на ту минуту Эдесса. Таким образом, сложились несколько групп союзов, каждый из которых вступал в противоречие с другим[587].

Василевс предпринял и другие меры предосторожности против германских крестоносцев: он вывел византийские войска из столицы, перегородив ими дорогу, а неподалеку в засаде расположил сильный отряд под командованием Василия Чикандила. Рядом располагался другой отряд под начальством Просуха. Мануил I приказал атаковать германцев при первой же попытке с их стороны начать грабеж. В этот момент произошло трагичное событие, серьезно сказавшееся на численности немецкого войска и его моральном духе. Когда они вошли в долину, окаймляемую реками Меласс и Афирас, внезапно пошел сильнейший дождь, покрывший землю мощнейшим грязевым потоком. Как говорят, в течение короткого времени погибло много воинов и лошадей. Проявляя сострадание и сочувствие, император направил к Конраду III послов, но тот потребовал, чтобы Мануил I лично вышел встречать его на подходе к Константинополю – невероятная дерзость.

Как ни в чем не бывало, как будто германские пилигримы шли не по христианской земле, Конрад III подошел к предместьям византийской столицы и начал изучать стены Константинополя, думая о том, как лучше овладеть городом (!) [588]. На всякий случай германец отправил царю послание, в котором притворно сожалел о недоразумениях, свершившихся ранее, и сетовал на разнузданность толп простолюдинов, своевольных и диких. Ответ Мануила I был остроумен: он посочувствовал королю, не способному остановить толпу, и заметил, что и ему не всегда по силам справиться с аналогичной задачей. Поэтому, заключал он, «мы вперед не будем уже стараться сдержать народного гнева и свалим все на безумие толпы, чему Вы научили нас добрым примером».

Его ответ пришелся, что называется, кстати – увидев выстроенные перед стенами Константинополя византийские войска, передовые части германцев с ходу атаковали их, но понесли жестокий урон. После этого Конраду III пришло новое «извинительное» послание от василевса, в котором тот сочувствовал «брату» по поводу больших потерь и замечал, что, увы, не может наказать своих «непокорных» подданных: «Как это можно, когда мы однажды уже позволили им следовать собственной воле? Надобно нам обоим крепко держать бразды власти и обуздывать порывы своих войск, а неугодно – пусть все остается в нынешнем положении»[589].

Однако на этом переписка еще не закончилась. В очередном послании Конрад III потребовал от императора прислать ему царский корабль и суда для перевозки германской армии, а в случае отказа угрожал осадить Константинополь своими многочисленными отрядами. Безапелляционность тона короля наткнулась на жесткий ответ Мануила I. Царь писал: «Стадо овец считай хоть целыми мириадами – едва ли оно устоит при нападении льва. Разве не знаешь, что ты был уже в наших руках, как птичка, и если бы мы захотели, твоя погибель не замедлила бы свершиться». Попутно император направил своих агентов в германские отряды, перекупая клятвы немцев, чем внесли разлад и смятение в их ряды. Поняв, что его угрозы иллюзорны, Конрад III умерил амбиции.

В конце концов, на какомто корабле король переплыл через Дамалеев пролив на другой берег и попросил василевса дать ему проводником когонибудь из греков, хорошо знающих местность. Но – важный момент – наотрез отказался заключать союз с Византией против турок (!). Стоит ли удивляться, что царь только похвалил себя за предусмотрительность и нашел способ втайне напомнить Масуду I, что не он воюет с ним, а германцы? Но и с Конрадом III ссориться не хотелось – царь дал ему проводником акалуфа (главного начальника дворцовой стражи) Стефана, чьими услугами, однако, германцы пользовались с большой осторожностью и недоверием.

Возле Никеи их ждало первое разочарование – вырвавшийся впереди основного германского войска 15тысячный авангард был уничтожен сельджуками. Если немцы и сделали выводы из этой трагедии, то очень незначительные. А потому в битве у Дорилеи 26 октября 1147 г. неорганизованные отряды германцев столкнулись с сельджуками, без особого труда заманившими их в ловушку притворным отступлением и разгромившими[590].

Наверное, германским крестоносцам было особенно обидно от того, что именно здесь, в далеком 1097 г., рыцари 1го Крестового похода нанесли туркам первое поражение. Теперь же мусульмане взяли своего рода реванш. А сам король Конрад III, попытавшийся возглавить атаку крестоносного воинства, едва не попал в плен, будучи дважды ранен стрелами сельджуков[591]. После этого германцы благоразумно вернулись к Никее и решили дождаться французов, второй волной уже подходивших к византийской столице. В скором времени бульшая часть пилигримов заявила о своем желании вернуться на родину, в Германию. И лишь незначительная часть осталась со своим королем.

Надо сказать, поход французов разительно отличался от предприятия германцев. Помимо той особой пышности и аристократизма, которыми франки умеют обставлять особо важные дела, многих поразило то обстоятельство, что вместе с королем в Крестовый поход направилась его супруга королева Алиеонора (1124—1204). Разумеется, она была не одна из числа лиц женского пола: королеву сопровождала графиня Сибилла Фландрская, дочь покойного Иерусалимского короля Фулька, большое число знатных дам, служанок, фрейлин. Многие жены знатных пилигримов также направились в поход со своими мужьями, чем даже вызвали возмущение некоторых особо благочестивых персон. Один рыцарь, направившийся в Палестину с берегов Шотландии, писал в своем дневнике: «В христианском лагере, где должна была царить непорочность, бесились толпы женщин; это особенно позорило нашу армию»[592].

Французский король Людовик VII проявил гораздо больше такта, чем его германский собрат по оружию. Он поспешил направить Мануилу I послание, в котором заверял василевса в своих мирных намерениях по отношению к Византийской империи и предлагал военный союз против турок. Впрочем, молодой и упрямый король наотрез отказался давать обещание передать Мануилу все завоеванные в будущем французскими рыцарями владения турок в Палестине. И хотя его армия шла по территориям, где перед ними германские пилигримы обчистили все до листочка, французы проявляли завидную дисциплинированность, не беспокоя мирное население. Естественно, 4 октября 1147 г. король был принят с большой пышностью в Константинополе, а затем вместе с императором отправился во Влахернский дворец и приложился к пеленам, которыми было обернуто тело Христа после Его смерти[593].

Впрочем, и эта встреча с новой волной пилигримов была далеко не безопасной, поскольку во французском войске нашлось немало людей, которые, насмотревшись на богатства Константинополя, предлагали Людовику VII прекратить Крестовый поход и захватить византийскую столицу (!). Общее настроение, вызванное отказом короля, выразил один из современников, написавший, что «эти советы не были приняты королем к нашему несчастью и несчастью всех служителей апостола Петра»[594].

Наглядно убеждаясь в том, что уровень культуры византийцев намного превосходит их собственный, французы находили приятную для себя отговорку в том, будто хорошие манеры греков – всего лишь проявление их прирожденной хитрости и лукавства. Видя в византийцах в первую очередь схизматиков, пилигримы особенно обращали внимание на различия в литургических обрядах, полагая, что еретики не могут не быть безнравственными. Более того, ктото высказал мысль, будто и считать византийцев христианами – глубокая ошибка, а, следовательно, убить их ничего не стоило.

В один момент всем казалось, что с великим трудом сохранявшееся мирное положение вотвот взорвется. И повод действительно нашелся: некий фламандец не устоял перед соблазном и начал грабить лавки менял (по другой версии, не оплатил товары, взятые в торговой лавке). Торговцы, естественно, побежали за помощью, и византийцы в отместку ограбили и избили французов, запасавшихся в городе провиантом. Чтобы восстановить мир, Французский король повесил зачинщика ссоры, а Мануил I потребовал от баронов принести ему оммаж – вассальную клятву верности за завоеванные в будущем турецкие земли. Кроме того, император предложил женить своего племянника на одной из французских аристократок, входивших в свиту Французской королевы Алиеноры; правда, брак не состоялся вследствие откровенного нежелания со стороны Людовика VII[595].

Несмотря на хорошие манеры вождя крестоносцев, Мануил I не сомневался, что при первой возможности Константинополь будет взят французами. Он и так молил Бога за тот счастливый случай, что французы шли отдельно от германцев – иначе не было никаких сомнений, что они предпочтут «синицу в руках», тем более такую великолепную и богатую[596]. И тут василевс придумал хитрый ход, чтобы поскорее отправить французов восвояси. Он пустил слух, будто германцы уже взяли Эдессу и захватили фантастическую добычу. Так что французам скоро уже будет нечего делать в Малой Азии. Конечно, те всколыхнулись и немедленно отправились в поход.

У Никеи оба короля встретились, и неудачи германцев вызвали множество грубых шуток со стороны союзников, чем совершенно разладились отношения между двумя армиями. Поэтому сколько бы Конрад III и Людовик VII не уверяли друг друга в дружбе, их подданные искали лишь повода, чтобы дать волю накопившейся злости и утолить ее в безудержной драке.

С грехом пополам союзники дошли до Дорилеи, и там, дабы не смущать взоры крестоносцев видом павших германских рыцарей, решили пройти к цели своего путешествия обходным путем – через Пергам и Смирну. Это также являлось ошибкой – вследствие пустынной местности и постоянных набегов легкоконных турок французы вскоре потеряли почти весь обоз и многих вьючных животных. Только к началу 1148 г. остатки обеих крестоносных армий дошли до Эфеса[597].

Здесь произошел первый, хотя и временный распад крестоносного союза: король Конрад III серьезно заболел и с благодарностью принял приглашение императора Мануила Комнина отправиться на специально присланном для него корабле в Константинополь. По счастью, время пребывания в Константинополе благотворно сказалось на отношениях двух могущественных монархов, чему причиной, конечно, являлась свояченица Конрада III царица Ирина. Именно она сумела сгладить углы противоречий и примирить двух близких ей людей.

Зато напрочь испортились отношения между Мануилом Комнином и Людовиком VII, который теперь остался один. Опасаясь, что в случае неудачи французов Европа обвинит его в провале Крестового похода, царь разумно советовал королю двигаться по территории, где имелись во множество византийские крепости. Это, с одной стороны, обеспечивало безопасность (хотя бы относительную) крестоносной армии. С другой, позволяло надеяться, что пилигримы не вступят в столкновения с союзными императору турками Масуда I. Комнину очень не хотелось, чтобы сельджуки посчитали, будто Константинополь втайне натравил на них латинян и не начали войны с Византией.

Однако неожиданно для Комнина Французский король поменял направление движения и со всем воинством взял путь на Меандр, в глубь страны. 1 января 1148 г. французы столкнулись с турками у небольшого городка Антиохии Фригийской, находившейся во владении Византии. Сражение сложилось вполне удачно для французов, но каково было их удивление, когда оставшиеся в живых турки спрятались за крепостными стенами византийского города! На самом деле объяснения вполне просты: за десятилетия крестоносных мероприятий местные жители сумели познать тяжесть пилигримского сапога и предпочли турок своим братьям по вере, от которых могли ожидать чего угодно. Эта догадка подтверждается тем фактом, что буквально через 3 дня крестоносцы заняли другой византийский город, Лаодикею Лидийскую, которую спешно оставили жители, греки. Надо полагать, небезосновательно.

А затем для латинян началось самое страшное: день и ночь турецкие всадники не давали покоя рыцарям, осыпая их градом стрел. В один из дней авангард крестоносцев под командованием дяди короля графа Амадея и Аквитанского барона Жофруа де Ранкова оторвался от остальной армии и едва не был уничтожен атакой турецкой кавалерии. Их спасли лишь дисциплина и выдержка рыцарейтамплиеров, которые помогали своим товарищам по оружию. Сам король едва не попал в плен – лишь темнота спасла его, когда он, забравшись на дерево, прятался от конных разъездов турок. С великим трудом оторвавшись от противника, пилигримы вышли в начале февраля 1148 г. к Атталии[598].

Однако ее правитель, итальянец Ландольф, не смог предоставить французам корабли для переправки по причине их отсутствия. Ситуация стала чрезвычайно опасной, поскольку в городе не оставалось продовольствия, а простые горожане открыто требовали, чтобы «господа шли в Святую землю и оставили их в покое». Но корабли были лишь для короля и его свиты, остальные французы опять отправились в путь по суше, пересекая сирийские пустыни. Как говорят, почти половина германских пилигримов и французских пехотинцев, решившихся на этот поход, в скором времени погибли от турецких мечей, стрел и копий[599].

Как и раньше, главными виновниками всех бед были объявлены византийцы, которым вменялись в вину коварство и тайные договоренности с турками, а также чрезвычайно высокие цены на поставляемое армии пилигримов продовольствие. Однако такая точка зрения была явно односторонней и не учитывала интересы Мануила Комнина. Как справедливо замечают, император не приглашал крестоносцев и вовсе не нуждался в их присутствии. Византийская дипломатия прекрасно научилась стравливать различных турецких правителей между собой, чем обеспечивала хотя бы относительную безопасность своих границ. Теперь же, ввиду появления огромного воинства крестоносцев, сельджуки волейневолей были вынуждены забыть старые распри и объединиться.

Более того, как известно, Антиохия являлась тем камнем преткновения, который византийцы игнорировать никак не могли. И тема сохранения его правителем своих вассальных обязанностей перед василевсом оставалась все время актуальной, пока Раймунд правил городом. Теперь же к нему на помощь с многочисленным воинством двигалась его племянница с мужем – одним из могущественнейших королей Европы. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что при таких обстоятельствах Раймунд попытается избавиться от пусть номинальной, но так опостылевшей ему вассальной зависимости от Константинополя.

Потому Мануила Комнина, который не только не препятствовал пилигримам, но активно помогал им, следует, по одному справедливому суждению, признать воплощением щедрости, великодушия и рыцарства, чего крестоносцы не желали понимать[600].

Тем временем Людовик VII в окружении своей свиты и прелатов достиг наконец Антиохии. Лучше бы он этого не делал – Раймунд Антиохийский, устроивший французам великолепный прием, вскоре страстно влюбился во Французскую королеву Алиенору, свою племянницу, и та ответила ему взаимностью. Естественно, альковная связь недолго оставалась тайной, и когда вести достигли ушей короля, он справедливо посчитал себя оскорбленным и униженным. Более того, Алиенора Аквитанская вовсе не собиралась скрывать от мужа своего охлаждения к нему и заявила, что желает остаться в Антиохии[601].

Может быть, по этой причине, а может – нет, но внезапно обнаружилось, что планы Раймунда и Людовика кардинально расходятся между собой. Князь Антиохии надеялся, что французские войска вместе с ним двинутся к Алеппо, дабы низвергнуть Нур адДина и вернуть Раймунду захваченные турком крепости восточнее Оронто. В принципе этот план был перспективен, поскольку ни эмир Дамаска Унур, тесть атабега, ни другие сарацинские князья не желали помогать Нур адДину. А единственный человек, который мог прийти правителю Алеппо на помощь, его родной брат, был в это время занят междоусобицей в Ираке. Однако Людовик, откровенно тяготившийся фактом измены жены, решил идти в Иерусалим, чтобы оттуда, соединившись с войсками Балдуина III, двинуться на… Дамаск. Не тратя слов, король отбыл из Антиохии, а когда ему доложили, что королева не желает покидать город, приказал силой вытащить ее из дворца и везти вслед войску в Иерусалим.

Впрочем, возможно, на решение короля повлиял еще и тот факт, что Конрад III наконецто поправил здоровье и, высадившись в Акре, прибыл в Святой город. Разумеется, француз очень ревновал к славе германца и не желал уступать первого места. Одновременно с Конрадом III в Иерусалим прибыл граф Тулузы Альфонс I Жордан (1103—1148) вместе с женой, детьми и большим отрядом рыцарей, рассчитывавший принять под свою власть Триполи.

Правда, вскоре он скоропостижно умер от неожиданной болезни, и все посчитали, что это – отравление, которое наверняка организовала королева Мелизенда, желавшая сохранить права своей сестры Годиеры на княжество. Теперь армия графа перешла в подчинение Людовика VII, да и Конрад на деньги, подаренные ему Мануилом Комнином, нанял много солдат из числа одиноких паломников. Таким образом, у крестоносцев вновь образовалась сильная армия[602].

Вскоре был созван Коронный совет, на который, однако, не прибыли ни разгневанный Раймунд Антиохийский, ни Жослен II, едва отбивавшийся от нападения мусульман в тоскливом одиночестве. Выяснилось, что крестоносцы не желают идти на Алеппо, но, ведомые мыслью Людовика VII, желали завоевать Дамаск. Многие потом считали, что это стало роковой ошибкой руководителей 2го Крестового похода, но в последнее время эти оценки подверглись ревизии. Следует учитывать, полагают современные исследователи, что не только Нур адДин, но и эмир Дамаска, резко усиливавшийся в последнее время, стали представлять собой серьезную угрозу Иерусалиму. А потому желание нейтрализовать потенциального врага кажется вполне объяснимым.

Так или иначе, но в середине лета 1148 г. крестоносцы двинулись в поход к Баниясу, а затем на Дамаск. Вначале военное счастье было на их стороне. Сильная 50тысячная армия испытанных бойцов быстро разбила слабо вооруженные отряды турок у деревни АльМизе, что располагалась к Северовостоку от Дамаска. Как говорят, здесь встретил свою смерть известный турецкий имам Юсуф альФиндалави, исполнивший предписание Корана не бежать перед лицом врага – громивших турецкие войска пилигримов. Затем крестоносцы приступили к организованной осаде, предвещавшей быть долгой[603].

Унур сделал все, от него зависящее, чтобы укрепить город. А потому о взятии его с ходу не могло быть и речи. Три дня шли кровавые, тяжелые бои, обе стороны несли невосполнимые потери. Однако на стороне Унура было существенное преимущество: сельджуки со дня на день ожидали подхода армии Нур адДина и его брата. А в это время в лагере пилигримов неожиданно возникли споры по поводу того, кому должен принадлежать еще не взятый ими Дамаск – очень своевременно, нечего сказать. Не договорившись по этому щекотливому вопросу, 27 июня на военном совете короли решили начать генеральный штурм, но почемуто приняли катастрофическое решение штурмовать самую укрепленную (как вскоре оказалось) сторону городской стены. Естественно, атака захлебнулась в рыцарской крови, и крестоносцы начали позорное отступление, атакуемые турками, пьяными от своей неожиданной победы. С великим трудом им удалось вернуться обратно[604].

Сразу после этого, 8 сентября 1148 г., Конрад III отправился на родину, разочаровавшись и в союзнике, и в самом крестоносном предприятии. Он прибыл на корабле в Фессалоники, где его встретили послы императора Мануила Комнина, приглашавшего короля встретить Рождество в Константинополе, и Конрад III без колебаний принял это приятное предложение. Правда, его племянник Фридрих Барбаросса не разделял радости дяди, будучи абсолютно (и, конечно, ошибочно) убежденным в том, что крах 2го Крестового похода целиком и полностью лежит на совести Византийского императора. Лишь в мае 1149 г. король вернулся на родину, обязавшись по тайному договору с Мануилом и на его деньги начать войну с норманнами Сицилии, которые в течение всего Крестового похода не переставали грабить побережья Византии[605].

Но и Людовик VII утратил всякий интерес к Крестовому походу, хотя возвращение на родину казалось ему совсем малоперспективным. Там его ждали непременные объяснения по поводу случившейся неудачи и оскорбительный, публичный развод с женой. Поэтому француз метался по Востоку, меняя один план за другим и окончательно дезорганизуя свое воинство. Во всех бедах он винил только Мануила Комнина, что выглядит по меньшей мере странно. Наконец, по совету своего доверенного слуги – аббата Сугерия на Пасху 1149 г. король силой увез жену во Францию, хотя плыли они на разных кораблях. Таким способом королева желала наглядно продемонстрировать тот факт, что не считает уже Людовика VII своим мужем.

В пути корабль королевы был захвачен византийцами, но сицилийские норманны отбили его и предоставили Алиеноре приют на своем острове, куда также прибыл Французский король. Там она узнала о смерти своего возлюбленного, павшего в бою 29 июня 1149 г. в битве при Инабе.

Это было одно из тех исторических сражений, которые предопределили будущее Утремера. Армия Раймунда была сильна, но противостоящий ему Нур адДин смог привлечь отряды легкоконной туркменской конницы и получил подкрепление из Дамаска. Несколько часов длилась кровавая битва, наконец, пилигримы дрогнули и побежали. Лишь немногие из них смогли ускользнуть от турецких стрел и мечей. По приказу атабега обыскали поле битвы и нашли тело Раймунда Антиохийского, которое обезглавили, а голову принесли Нур адДину в подарок[606].

Тем временем венценосные некогда супруги продолжили свой путь и в октябре того же года посетили папу в его дворце в Риме. Понтифик напрасно пытался сохранить увядший союз, категорически, под страхом отлучения, запретив священникам расторгать этот брак.

Забегая вперед, скажем, что все было напрасно. Весной 1152 г. супруги вдвоем отправятся в Аквитанию, чтобы обеспечить возврат Алиеноре ее имущества – герцогство Аквитанское. А 18 марта того же года в Божанси состоится созванный королем Собор, на котором свидетели с двух сторон поклялись на Евангелии в том, что король и королева состоят в кровном родстве, а потому их брак неканоничен и подлежит расторжению. И, несмотря на наложенный папой запрет, Бордоский архиепископ Жоффруа де Лару, 15 лет тому назад благословивший этот союз, аннулирует брак[607]. В скором времени Алиенора выйдет замуж за Английского короля Генриха II (1154—1189), которому передаст в виде приданого область Гиень, положив начало многовековому противостоянию французов и англичан за земли на материке[608].

Возвращение пилигримов являло собой печальное зрелище, негативно сказавшееся на репутации и авторитете вождей крестоносного предприятия. Спасая остатки авторитета, папа св. Бернар и Людовик VII Французский обвинили Мануила Комнина в провале Крестового похода. Дошло до того, что, приняв Людовика VII у себя на острове, Рожер I Сицилийский предложил королю начать новый Крестовый поход, но уже… против Византии.

Какие же результаты принес 2й Крестовый поход? В первую очередь гигантские потери среди лучших рыцарей Запада. Смертность у крестоносцев была невероятно высокой – почти 50 % из них скончались от болезней и голода, а из оставшихся рыцарей значительное число попало в турецкий плен. Часть из них была позднее выкуплена, но многие бедные дворяне погибли, не имея возможности заплатить за себя и не желая принять Ислам.

Сохранился рассказ о французском рыцаре Жервасе де Базоше, стяжавшем мученический венец за веру. «Удивительно упорный, он отверг столь преступный поступок, не желая даже слышать о таком святотатстве. Достойной похвалы муж сей был немедленно схвачен, привязан к дереву посреди поля и разнесен в клочья летевшими со всех сторон стрелами. Из его черепа была сделана корона, а остальная часть пошла на чашу для правителя Дамаска, по приказанию которого все и было совершено, чтобы устрашить христиан»[609].

Не обошлось и без территориальных потерь: уже в 1151 г. Эдесса была окончательно утрачена и стерта с карты Латинского Востока. Влияние и могущество Антиохии вследствие потери многих важных крепостей вокруг нее также были подорваны. В Дамаске, этом единственном государстве, где отношение к крестоносцам было более или менее лояльным, резко вспыхнули антихристианские настроения. Наконец, Иерусалимское королевство, лишенное привычной опоры в виде Эдессы, начинало влачить жалкое существование; государство увядало[610].

Но хуже всего то, что раздоры среди крестоносцев так и не прекратились. Внебрачный сын покойного Альфонса Тулузского Бертран не собирался уступать Триполи своему двоюродному племяннику Раймунду II (1137—1152), которого подозревал в отравлении своего отца. А потому сразу после отъезда Людовика VII во Францию он со своим войском двинулся как бы по направлению одного из портов Сирии, а затем внезапно повернул обратно и захватил замок Арайма, контролировавший дороги из Триполи в глубь материака и в Тартус.

В ответ князь Триполи обратился к соотечественникам за помощью, но не нашел ее. Тогда Раймунд отправил гонца к Нур адДину и Унуру (!), при содействии которых быстро расправился с конкурентом. Замок был стерт с лица земли, и длинная вереница пленных крестоносцев сопровождала турок, когда те возвращались домой. Бертран вместе со своей сестрой также попал в плен и 12 лет провел в темнице у Нур адДина в Алеппо. «То, что последний крестоносец оказался в плену у мусульманских союзников христианского правителя, которого он пытался низвергнуть, стало вполне логичным завершением Второго Крестового похода», – справедливо писал один авторитетный автор[611]. Погиб и последний христианский правитель Эдессы Жослен II, которого турки вначале ослепили, а потом предали казни[612].

Хотя второе крестоносное предприятие потерпело крах, честолюбивый Французский король непременно желал смыть пятно позора. Едва прибыв в королевство, Людовик VII созвал очередной Собор, чтобы решить вопрос об организации нового Крестового похода, и, к удивлению присутствующих, туда прибыл св. Бернард, убеждавший, что на этот раз все сложится удачно. Спросили мнение понтифика – тот в сердцах ответил, что эта идея – глупость, а св. Бернард – безумец. Собственно говоря, данная оценка и положила окончание 2му Крестовому походу. Как сказал историк, «эта вторая священная война не представляет ничего ни героического, ни рыцарского; в ней не проявляется ни великих характеров, ни великих страстей 1го Крестового похода. Бесцветным и печальным вышеизложенным очеркам никак нельзя придать размеров эпопеи»[613].

Несчастные результаты похода резко охладили пыл потенциальных пилигримов и уменьшили веру в успех крестоносного начинания. Общее настроение выразил один французский рыцарь, категорически отказавшийся вновь отправляться на Восток. «Неужели для завоевания чужой страны, от которой я ничего не получу, я должен бросить жену и детей, имение и почетное положение? Как будто я точно так же не могу молиться Богу в Париже, как и в Иерусалиме. Дорога в Рай вовсе не идет непременно через море». А на жалобы христиан из Палестины их европейские сородичи не без цинизма замечали, что будь Господу угодно освобождение Святого Гроба, Он мог бы исполнить это и без Крестового похода[614].

Неудача этого предприятия имела далеко идущие последствия. Авторитет св. Бернарда Клервоского, обещавшего полный успех похода, был сильно подорван. О нем говорили, что св. Бернард не пророк, а лжепророк, а папа, давший свое благословение, антихрист. Понтифик оправдывался тем, что его ввел в заблуждение св. Бернард, тот кивал на апостолика, поручившего ему организовать Крестовый поход. «Разумеется, – писал он папе, – я пустился в это предприятие с великим пылом, но нельзя сказать, что наудачу, ибо я исполнял Ваше веление, или, скорее, веление Бога, говорившего со мной Вашими устами. Не мне, скромному монаху, говорить Вам: поступайте так или этак. А ведь суды Божии, несомненно, праведны и истинны»[615].

В конце концов, нашли «крайнего» – им опять (!) оказалась «схизматическая» Византия, ставшая, по мнению многих западных монархов и клира, главным препятствием на пути к победе. Так формировалось общеевропейское сознание. Сейчас это были всего лишь слова, но спустя 50 лет Константинополю неожиданно напомнят об этих угрозах…[616]

Глава 3. Война с Сицилией

Воспитанный под влиянием своей святой матери в западном духе, император никогда не был ксенофобом по отношению к Европе. А как практичный и трезвый политик, больше беспокоился положением дел на Востоке, где 2/3 Малой Азии было занято туркамисельджуками, и Балканами. В таких условиях крайне тяжелой борьбы за выживание война с Сицилией казалась нелепицей, результатом субъективных недоразумений. Император искренне полагал, что с норманнами можно договориться, тем более что со стороны сицилийцев иногда также намечались тенденции решить все проблемы миром[617].

В частности, король Рожер I Сицилийский вновь отправил посольство в Константинополь с предложением женить своего сына на одной из византийских принцесс. К сожалению, византийский посол, некто Василий Ксир, был подкуплен хитрым норманном и подписал соглашение на крайне невыгодных для Византии условиях, признав королевское достоинство норманна, против чего всегда активно протестовал Константинополь: ведь Сицилия, по мнению византийцев, оставалась территорией Империи, временно захваченной норманнами. В принципе Византийский император мог признать норманна королем, но только в обмен на клятвы верности и признания василевса своим сеньором. Но в данном случае это произошло без какихлибо обязательств со стороны сицилийца.

По возвращении в Византию посол скончался, а Мануил I Комнин вполне естественно отказался ратифицировать обманное соглашение, что автоматически предполагало начало новой войны. Но в изменившихся условиях Византийский император приобрел могущественного союзника в лице короля Конрада III, крайне недовольного растущими аппетитами норманнов. После этого уже положение Рожера I Сицилийского стало очень опасным, и теперь его могло спасти только чудо. И оно явилось в виде 2го Крестового похода.

Хотя лично Рожер I Отвиль являлся противником Крестовых походов – среди его подданных находилось множество мусульман, и сам король не видел разумной основы в таких предприятиях, он не стал отказываться от помощи крестоносцам. Однако участие норманнов во 2м Крестовом походе выразилось лишь в предоставлении флота для французских крестоносцев, но не военных соединений. Сам же хитрый король намеревался за счет этого предприятия отвлечь германцев и византийцев от Сицилии, попутно приумножив свои владения на Востоке[618].

Крестоносное войско продвигалось навстречу своему бесславию, а Сицилийский король «под шумок» направил свой флот и разграбил Коринф, Афины, Эвбею и беотийские Фивы, фактически начав войну с Византией. Его полководец, греческий ренегат на норманнской службе Георгий Антиохийский, захватил остров Корфу, чем лишил Константинополь базы для операций в Южной Италии. Там он взял в плен специалистов, сведущих в разведении тутового шелкопряда, и увез с собой мощи святого Феодора Стратиота. Конечно, Мануил I не потерпел такого вероломства: как бы ни оценивали действия Рожера I Сицилийского, но факт остается фактом – одно христианское государство напало на другое во время Крестового похода (!).

Первоначально император попытался апеллировать к Французскому и Германскому королям, ища у них поддержки и помощи против норманнов – тщетно. Но ему были нужны союзники, главным образом владеющие военными кораблями. Поскольку же все наличные силы Запада отправились во 2й Крестовый поход, единственным партнером оставалась только Венеция. И он заключил с ней договор о военной помощи весной 1148 г. в обмен на расширение торговых привилегий на Кипре. В ответ венецианцы обещали помочь византийцам сформировать флот[619].

В итоге василевс собрал 500 боевых кораблей и 1 тысячу вспомогательных судов и теперь желал вернуть Сицилию и Южную Италию под власть Византии. Нередко и справедливо, добавим мы, полагают, что этот договор положил начало дурной традиции Константинополя обеспечивать ведущее положение венецианцев в торговле в ущерб самим византийцам. Но не следует забывать и истории вопроса: венецианцы до сих пор показывали себя примерными верноподданными Византийских императоров, почти никогда не предавая их. В условиях, с которыми пришлось столкнуться царю, это был едва ли не единственный естественный и относительно надежный союзник, а потому условия договорных отношений были предопределены волей обстоятельств[620].

Царь сам возглавил этот поход, но возле Филиппополя был вынужден прервать его, поскольку в это же время половцы перешли Дунай и начали опустошать ромейские земли. С сухопутной армией император поспешил к Дунаю, к этому же месту назначения был отправлен и византийский флот. Царь довольно быстро нагнал степняков и решительно вступил с ними в бой. Хотя численность вражеского войска была велика, под командованием василевса находилось много доблестных воинов, а потому участь половцев была предрешена – они потерпели тяжелое поражение, бросили обоз и поспешили удалиться на свою родину[621].

Не так оптимистично обстояли дела на западном фронте. Случайные обстоятельства сорвали ожидаемую победу. Едва флот попытался продолжить поход на Сицилию, как попал в жестокую бурю и был вынужден остановиться неподалеку от Веррии. Сам царь с сухопутной армией остался на зимовку, а своего зятя Стефана Контостефана отправил с флотом взять город Корциру, находящийся под властью сицилийских норманнов. Штурм проходил успешно, но случайным камнем полководец был смертельно ранен, и хотя до последнего дыхания руководил войском, византийцы дрогнули и отступили, почти уже празднуя победу[622].

Царь очень огорчился безвременной кончиной зятя, но война есть война. Вместо него командующим флотом он поставил верного Иоанна Аксуха, соратника своего отца, но крепость была крепким орешком, ее не удалось взять и со второй попытки. Тогда император решил лично возглавить армию, тем более что в ее рядах начались склоки между византийцами и некоторыми отрядами наемников. Возле Корцира его застали вести о том, что король Рожер I, желая отвлечь царя от осады этого города, вновь направил сицилийский флот для грабежа приморских византийских городов. Но надо было знать Мануила I – если он решил захватить Курциру, то никакая сила не могла остановить его. Император оставил при себе минимум войска, а остальную армию и почти все корабли под командованием полководца Хуруна отправил для отражения атак норманнов.

Штурм города продолжился, и византийцы с кораблей по лестницам лезли на крепостные стены. Горя нетерпением, император хотел сам взойти на стену, и близкие с громадным трудом смогли удержать его. Внезапно одна из лестниц не выдержала тяжести воинов и надломилась, бывшие на ней византийцы ушли под воду под горестные крики своих товарищей[623].

Оставив мысли о штурме, василевс лично спасал матросов, несмотря на обстрел норманнских лучников. Изумленные храбростью императора, норманны онемели, а командир гарнизона категорически запретил им стрелять в царя: «Не пускайте в это тело ни одной стрелы. Если нужно будет за это дать ответ перед королем, я весь гнев приму на себя»[624].

Впрочем, вскоре гарнизон должен был капитулировать – припасы подошли к концу и не было никакой надежды на скорую помощь. Царь вновь вышел победителем в смертельной схватке. А Хурун умудрился нанести непобедимому норманнскому флоту тяжелое поражение, потопив множество судов. Война явно складывалась не в пользу Рожера I.

Пока шли эти сражения, армии крестоносцев начали свое печальное возвращение в Европу. Как уже говорилось выше, отношения между Мануилом I и Конрадом III, пройдя замысловатую синусоиду, значительно улучшились. И помимо обычных клятв два монарха решили скрепить политический союз семейными узами: сестра Мануила I Феодора была выдана замуж за сводного брата Конрада III. Все ради того, чтобы союзники договорились весной 1149 г. совместно напасть на Сицилию[625].

Впрочем, идиллию не следует переоценивать: далеко не все современники монархов разделяли их восторженность. Родственники византийской невесты откровенно высказывали соболезнования ее матери, отдавшей дочь за «дикого зверя Запада». Придворные Германского короля также не испытывали большой радости от того, что их толкают к союзу с «вероломными» византийцами[626].

Пока германцы собирали силы для новой кампании, император направился к острову Корфу. Его задача заключалась не столько в доведении до логического окончания осады, сколько в примирении византийцев с венецианцами – почувствовав свою значимость, союзники настолько обнаглели, что начали топить византийские торговые суда. В один из дней они захватили императорский флагман, переодели раба эфиопа в царские одежды и потешались так над василевсом. Мануил I, конечно, не забыл этого оскорбления, и спустя десятилетия припомнит эту выходку наглым венецианцам. Но сейчас царь скрыл свой гнев[627].

Это было вынужденно, если учесть, что пока византийцы осаждали Корфу, Георгий Антиохийский напал на Константинополь. Город ему взять, конечно, не удалось. Но он разграбил окрестности столицы и даже пустил несколько стрел в императорский сад, расположенный в предместье[628].

Казалось, что последующий ход событий уже предопределен. И тут Рожеру I Сицилийскому повезло еще раз. В конце июля 1149 г. на Юге Пелопоннеса, у мыса Малеи, византийская эскадра под командованием флотоводца Хурупа встретилась с норманнскими кораблями, на которых переправлялись Французский король и его рыцари. Битва выдалась трудная, но при помощи венецианцев византийцы одолели норманнов. После битвы император Мануил Комнин благородно приказал освободить всех пленных французов без какоголибо выкупа, что, кажется, осталось незамеченным на Западе. И, как указывалось выше, Французский король Людовик VII решил задержаться на острове, чем на время обезопасил норманна от острых атакующих действий византийцев[629].

Его мысль о «козле отпущения» настойчиво поддерживал и распространял по всему Западу Сицилийский король, решивший присвоить себе имидж «мстителя за крестоносцев». В этом его активно поддержали все, кроме верного слову Конрада III, для которого теперь единственным другом являлся Мануил I Комнин. Он даже написал василевсу послание, в котором присутствовали такие строки: «Нет племени, царства или народа, который бы не знал, что ваш Новый Рим считается дочерью Римской республики. Наши выгоды общие, одни у нас друзья и одни враги на суше и на море: норманн ли, сицилиец ли или какой другой враг. Все царства увидят и услышат, как легко поражаем мы неприятелей». За исключением пассажа о «дочери Римской республики», все остальное свидетельствует о глубоком уважении Германского короля к Византийскому императору.

Соблюдая старые договоренности, Конрад III решил серьезно заняться норманнами, но интриги, затеянные в Германии на сицилийские деньги, оттянули начало его операции в Южной Италии – Рожер I опять выиграл немного времени. Как вскоре выяснилось, очень нужного для своего спасения. Хотя в конце 1149 г. пал остров Корфу, Византийский император не смог воспользоваться победой, т.к. на Балканах начались волнения, отвлекшие все наличные силы византийцев. Едва ли могут быть сомнения в том, что венгров возбудили норманнские деньги, щедро потекшие в их руки[630]. Одновременно с этим на сицилийские деньги было организовано восстание в Германии – мятежные Вельфы выступили против Конрада III, и лишь к началу 1150 г. их удалось усмирить.

Выпавшее ему время Рожер I Сицилийский использовал очень эффективно. Он быстро понял, что единственным его настоящим союзником в борьбе с двумя империями является Римский епископ. А потому в самом начале 1149 г. предложил папе Евгению III военную и финансовую помощь, чтобы тот смог вернуться в Латеран, и выполнил свое обещание. Затем при встрече с понтификом король высказал идею, делающую его вообще неприкосновенным: заявил о своем желании возглавить новый Крестовый поход!

Сицилиец правильно рассчитал, что в таких условиях папа, чья репутация сильно пострадала после неудачи предыдущего крестоносного предприятия, не может не желать реабилитации. Внезапно выяснилось, что предполагаемому Мануилом I Комнином союзу двух империй – Византийской и Западной Римский епископ пытается противопоставить другую коалицию, в состав которой вошли норманны, Венгрия и Сербия, а с течением короткого времени должна была присоединиться и Франция[631].

Едва услышав об инициативах Рожера Сицилийского, Людовик VII Французский активно поддержал норманна, но при условии, что новый Крестовый поход следует начать непосредственно с… Византии. Как и несколько лет назад, Французский король обратился за советом к своему духовнику аббату Сугерию и тот не только благословил это начинание, но и сам занялся вооружением армии. Понтифик также был не против того, чтобы подчинить себе Восточную церковь – пусть даже таким путем. А св. Бернард решил непосредственно возглавить крестоносную армию (!), чем, впрочем, вызвал только новый приступ изжоги у апостолика.

Восточную империю спасло умение Мануила I находить друзей среди врагов и ссорить их со своими недоброжелателями. Он обратился за помощью к Конраду III, и тот, не очень любя, мягко говоря, хитрых франков, на которых попутно списал свои неудачи во 2м Крестовом походе, поддержал василевса. Однако вплоть до 1151 г. опасность оставалась зримой, и лишь после смерти аббата Сугерия данная инициатива перестала волновать Людовика VII[632].

Тем не менее Апостольский престол категорически высказался против войны Германии с Сицилией. Легат папы аббат Вибальд, прибывший со специальным поручением, уведомил Германского короля, что понтифик не сочувствует его союзу с Восточной империей против Рожера I. Под влиянием этих слов Конрад III извинительно оправдывался в том духе, что, находясь в Константинополе, самде был «немножко тронут греческим непослушанием и гордостью» – апостолику то и нужно было.

Зато Мануилу I Комнину папа Евгений III написал совсем иное: будто ему крайне неприятен союз Рожера I Сицилийского с Германией (которого в действительности не было и быть не могло в силу качественно несходных между собой интересов обоих монархов) против Византии. Мол, такое могущественное государство, как Византия, где господствует божественная религия, закон и гражданский порядок, не должно быть разрушено «нечестивыми людьми»[633].

Но и Конрад III умел владеть ситуацией, если чувствовал себя обманутым – а в данном случае можно быть уверенным, что Мануил Комнин уведомил своего друга о папском послании. И прибывший на встречу с Рожером I Сицилийским в Чепрано летом 1150 г. папа Евгений III ощущал на себе сильнейшее давление германских епископов. Поэтому он не рискнул официально взять норманна под свой омофор. В отместку тот приказал архиепископу Палермо венчать на королевство без согласия понтифика своего сына Вильгельма I (1151—1166), что и произошло на Пасху 1151 г.[634] Это стало страшным ударом по репутации понтифика и его чувствам. Теперь папа волейневолей был вынужден принять сторону Германского короля и Византии, вступив с ними в союз против Сицилии.

Однако тут случилось непредвиденное событие, перечеркнувшее на ближайшее время планы императора Мануила I, – 15 февраля 1152 г. Конрад III Гогенштауфен скончался в своем замке в Бамберге в возрасте 59 лет. Смерть эта была столь «удачна» для сицилийцев, что по Германии поползли упорные слухи, будто короля отравили медики из Салерно, находившегося во владениях норманнов[635].

Наследником престола стал племянник покойного Фридрих I Барбаросса (1152—1190), в лице которого Мануилу I Комнину пришлось столкнуться с другим ярким носителем имперской идеи. У Фридриха давно уже созрела своя мечта, которую он и открыл Римскому папе вскоре после коронации железной лангобардской короной. «Я желаю, – писал король, – восстановить Римскую империю во всем ее древнем величии и блеске».

Эти мысли были развиты чуть позднее на Ронкальском имперском собрании 1158 г. Искренне полагая, что Германские короли являются преемниками Римских императоров, Фридрих повторил формулу св. Юстиниана Великого: «Что государь находит хорошим, то имеет силу закона, потому что народ передал ему и перенес на него все господство и всю власть». Его мысли витали вокруг Италии, завоевать (или вернуть, что для него было одно и то же) которую Фридрих считал делом чести.

В дальнейшем германец искренне полагал возможным простереть свой взор на острова Сардинию и Сицилию, Корсику и даже дальнее Средиземноморье. Своему сыну Генриху император писал: «Если бы не было нарушения мира и не составились бы препятствия для паломничества, мы завоевали бы всю Греческую империю до самых стен Константинополя». Образцом настоящего императора для Барбароссы являлся Карл Великий, которого он активно пытался включить в список святых Западной церкви, но военные действия помешали этому начинанию[636].

Не следует, однако, полагать, будто Фридрих был озабочен теоретическим осмыслением имперской идеи – нет, его представления на сей счет определялись традиционным пониманием места императора во Вселенной, которое сформировалось на Западе. Под влиянием византийских политических идей, конечно. Разумеется, роль императора в понимании ее Фридрихом касалась не только сугубо политической сферы, но и, главное, взаимоотношений с Римским престолом.

Уже в марте 1152 г., во время пребывания в Утремере, Фридрих показал, какое значение он придает своему участию в деле замещения епископских должностей. А потому активно вмешался в ситуацию двоевластия в Магдебургском архиепископстве, по сути, заставив избрать на кафедру Вихмана НаумбургЦейцского, которому тотчас и передал соответствующие регалии. И хотя папа решительно протестовал против вмешательства императора в это дело, ничего ровным счетом не изменилось, и сам понтифик не осмелился пойти на разрыв с новым государем Запада[637].

Подготавливая войну с Сицилией, на которую его толкали собственные амбиции и просьбы папы, король решил заранее оговорить с Римом главные условия. Разумеется, для интересов Константинополя в этом договоре не нашлось места. В марте 1153 г. король подписал тайное соглашение с понтификом в Констанце. Он настаивал, что Византия ничего не должна была приобрести из итальянских владений Рожера I Сицилийского по окончании войны. А если василевс попытается силой получить их себе, говорилось в договоре, то будет изгнан совместными действиями папы и германской армии. В свою очередь понтифик пообещал германцу, что никогда не согласится признать за византийцами те территории в Южной Италии, которые они могут отвоевать в ходе предстоящей кампании против норманнов.

В то же время Фридрих I – еще одна хитрость короля – заключил соглашение с Мануилом I Комнином, где авансом дал ложные обещания относительно Южной Италии, надеясь заставить византийцев выставить против Сицилии большую армию[638]. Как печально констатировал один исследователь, «краткий медовый месяц двух империй закончился»[639].

Но тут произошло событие, внесшее в предполагаемый план существенные коррективы: 8 июля 1153 г. в Тиволи скончался папа Евгений III – все враги норманнов постепенно сходили в могилу. Но и Рожер I Сицилийский недолго имел счастье радоваться внезапному спасению, к которому приложил столько усилий. 26 февраля 1154 г. он тоже отдал Богу душу[640].

Наследник Сицилийской короны Вильгельм I не отличался достоинствами отца и его энергией. Он перепоручил все дела в королевстве клирикам и близким чиновникам, а сам предался спокойствию – самому драгоценному для него состоянию души и тела. Естественно, это разом пошатнуло устои вассальных отношений в Сицилийском королевстве. Когда 4 апреля 1154 г. Вильгельма I повторно короновали в Палермо в присутствии вассалов, чуткое ухо не могло не уловить фальши в словах присяги, которую ему давали подданные[641].

Византийский император еще не догадывался о двойной игре Германского короля, и когда летом 1154 г. в Константинополь прибыли сицилийские послы с предложением мира и возврата на безвозмездных условиях всех византийских пленников, категорично отказался от них. И даже когда Фридрих Барбаросса пересек Альпы, чтобы начать Итальянскую кампанию, василевс еще ни о чем не знал. Но тут вмешалась рука судьбы в лице избранного вместо покойного папы Анастасия IV (1153—1154) этнического англичанина Адриана IV (1154—1159).

Новый понтифик был, без сомнения, выдающейся фигурой. С раннего детства вступивший на путь монашества, прошедший прекрасную школу в общине каноников ордена Святого Руфа в Авиньоне, куда переехал из Англии, он вскоре стал настоятелем этого монастыря и снискал заслуженную славу строгого поборника дисциплины и благочестия. В 1152 г. папа отправил его своим легатом в Норвегию с весьма сложными поручениями, и Адриан превосходно справился с ними. Его избрание пришлось как нельзя кстати для Апостольской кафедры, поскольку с Барбароссой мог бороться лишь человек, ничем не уступающий ему ни в энергии, ни в характере, ни в воле.

Новый папа быстро продемонстрировал свою решимость. Когда во время инаугурации ктото из обывателей попытался помешать ему пройти ко дворцу, папа просто приказал арестовать того. Позднее, поняв, что жители Рима не очень благосклонны к нему, чужестранцу, он пошел на крайнюю и беспрецедентную меру: в самом начале 1155 г. наложил интердикт на весь Рим (!). Храмы стояли пусты, молчаливо оповещая всех, что до особого распряжение папы запрещено отпевать покойников, исповедовать, причащать Святых Даров и венчать. Приближался праздник Пасхи, и когда римляне поняли, что впервые в своей христианской истории Вечный город может не встретить его как положено, сопротивление было сломлено. Рим сдался понтифику, и тот, как и подобает, отпраздновал Пасху в Латеранском соборе[642].

Настоящий идейный преемник Григория VII Гильдебранда папа Адриан IV никогда не робел, если речь заходила о достоинстве Римского престола и полномочиях апостолика. И никогда не ставил национальные интересы выше духовных. Впрочем, если выпадала возможность соединить оба вектора к вящей славе Апостольского престола, не без удовольствия так именно и поступал. В частности, сославшись на «Константинов дар», папа Адриан IV в 1158 г. своей буллой «Laudabiliter» подарил Ирландию Английской короне (!), сославшись на то, что вообще вся Вселенная находится в собственности Апостольской кафедры[643].

Итак, Рим получил сильного владыку, который мог противостоять самым могучим государям Европы. Но когда после Пасхи 1155 г. Фридрих стремительно двинулся на Рим, чтобы венчаться императорской короной, курия все же ощутила знакомое беспокойство и срочно направила к королю своих послов. Подтвердилось, что вроде бы никаких причин для опасений не было. Фридрих беспрепятственно дошел почти до стен Рима, и казалось, что все сложится счастливо. Но, как обычно, история, щедрая на подарки, преподнесла сюрприз.

При встрече, 9 июня 1155 г., король не захотел вести лошадь папы под уздцы, а понтифик не вернул Фридриху «поцелуй мира». Возник спор, который при всей его незначительности демонстрировал меняющиеся отношения между Западной империей и Римским папством. Спустя несколько дней стороны примирились и 11 июня даже повторили сцену встречи, где все уже прошло по заведенным стандартам, но это было лишь внешним примирением.

Оставалось короновать Фридриха императорским венцом, но тут воспротивились жители Рима, сенат которого не вынес еще окончательного решения на этот счет. Навстречу папе и Фридриху, которые двигались к Вечному городу, прибыла делегация городского сената, один из представителей которой начал пафосный монолог о том, что Рим сам по себе создал Империю, а Фридрих, если желает стать ее главой, обязан уплачивать в городскую казну 5 тысяч фунтов золота ежегодно.

Даже не дослушав до конца речь, Барбаросса перебил оратора. «Всему миру известно, – заявил он, – что цвет твоей знати был переселен из этого города в Константинополь и что выродившийся грек долго высасывал из тебя твои жизненные соки. Затем пришел франк, деяния которого так же благородны, как и его имя, и он так же лишил тебя последних остатков твоего благородства и независимости. Желаешь ли ты знать, где пребывает древняя слава твоего Рима, суровое достоинство сената, храбрость и дисциплина рыцарства, военная тактика и непобедимое мужество в битве? Все это надо искать теперь среди нас, германцев; оно все перешло к нам вместе с Империей. Я властитель по праву!»[644] А по поводу денег король вскользь заметил, что сам определяет, кому, зачем и сколько платить. Ошарашенные его уверенностью послы убрались восвояси.

Недолго думая Барбаросса направил ночным маршем свою армию на город, и уже утром 17 июня 1155 г., во время мессы, папа возложил на его главу императорскую корону. Но сенат города не зря заседал всю ночь, и теперь толпы вооруженных горожан заблокировали мосты и ворота. Вместо отдыха утомленным германским рыцарям пришлось начать кровопролитные утренние бои. Горожан, конечно, смяли, более тысячи из них погибло, 600 человек попало в плен. Но на следующее утро Барбаросса с удивлением для себя обнаружил, что город забаррикадировался по периметру и штурмовать его – смерти подобно. Ведь он не захватил осадных орудий, а итальянское солнце причиняло нестерпимые страдания закованным в доспехи воинам. Делать нечего, 19 июня император снялся с лагеря и отправился в Германию, ни мало не заботясь о папе, который теперь остался без его поддержки и был брошен на произвол судьбы. Очевидно, Барбаросса не забыл об инциденте, случившемся между ним и понтификом 9 июня[645].

Но, как оказалось, Фридрих не смог воспользоваться благоприятно складывавшейся для него ситуацией. Он уже собирался напасть на Сицилию, когда бароны напомнили ему о сроках, на которые сеньор вправе призывать их на службу, и пообещали в следующем году откликнуться на призыв короля к походу. Сицилия опять оказалась спасена. Это стало очевидно для всех, когда на обратном пути в Анконе к Фридриху Барбароссе прибыли три посланника Византийского императора во главе с Михаилом Палеологом и предложили объединить усилия. Увы, король мог только констатировать, что ему ответить нечем.

Итак, византийцы остались одни. Нужно было чтото предпринимать, и, желая приобрести новых союзников, император Мануил Комнин обратился к мятежным Южноитальянским баронам, с завидной регулярностью восстающим против норманнов Сицилии. По иронии судьбы во главе итальянцев стал граф Лорителло Роберт де Бассонвилль, сын сестры короля Рожера I Сицилийского Юдифь.

В конце лета 1155 г. итальянцы и византийцы нанесли совместный удар по Бари, которым с ходу овладели. Вслед за этим пали Трани и Джованаццо. Эта весть молнией пронеслась по Европе и, как казалось, являлась предвестником скорого поражения норманнов, тем более что король Вильгельм I в то время серьезно заболел. Усугубило положение Сицилийского короля поражение норманнской армии у Андрии, в котором погиб ее командующий граф Ришар. Его убил итальянский священник, распоровший графу ножом живот[646].

Но все же норманны оказались очень сильным врагом. Они не только преодолели сопротивление византийцев и их союзников, но и сумели переломить ход войны. Развивая успех, сицилийцы направились к границам папских владений, чтобы отомстить понтифику. Защищать его, собственно говоря, было некому, а потому апостолик, смирив гордыню, направил к Вильгельму I своего посланника, канцлера Роланда Сиенского и двух кардиналов, чтобы приветствовать короля и предложить прекратить давнюю вражду. Едва ли правителя Сицилии устраивали предложения Адриана IV, но и продлевать открытый конфликт с ним у него не было никакого желания. Поэтому стороны долго спорили и лишь 18 июня 1156 г. пришли к соглашению, в соответствии с которым король признал апостолика своим сюзереном, а тот в свою очередь подтвердил легитимность его коронации и права на территориальные владения[647].

Почти одновременно с этим Адриан IV получил предложение Мануила I Комнина о военной помощи и 5 тысяч фунтов золота в обмен на уступку трех прибрежных городов в Южной Италии. В свою очередь понтифик высказал старую идею воссоединения Кафолической Церкви. Конечно же, эта мера могла несказанно поднять его авторитет на фоне собственного бессилия и могущественных монархов Европы.

С данным предложением папа обратился к Византийскому императору через популярного и уважаемого архиепископа Фессалоники Василия Охридского и не получил отказа. В послании к Василию Охридскому апостолик писал, что, как глава Церкви, считает себя обязанным позаботиться об отпавших от Апостольского престола греках, которых он сравнивал с «потерянной драхмой» и «заблудшими овцами». Папа просил архиепископа активно содействовать воссоединению Римской и Константинопольской церквей и убедить в том императора.

В ответном письме, составленном, надо полагать, с ведома василевса, Василий Охридский одобрил желание церковного мира, но отмечал явно незаслуженную оценку византийцев со стороны Рима. Греки не вводили ничего нового, напомнил он Адриану IV, а все новации принадлежат исключительно латинянам. Впрочем, это – второстепенные предметы, не должные разъединять две Церкви, и, по мнению архиепископа, папа найдет в лице императора Мануила I надежного союзника и помощника в своих начинаниях[648].

Что же касается спорных городов, о которых просил василевс, то их, успокоил архиепископ папу, еще предстояло отвоевать у норманнов, а понтифика лишь просили легализовать их по возвращении Византии, но не сейчас. Немного подумав, апостолик согласился и направился на Юг, чтобы быть ближе к событиям, разыгрывавшимся там. А они разворачивались блистательно для византийцев: в течение всего 6 месяцев Михаил Палеолог вернул Византии все территории Лангобардии, которые 150 лет назад были завоеваны гостями с Севера. Теперь все полагали, что византийцы без труда одолеют норманнов[649].

Увы, к несчастью, зимой 1155/56 г. Михаил Палеолог скончался. А Иоанн Дука, заменивший его на этом посту, имел неосторожность своим высокомерием испортить отношения с союзникамиитальянцами. Тем временем король Вильгельм I Сицилийский подавил восстание против себя на острове и в конце апреля 1156 г. направил к Бриндизи громадный флот вместе с хорошо оснащенной и многочисленной армией.

28 мая 1156 г. в морском сражении византийцам было нанесено тяжелое поражение, моментально приведшее к потере всех приобретений последнего года. Сам Иоанн Дука попал в плен и был помещен в тюрьму в Палермо. Но его участь казалась счастливой для итальянских баронов, которых норманны массами казнили и ослепляли, а жен и дочерей отдавали в публичные дома и продавали в восточные гаремы. Василевс срочно отправил в Сицилию Константина Ангела – хорошего полководца, сделавшего карьеру из простых воинов. Но по беспечности матросов в одну из ночей корабль военачальника попался сицилийским сторожевым триерам, и Константин Ангел был взят в плен[650].

Надо сказать, Мануил I Комнин очень тяжело переживал эту неудачу, в которой, строго говоря, его винить нельзя никак – не он руководил войсками на полуострове. Но царь желал реабилитироваться и в то же время, как опытный практик, понимал всю тяжесть войны с норманнами при непрекращающихся военных действиях на Востоке и Балканах. Поэтому новый полководец Алексей Аксуха, сын великого доместика Иоанна Аксухи, получил инструкции не только о том, с кем из итальянских аристократов завязать дружеские отношения, но и кто может подойти из сицилийцев для обсуждения вопроса об условиях мирного договора. Тот умело договорился с графом Лорителло, и уже в январе 1158 г. разбил норманнов у крепости МонтеКассино.

Это событие изменило направление итальянской политики Германского короля. Он с большой ревностью и недовольством следил за византийскими успехами на полуострове, решив в итоге, что не в его интересах изгонять норманнов из бывших византийских земель. Фридрих Барбаросса весьма холодно отнесся к посольству Мануила I, прибывшему к нему в 1156 г., и дал отрицательный ответ как по вопросу военного союза против Сицилии, так и по поводу возможного брачного союза византийской принцессы с германским принцем.

Теперь уже Комнину пришлось думать о мирных переговорах с Вильгельмом I Сицилийским. И византийский посол Алексей Аксух в 1158 г. подписал 30летний мир, в соответствии с которым Сицилийский король объявил себя вассалом Византийского императора в обмен на признание его титула в Константинополе[651].

Глава 4. Западная стратегия. Попытки воссоединения Кафолической Церкви

Но и после того, как заклятый враг, столько лет угрожавший Византийской империи, затих, чтобы всего через 30 лет исчезнуть в небытие, конфликт между Римским епископом, Германским императором, Византийским императором и Сицилийским королем отнюдь не был исчерпан. Как и ранее, никто из них не мог рассчитывать на твердую поддержку остальных членов «европейской четверки» – все решала сиюминутная конъюнктура интересов.

Пожалуй, в наиболее трудном положении оказался в ту минуту понтифик, который был так слаб и напуган, что судорожно искал спасения у всех сразу. Мануил I Комнин, не встретивший сочувствия в Риме своим предприятиям, отвернулся от него, Германский король угрожал лишить апостолика даже тени прежних властных полномочий, а норманны наверняка не забыли, как Римский епископ боролся против них.

Ужаснувшись своим перспективам, папа Адриан IV поспешил написать Вильгельму I Сицилийскому письмо, в котором, между прочим, были такие строки: «Вильгельму, прославленному королю Сицилии и дражайшему сыну Христову, самому богатому и преуспевающему среди королей и других выдающихся людей века, чье имя прославлено в самых отдаленных пределах земли, благодаря его справедливости, и миру, который он даровал своим подданным, и страху, который его великие деяния вселили в сердца всех врагов Христа».

Очевидно, это был уже не тот гордый и уверенный в своем статусе папа, который встречал Фридриха Барбароссу в Риме. И король Вильгельм I, верный своему характеру «медленно запрягать» и избегать конфликтов, простил папу[652].

Да, Адриану IV пришлось пережить немало унижений, подписывая договор с Вильгельмом, но они совершенно несопоставимы с той яростью, которая охватила Фридриха Барбароссу при получении известия об этом. В октябре 1157 г. он созвал общеимперский съезд в Безансоне, на который съехались представители Италии, Испании, Англии и, конечно, папы. Римский епископ решил активно защищаться, попутно желая вернуть Фридриху Барбароссе ранее нанесенное оскорбление и рассчитаться за предательство.

Уже в первые минуты деятельности съезда папские легаты выступили против безнаказанности грабителей, посмевших напасть на шведского архиепископа из города Лунда. Наверное, комуто могло показаться, что это – рядовая история, которых происходило в то время тысячи. Однако знающие люди прекрасно были осведомлены о том, что имена грабителей известны Фридриху, и ему не составляло большого труда арестовать их. Но Барбаросса не сделал этого, не желая ссориться со своими вассалами изза папы. И тот теперь открыто показал, что ему также известны все перипетии этой истории, которую он не забыл[653].

Впрочем, эта деталь – мелочи по сравнению с той партией, которую должны были сыграть папские легаты. А они привезли – ни много ни мало – послание от понтифика, написанное полатыни, где, между прочим, говорилось, что при нормальном поведении Германский король мог бы получить куда большие beneficial (бенефиций), чем имеет в настоящее время. Эта фраза, произнесенная вслух, всколыхнула собрание: папа прямо называл Германского короля, Западного императора своим ленником – неслыханно!

Тут же в адрес легатов посыпались угрозы, и когда один из них пролепетал в оправдание: «От кого же, как не от папы, император получает Империю?» – его чуть было не убили на месте. Только чудом легатам удалось спастись. Вся Германия, от простолюдинов до епископов, встала на защиту Фридриха Барбароссы. В ответ папским «теориям» на Соборе было принято определение о независимости светской и духовной властей друг от друга, и установлено, что император получает свою власть непосредственно от Бога[654].

Поняв, что его слова были слишком правильно поняты, апостолик немедленно направил Фридриху Барбароссе новое послание, в котором утверждал, будто текст предыдущего письма по случайности переврали. С притворным смирением король принял это объяснение и извинения, поскольку не собирался в тот момент открыто рвать отношения с Римом, но сама по себе история в Безансоне показала, что между Западной империей и папством существуют серьезные разногласия, которые едва ли можно преодолеть путем эпизодических дипломатических маневров.

Но теперь папе пришлось особенно трудно. С учетом недавних событий для него было смерти подобно публично вступать в близкие отношения с норманнами и византийцами, хотя события объективно вели его в их лагерь. Как раз в это время Германский король разгромил города Ломбардии, найдя, что их жители излишне свободны от его власти. И у всех итальянцев невольно в головах зрела мысль: а что будет, если Барбаросса вдруг решит, будто следующими эту участь должны разделить Милан или Рим, Тоскания или Умбрия? И папа не стал отвергать сицилийские предложения, втайне направленные ему в конце 1158 г. Это был верный шаг, позволивший Римскому епископу обеспечить союзников в противовес королю. Обстоятельства, однако, не позволили папе долго сохранять этот союз в тайне.

Весной 1159 г. произошло первое вооруженное выступление итальянцев против Германского короля под эгидой восстановления прав Римского епископа. Взорвался Север Италии, образовавший свою лигу, и Барбароссе пришлось отправляться в новый поход, дабы усмирить восставших. Наверное, первоначально ему казалось, что на это потребуется месяцдва. Однако в действительности королю пришлось в течение двух десятилетий систематически утюжить эти регионы, чтобы сохранить хотя бы видимость контроля над ними.

Но этого еще никто не знал, а пока, в августе 1159 г., в присутствии папы и послов короля Вильгельма Сицилийского представители Милана, Кремы, Брешии и Пьянченцы присягнули, что никогда более не будут вести дела вовне без согласия и консультации с папой. Делать нечего, и апостолик сделал то, что единственно и мог сделать в такой ситуации. В качестве своей доли в общем усилии он пообещал отлучить Барбароссу от Церкви, а кардиналы поклялись, что следующий преемник понтифика, если с нынешним чтонибудь случится, будет избран непременно из числа кардиналов, присутствующих на данном совете. Это предполагалось сделать гарантией тому, что данные договоренности сохранят силу и после смерти Адриана IV. Это решение действительно оказалось актуальным, поскольку уже 1 сентября 1159 г. папа скончался от ангины и был похоронен в соборе Святого Петра.

Справедливости ради надо сказать, что годы его понтификата были очень тяжелыми. Ему пришлось испытать многое, чтобы понять, что его единственным настоящим союзником может стать только Сицилийский король, который вследствие особенностей создания и существования своего королевства мог также рассчитывать на какието перспективы исключительно при моральной помощи Римского епископа. Разумеется, полагать, будто обоих «империалистов» – Комнина или Барбароссу удовлетворят промежуточные достижения и они удовлетворятся половинчатой властью над христианским миром, было просто нелепо[655].

Папскосицилийский союз казался особенно прочным на фоне взаимного недоверия и конкуренции Германии и Византии. Хотели того Мануил или Фридрих, но каждый из них невольно должен был ориентироваться на Римского епископа и Сицилийского короля. Византийский император, с заметным волнением взиравший на политические маневры и заявления Барбароссы, не имел оснований доверять дерзкому германцу и отталкивать предложения, исходящие от Римской курии. И нет ничего удивительного в том, что вскоре образовалась следующая политическая комбинация: Сицилия в союзе с Византией и Римом и Германия, противостоящая всем.

Однако «тройка», в которую попал Византийский император, не отличалась стабильностью отношений. А потому едва ли Мануила I Комнина устраивала перспектива надолго разрушить добрые отношения с Германским королевством. Так, в качестве тактической меры он мог интриговать против Западного императора. Однако имперские амбиции Фридриха Барбароссы фактически постоянно делали неминуемым конфликт между ними – не сегодня, так завтра. И, конечно, император был недоволен тем, сколь бесцеремонно германец сместил с престола канцлера Роланда, сразу после избрания себя Римским епископом принявшего имя Александра III (1159—1181), и поставил на Апостольскую кафедру свою креатуру – антипапу Виктора IV (1159—1164).

Эта история не лишена любопытных нюансов и хорошо характеризует состояние папства в тот момент и его отношения с императорской властью на Западе. Дело заключается в том, что подавляющая часть кардиналоввыборщиков остановила свой выбор на Александре III, но в тот момент, когда вновь избранному понтифику поднесли пурпурную мантию Римского епископа, Виктор IV, тогда еще прелат монастыря Святой Цицилии, сорвал ее с головы папы и надел на себя, хотя и задом наперед. Пользуясь наступившим замешательством, он подбежал к папскому трону и сел на него; затем приказал обыскать собор Святого Петра, нашел там группу клириков и заставил испуганных монахов объявить себя новым апостоликом. Александру III не оставалось ничего иного, как спрятаться в башне святого Петра.

В тот же день папа потребовал от антипапы и клира подчиниться решению коллегии кардиналоввыборщиков и, получив жесткий отказ, 27 сентября 1159 г. отлучил Виктора IV от Церкви. Но тот и не думал грустить – 4 октября того же года кардинал Имар из Тускула возложил на главу самозванца папский венец. И, желая уравнять позиции, антипапа тут же предал анафеме Александра III. Обе стороны спешно направили послания к тому, чья сила и могущество предопределяли победу той или иной церковной партии – императору Фридриху Барбароссе. Официально император заявил о своем нейтралитете. Он даже повелел созвать клириков со всей Европы для решения спора на Соборе в Павии, который наметили на 1160 г. Но на самом деле никакой объективности не было и в помине: в письме к Александру III император именовал того «канцлером Роландом» и употреблял выражение «папа Виктор», когда писал антипапе. Не секрет, что их связывали давние добрые отношения, и антипапа откровенно проявлял симпатии к Гогенштауфенам, когда речь заходила об их противоборстве с Римским престолом[656].

В феврале 1160 г. состоялся долгожданный для Виктора IV Собор в Павии, хотя и не такой представительный, как предполагал Фридрих Барбаросса. На Соборе присутствовало всего 50 епископов из Германии, Бургундии и Италии, а также несколько прелатов из Англии. Итальянские архиереи попытались робко предложить созвать Вселенский Собор, но их, что называется, задавили числом. Представитель Александра III также не имел возможности обосновать правоту своего доверителя, и Собор довольно быстро завершил свою работу, признав папой Виктора IV. Александр III и его приверженцы были анафематствованы, а на следующий день антипапа и король отправили соответствующие послания к европейским монархам.

И тут Александр III возмутился: его сознанию претил уже тот факт, что Собор, созванный к тому же императором, а не им самим, решил вопрос о каноничности избрания нового Римского епископа. Это настолько не укладывалось в его понимание папских полномочий, что ни при каких обстоятельствах апостолик не был готов принять способ, предложенный Барбароссой. К тому же Александр III вполне справедливо полагал, что именно он выбран в соответствии с церковными правилами и традициями[657].

Папа срочно инициировал другой Собор в Бове, состоявшийся в июле 1160 г., на котором английские и французские епископы признали его законным Римским епископом. К ним присоединился Иерусалимский король Балдуин III и император Мануил Комнин, но на сторону Виктора IV встала Прага и Дания. В Западной Церкви наступила очередная схизма[658].

В марте того же года Александр III отлучил от Церкви Барбароссу (а что ему оставалось делать!?) и в течение 2 лет жил в изгнании в двух итальянских городах. Затем он отправился во Францию, надеясь обрести покровителя в лице Людовика VII. Теперь за свою личную безопасность апостолик мог быть спокойным. Но в целом дела складывались у него не очень удачно. Создание большой Европейской лиги против императора, в которой он желал бы видеть Францию, Англию, Сицилию, Венгрию, Византию и города Ломбардии, никак не продвигалось вперед. Правда, вскоре и антипапа убедился, что жители Рима не хотят признавать его, а потому бежал из Вечного города под крыло Барбароссы.

Это было небольшим утешением для понтифика: Франция и тем более Англия были далеко, а Барбаросса – близко. Его громадная армия уже была готова направиться в Италию. Поэтому Александр III попытался найти помощь у сицилийцев, напомнив им о прежних обещаниях. По его требованию Сицилийский король заключил мирный договор с императором Мануилом I Комнином, и хотя мир был непрочным и явно искусственным, он позволил византийцам восстановить почти все их владения в Италии, а папе – припугнуть Германского короля. Византийский василевс вернул почти все, за исключением, однако, Милана, который 1 марта 1162 г. был вынужден сдаться на милость Германского короля и его армии, вторгнувшейся в Северную Италию.

Но смирить непокорных итальянцев было половиной дела. Полный ощущения величия своего статуса, Барбаросса крайне негативно отнесся к тому факту, что непризнанный им Александр III нашел радушный прием в Париже, где жил уже третий год. Естественно, он сумел довести свое недовольство до сведения французского собрата. Людовик VII не мог манкировать эту реакцию, а потому направил своего посла в Павию, где располагался Фридрих, дабы решить вопрос миром; Барбаросса не возражал.

К тому времени Западный император решил созвать Вселенский Собор, чтобы окончательно поставить точку в этом деле, но для начала он попытался склонить на свою сторону Людовика Французского и назначил тому встречу на 29 августа 1162 г. на границе Германской империи в СенЖандеЛон, что на Сене. Конечно же, ему совершенно не улыбалась перспектива войны на три, а то и четыре фронта: с итальянцами, византийцами, французами и Сицилией. И если была возможность договориться с Людовиком VII миром, то почему нужно было упускать ее? Попутно Барбаросса занял своими войсками мятежную Болонью и открыто заявил о том, что следующей его целью является Сицилия.

Однако, продолжая свой вояж по Северной и Средней Италии, Барбаросса настолько увлекся военными делами, что опоздал на намеченную встречу с Французским королем, который, в отличие от него, прибыл вовремя. Отсутствие императора стало для Людовика VII прекрасным поводом в тот же день вернуться в свои пенаты и продолжить политику тайной поддержки Александра III. Барбаросса еще мечтал о Вселенском Соборе, но выяснилось, что многие крупные аристократы уже взяли сторону папы и Французского короля в их конфликте с Фридрихом. Несмотря на это, Западный император воплотил в жизнь в сентябре 1162 г. свой план повторного утверждения Виктора IV, хотя и на более скромном мероприятии, чем Вселенский Собор[659].

В ответ Александр III провел в сентябре 1163 г. большой Собор в Туре, на котором присутствовало 17 кардиналов, 124 епископа и более 400 аббатов из Англии, Франции, Италии, Сардинии, Сицилии, Испании, Ирландии, Шотландии, Иерусалима и Бургундии. Отцы Собора, отмечая благоразумие и доблесть короля Фридриха Барбароссы, вместе с тем резко критиковали того за попытку подчинить себе Римскую церковь. Как и следовало ожидать, они подтвердили каноничность избрания папы Александра III и вновь анафематствовали антипапу Виктора IV[660].

Становилось очевидным, что дни самозванца уже сочтены, и Виктор IV, безрезультативно пытавшийся закрепиться в Риме, скончался в 1164 г. До самой своей смерти он вел полунищенский образ жизни (промышляя в том числе разбоями), а когда умер, иерархи города, где он провел последние дни, даже не разрешили хоронить его в пределах городской стены[661].

Но это не остановило упрямого Барбароссу. В том же 1164 г. он объявил новым Римским папой (вернее, новым антипапой) своего очередного ставленника Пасхалия III (1164—1168), но это уже вызвало взрыв повсеместного негодования – все были озлоблены на императора за продолжающийся церковный раскол. Рим, где вследствие этой борьбы резко упали доходы от паломников, стал первым врагом Фридриха. Или, лучше сказать, подтвердил свое прежнее реноме[662].

Однако и у законного Римского епископа было не все благополучно. Как выяснилось, затянувшееся пребывание Александра III в Париже стало несколько тягостным для Французского короля, который приютил у себя другого изгнанника – Английского архиепископа Томаса Беккета (1162—1170). И теперь для Людовика VII возникла реальная угроза осложнения международных отношений с Германией и Англией одновременно, а потому он не стал противиться желанию папы покинуть Францию.

По счастью, в 1165 г. Александр III получил приглашение от сената Рима вернуться в город. Его путешествие, полное приключений и опасностей – Барбаросса даже нанял пиратов, дабы те потопили папский корабль, – наконец завершилось, и в ноябре того же года апостолик прибыл в Рим. Там Александр III был вторично признан Римским епископом[663].

Впрочем, эти ходы не изменили расстановку сил на политической шахматной доске: сицилийцы прекрасно понимали, что после падения папы, борющегося с Германским королем, дни их королевства будут сочтены. А византийцы не считали возможным становиться на одну сторону с тем, кто ни во что не ставил древние традиции. В свою очередь Фридрих Барбаросса негодовал на Мануила Комнина, все эти годы втайне подпитывавшего недовольство германцами в Венеции и Ломбардии и покровительствовавшего папе Александру III.

Упорствуя в своем желании сохранить королевское влияние на германский епископат, Барбаросса созвал 23 мая 1165 г. в Вюрцбурге всеимперский съезд, отличавшийся широким представительством архиереев и светских аристократов. Преодолев слабую оппозицию, король настоял на принятии выгодных ему решений о поддержке антипапы Пасхалия III. Священники, не подписавшиеся под соборными актами, получили время на размышления. Как им недвусмысленно объяснили в кулуарах, в случае отказа они подлежали низвержению из сана, конфискации имущества и высылке.

Конечно же, это возымело действие. И после того, как 29 декабря 1165 г. сбылась мечта короля и по его инициативе император Карл Великий был прославлен Западной церковью как святой, Фридрих Барбаросса имел все основания полагать, что отныне он единолично руководит Западной церковью. Ведь теперь он, как император, выступал не просто в качестве короля, но и наследника великого и святого Франкского правителя. Правда, этот грандиозный успех Фридриха I практически не ощущался в Италии, где Генуя и Пиза, формально подчиненные Германскому императору, отказались признавать антипапу Пасхалия III. А в Ломбардии жители открыто высказали свое непокорство королю, заявив о независимости[664].

Весь 1166 г. прошел в преодолении смут в Сицилии, где к тому времени скончался король Вильгельм I, и попытках императора Мануила Комнина восстановить отношения с Римским епископом. Увы, дипломатические маневры не принесли положительного результата, и началась война. Первыми проявили активность германцы, осадившие Анкону, которую защищал византийский гарнизон. Но им помешали норманны, высадившиеся на побережье, а затем и отряды вооруженных горожан Рима, внезапно атаковавшие рыцарей Барбароссы 29 мая 1167 г. у Тускулы.

Разумеется, это отвлекло Германского короля от Анконы, но предопределило судьбу бесстрашных итальянцев. Как и следовало ожидать, почти две трети этой «гражданской» армии погибли (из 30 тысяч в живых осталось не более 10 тысяч воинов), и лазутчики доложили Фридриху, что Рим стоит беззащитным. Оставалась слабая надежда на Комнина – в это же время к папе прибыл его посол Иордан, сын Роберта Капуанского, и предложил от имени своего василевса помощь в людях и деньгах. Увы, она опоздала.

Конечно, Германский король не стал разменивать Вечный город на «какуюто» Анкону, которую мог взять в любой момент. И 29 июля 1167 г. штурмом взяв Рим, разрушил его до такой степени, на которую ранее не решались даже сарацины. Антипапа Пасхалий III, ничуть не смущаясь видом разоренного и горящего города, служил мессу в алтаре храма Святого Петра и повторно возложил на голову Фридриха I Барбароссы императорскую корону – тот выполнил свое обещание не носить ее до тех пор, пока не захватит Рим[665].

Но этот величайший пик славы в биографии Германского короля вскоре сменился ужасной катастрофой. Видимо, Небеса разверзлись специально для того, чтобы покарать нечестивца, осмелившегося наложить свою руку на великие христианские святыни. Уже 3 августа Рим посетила чума – дитя рожденной близлежащими болотами лихорадки, немедленно начавшая свою черную «работу». В считаные дни бульшая часть германской армии скончалась, включая родственников короля и его помощников. Жертвами болезни стали такие известные персоны, как архиепископ Райнальд Кельнский, епископы Конрад Аугсбургский, Александр Льежский, Даниил Пражский, Эберхард Регенсбургский, Готфрид Шпайенский, Герман Верденский, герцог Фридрих IV Швабский (1152—1167) и Вельф VII (1130—1167), маркграф Тосканы и герцог Сполето, а также многие графы и бароны[666].

Покойников было так много, что никто и не пытался их хоронить. Они лежали повсюду, и от горы трупов распространялось страшное зловоние, наводившее на всех почти животный ужас. В отчаянии Барбаросса направился обратно в родную Германию, но города Лангобардии закрывали перед ним ворота, опасаясь болезни. Кругом были лишь враги, и только в декабре, переодевшись в платье своего слуги, Фридрих Барбаросса смог тайно достичь первого германского города. В довершение всех его бед в скором времени города Ломбардии образовали Ломбардскую лигу, напрочь презрев все прежние вассальные клятвы и претендуя на независимость от Западной империи[667].

Их ряды вскоре пополнились новыми участниками, которые прекрасно понимали, что после катастрофы армия германца сильно поредела и теперь Барбаросса располагает лишь не очень профессиональными с военной точки зрения отрядами горожан из Павии. В результате 1 декабря 1167 г. Венеция, Веронская лига и Ломбардская лига заключили соглашение об объединении. Но этого мало, к ним тут же примкнули еще вчера столь надежные Новара и Верчелли.

Спас Барбароссу в этой критической ситуации его талант разделять оппозицию на сотню мелких векторов, тщательно выискивая противоречия, имеющиеся между ними. А также железная решимость доводить все дела до конца. Он срочно вступил в переговоры с графом Гумбертом III Савойским (1148—1189), и в январе 1168 г. достиг соглашения с главными аристократами. За весьма значительную сумму Гумберт пропустил войско Фридриха через Западные Альпы, и в марте того же года в Сузах Барбаросса демонстративно казнил нескольких знатных заложников из Ломбардской лиги, захваченных его солдатами в плен[668].

Рим, помнивший разгром прошлого года, дрогнул, и его аристократы начали спешно продумывать план спасения. В такой ситуации папа не осмелился остаться в городе и спешно покинул его, добровольно отправляясь в изгнание, поскольку никакой веры продажный сенат Рима ему не внушал. Понтифик нашел убежище в замке Картулария близ Колизея, где пробыл долгих 11 лет, прежде чем вновь решил посетить Рим.

Антипапа Пасхалий III уже скончался к тому времени (он отдал Богу душу в 1168 г.), но по инициативе неутомимого Барбароссы возник новый исторический персонаж – антипапа Каликст III (1168—1178). Его, конечно же, признало большинство германских епископов, но в результате схизма осталась не преодоленной, а потому все так же опасной для всей Европы. Чем дольше длилась она, тем быстрее рушился авторитет Германского короля, но папе Александру III было трудно надеяться на успешный итог противостояния с Барбароссой[669].

Казалось, именно в эту минуту у императора Мануила I Комнина возникли реальные шансы примириться с законным папой и завершить церковный раскол между Западной и Восточной церквами. Отсюда виделись замечательные перспективы: преодоление противостояния с Западом, которого василевс очень опасался, и восстановление Римской империи в прежнем виде. В 1167 г. Мануил I Комнин отправил к папе Александру III посольство, через которое предложил тому совместно реализовать давнюю мечту василевса – воссоединить Кафолическую Церковь под властью Римского епископа при одновременной реставрации единой Священной Римской империи с Византийским царем во главе.

Надо полагать, император считал, что разделение Церквей может быть легко преодолено – достаточно лишь примирить папу с патриархом и сблизить европейцев с византийцами. Как бы ни казались комуто иллюзорными его попытки, понтифик, оказавшийся в трудном положении, поддержал инициативу, к великому неудовольствию германцев. На это у него имелись еще и другие причины помимо вражды с Барбароссой. Дело в том, что Константинопольский патриарх Лука Хрисоверг к тому времени почил в Бозе и столичная кафедра оставалась вдовствующей. Используя этот случай, император и предложил папе сразу же после вхождения византийской армии в Рим объединить обе Церкви путем простого назначения папы Константинопольским патриархом (!).

Конечно, это было бы беспрецедентным событием, но понтифик проявил завидную осторожность. Он ответил Мануилу I в том духе, что готов поддержать все его светские начинания, однако, очевидно, не имеет смысла формировать новую практику избрания Восточного архиерея. Достаточно лишь, чтобы новый патриарх Константинополя признал права Римского епископа на разрешение спорных вопросов, как верховного судии, включил его имя в диптихи и согласился с идеей о верховенстве апостолика в Кафолической Церкви.

В принципе василевс мог бы заставить своих архиереев признать условия папы, но для включения его имени в диптихи требовалось исповедание веры из Рима, которое наверняка включило бы в себя Filioque. Понятно, что такой вариант никогда бы не смог реализоваться.

Вскоре Александр III отправил в Константинополь епископа Остийского и двух кардиналов – Иоанна и Павла для переговоров. Правда, это посольство не выработало никаких конкретных рекомендаций и решений, а потому тенденция объединения стала затухать. Кроме того, вновь назначенный Константинопольский патриарх Михаил Анхиальский (1170—1177) решительно отказался признавать притязания Рима на наследство святого апостола Петра[670].

Поскольку Римский епископ «умыл руки», а Германия начала открытую экспансию против византийских владений в Италии, пришлось перекраивать союзнические отношения. Постоянно комбинируя по контексту событий, Мануил I быстро поменял тактические приоритеты. Император предложил свою 15летнюю дочь Марию, обрученную, но еще не выданную замуж за Венгерского принца БеллуАлексея (1148—1196), в жены юному Сицилийскому королю Вильгельму II (1166—1189), 7 мая 1166 г. унаследовавшему трон от своего отца Вильгельма I, скончавшегося на 46м году жизни. Как говорят, болезнь сицилийского владыки развилась во время Великого поста весной 1166 г. и сразила его буквально в два месяца. Совершив покаяние, написав завещание и совершив несколько добрых дел, король умер. Второй сын покойного Вильгельма, Генрих, получил в надел Капуанское княжество[671].

Понятно, что после кончины отца 13летний Вильгельм II по естественным причинам не мог полноценно принять бразды правления в свои руки, а матьрегент юного короля, энергичная Маргарита Наваррская (1154—1166), была озабочена преодолением ошибок своего покойного супруга. Именно ее он назначил своим завещанием регентом королевства и опекуншей сыновей. Поэтому надежда на мир с Сицилией казалась Византийскому правительству небезосновательной.

В этом предложении таилась скрытая перспектива – у самого Мануила I еще не было наследника по мужской линии, и при некоторых обстоятельствах Вильгельм II мог рассчитывать на древний престол Римских царей. Однако норманны медлили с ответом – Римский епископ был им ближе Константинополя, и они не решались испортить отношения с папой[672]. К тому же в 1168 г. Вильгельм II получил другое брачное предложение – Английский король Генрих II предлагал ему в жены свою дочь Иоанну (1165—1199). На этот раз резко возражал папа Александр III, недовольный тем, что без его согласия англичанин женился на Алиеноре Французской, неверной жене Людовика VII, и вскоре помолвка распалась.

В 1170 г. Мануил I Комнин в очередной раз направил посольство в Рим, предлагая воссоединить Церковь в том виде, в каком она пребывала в древности («едино стадо и един пастырь»), одновременно требуя от понтифика восстановления своих прав, как Римского императора. Однако на этот раз василевс получил прямой отказ. Понтифик поблагодарил «возлюбленного государя и сына св. Петра за его доброе желание относительно Римской церкви, но относительно требования императорской короны должен сказать, что оно слишком важно, чрезвычайно опасно и противозаконно, и он не может и не должен, вопреки правилам Святых Отцов, давать повод к войне, когда ему следует быть верным стражем и хранителем мира».

Едва ли на самом деле эти строки соответствовали образу мыслей папы. В этот момент он очень опасался германцев и потому дал публичный отрицательный ответ, хотя тут же направил в Константинополь посольство, которое преследовало совсем иные цели – заключить унию с византийцами. На самом деле и это была большая дипломатическая победа Византийского василевса.

В июне 1171 г. Фридрих Барбаросса, крайне встревоженный успешной политикой Мануила Комнина, направил к нему в качестве посла герцога Саксонии (а потом и Баварии) Генриха III Льва (1142—1180), который склонял императора к союзу с Германским королем в обмен на земли, расположенные на Адриатическом побережье Италии. И хотя гасить пламя будущей войны территориальными уступками не входило в планы гордого германца, сейчас у него практически не оставалось иного выхода вследствие резкого охлаждения отношений с Англией и Францией. Чуть ранее, в феврале 1171 г., он встречался с Людовиком VII в Вокулере, но смог уговорить того лишь на совместные действия против разбойников, грабивших пограничные земли[673].

В это время, не очень веря обещаниям Фридриха, василевс стал искать новых союзников. В марте 1171 г. император Мануил I Комнин повторил свое предложение Вильгельму II Сицилийскому относительно дочери Марии. И хотя оно уже было не столь перспективным – в 1170 г. у василевса родился сын Алексей Комнин, будущий Римский царь, в Палермо идею брачного союза восприняли благосклонно. Было даже договорено, что Мария приедет в Апулию весной 1172 г. для бракосочетания. Но когда в назначенный час Вильгельм II прибыл в Южную Италию, Марии там не оказалось – Мануил I Комнин отозвал свое предложение[674].

В ответ Вильгельм II Сицилийский поддержал идею Фридриха Барбароссы сочетаться браком с его дочерью Беатрис, что, конечно, было бы пиком дипломатических успехов Западного императора. Но тут вновь вмешался его записной враг папа Александр III, и совсем еще юный Сицилийский король не посмел пойти против мнения Римского епископа. Он возобновил переговоры о женитьбы на Английской принцессе, и юная Иоанна вскоре вступила на улицы Палермо. 13 февраля 1177 г. Вильгельм и Иоанна обвенчались и пышно отпраздновали свою свадьбу. Теперь за спиной Вильгельма был не только папа, но и могучий король Англии[675].

Тем временем Германский император продолжал свою борьбу с итальянскими городами, которая все более утрачивала популярность у его друзей в Германии. Когда в сентябре 1174 г. Фридрих Барбаросса совершил пятый поход в Италию и осадил город Александрию, названный в честь папы Александра III, его оставил самый могущественный союзник – уже упоминавшийся выше Саксонский герцог Генрих III Лев. А без его солдат осада сразу же не задалась. Хотя германцы с презрением смеялись, что Александрия – «Соломенный город», поскольку почти все крыши домов были покрыты соломой, в скором времени им пришлось убедиться, что на самом деле это «Железный город».

Штурм следовал за штурмом, но никаких успехов они германцам не приносили. Зима, выдавшаяся куда суровее обычной, также нанесла войску Фридриха серьезный урон: погибло много воинов и лошадей. И тогда император пошел на хитрость. В Святую Субботу, 12 апреля 1175 г., он объявил перемирие, но на самом деле дал команду рыть подземные ходы через крепостные стены. Но и это ничего не дало: александрийцы услышали шум работ и с оружием в руках отразили нападение врагов. Более того, им удалось зажечь одну из осадных башен, при помощи которой Фридрих надеялся захватить стены, и сжечь ее вместе с воинами, находившимися внутри.

На второй день после Пасхи, 15 апреля 1175 г., противники выстроились для решительного сражения. Но оно так и не состоялось, поскольку со стороны итальянцев нашлись лица, надеявшиеся уладить дело миром; начались переговоры, к которым ломбардцы попытались подключить даже Римскую курию. Увы, из этой мирной инициативы ничего не вышло, и в конце апреля 1175 г. император отошел со своими войсками в Павию, направляя всем своим вассалам посланников с требованием срочно прислать свежие воинские отряды. Попутно он отправил Сицилийскому королю Вильгельму II предложение сочетать его со своей дочерью, не зная, что тот уже имеет невесту. Впрочем, вскоре после этого дочь германца скончалась[676].

Дела Фридриха шли из рук вон плохо. И 29 мая 1176 г. германец потерпел сокрушительное поражение от ломбардцев при Леньяно, потеряв весь обоз, казну и знамена. С остатками войска он возвратился в Германию, где подняли голову непокорные вассалы, объединившиеся вокруг Генриха Льва. Это было не просто рядовое поражение, а сокрушительная военная и политическая катастрофа – ведь Барбаросса уступил войскам, состоящим из городских обывателей. Сами итальянцы приписали победу не силе своего оружия, а папе и «сообществу городов». Барбаросса был настолько потрясен случившимся, что несколько дней его никто не мог найти. Наконец, он объявился в Павии, где его супруга надела траурное платье[677].

Пришлось мириться с Римским папой, и 24 марта 1177 г. Германский король прибыл в Венецию для переговоров[678]. Долго, очень долго представители обеих сторон пытались сформулировать условия мирного договора. Наконец, 24 июля 1177 г. легаты папы публично освободили Фридриха от уз анафемы. И дож Венеции Себастиано Дзиани (1172—1178) торжественно принял императора с огромной свитой, состоявшей из патриарха Аквилеи, епископов, знатных лиц и народа. Навстречу им двигался Фридрих – как говорят, босым и без королевского убранства.

Когда его подвели к папе, он упал пред ним на колени, а понтифик тут же поднял его, поцеловал и благословил. На следующий день апостолик по просьбе короля отслужил мессу в храме Святого Марка. По окончании мессы германец проводил под руку Александра III до коня, помог ему вставить ногу в стремя и некоторое время сопровождал папу, ведя его лошадь под уздцы, как конюшенный.

1 августа дворец патриарха, куда стеклись все гости, был полон. Вначале выступил понтифик: «Это тот день, дорогие братья, который назначил Господь; будем радоваться и веселиться о том, что сей сын наш, сиятельный Римский император, был мертв и ожил, пропал и нашелся. Итак, пусть возрадуется благочестивая набожность верных, ибо сегодня отец принял младшего сына, Империя вновь обрела католического Римского правителя, мать Церковь вложила в ножны свой обнаженный меч. Пусть раскол превратится в единство и разделение приведет к любви. Поскольку мы увидели кроткую душу нашего императора и его добрую волю, то радушно заключаем его в объятия нашей любви как возлюбленного сына и с отеческой любовью признаем католическим правителем как его самого, так и его жену и сына и постараемся оказать им должный почет».

Сбросив свой плащ, Фридрих держал ответную речь: «Так вышло, что тот, кто заботится о смиренном и издалека узнает высокое, видя наше могущество и смирение противной стороны, по своему обыкновению сбросил сильных с престола, а смиренных возвысил. Но поскольку божественная милость хотела ради нашего исправления, чтобы мы на время ошиблись, но и не допустила, чтобы мы заблуждались вечно; и пусть эта толпа верных знает, что впредь мы, отвергнув заблуждение всякой лжи, обращаемся к истине, возвращаемся от раскола к единству и охотно входим в лоно матери нашей, святой Римской церкви. Мы возвращаем наш мир Церкви, сиятельному королю Сицилии и ломбардцам, как было оговорено и условлено между нами»[679].

Справедливо говорят, что данное достижение не может быть отнесено к чести норманнов или Византии. Это – блестящая победа Римского папства, которая в глазах современников выглядела как последний и решительный Суд Божий, поразивший схизматиков, грабителей и осквернителей Римской церкви[680].

На глазах растроганных обывателей папа облобызался с Фридрихом, с которым боролся 18 лет. Кроме мира с Римом, Барбаросса подписал соглашение о 6летнем перемирии с Ломбардским союзом и 15летний мирный договор с Вильгельмом II Сицилийским[681].

Тем временем Византийский император размышлял над предложениями папы по преодолению церковного раскола. Конечно, сама по себе уния едва ли могла удовлетворить Мануила Комнина. Ему хотелось снискать славу не только церковного миротворца, но и объединителя христианской цивилизации, что было возможно только путем воссоздания Вселенской империи. Чтобы его намерения звучали солиднее, опытный Византийский император привлек союзника в лице Французского короля Людовика VII.

Желая закрепить добрососедские отношения, василевс в 1178 г. просил руки дочери Людовика VII принцессы Агнессы для своего сына, царевича Алексея Комнина. По просьбе короля понтифик принял активное участие в этих переговорах. Наверное, между тремя действующими лицами существовала тайная переписка, позволяющая сохранить замысел от посторонних глаз и ушей. И брачное предложение являлось, скорее всего, лишь поводом для возобновления старых отношений и подготовки новых предложений. А потому, нисколько не смущаясь формальным отказом короля французов, император созвал специальный Собор в Константинополе, на котором и предложил рассмотреть собственное предложение о прекращении церковного раскола. И, что удивительно, римские легаты не возражали, но, напротив, оказались достаточно подготовленными к нему.

Это было величественное собрание, на котором присутствовало много епископов и сам Константинопольский патриарх Михаил III Анхиал. К сожалению, действительность резко расходилась с запланированным сценарием. Первым разрушительный тон задал патриарх, резко выступавший против унии с Римом. Император горячо убеждал архиерея в том, что, соединившись, латиняне легко опустошат Византию. Только в союзе с Западной церковью, не уставал повторять он, можно было спокойно смотреть в будущее. На это патриарх отвечал, что гораздо легче пренебречь телом, чем душой, и, вообще, «не следует так драматизировать события».

В заключение Михаил Анхиал заявил царю: «Пусть господствует надо мной какойнибудь агарянин – это останется действием только наружным, но я не допущу согласиться с итальянцем, потому что это будет относиться к области моего ума. Ему я не сочувствую, хотя и покоряюсь; когда же я соглашаюсь с ним в вере, то разрываю связь с Господом моим, Которого латинян вытесняет из моего сердца».

Выступление столичного архиерея произвело большое впечатление на слушателей из числа восточных епископов, и уния не состоялась, хотя латиняне требовали совсем немного. Они просили признать первенство папы (но не главенство) в Церкви, распространить на Востоке право апелляции епископов к нему, как высшему судье по церковным делам, и включить имя понтифика в византийские диптихи. Напротив, восточные епископы попытались предать всех латинян анафеме (безумие!), и их остановил лишь василевс, напомнив, что, вопервых, западных христиан очень много, а, вовторых, Западная церковь не менее знаменита и богата заслугами перед Православием, чем Восточная церковь[682].

Так была пресечена эта многообещающая попытка восстановить Кафолическую Церковь. Несомненно, неудача шла не на пользу Византии: сама тенденция примирения Церквей могла бы избавить ее от тех бед, которые вскоре обрушатся на византийцев. Но после того, как восточный клир активно выступил против унии, на Западе идея воссоединения Кафолической Церкви уже мало кого интересовала. Рим оскорбился и никак не отреагировал на новые инициативы Византийского императора. Впоследствии, уже на Латеранском соборе 1179 г., посол Мануила I Комнина вновь напомнит папе о прежних предложениях Византийского василевса, но с тем же результатом[683].

В свою очередь внимание императора Мануила I к Западу стало также ослабевать. Причин было несколько. Вопервых, разлад между византийцами и венецианцами, вследствие которого Республика заключила в 1175 г. союзный договор с сицилийцами, глубоко внутри остававшимися все так же враждебными Константинополю. Вовторых, император был вынужден отвлечься на Восток, где – и об этом речь пойдет ниже – потерпел тяжелейшее поражение от турок в 1175 г. при Мириокефалоне. Отсутствие какойлибо поддержки от собственного епископата, интриги и тщеславие папы, военные неудачи и возраст – все это вместе взятое привело к тому, что под конец жизни Комнин оставил прежние мечты.

Удивительно, но в этой многовековой войне, где было столько могущественных кандидатов на первенство, победил тот, кто поочередно прибегал к помощи каждого из государей и с завидной регулярностью обманывал всех – Римский епископ. Когда рассыпались политические и военные союзы, он оказался единственным, кто получил реальные шансы на победу.

Как следствие, 1 августа 1177 г. было заключено историческое соглашение между Римским епископом Александром III, Фридрихом I Барбароссой, Мануилом I Комнином, Вильгельмом II Сицилийским и итальянскими городами. Согласно этому документу, папа был признан правителем Папской области и государем Рима. Ломбардия утвердила свою независимость, а греческие города в Апулии отошли к Германской империи[684].

Надо сказать, на финише этой кровавой гонки папа проявил редкое для того времени великодушие по отношению к своему духовному оппоненту. Антипапа Каликст III получил аббатство, а его кардиналы сохранили тот сан, который имели до схизмы[685].

Из числа других недоброжелателей Константинополя, в течение многих лет систематически сводивших на нет все усилия Византийского царя, следует выделить венецианцев. Именно они много сделали для того, чтобы деятельность Мануила I Комнина на Западе не увенчалась блестящим и заслуженным успехом. Конечно, император не забыл оскорбления, нанесенного ему венецианцами при осаде Корфу. К тому же, как и отец, он остро понимал всю пагубность политики предоставления торговых льгот не византийским купцам, а венецианцам. Но от их услуг нельзя было отказаться в одночасье – венецианцы имели сильный флот и неисчерпаемые финансовые средства. А поэтому царь до времени терпел, попутно втайне подготавливая соглашения с генуэзцами.

Еще в 1155 г. Мануил I Комнин заключил с ними договор, в соответствии с которым выплачивал им денежные субсидии, обеспечивал торговые привилегии и выделял квартал Галата для организации их колонии на землях напротив Константинополя, в бухте Золотой Рог. В ответ генуэзцы обещали не вступать в союзы, которые могут причинить вред Византии. Тем не менее в 1162 г. они заключили договор с Фридрихом Барбароссой, за что тут же лишились всех торговых привилегий в Византийской империи. И хотя в 1164 г. генуэзцы подтвердили свои обязательства, но, откровенно говоря, это был очень шаткий союз[686].

Однако венецианцы посчитали себя «обманутыми» со всеми вытекающими последствиями: они искали только повод для того, чтобы окончательно закабалить Византию. Победа византийцев в 1167 г. над Венгерским королем Стефаном III (1162—1172) и возврат Константинополю всех ранее потерянных территорий на Балканах также не способствовали укреплению дружеских отношений между византийцами и венецианцами. Те также претендовали на приморские города, позволяющие им расширить свою торговлю.

В начале 1171 г. случилась кровавая драка в Константинополе, когда венецианцы напали на генуэзский квартал. Пострадавшие обратились к василевсу за помощью, и император Мануил 12 марта того же года приказал арестовать всех венецианцев, а корабли и имущество – конфисковать. Как говорят, задержали свыше 10 тысяч венецианцев – тюрьмы и даже монастыри были забиты ими до отказа. Затем император отменил торговые привилегии, данные им ранее. Реакция Венеции была предсказуема: она немедленно начала готовиться к войне.

В сентябре 1171 г. венецианцы собрали 120 боевых судов и направились к Эвбее, где их уже ждали послы Мануила I Комнина. Они предложили тем мир, но в действительности император просто тянул время, чтобы организовать лучше свою оборону. Венецианцы согласились и отправились к острову Хиосу, где внезапно пали жертвой чумы, моментально унесшей тысячи жизней. Понятно, что василевс не был намерен продолжить переговоры, тем более что поездка его послов в Венецию закончилась полным провалом[687].

Но сами венецианцы умели сделать вывод из поражения и ошибок. Они выбрали нового дожа и попытались мирно урегулировать недоразумение с византийцами. В Константинополь ушло посольство, но, к их удивлению, император демонстрировал совсем иные настроения. На самом деле реакцию царя можно было понять: пока послы просили о мире, венецианские суда помогали Фридриху Барбароссе осаждать византийский город Анкону в Италии.

Тогда, в 1175 г., венецианцы сблизились с королем Вильгельмом II Сицилийским и заключили мирное соглашение сроком на 20 лет. Теперь уже не норманны, а византийцы почувствовали над собой холодное дыхание смерти, и император поспешил возобновить старые льготы и даже возместил венецианцам убытки, возникшие вследствие арестов и конфискации имущества в Константинополе в достопамятном 1171 г.[688]

Как же следует оценивать западную стратегию императора Мануила I Комнина? Можно сказать, что территориально Византийская империя не многое приобрела от внешней стратегии василевса. Но не следует забывать, что в некоторые периоды Мануил I Комнин воевал почти со всей Европой, а в остальное время – с самыми могущественными ее державами. В таких условиях сам факт сохранения территориальной целостности Византии является величайшей победой. При возрастающей угрозе ей со стороны Запада в течение нескольких десятков лет василевс умудрился нейтрализовать действия своих врагов, умело применяя дипломатические приемы и ко времени подкрепляя их вооруженной силой. За счет этих нюансов Византийская империя обеспечила собственное существование, находясь в тесном кругу могущественных врагов, альянс которых неминуемо грозил ей гибелью.

Напрасно Мануила Комнина ругали (и ругают еще сегодня) за излишнее тяготение к латинянам и Западу – это была скорее роковая необходимость, чем каприз царя. «И величайший политический гений в этом отношении не мог сделать более того, что сделал Мануил», – скажут впоследствии о Комнине; это совершенно справедливая оценка. Предваряя будущие события, можно сказать, что когда его стратегия интеграции с Западом даст трещину и в Константинополе возьмет верх «национальная» партия, когда преемники Мануила I по власти пренебрегут теми соображениями, которыми руководствовался великий император, образуется враждебная коалиция, которой Византия противопоставить уже ничего не сможет[689].

Глава 5. Венгерские комбинации царственного паладина

Венгрия и Сербия не оставались безучастными свидетелями общеевропейских событий, с завидной регулярностью поочередно выступая на стороне антивизантийской коалиции. Для этого были свои причины – у сербов давно уже открылись политические инстинкты и производное отсюда желание создать собственное национальное государство. Но оно было еще очень слабым и быстро попало в сферу влияния Венгрии, нацелившейся попутно на территорию Болгарии – венгры активно нападали на ее земли еще при василевсе Иоанне II Комнине.

В свою очередь Византийский император также не мог обойти Венгрию своим вниманием. Вопервых, это государство, нависшее над Балканами, лежало вблизи Германии и занимало Далмацию, откуда открывался оперативный простор для военных операций в Италии. Вовторых, как сын материвенгерки, император искренне полагал возможным и даже нужным сделать Венгерского короля своим вассалом. Наконец, родство василевса с королевской семьей Венгрии вынуждало его вторгаться в династические споры, даже помимо своей воли[690].

Еще при осаде Корфу в 1149 г. Сербский жупан Урош II (1145—1162) отказал в повиновении Византийскому императору, чем вызвал быстрое возмездие. В 1150 г. император направился сюда и без особых хлопот разгромил мятежников. Но эта акция отвлекала императора от Италии и заставила думать о грядущих отношениях с Венгрией, все более бесцеремонно вторгавшейся в сербские дела. Нельзя забывать также, что венгры проявили откровенную враждебность по отношению к Галицкому князю Владимирку Володаревичу (1145—1153), которого в Константинополе считали своим союзником. По крайней мере, это обвинение значилось в грамоте, которую Мануил I Комнин, порыцарски не желавший начинать войны без публичного объявления, направил противнику[691].

В 1152 г. началась венгровизантийская война, которая имела своей целью для Византии захват областей между реками Дунаем и Саввой и выход на германовенгерскую границу. Воспользовавшись династическими спорами, василевс объявил войну венграм и дал приказ войскам наступать. В 1153 г. василевс дошел до Галича и через три дня взял город штурмом. В это время его полководец Константин Ангел отбил нападение Сербского жупана и дал знать царю, что следует возвращаться, поскольку враги в подчиненной ему области становились все активнее. Тем не менее император, не спеша, прошелся по Сербии, разрушая крепости и города, попавшиеся ему на пути, и соединился с Константином. Множество пленных сербов он приказал поселить возле Сердики, в Болгарии. Ввиду приближения зимы василевс вернулся в Константинополь[692].

На следующем этапе, в 1154 г., византийцы продолжали успешно наступать на венгров вплоть до 1156 г., после чего заключили далеко не безвыгодный для себя мир[693]. В конце лета 1158 г. Мануил I вновь направился в Сербию и возле города Наиса организовал лагерь своей армии. Здесь он узнал, что к сербам идет на подкрепление венгерская армия, а поэтому решил выдвинуться на опережение против нового противника и разгромить его до подхода союзника. Приблизившись к реке Саве, он перешел оттуда к реке Дрине, которая отделяет Боснию от Сербии, где авангардные части византийцев встретились с венграми и вступили в бой. Узнав об этом, василевс тут же направил подкрепления под командованием протосеваста Иоанна, и его войска одержали блестящую победу.

Затем император продолжил маневр и возле реки Тары столкнулся с сильной армией сербов под командованием их жупана. Прекрасный полководец, Мануил I пошел на воинскую хитрость: зная о том, что римский обычай – трубить перед отбоем войску, известен неприятелю, он отдал соответствующий приказ, как будто византийцы собрались отходить ко сну. А сам приказал командирам полков выделить отборных воинов и, вооружив, приготовить к бою[694].

На рассвете царь во главе колонны своих воинов выступил из лагеря, часть из которых переодел фуражирами. Разведчики донесли, что неподалеку располагается все вражеское войско, значительно усиленное венгерской конницей. Но, обманувшись царской хитростью, враги попали в засаду и потерпели поражение. А заодно василевс, что называется, вытащил из объятий смерти солдат полков Михаила Врана, которым угрожала серьезная опасность от врагов – они попали в засаду.

Увидав, что его войско утомилось, император взял с собой только полки Иоанна Дуки и Иоанна Кантакузена и вместе с ними продолжил преследование. В завязавшемся бою, где василевс, по обыкновению, бился в первых рядах, Мануил I едва не погиб – удар вражеского меча пришелся в его шлем. Но, лично сразив в бою почти 40 вражеских воинов (!), царь одержал полную победу, результатом которой стали мирные инициативы сербов. Заключив соответствующий договор, Мануил I с честью и славой вернулся в столицу[695].

Впрочем, его отдых был недолог: вскоре василевс опять направился против венгров, попрежнему интригующих с сербами против Византийского государства. Время было выбрано удачно – сам Венгерский король Геза II (1141—1162) в те дни воевал в далекой Руси с детьми князя св. Владимира Мономаха. Не теряя темпа наступления, Мануил I Комнин не стал ожидать подхода флота, а на небольших лодках переправил армию через Дунай. Своего зятя Феодора Ватаца он оставил для осады сильной крепости Зевгмин, а сам с оставшимся войском двинулся в глубь Венгрии. Его поход был сверхуспешен: он взял венгерскую столицу и даже разрушил королевский дворец, а многие венгерские роды перешли к нему на службу и присягнули царю. На обратном пути василевс захватилтаки Зевгмин, гарнизон которой, не получив поддержки от соотечественников, сдался на милость победителей. В знак благодарности василевс всем им оставил жизнь[696].

Византийская армия уже подходила к границам Византии, когда стало известно, что, завершив войну с русскими князьями, Венгерский король возвращается обратно с большим войском. Любой другой поспешил бы закончить поход, но только не Мануил I Комнин. Он немедленно повернул армию обратно, дабы сразиться с венграми в открытом сражении. Император столкнулся с авангардом противника под командованием Белосиса, разбил его и начал преследование, надеясь вскоре столкнуться с основными силами врага. Дела византийцев шли успешно, и Геза II не решился на бой, вместо этого направив василевсу посольство с предложением мира. После этого царь вместе с войском триумфально вошел в Константинополь[697].

Правда, вскоре венгры вновь решили отвоевать ранее утраченные области. Однако византийская разведка сработала блестяще – царь своевременно предпринял меры предосторожности и выдвинул армию на Дунай. Устрашенные такой оперативностью византийцев и их мощью, венгры вновь запросили мира и пролонгировали прежний договор.

31 мая 1162 г. умер Венгерский король Геза II, и престол занял его несовершеннолетний сын Иштван III (1162—1172). Дядя юного короля Ласло Владислав отправился в Константинополь с просьбой восстановить свои права на власть в обмен на признание своей ленной зависимости от Византии. Мануил внял его просьбам и поставил Ласло Владислава (1162—1163) на королевство. Но в 1163 г. его отравили конкуренты и, поразмыслив, Византийский император поставил на престол Иштвана IV (1163—1165), сына покойного Венгерского короля Белы II Слепого (1131—1141), хотя оставил в Константинополе второго сына Гезы II, королевича Белу (1148—1196), будущего короля Венгрии, как заложника. Он задумал обручить его со своей 10летней дочерью Марией (1152—1182) в обмен как минимум на передачу Византии Далмации[698].

Тем временем свергнутый с престола Иштван III обратился за помощью к Фридриху Барбароссе, и король, конечно, всецело поддержал его. Поэтому в 1164 г. василевс с большой армией перешел Дунай, желая восстановить свою власть в области Сирмиум. Поход был успешен, но для достижения конечного результата потребовалось время. Понимая, что его нет, василевс официально признал права на королевство Иштвана III при условии передачи Византии области Серемгеш.

Но мир недолго царил в отношениях между Мануилом I Комнином и Иштваном IV. Заподозрив (и далеко не безосновательно) короля в новых попытках найти союзников в Германии, Чехии и даже на Руси – венгр едва не вступил в брак с Ефросиньей, дочерью Галицкого князя Ярослава Осмомысла (1153—1187), который удалось с великим трудом не допустить, – император начал новую войну. В качестве предлога он потребовал официально закрепить права на Далмацию и Хорватию за находящимся в Константинополе королевичем Белой.

В 1167 г. византийская армия под командованием Андроника Контостефана умелыми маневрами сумела вынудить венгерские войска дать 18 июля открытое сражение у крепости Зевгмин. Эта битва и решила исход кампании. У реки Савва Андроник Контостефан разместил византийскую армию – как было принято, в три линии. Первая, которой командовал сам командующий, состояла из императорской гвардии, итальянских наемников из Ломбардии и сербов. На флангах расположились греческие полки, в центре – немецкие наемники. Прикрывали византийскую армию легкоконные турки и половцы. Онито и начали сражение, сделав ложное нападение на венгров, выстроившихся в одну сплошную линию.

Отбив конных лучников, вся венгерская армия рванулась вдогонку за ними и попала в засаду – два византийских полка ударили им с флангов. Их поддержали отряды правого фланга и, наконец, Андроник бросил в бой резерв – тяжеловооруженную византийскую пехоту. Боевые порядки венгров нарушились, и началось повальное бегство[699]. После этого византийцы захватили Зевгмин, а полководцы Иоанн Дука и Никифор Калуф – Далмацию. Венграм оставалось только просить мира.

Среди военных предприятий Мануил I Комнин не забывал и о политических вопросах. У царя до сих пор не было наследника от первого и даже второго брака, о котором мы скажем чуть ниже, а потому он приблизил к себе королевича Белу, допуская возможность предоставить юноше, как родственнику, статус преемника Византийского престола. Бела принял имя Алексей и получил почетный и многообещающий для его юного возраста титул деспота. В идеале он мог стать одновременно василевсом Византии и королем Венгрии, соединив собой два государства в рамках единой державы.

Это была серьезная заявка на успех в деле восстановления Священной Римской империи и глубокого проникновения Византии на Запад. Удивительно, но даже рождение в 1169 г. царевича Алексея Комнина не изменило первоначальных намерений василевса. Только в 1172 г. он объявил сына соправителем под именем Алексей II Комнин и венчал его царской диадемой. БелаАлексей соответственно лишился и статуса деспота, и руки дочери царя Марии. Но не остался внакладе – смерть в 1173 г. бездетного Иштвана III открыла ему путь к престолу. И вскоре новый Венгерский король Бела III (1172—1196) торжественно въедет в свою столицу, оставшись до конца дней Мануила I Комнина его верным вассалом[700].

Правда, для этого еще нужно было преодолеть множество препятствий, и царь, собрав большое войско, в июне 1173 г. уже стоял на берегах Дуная. Он смело первым переправился через реку и осадил крепость Зевгмин, которую венгры в очередной раз вернули себе. Тут его застали известия о приближающемся громадном венгерском войске, к которому спешили союзники из Чехии, а также русские дружины и половецкие всадники. Не теряя времени, царь форсировал штурм крепости. Желая поднять дух своих солдат, он верхом на лошади первым проскакал к крепостным воротам и вонзил копье в их середину; вскоре Зевгмин сдался ему на милость[701].

Тем временем полководец Константин Дука очень успешно воевал в Далмации, покорив множество городов. Удачно проведя кампанию, василевс вернулся в столицу, сделав для триумфа специальную колесницу из золота, в которую, однако, не сел, а шел впереди нее[702].

В итоге практически вся Хорватия и Далмация оказались в руках Византийского императора. Интересно посмотреть, как мудро василевс управлял присоединенными территориями. Он не только прекрасно знал расклад сил и на политической арене, и в межцерковных отношениях, но и сделал все, чтобы хорваты не считали себя униженными. Первым делом царь разместил в Сплите резиденцию своего дуки (наместника), а затем, ссылаясь на резко возросший политический статус города, преобразовал архиепископию в Сплитскую митрополию. Разумеется, ему удалось снискать любовь местных жителей.

Вот, например, как описывал настроение далматинцев и поступки императора современник Мануила I: «Чрезвычайно милостив ко всем своим подданным, он был не сборщиком налогов, но щедрейшим дарителем своих богатств. Всех обращающихся к нему он почитал, всем покрывал издержки из царской казны. Так вот, получив список жителей Сплита, он всем определил жалованье, и даже младенцам в колыбели он наказал давать по одному золотому. Он отправлял своих дук с большим военным снаряжением и с крупными суммами денег на расходы. Они приходили и удерживали приморские города и бульшую часть Хорватии»[703].

Поскольку венгры исподволь руководились рукой Фридриха Барбароссы, это поражение сильно ударило по позициям Западного императора. Германец попытался начать переговоры с Византией о мире. Посредником выступил Генрих Лев, герцог Саксонии и Баварии, женатый вторым браком на Матильде (1156—1189), дочери Английского короля Генриха II Плантагенета и Алиеоноры Аквитанской. Но ситуация в принципе не могла найти своего разрешения, поскольку вмешался Римский епископ. Каждая из трех сторон имела собственные интересы, вступавшие в противоречие друг с другом, а потому война становилась неизбежной. Спустя какоето время император уже шел впереди армии в Филиппы[704].

В данном царем сражении венгры были разгромлены и понесли ужасающие потери – говорят, вся долина была усеяна их трупами, которые никто не считал. Так была покорена Венгрия и значительно расширены западные владения Византийской империи.

Глава 6. Восточная политика

Для уяснения восточной политики Мануила I Комнина необходимо учитывать тот расклад сил, который сложился после 2го Крестового похода. Неудача этого предприятия, гибель Антиохийского князя и малолетство его наследника естественным образом предопределяли появление глубокого кризиса в государствах Утремера. Новые пилигримы с Запада все еще перманентно прибывали в Иерусалим, но их было явно недостаточно, чтобы защищать владения пилигримов. Это вполне объяснимо на фоне упадка религиозного энтузиазма и тех поступков, которые нередко совершали крестоносцы Леванта.

Одна из знаменательных историй произошла в 1151 г., когда некий Насреддин, житель Египта, скрываясь от врагов, направился в Иерусалим и получил прибежище у тамплиеров. Пораженный добротой и обходительностью рыцарейхрамовников, Насреддин через короткое время решил принять христианство. Однако египтяне, узнав о местонахождении своего беглеца, предложили тамплиерам 60 тысяч золотых монет за выдачу Насреддина, и те… согласились (!).

Не менее отвратительные страницы демонстрировали рыцарииоаниты, все свое рвение направлявшие на спор с латинским патриархом Иерусалима о привилегиях, как будто враг не стоял у ворот королевства. Само собой, подобные истории, пересказанные в Европе, не возбуждали жертвенных чувств у молодых рыцарей, грезивших подвигами во имя Христа[705].

Крики о помощи к европейским владыкам не давали должного эффекта, и крестоносцам приходилось рассчитывать лишь на самих себя и Византийского императора. А враги у них были очень грозные. Наиболее опасным из них являлся Нур адДин, который мог с легкостью осадить Иерусалим и поставить пилигримов в критические условия. В данную конкретную минуту атабег не проявлял особой агрессии. Но стоило крестоносцам проявить активность в отношении Дамаска, где продолжал править Абак, властитель из династии Буридов, как Нур адДин немедленно заключил соглашение с единоверцем и в 1150 г. организовал отпор пилигримам. Однако после того, как Абак уклонился от похода в Северную Сирию, как обещал ранее Нур адДину, атабег тут же расторг с ним мирный договор. Теперь Дамаск стал его заветной мечтой, и это весьма волновало латинян, поскольку взятие города турком делало Иерусалимское королевство весьма уязвимым с Севера[706].

Но для самой Византии основным противником являлся не Нур адДин, а Иконийский султанат, вобравший в свои границы бывшие римские фемы Анатолик и Вукеллариев. Отбить эти византийские владения составляло приоритет восточной политики императора. Но не только. Как и его отец, Мануил I Комнин активно требовал признания со стороны пилигримов прав Византии на Антиохию. Его требования, как мы видели, были удовлетворены, когда Раймунд де Пуатье принес ленную клятву. Очевидно, это был единственный способ легализовать их отношения, любой другой автоматически приводил к жестокой конфронтации с Иерусалимским королевством. Однако со смертью князя ситуация изменилась, и теперь василевс должен был по новой обеспечить свои права на Антиохию.

Надо сказать, Иконийский султан действовал очень осторожно: каждый раз, когда его турки совершали очередной набег на пограничные владения Византии, он обыкновенно отвечал, что сельджуки не имеют никакого отношения к этим походам, списывая все грехи на пришлых туркмен[707]. Султан Румсельджуков Масуд I не напрасно опасался открытого противостояния с византийцами. Историки обычно солидарны в том, что если бы император Мануил Комнин имел возможность сосредоточиться только на одной цели – овладении Иконийским султанатом, то с его крепкой армией и полководческим талантом без труда добился бы успеха. Но вынужденное распыление сил, необходимость бороться и на Востоке, и на Западе заставляли забыть об этой мечте[708].

В это время произошло еще одно противоестественное объединение усилий турок и германцев против Византии: для императора не являлось секретом то немаловажное обстоятельство, что военные действия Румсельджукского султана щедро финансировались Фридрихом I Барбароссой. Таким способом германец надеялся отвлечь Мануила I Комнина от Италии, и, как мы видели, далеко не безуспешно[709].

А что же государства крестоносцев? В те дни «звезда Востока» Антиохия пребывала в великом волнении относительно своей грядущей судьбы. После смерти Раймунда де Пуатье руководство обороной города принял на себя латинский патриарх. Он срочно направил гонца в Иерусалим с просьбой немедленно прийти на помощь гибнущему городу, и, как оказалось, весьма своевременно, поскольку Нур адДин был уже близко. Лишь весть о приближении армии крестоносцев под предводительством короля Балдуина III заставила атабега отступить, и он занял город Апамею – последний рубеж латинян в долине Оронто.

Храбрый король прибыл вовремя: хотя Нур адДину удалось захватить Босру, Дамаск стал франкским протекторатом, и атабег обязался уплачивать налог королю Иерусалима. Кроме того, королевские посланники получили право осматривать работорговые рынки города и освобождать пленных христиан, выставленных на продажу.

После этого Нур адДин направился к городу Турбессель, который защищала вдова Жослена II графиня Беатриса де Сон, дочь царя Киликийской Армении Констандина I (1095—1103), причем делала это довольно успешно – атабег не смог взять город штурмом и отступил. После этого с разрешения короля Балдуина III графиня продала шесть принадлежавших ей городов – Турбессель, Самосату, Равендель, Дулук, Айтаб и Биреджик императору Мануилу Комнину. Для чего нужны были ему эти города? Как полагают, таким способом Комнин хотел, с одной стороны, продемонстрировать свое стремление вести войну с мусульманами до победного конца, с другой – показал, что не рассчитывает на помощь ненадежных как союзники пилигримов. Целый год византийцы удерживали их, но в 1151 г. Нур адДин заключил соглашение с султаном Масудом Иконийским и в скором времени все их захватил[710].

Тем временем бароны Антиохии пришли к выводу, что вдова Раймунда де Пуатье Констанция, оставшаяся с четырьмя малолетними детьми, должна срочно выйти замуж, дабы город получил надежного защитника. В этом качестве ей было предложено несколько кандидатур со стороны королевы Мелизенды и Балдуина III. Это были граф Суассона Ива де Нель (?—1178), прибывший в Палестину в ходе 2го Крестового похода и намеревавшийся остаться в Леванте навсегда, Готье де Фокемберг (1130—1174), родственники которого являлись некогда князьями Галилеи, и Ральф де Мерль (1114—1152), барон из Триполи.

Но мать и сын уже находились в столь натянутых отношениях, что не могли сойтись на определенном лице. Тогда Констанция обратилась в Константинополь, и Мануил I с великой радостью предложил ей варяга на византийской службе, имевшего звание кесаря, Иоанна Рожера, прекрасно понимая, сколько важно для него получить контроль над Антиохией. К сожалению для него, молодая вдова не испытала никакого теплого чувства к уже довольно пожилому жениху из Константинополя, и намечавшийся альянс не состоялся. Но вскоре эта история будет иметь продолжение, серьезно повлиявшее на состояние дел в Леванте[711].

Не лучше обстояли дела и в Триполи, где сестра Мелизенды Годиера, вышедшая замуж за Раймунда II Триполийского (1137—1152), довела своего супруга частыми изменами и вздорным характером до бешенства. Когда Иерусалимский король попытался примирить тетку с графом, случилось несчастье. Он прибыл в город, погостил, вынужденно констатировал неудачу своей дипломатической миссии и отправился обратно в Святой город. Но в дороге Раймунда II, провожавшего короля, закололи ножом ассасины. Вместе с ним погиб и претендент на руку Констанции Ральф де Мерль. Теперь Годиера стала регентом Триполи при своем 12летнем сыне Раймунде III (1152—1187).

В самом Иерусалиме также было далеко до спокойствия, поскольку, как уже говорилось, королевский двор открыто разделился на две партии: короля и его материкоролевы. В 1152 г. молодой король, перешагнувший 20летний рубеж, решил вступить в открытую борьбу с ней. На Совете он объявил о своем желании короноваться второй раз, но уже единолично. Однако эта акция не удалась – остальные члены Совета, где было много сторонников Мелизенды, потребовали от Балдуина III пойти на компромисс. Тот внешне согласился, и коронацию назначили на Пасху. Однако уже во вторник, 30 марта, король в сопровождении рыцарей вошел в храм и буквально заставил патриарха Фульхерия (1146—1157) короновать себя. Этот поступок привел к открытому противостоянию матери и сына, в котором она не была отнюдь аутсайдером. У Мелизенды имелось множество друзей, в том числе коннетабль Манассе де Йерж (1115—1176), ее протеже, и еще ее связывали родственные узы с могущественными Ибеллинами, которые контролировали Филистийскую равнину.

Поэтому вполне понятно, почему Балдуин III не стал применять силу и пошел на уступки. Пришлось делить Иерусалимское королевство на два фактически самостоятельных государства (!): под властью Мелезенды остался Иерусалим, жители которого, кстати, были настроены против нее, Наблус, Иудея и Самария. Кроме того, она потребовала объявить сюзеренитет побережья, где располагалась Яффа, графом которой являлся младший брат Балдуина III Амори (1136—1174). Лишь спустя несколько месяцев король смог избавиться от матери как политического конкурента и завладел единоличной властью[712].

И, что называется, вовремя, поскольку, прослышав о междоусобице среди элиты королевства, эмир Мардина Артукид Тимурташ осенью 1152 г. решил взять Иерусалим. Лишь с большим трудом удалось отбить его атаки и прогнать неприятеля[713]. Как говорят, неудачное время для похода (ноябрь месяц) и плохая организации кампании привели к тому, что усталость лошадей не позволила туркменам, составлявшим бульшую часть войска, оказать сопротивление активным контратакам воинов Иерусалима. И рыцарская конница, вовремя предупрежденная своими разведчиками, полностью уничтожила нападавших мусульман еще на подступах к Иордану[714].

Почувствовав уверенность и силу, Балдуин III решил добить Египетских Фатимидов, которым приходил конец. В принципе это был смелый и перспективный замысел, поскольку кризис власти шиитского халифа в Северной Африке ни для кого не являлся секретом. А овладение Египтом резко повышало степень выживаемости всего Утремера и обеспечивало его снабжение необходимым продовольствием из этой житницы Средиземноморья. Узнав, что к нему подходит крупное подкрепление вооруженных паломников из Европы, король собрал войска и в январе 1153 г. вместе с рыцарями из Франции осадил Аскалон, «Невесту Палестины», как ее называли.

В то время Аскалон являлся громадной крепостью, отходившей от моря полукругом. Ее укрепления находились в прекрасном состоянии, а солдаты гарнизона не испытывали недостатка в продовольствии. По этой причине осада велась неторопливо, без объявления времени решающего штурма. Все же в один из дней, когда зажженная египтянами осадная башня крестоносцев внезапно рухнула на стену города и проломила ее, отряд из 40 рыцарей тамплиеров ворвался в город, надеясь развить успех. Но их инициатива не была поддержана никем из пилигримов. И потому вскоре все смельчаки погибли, а их тела были повешены египтянами на стенах[715].

Осада крепости продолжалась вплоть до августа 1153 г., когда, согласившись на ее сдачу, египтяне оставили город, а крестоносцам досталась сказочная добыча. Так пал последний оплот Фатимидов в Палестине, и весь берег оказался в руках латинян[716].

Конечно, это был большой военный успех, поднявший авторитет Балдуина III на небывалую высоту. Но и противники крестоносцев не сидели сложа руки. Весной 1153 г. Нур адДин попытался взять Иерусалим, зная, что король с войском находится под Аскалоном. Однако ему вновь помешала зависть и своеволие союзника – эмира Дамаска. Это переполнило чашу терпения атабега, и он, резко сменив вектор атаки, решил взять желанный город, предварительно организовав в нем волнения. Караваны с продовольствием перехватывались его солдатами, жители Дамаска голодали, а агенты Нур адДина умело распространяли слухи о великодушии и благородстве атабега, противопоставляя их качествам Бурида. 18 апреля 1154 г. он с большой армией подошел к городу и уже через неделю вошел в него под восторженные крики горожан. Таким образом, произошло объединение Алеппо, Мосула и Дамаска в одно государство под властью Нур адДина[717].

Эта была замечательная победа атабега: Дамаск не случайно называли «Раем Востока». Этот город имел не только важное торговое, военное и культурное значение. Помимо прочего, он обладал ореолом святости – причем не только для христиан, но и мусульман. Именно рядом с Дамаском располагались пещеры, где были захоронены члены семьи пророка Мухаммеда. В одной из них был рожден Авраам, а другие часто посещали Иисус Христос, Лот, Иов и Моисей. Не удивительно, что в скором времени Нур адДин перевел свою столицу из Алеппо в Дамаск, после чего город стал стремительно расти и развиваться. Будучи мудрым политиком, атабег не стал рвать отношений между Иерусалимским королевством и своей новой столицей, которая имела самостоятельный договор с пилигримами, а добровольно продолжал выплачивать дань Балдуину III еще некоторое время[718].

В это же время произошло еще одно важное событие: умер султан Иконии Масуд, и тут же между сыновьями покойного Кылыдж Асланом II (1156—1192) и Шахиншахом началась междоусобная война за наследство, которой воспользовался атабег. Хотя Кылыдж Аслан одержал победу над братом, он был вынужден констатировать тот неприятный для себя факт, что в это же время Нур адДин под шумок присоединил две крепости в области Эдессы к своим владениям. Однако в ту минуту ему не с руки было воевать с атабегом, сила которого заметно превосходила его.

Но не все исторические персонажи этой эпохи были столь мудры и осторожны. Узнав о том, что Нур адДин занят оккупацией некоторых областей Румсельджуков, король Балдуин III не смог преодолеть искушения пограбить земли самого атабега и, как какойто «Rauberritter» («рыцарьразбойник») с берегов Рейна, в 1157 г. перешел границу и начал войну. Хотя туркмены, уверенные в нерушимости заключенного мирного договора, спокойно пасли свои многочисленные стада возле Банияса. Напав на ничего не подозревавших пастухов и получив в одночасье самую богатую добычу за последние десятилетия, король сам развязал новую войну[719].

Для атабега это был прекрасный повод. И уже в мае под Баниясом армия госпитальеров потерпела сокрушительное поражение от турок. Много рыцарей пало в бою, другие были пленены. Коннетабль Иерусалимского королевства Онфруа II де Торон (1117—1179) укрылся в цитадели и продержался до прихода короля. Увы, на этот раз здравомыслие оставило того: посчитав, что кампания завершена, он распустил армию. В результате отряд рыцарей во главе с самим королем 19 июня 1157 г. попал в засаду у Иордани и был полностью уничтожен Нур адДином[720].

Королю удалось бежать от турок, и вместе с подоспевшими подкреплениями крестоносцев из Антиохии и Триполи он помешал сельджукам захватить Банияс. Однако все равно потери были велики, в том числе и за счет плененных рыцарей. Турки атабега доставили их в Дамаск и провели по улицам города на потеху толпы[721].

Падение Иерусалима отсрочила лишь болезнь Нур адДина – настолько серьезная, что атабег даже публично передал власть своему брату НасрадДину. Правда, смерть все не приходила за ним, и вскоре Нур адДин заявил о своем возвращении к власти. Но этот длительный эпизод подарил латинянам так необходимую им передышку[722].

Пока вершились дела военные, решился вопрос о правителе Антиохии. Отвергнув остальных претендентов, графиня Констанция не устояла перед чарами одного молодого французского рыцаря и обратилась к Иерусалимскому королю, как регенту княжества, с просьбой разрешить ей выйти замуж за своего избранника. Им стал Рено де Шатийон (1153—1160), младший сын Жоффруа, графа Жьена.

Его род был далеко не из последних – достаточно сказать, что родственником Рено являлся Римский папа Урбан II. Рослый, красивый, безрассудно жестокий авантюрист, не жалевший ни себя, ни других, молодой избранник 24летней графини был обуян лишь одной страстью – наживы. Всем окружающим он казался настолько ничтожным, что Констанции пришлось скрывать свою связь с избранником до самой свадьбы.

Не желая огорчать влюбленную графиню, Балдуин III дал необходимое согласие, но ослепленная страстью Констанция забыла, что у нее есть второй сеньор – император Мануил Комнин, чье мнение на сей счет она не спросила. Оскорбленный василевс долго не мог простить обиды, но в конце концов дал согласие на брак при условии, что Рено пойдет в поход против князя Тороса II (1140—1169), этнического армянина, сына царя Левона I (1129—1140), захватившего византийские владения в Киликии.

Тот согласился и даже разбил противника в коротком, но запоминающемся бою у стен Александретты. Однако, когда Рено потребовал от императора денежной премии за эту операцию, Мануил ответил отказом, заметив, что француз выполнил пока еще не всю работу. Не отличавшийся глубоким умом и нравственным постоянством, новый князь Антиохии, подстрекаемый тамплиерами, тут же вступил в альянс с недавним врагом и начал готовить нападение на Кипр.

С этим походом связана крайне неприглядная история. Перед нападением на остров, желая обеспечить свою армию необходимыми средствами, Рено потребовал денег от Антиохийского латинского патриарха Эмерика (1139—1182). Получив отказ, он приказал доставить к нему клирика, сорвал с того одежды, избил, намазал раны медом и выставил на целый день под палящие лучи солнца, где старика безжалостно кусали рои мух, пчел и ос. Не вынеся мук, Эмерик отдал князю золото. Конечно, отныне он сделался рабом только одной мысли – мести де Шатийону. Втайне латинский патриарх организовал переписку с Константинополем и просил Комнина по возможности скорее прийти в Антиохию, обещая свою помощь[723].

Весной 1156 г. два войска – армянское и антиохийское высадились на остров и после ожесточенного сражения опрокинули малочисленные византийские отряды под командованием Михаила Врана, попавшего в ходе боя в плен. Вслед за этим потерпел поражение наместник острова Иоанн Комнин, прибывший слишком поздно для того, чтобы успеть объединиться с Враном. Крестоносцы и армяне продвигались вперед, устилая свой путь телами мирных жителей; все предавалось насилию, грабежу и огню[724].

Последующие события по своей безжалостности и потокам пролитой крови смело могут поставить Рено в один ряд с самыми кровожадными воителями на земле. Узнав о приближении византийского флота, франки и армяне добили стариков и детей, не способных к быстрому перемещению, погрузили на свои суда богатую добычу, а оставшийся скот перепродали его же бывшим владельцам по трехкратной цене. Каждый житель острова под давлением силы обязался выкупить себя, а поскольку денег физически уже не было, Рено захватил в качестве заложников священников и самых богатых купцов с их семьями и отправил в Антиохию, где тех поместили в темницу. Кроме того, наиболее известных кипрских аристократов изувечили и в таком жалком виде отправили в Константинополь[725]. На что надеялся этот обезумевший стяжатель – неизвестно. Ведь было очевидно, что Мануил Комнин никогда не простит ему этой операции.

Активность этого безжалостного человека стала донимать не только Византийского императора. После истории с латинским Антиохийским патриархом отношение к Рено со стороны Иерусалимского короля резко изменилось к худшему. Такого благородного, начитанного и благочестивого человека, каким был Балдуин III, не мог не покоробить столь кровавый и безжалостный инцидент. Поняв, что де Шатийону доверять нельзя совершенно, король повернулся лицом к тому, кто имел самую большую и боеспособную армию на Востоке – императору Мануилу Комнину.

Летом 1157 г. он отправил в Константинополь посольство, глава которого коннетабль Онфруа де Торон (второй посол архиепископ Ашар Назаретский умер в дороге) просил руки Византийской принцессы, 13летней Феодоры – племянницы императора для своего короля. Мануил I согласился, и в сентябре 1158 г. невеста прибыла в Акру, а оттуда в Иерусалим, где была встречена с большим почетом. Молодых обвенчали, и король Балдуин III был вне себя от восторга, наблюдая за своей юной и весьма привлекательной супругой[726].

Между тем на военном фронте происходили серьезные события. Как говорилось выше, болезнь Нур адДина не позволила мусульманам развить успех и захватить Иерусалим. Более того, пользуясь ситуацией, в феврале 1158 г. крестоносцы захватили важный пункт Харем, а их отдельные отряды достигали Дамаска. Но когда выздоровевший атабег попытался взять реванш, его полководец Хабиз Джалдак 15 июля 1158 г. был наголову разбит пилигримами в кровопролитном сражении у Путаха, что к Югу от Тавериадского озера. Само собой, союз с Византией многократно увеличил возможности Иерусалимского королевства[727].

Объединение усилий двух держав и новые военные успехи придали оптимизма пилигримам Леванта. Особенно после того, как Мануил Комнин осенью 1158 г. заключил мирный договор с Сицилийским королем, значительно увеличив воинские контингенты на восточном фронте. Теперь наступила пора разобраться с титулярными разбойниками. Попутно два монарха определили план будущих военных операций, договорившись встретиться в Антиохии, дабы покарать де Шатийона.

Правда, первая часть плана провалилась. Против Тороса в Киликию василевс отправил своего двоюродного брата Андроника Комнина, «героя» нашего будущего повествования. Но изза беспечности полководца его армия потерпела сокрушительное поражение. Следствием ошибок Андроника стало то, что Торос захватил множество византийских городов в Киликии, а зять Иконийского султана Ягупасан, правитель Амисии, Анкиры и Каппадокии, начал серьезно угрожать двум понтийским городам – Инеону и Павраю[728].

Из поражений царь сделал соответствующие выводы и направил к султану полководца Алексея Гифарда, который успешными действиями отбил захваченные Торосом населенные пункты и даже умудрился переманить Ягупасана на свою сторону. После победы византийское войско направилось к берегам Босфора кратчайшим путем, через Ликаонию, чем ввергло тамошних турок в страшную панику: они решили, что ромеи желают захватить их. Позднее, не заметив для себя опасности, они начали охотно снабжать византийское войско припасами и продовольствием. Приближение полков Мануила Комнина стало полной неожиданностью для князя Тороса, находившегося в Тарсе. Спешно эвакуировав семью и казну, он бежал из города, и по истечении всего 2 недель вся страна вновь принадлежала Византии. Торос поспешил признать над собой власть императора[729].

В 1159 г. император Мануил Комнин вывел свою армию на Кипсельские равнины, откуда он решил начать активные действия против сельджуков. Прибыв оттуда в Филадельфию вместе с царицей Ириной, которая сопровождала мужа в походе, василевс дал сражение Саламану, вельможе Иконийского султана и, несмотря на численное превосходство турок, победил их.

Как и прежде, он был впереди в самых горячих точках. Молнией нападая на врагов, бесстрашный и отчаяннохрабрый, он при жизни стал легендой византийской армии. В сражении Комнин один без телохранителей вклинился в шеренги турок и, поражая мечом, заставил тех в страхе бежать. Один сельджуксилач решился сразиться с царем, но был без труда пленен им. Как говорят, во время сражения сельджуки пытались стрелами поразить императора – к нему подбежал его зять Иоанн и попытался своим щитом укрыть Мануила I Комнина от смертоносного града. Однако василевс отвел его руку, сказав, что один щит не может закрыть одновременно двух тел[730].

Но и этот поход не урезонил сельджуков, отряды которых, используя отсутствие императора, напали на Лаодикию и Малую Фригию. У византийцев явно было недостаточно сил, чтобы напасть на саму Иконию и взять город штурмом. Тогда царь приказал Иоанну Контостефану направиться в Иерусалим за подкреплениями, а сам отдал соответствующие распоряжения армянским князьям, заявившим ранее о своей вассальной покорности Византии. К союзнической армии должен был присоединиться и правитель Каппадокии Ягупасан. К сожалению, продолжению победоносной кампании помешали вести с Севера о том, что половцы во множестве пересекли Дунай. Поэтому василевс свернул кампанию на Востоке и отправился в Константинополь. Одного слуха о его приближении оказалось достаточным, чтобы половцы прекратили наступление и поспешили обратно в степи[731].

Пока василевс заканчивал дела со степняками, король Иерусалима собрал необходимое войско и направился на встречу с ним. Император Мануил Комнин также во главе большой армии вернулся обратно и вскоре был уже под Антиохией. Поняв, что сопротивление бесполезно, Рено де Шатийон направил посольство к Мануилу Комнину с просьбой принять его извинения. Откровенно говоря, выслушав посла ренегата, василевс был склонен простить мерзавца – при всех негативах Рено являлся тем тараном, который мог пробить любые крепостные стены, и такого бойца вблизи турок терять было непростительно. Но тут возмутился латинский патриарх Антиохии, потребовавший от императора выдать ему Рено на расправу. Подумав, царь нашел необходимый компромисс, и вскоре всем открылось удивительное зрелище, началом которого стал суд над де Шатийоном.

Рено без шлема, кольчуги и обуви, с обнаженными по локоть руками, отдавая свою жизнь на его усмотрение, явился к императору. Началось судебное следствие, в ходе которого Рено покаялся во всех своих поступках, заявив в оправдание, что не признает Эмерика Антиохийским патриархом. Ведь с древних лет, как объяснил де Шатийон, заведено, что архиерей этой кафедры поставляется в Константинополе, а не в Риме (!). Получалось, что хотя вымогательство и было совершено, но не в отношении предстоятеля уважаемой и древней Антиохийской кафедры, а рядового клирика. Выслушав это покаяние, Мануил I Комнин сумел уговорить патриарха простить мерзавца[732].

А 12 апреля 1159 г., на Пасху, состоялся уже торжественный въезд императора в Антиохию. Василевс ехал на коне в окружении своей варяжской гвардии, а пеший Рено вел под уздцы царского коня. Это было поистине величественное зрелище, которое наблюдали послы практически всех восточных правителей. Они видели, как Антиохийский князь давал ленную клятву, обязуясь принять в город греческого, поставленного в Константинополе, а не латинского патриарха, и обещая выставить вспомогательный военный отряд по первому требованию василевса. Как вообще все восточные люди, турки поняли и оценили внешние формы подчинения. Авторитет Византийского императора в их глазах вырос неимоверно[733].

Здесь же произошла встреча Мануила Комнина с Балдуином III, и император был очарован рыцарскими манерами и образом мыслей молодого короля. Восемь дней продолжались торжества, а затем оба монарха в сопровождении своих армий направились в Сирию, чтобы вступить в схватку с войсками Нур адДина. Однако вскоре выяснилось, что Мануил I Комнин имеет свои, отличные от Балдуина III, интересы. Когда христианское воинство подошло к границам Алеппо, их встретил посол атабега, предложивший от имени своего правителя заключить мирный договор и освободить 10 тысяч крестоносцев, главным образом участников 2го Крестового похода, попавших в плен к туркам. Среди них значились такие видные персоны, как магистр тамплиеров Бертран де Бланшфор (1156—1169) и сын графа Тулузского Бертран, умерший, правда, вскоре после освобождения. К вящему неудовольствию Иерусалимского короля, император сразу же согласился.

Как полагают, психологически этот шаг оттолкнул пилигримов от императора, в котором до сих пор они видели могущественного вождя, единственно способного объединить христиан не только Леванта, но и всего Востока под своей властью. А тут василевс наглядно продемонстрировал, что ему все же ближе интересы его Империи, чем королевств Утремера. Но, с другой стороны, трудно было бы предположить обратное, зная предысторию отношений византийцев с пилигримами[734].

Конечно же, здесь доминировали сугубо практические мотивы. Сирия находилась далеко от границ Византии и уже не входила в сферу ее жизненных интересов. А тратить своих солдат на ненужной войне в то время, когда рядом находился настоящий враг – Иконийский султанат, василевс справедливо посчитал неразумным. Вступив в альянс с Нур адДином, Комнин не только даровал свободу тысячам западных воинов, томящихся в турецком плену, но и приобрел могучего союзника, для которого анатолийские турки являлись «записными врагами»[735].

Это оказалось чрезвычайно своевременно, поскольку еще в 1156 г. султан Иконии, отличавшийся суровым характером и редким бесстрашием, попытался расширить границы своего государства за счет Византии. Теперь, имея в союзниках и князя Тороса, и Нур адДина, император не стал упускать возможности восстановить положение Империи, начав решительные действия против Иконийского султаната. Целью его похода был город Абидос, откуда ромейские войска должны были отправиться вдоль долины реки Риндака в глубь страны. Император двинулся в поход, и весь мир получил возможность убедиться в том, какой стратегический талант кроется в царе.

По тщательно разработанному плану на Северовостоке границу сельджуков Иконии атаковали войска Нур адДина и Данишмендида Якуба Арслана. Иоанн Контостефан с отрядами Рено Антиохийского и Тороса проникли через Киликийские ворота в Гераклею. Затем он отправился в Иерусалим. А сам василевс с главными силами, куда входили сербские рыцари и паломники, нанятые на острове Родос, двинулся в сторону Меандра. В это время возвращавшийся из Иерусалима во главе конного отряда рыцарей и армян Иоанн Контостефан внезапно столкнулся с сильной армией сельджуков, состоявшей из 22 тысяч всадников. Не мешкая, византийский полководец напал на нее и разгромил, взяв множество пленных. Так слаженные действия всей христианской коалиции дали прекрасный результат. В целом к концу 1160 г. Мануил I достиг самых блистательных успехов в Малой Азии, Сирии и Палестине за весь период турецковизантийского противостояния.

Возвращение в столицу было омрачено тем, что императрица Ирина внезапно скончалась от лихорадки. От нее у царя осталась только дочь Мария – другая девочка умерла еще в младенчестве. Оставшись без супруги и не имея наследника, император в скором времени решил жениться во второй раз. Узнав, что в Антиохии подросли две дочери покойного князя Раймунда де Пуатье, василевс отправил туда акалуфа Василия Каматира, который выбрал для царя одну из них – красавицу Марию Антиохийскую (1145—1182).

«Это была женщина очень красивая и даже чрезвычайно красивая, – словом, необыкновенная красавица. В сравнении с ней решительно ничего не значили и всегда улыбающаяся и золотая Венера, и белокурая и волоокая Юнона, и знаменитая своей высокой шеей и прекрасными ногами Елена, которых древние за красоту обоготворили, да и вообще все женщины, которых книги и повести выдают за красавиц»[736].

Соблюдая торжественный церемониал, император отправил в Антиохию пышное посольство, куда вошли самые знатные аристократы и его ближайшие родственники, и Мария в окружении столь пышной свиты была привезена в столицу. В декабре 1161 г. ее привели в Храм Святой Софии, где Константинопольский патриарх Лука Хрисоверг (1156—1169) венчал их браком с Мануилом I, а голову Марии украсил еще и царским венцом[737].

Пожалуй, это был пик воинских успехов императора Мануила Комнина. Минувшие поражения сломили Иконийского султана, поспешившего заключить с ним мир еще летом 1161 г. А весной 1162 г. Кылыдж Аслан II прибыл с пышным посольством в Константинополь, где получил богатые подарки. Важная деталь: протокол встреч был составлен так, как если бы султан являлся вассалом Византийского императора. Желая поразить воображение мусульманина, император приказал организовать пышные торжества и даже хотел провести его в Храм Святой Софии, против чего категорично высказался Константинопольский патриарх. Когда царь начал несколько легкомысленно настаивать, случилось землетрясение, которое все современники восприняли как Божий гнев за нечестивые помыслы привести неверного в православный храм. В целом эта победа на 15 лет обеспечила свободный доступ паломников сухопутным путем в Иерусалим[738].

И действительно, в ближайшие годы в Левант прибыло куда больше новых пилигримов, чем в предыдущие десятилетия. Но, с другой стороны, это событие еще более охладило отношение крестоносцев к византийцам, которые посчитали себя обманутыми – как будто заключение сепаратных переговоров с турками являлось чемто невиданным для правителей Утремера[739].

Впрочем, мир с сельджуками являлся понятием относительным. Хотя сам султан Иконии формально не нарушал договора, но втайне поощрял новые набеги туркменов на византийские города, вновь становясь понемногу хозяином положения в Малой Азии. Нейтрализация этого опасного соперника была важна для Византии не только со стороны собственных интересов в данном регионе, но и потому, что через Иконийский султанат проходила дорога на Палестину. Поэтому вся христианская Европа смотрела на войну Византийского царя с султаном, как на дело всего христианского общества[740].

Естественно, василевс не мог игнорировать общеевропейское мнение и вступил в затяжную кампанию, характерную постоянными уколами соперников друг друга. Так продолжалось до 1167 г., когда Кылыдж Аслан II заключил союз с Нур адДином (чего всегда опасался Мануил I), после чего соотношение сил резко изменилось в пользу мусульман.

В свою очередь судьба посвоему расправилась с теми, для кого клятва не значила ничего. В ноябре 1160 г. Рено де Шатийон решил поразбойничьи отбить громадные стада скота, которые турки выгнали в район реки Евфрат на зимние пастбища. Однако на это раз его ждала неудача. Молочный брат Нур адДина, наместник Алеппо Маджд адДин разбил его отряд, а самого Рено взял в плен, где тот провел долгих 16 лет. Впрочем, о нем никто не жалел…

Это событие имело далеко идущие последствия, вновь осложнившие отношения между Константинополем и Иерусалимом. Под давлением баронов Антиохии Балдуин III провозгласил 15летнего Боэмунда III Заику (1163—1201), сына покойного Раймунда де Пуатье, князем города, не спросив мнения Мануила Комнина. Разумеется, это не могло понравиться Византийскому императору. Ссора не переросла в нечто бульшее, только вследствие того, что 10 февраля 1163 г. в Бейруте, по дороге из Триполи в Антиохию, внезапно скончался на 33м году жизни Иерусалимский король Балдуин III, оставивший 16летнюю вдову; детей у них не было. Даже мусульмане горевали по поводу смерти короля. А когда советники Нур адДина предлагали атабегу напасть на Святой город, пока шла подготовка к похоронам, он ответил: «Не нужно мешать народу оплакивать своего великого вождя»[741].

Преемником покойного Балдуина III стал его брат, уже небезызвестный нам Амори I (1163—1174), 26летний граф Яффы и Аскалона, любимец королевы Мелизенды. И хотя латинский патриарх Иерусалима Амальрик (1157—1180) через 7 дней после кончины Балдуина III короновал его, возникли некоторые проблемы, связанные с женой Амори. Как известно, ею была Агнесса де Куртене, дочь графа Эдессы Жослена II, приходившаяся новому государю четвероюродной сестрой. А эта степень родства являлась неустранимым препятствием для брака с точки зрения Церкви. Кроме того, женская репутация Агнессы едва ли могла быть отнесена к ее достоинствам. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы патриарх и бароны потребовали от Амори расторгнуть брак с ней. Король согласился, но при условии, что дети, рожденные в нем, Балдуин и Сибилла, будут признаны законными, а их права на престол – подтверждены. Так и произошло[742].

Мало уступавший своему предшественнику в уме и образовании и ничуть не отличавшийся от него твердостью характера, новый король сразу же был вынужден начать войну с армянами, придя на помощь Византии. Князь Торос, в очередной раз предавший императора Мануила Комнина, штурмом взял город Мамистру и перебил византийский гарнизон. Амори благородно предложил василевсу свою помощь, и совместными усилиями они загнали вероломного армянина в горы. Вслед за этим Иерусалимский король задумал реализовать давнюю мечту своего венценосного брата и завладеть Египтом, что вовсе не являлось следствием чьейто прихоти.

Следует сказать, что в течение всего времени Египет занимал особое положение и в мире Ислама, и в противостоянии между крестоносцами и турками. Два столетия здесь правили мусульманееретики, кичившиеся тем, что ведут свое происхождение от дочери пророка Мухаммеда Фатимы. Это были, без сомнения, могущественнейшие правители, флот которых оспаривал господство халифа Кордовы в Средиземном море, а корабли ходили до Гибралтара и даже достигали (как утверждали многие) вод Индийского океана. Их торговые караваны бороздили экваториальные районы Африки, а войско завоевало часть Аравийского полуострова и отдельные территории Сирии, не давая покоя Багдадским халифам.

Увы, с другой стороны, по невообразимому капризу истории эти же обстоятельства стали причиной гибели Фатимидов. Отойдя от прежней простоты, наслаждаясь роскошью и богатством, Египетские халифы отдали всю власть своим визирям, став в итоге их марионетками. Вскоре выяснилось, что сила Египта была обусловлена только слабостью соседей. Так, некогда забрав Сирию, сельджуки лишили Египет одной из богатейших провинций. Но и сама империя сельджуков начала распадаться. Поэтому в течение некоторого времени единственным реальным соперником Фатимидов являлось Иерусалимское королевство.

Но после того как Нур адДин заполучил Дамаск, между ним и королем Иерусалима возникла невольная конфронтация: ни один не мог позволить своему сопернику захватить дельту Нила, поскольку это событие могло предопределить исход борьбы между ними. Однако два врага не заметили, что, завязав смертельную схватку между собой, они невольно развязали руки другому, третьему, сопернику, который до поры оставался в тени. Им являлся легендарный султан Саладин (1138—1193), как его звали в Европе. Впрочем, обо всем по порядку…[743]

Совершив необходимые приготовления, Амори обвинил визиря Шавара, традиционно довлевшего над номинальным главой Египта халифом альАдидом (1160—1171), в неуплате дани и в сентябре 1163 г. высадился в Египте. Вместе с армией он пересек Синайскую пустыню, но так удачно начинавшийся поход внезапно прекратил Нил, широко разлившийся в том году и перекрывший все дороги. Крестоносцам пришлось отступить[744].

Тем временем, узнав, что король находится в Египте, Нур адДин напал на почти беззащитный Триполи, и лишь отчаянная просьба графа Раймунда III Триполийского к Боэмунду III Антиохийскому (1163—1201), вместо Шатийона правившего городом, а также случайно выпавшая помощь со стороны двух французских графов, вместе со своими отрядами возвращавшихся из паломничества в Иерусалим, спасла город. Объединенные силы христиан напали на лагерь ничего не подозревавших турок и совершенно разгромили их, хотя самому Нур адДину удалось скрыться. Атабег был вне себя от ярости: говорят, он дал клятву никогда не ложиться спать в крытом убежище до тех пор, пока не отомстит за Ислам и за себя. Как полагают, развить наступление ему не позволило опасение, что в этом случае византийцы придут на помощь пилигримам[745].

Тем не менее Нур адДин начал тщательно готовиться к реваншу, для начала совершив ранее невиданное – оплатил своим воинам утраченное имущество и вооружение, а также передав земельные наделы убитых солдат их семьям, чего до этого никто никогда не делал. Его решимость подчеркивает тот факт, что, когда крестоносцы предложили ему перемирие на довольно выгодных условиях, он наотрез отказался[746].

В следующем году король Амори Иерусалимский вновь направился с армией в Египет. И тут же Нур адДин, проведав об отсутствии короля, осадил крепость Харенка. Но теперь под его рукой были отряды из Ирака и Джазиры, а также масса дервишей – «святых людей» из Сирии и Месопотамии, чтобы держать воинственный дух мусульманских воинов «в тонусе». Владелец крепости Рено де СенВалери направил гонцов с призывом о помощи в Антиохию и Триполи и даже призвал коварного князя Тороса. Просьба его была услышана, всего собралось около 600 рыцарей и 10 тысяч пехотинцев[747].

Узнав о приближении соединенных сил латинян и армян, мудрый атабег решил отступить. Но его осторожности явно не хватало пылкому и молодому Боэмунду III Антиохийскому, потребовавшему от своих товарищей начать преследование мусульманской армии. Последовавшее за тем несчастное для христианского воинства сражение началось 10 августа 1164 г. Атака рыцарей была отбита сельджуками, затем они удачно провели маневр и окружили крестоносцев, которые были либо убиты на месте, либо пленены. Среди пленных значились сам Боэмунд Антиохийский, Раймунд Триполийский и граф Гуго VIII де Лузиньян (1151—1173), отец будущего Иерусалимского короля. Их в цепях доставили в Алеппо, а через 2 дня Харенка сдалась.

Победа была полной, однако Нур адДин проявил мудрость еще раз и на предложения многочисленных советников захватить Антиохию ответил категорическим отказом. Ему вовсе не хотелось ссориться с могущественным императором Мануилом Комнином. Атабег полагал, что для него гораздо выгоднее иметь слабое франкское государство, чем отдавать город Византии. А то, что это неизбежно случится, казалось ему безусловным – исход боевых действий у него не вызывал сомнений.

Так, по одному справедливому замечанию, в очередной раз Антиохия была спасена благодаря Византийскому императору. Нур адДин настолько боялся обидеть византийцев, что сразу же освободил греческих пленников, среди которых пребывал и Константин Коломан – крупный военачальник, попавший в плен вместе с Боэмундом, графом Триполи Раймундом и Гуго де Лузиньяном[748].

Однако, когда к нему прибыло посольство от Амори с предложением выкупить знатных пленников, атабег легко принял деньги за Боэмунда Антиохийского, вассала Византийского императора, но наотрез отказался выпускать Раймунда Триполийского, вассала Иерусалимского короля[749].

Как уже говорилось выше, Амори был не единственным, мечтавшим о Египте. Не желая допустить захвата пилигримами Египта, откликнувшись на призыв Шавара, в апреле 1164 г. Нур адДин отправил на помощь египтянам большой отряд. Возглавлял его опытный военачальник курд Асад адДин Ширкух (1154—1169), амир Хомса, с которым следовал 26летний Саладин.

Этот легендарный уже при жизни военачальник был настоящим рыцарем Ислама, мечтавшим восстановить первенство своей религии в мире. Кроткий и очень снисходительный к слабостям других людей, Саладин был приветливым и прекрасно образованным человеком, хотя вел свою родословную от незнатных периферийных воинов. Саладин очень хорошо разбирался в военном деле и знал все битвы арабов, которые те ранее давали своим врагам. Но в мирные дни его можно было увидеть рядом с больными, которых вельможа утешал, и с сиротами[750].

История взлета его семьи и самого Саладина не лишена интереса. Как полагают, она началась в 1132 г., когда армия Зенги, потерпевшего одно из редких для него поражений, спешно отступала от неприятеля. На левом берегу Тигра располагалась крепость Тикрит, которую Зенги надеялся сделать оплотом обороны. Однако переправа находилась в руках коменданта крепости Айюба, который вовсе не обязан был спасать Зенги. Тем не менее именно он протянул руку помощи и предоставил ему паром для переправы. Могущественный турок не забыл этой услуги и щедро вознаградил своего спасителя, который принадлежал к племени курдов – свободной народности, проживавшей посередине между Персией и Малой Азией в горных и недоступных краях. Сыном Айюба и являлся Саладин, в то время еще совсем мальчик.

Известно, что с 1154 по 1164 г. он жил в Дамаске при дворе Нур адДина, где получил неплохое образование. Как и все юные аристократы Сирии, Саладин часто проводил время на охоте, хотя откровенно предпочитал уединение. Юноша активно интересовался теологией, логикой, философией и поэзией. Как и его отец, Саладин был глубоко верующим мусульманином и прекрасно знал Коран. Таким слыл полководец, первые шаги которого на поле брани заставят содрогнуться крестоносцев[751].

Увидев этот цветущий край, Ширкух проникся тайной мечтой овладеть страной – как вассал Нур адДина или даже самостоятельно – не суть. Правда, сам атабег не проявлял большого интереса к этой затее, и тогда Ширкух ловко разыграл тонкую комбинацию: для начала он втайне уведомил Багдадского халифа о том, что его заклятый враг Фатимидский халиф может быть без труда низложен. И «правоверный» халиф не удержался от соблазна и приказал Нур адДину направить в Африку армию под командованием хитрого курда. В ответ Шавар позвал на помощь Иерусалимского короля. Поразительно быстрая смена декораций!

Тот немедленно откликнулся на зов – все в королевстве понимали, какая опасность угрожает латинским владениям, если сирийцы завладеют Египтом, и в январе 1167 г. пилигримы двинулись в поход; по пути они встретились с Ширкухом. Неуверенный в постоянстве визиря, Амори потребовал встречи с самим халифом, а также выплаты ему ежегодно 200 тысяч золотых монет. Рыцарь Гуго Цезарийский и Жоффруа Фульхерий, тамплиер, стали главами крестоносного посольства. После длительных восточных церемоний они были приняты, наконец, халифом, «почти мальчиком», который под нашептывания визиря рассказал, как ему дорогб дружба с Иерусалимским королевством. Соответствующий договор был заключен, крестоносцы двинулись в путь. Некоторое время обе стороны маневрировали, но, наконец, 18 апреля 1167 г., у Ашмунейна, состоялось генеральное сражение, закончившееся страшным разгромом пилигримов и их союзников египтян. Король Амори и Шавар бежали, зато многие их соплеменники нашли свою могилу на поле боя[752].

После победы Ширкух направился к Александрии, которую быстро захватил, а Амори вместе с Шаваром тем временем в Каире занимались организацией новой армии – благо, к ним очень вовремя прибыли пополнения из Палестины, обеспечив в очередной раз численное превосходство союзников. Но едва удача начала улыбаться Иерусалимскому королю – ему удалось осадить отряд Саладина, насчитывающий чуть более 1 тысячи воинов, в Александрии, – как поступили известия о том, что Нур адДин напал на Бейрут, Триполи и Трансиорданию. Пришлось возвращаться обратно, заключив предварительно мирный договор с Ширкухом. И тот тоже не стал рисковать, а потому вместе с племянником 10 августа 1167 г. отправился обратно в Дамаск с богатой добычей и отступными, полученными от короля Амори I.

В свою очередь, доверив рыцарским орденам охрану границы, Иерусалимский король вернулся домой, где его уже ждали добрые новости. В августе 1167 г. в Иерусалим вернулись из Константинополя его посланники – архиепископ Кессарии и кравчий Одо, доставившие королю внучатую племянницу Мануила Комнина Марию Комнину (1167—1217), которая стала невестой Амори. 29 августа того же года патриарх Амальрик венчал молодых в Тирском кафедральном соборе, и в качестве брачного дара юная королева получила Наблус и прилегающие к нему территории. На торжествах присутствовали два высших сановника Византии – Георгий Палеолог и Мануил Комнин, двоюродные братья невесты, которые должны были обсудить с Амори условия будущего военного союза[753].

Несмотря на несколько тяжелых поражений, в целом положение дел складывалось в пользу Амори: Ширкух решил выйти из игры и через посредство пленных рыцарей вступил в переговоры с Иерусалимским королем. Мир был заключен, и каждая из сторон поспешила объявить о своей победе в этой войне. Любопытно, что при обсуждении условий мирного договора Саладин несколько дней провел в лагере пилигримов, где имел возможность воочию наблюдать дисциплину рыцарского войска и воинские традиции франков. Как утверждают летописцы, именно в эти дни он близко сошелся с коннетаблем Иерусалимского королевства Офруа II де Тороном, который стал его побратимом и даже посвятил Саладина в рыцарское достоинство. Как следствие, Египет стал франкским протекторатом, обязался выплачивать ежегодную дань в размере 100 тысяч бизантов, а его правитель разместил в Каире франкского резидента с рыцарями, на которых возложили охрану городских ворот[754].

Правда, в скором времени у Амори возникла сумасбродная мысль о полной аннексии Египта, дележе его с Византийским императором и заселении новых территорий колонистами с Запада. Король поспешил реализовать свой замысел и заключил тайный договор с Мануилом Комнином, по которому к Византии должны были отойти часть территории Египта и Антиохийское княжество[755].

После этого, грубо нарушив ранее данное слово, король Иерусалима внезапно начал наступление на Египет и 3 ноября 1168 г. устроил настоящее побоище в Бильбейсе, чем сразу же поставил египтян в число горячих союзников Нур адДина. Воспользовавшись тем, что пилигримы двигались неспешно – они не проходили мимо возможностей пограбить по дороге, – египтяне собрали свежее войско и укрепили свои оборонительные позиции в городе Фустате. А попутно обратились к Нур адДину, который без долгих сомнений направил 8тысячное войско на помощь Фатимидам. Возглавил армию все тот же Ширкух, которому активно помогал Саладин[756].

8 января 1169 г. Ширкух прибыл в Каир, был принят халифом в его резиденции и назначен визирем вместо тут же умерщвленного Шавара. Правда, новый правитель Египта недолго наслаждался славой: 23 марта того же года он умер от переедания, и теперь визирем стал его племянник Саладин, доблесть, честность и отвагу которого уже уважали даже враги[757].

26 марта 1169 г., вступая в должность, Саладин продемонстрировал глубокую веру и железную волю, публично раскаявшись в винопитии и обещав никогда более не употреблять запрещенный Аллахом напиток. Он был призван во дворец халифа, где тот даровал Саладину титул «альМалик ан Насер» («победоносный князь»), а также отличительные регалии визиря. Правда, не все радовались торжеству суннита, и осенью того же года группа египетских эмиров попыталась физически устранить его, но безуспешно. Впрочем, в скором времени симпатии местного населения изменились после того, как Саладин продемонстрировал полководческий талант и с блеском отбил очередную попытку крестоносцев и византийцев вторгнуться в Египет, нанеся им тяжелое поражение осенью 1169 г. при Думьяте, которую союзники безуспешно осаждали.

Как и ранее, пилигримы и византийцы не могли найти общий язык и обеспечить единство в руководстве войсками. Андроник Контостефан, командовавший византийскими войсками, хотел, чтобы франки передвигались по морю, поскольку такой способ позволял резко сократить время доставки подкреплений. Однако король Амори настоял на сухопутном пути. Но и подойдя к крепости, союзники не могли договориться о сроках штурма, поскольку пилигримы все время оттягивали эту дату. Правда, они постоянно получали подкрепления, но это приводило лишь к тому, что запасы продовольствия в лагере христиан стремительно таяли.

К началу декабря 1169 г. стало ясно, что экспедиция провалилась. Турки сумели пустить горящий дебаркадер в центр византийского флота, вследствие чего многие корабли вышли из строя. А рано начавшиеся дожди быстро превратили лагерь греков и франков в настоящее болото. 13 декабря осада была снята и союзники отправились по домам. Уже к 24 декабря крестоносная армия достигла Аскалона, а византийцам повезло меньше – их флот попал в бурю, которая потопила многие суда. И в течение нескольких дней местные рыбаки собирали трупы солдат и матросов, которые выбрасывало на берег море. Лишь в начале следующего года остатки византийского экспедиционного корпуса во главе с Андроником Контостефаном достигли берегов Босфора. Разумеется, каждая сторона винила во всех бедах другую. Амори упрекал ромеев в отсутствии продовольствия, которое те должны были поставить в нужном количестве. А византийцы обвиняли франков в многочисленных задержках и нежелании штурмовать город, что повлекло за собой гораздо бульшие потери, чем могли случиться в ходе настоящего сражения[758].

Дело закончилось тем, что в декабре 1170 г. император Мануил Комнин заключил с Саладином мирный договор[759].

Положение нового визиря Египта было более чем необычным: он одновременно являлся первым министром еретического (шиитского) халифа и командиром войска суннитского атабега. И имена обоих «с восхитительной непоследовательностью» славили в мечетях каждую пятницу. Кроме того, Саладин все еще оставался вассалом атабега, который хотя и поздравил своего подчиненного с высоким назначением, но все же в посланияях именовал его «эмиром Салах адДином, главнокомандующим», т.е. как одного из остальных эмиров, своего рода «первого среди равных». Он не предполагал, что Саладин втайне уже подумывал о том, что если Аллах подарил ему Египет, то он же вверил ему и Палестину[760].

Последовательное укрепление власти Нур адДина в Африке заставляло сжиматься от страха сердца иерусалимцев. Им было очевидно, что если правитель Северной Сирии станет еще и правителем Египта, Святой город окажется в кольце. Поэтому в 1171 г. король Амори отправился в Константинополь просить помощи у Мануила Комнина – вероятно, он еще не знал о мирном договоре византийцев с Саладином. Его встретили самым блестящим образом, была обещана самая серьезная поддержка, но… чуть позже. По крайней мере, король уехал ободренный, хотя был вынужден признать, что тучи над Иерусалимом не рассеялись.

Между тем императора было нетрудно понять. Его главный враг султан Иконии Кылыж Аслан II попрежнему представлял собой очевидную и явную угрозу. Но даже это было полбеды, хуже всего то, что тайные союзнические отношения между Германским королем и турками с годами лишь укреплялись. Этот факт очень скоро подтвердил один любопытный эпизод, носивший уже публичный характер.

В самом начале 1172 г. уже знакомый нам герцог Генрих Лев решил начать свой Крестовый поход. С весьма многочисленным отрядом воинов, в окружении епископов, графов и оруженосцев он отплыл в Сирию, рассчитывая совершить чтонибудь героическое. Однако помощь тамплиеров и Иерусалимского короля, на которую он рассчитывал, не подошла: пилигримы, имея опыт жизни среди турок, не желали рисковать понапрасну. Поэтому весь свой религиозный пыл Генрих Лев израсходовал на денежные пособия крестоносцам, а сам направился в обратный путь через Антиохию в Малую Азию, где его радужно встретил… султан Кылыж Аслан II (!)[761].

Тем временем отношения между Нур адДином и Саладином резко ухудшились. Когда ревнивый к славе Саладина атабег потребовал от того прекратить халифат Фатимидов, ссылаясь на соответствующие поручения суннитского халифа из Багдада, то эмир просто не удостоил его ответа. Взбешенный, атабег потребовал от Саладина немедленно прибыть к нему в ставку, от чего курд вновь тонко уклонился[762].

Разгадка его поведения проста: Саладин был легитимным визирем лишь при живом халифе альАдиде, с его смертью все могло стать иначе. Кроме того, Саладин вовсе не собирался по примеру разбойников грабить этот цветущий край, он хотел стать его повелителем. А в таких условиях было полным безумием ссориться с населением Египта, в массе своем шиитском, открыто свергая их халифа.

Следующий год лишь приумножил триумф Саладина. Он совершил нападение на Газу – пограничный город Иерусалимского королевства. А попутно осадил крепость Дарум, которую обороняли тамплиеры. Для защиты те потребовали помощи, и Амори откликнулся на их зов, прийдя на помощь храмовикам с войском в количестве 250 рыцарей и двух тысяч пехотинцев. Хотя атаку Саладина удалось нейтрализовать, турки тем не менее захватили один из ключевых городов, через которые проходил маршрут христианских пилигримов в Иерусалим, – город Эйлу.

Вследствие этих походов Саладин стал записным героем и шиитов, и сунитов. Все – турки, арабы, египтяне видели, как этот герой Ислама борется с их общим врагом. А рядовые египтяне быстро поняли, что отныне у них появился могущественный и справедливый заступник и правитель[763].

В скором времени все разрешилось само собой. 13 сентября 1171 г. халиф альАдид скончался естественной смертью, и теперь уже никто не мог упрекнуть Саладина в узурпации власти. Курд стал единственным легитимным правителем этой страны, население которой, уставшее от междоусобицы эмиров и политических нестроений, боготворило его. Глупо было не воспользоваться такой счастливой возможностью. И Саладин немедленно приказал улему провозглашать на пятничных молитвах имя Багдадского халифа альМустади (1170—1180), что означало лишь одно – с этого дня Египет признал над собой духовную власть Аббасидов. Теперь Саладин мог рассчитывать на самую широкую поддержку Багдада в случае прямого противостояния с Нур адДином.

Это был очередной ловкий ход, позволяющий и выполнить, и не выполнить до конца приказ формального сеньора Саладина Нур адДина, могущество которого приумножилось со временем. В 1171 г. Нур адДин вошел в Мосул и поставил в нем правителем СайфадДина Зенги (1170—1179), после чего его имя стали произносить во время пятничной молитвы. Затем Нур адДин потребовал от Кылыдж Аслана объединить усилия и напасть на Антиохию, но турок, опасавшийся войны с Византией, не захотел рисковать.

Однако летом 1173 г. атабег напал на него и нанес поражение, после чего султан Иконии обещал тому расторгнуть мирный договор с Константинополем и вести войну с Византией. Этот год стал самым блистательным для Hyp адДина. Атабег обоснованно гордился плодами своих рук: теперь ему стали подвластными Ассирия, Месопотамия, Сирия и Египет. Эмиры этих областей поклялись ему в верности, а правители Каппадокии и Киликии признали свою зависимость от него.

В том же году атабег намеревался одним массированным ударом завоевать Иерусалим и Антиохию, а также присоединить к своим владениям Иконийский султанат. Уже были разосланы гонцы, чтобы собрать воинов к назначенному часу в сборные пункты, как пришло известие о том, что 23 мая 1174 г. Нур адДин скончался «от презренной ангины» на 55м году жизни. В такой ситуации халифу альМустади, вздохнувшему облегченно, ничего уже не помешало окончательно признать курда султаном Египта[764].

Смерть Нур адДина стала настоящим потрясением для мусульманского мира. Среди мусульман он считался образчиком веры, справедливости и фортуны, даже крестоносцы отдавали ему дань справедливости. Так, один из пилигримов писал о нем: «Нур адДин был справедливым властителем, мудрым и верующим, пусть и великим угнетателем христиан. Выше справедливости он ценил веру, считая справедливость ее неотъемлемой частью. Он снижал пошлины на таможне, жил просто и экономно, на собственные средства, не прикасаясь к государственной казне. Не было для него приятнее собеседников, чем люди образованные и набожные. Не было царя, более усердного в соблюдении мельчайших правил его веры. Было святое спокойствие в его мрачном взгляде, в то же время мягком изпод густых бровей, на широком, почти безбородом лице. Было в нем достоинство и безмятежность истинно благородного человека Востока, и в присутствии его все сохраняли молчание и спокойствие»[765].

Со смертью могущественного Нур адДина политическая карта Востока резко изменилась. Его государство распалось, хотя формально наследником стал 11летний сын Малик асСалих Исмаил, живущий в Дамаске. Очевидно, что мальчик никак не мог править самостоятельно, и уже в скором времени стал игрушкой в руках знатных эмиров. По не очень умному совету одного из своих подданных он перенес столицу из Дамаска в Алеппо, после чего порвалась связь между двумя частями провинции. А Месопотамией тотчас завладел атабег Амира Сайф адДин (1170—1180), сын Кутб адДина Мосульского.

В такой ситуации Саладин, уже осознающий свой долг перед миром Ислама, решил стать его новым объединителем. Для чего, разумеется, нужно было подчинить себе бывшие территории покойного Нур адДина. Собрав армию в Африке, он двинулся в путь. Об этом, конечно же, стало известно сирийским эмирам, летом 1174 г. попытавшимся организовать сопротивление. Увы, они опоздали. В октябре 1174 г. Саладин был уже на пути к Дамаску с отрядом в 7 тысяч всадников. АсСалих бежал, и султан Египта без труда овладел Дамаском[766].

В 1175 г. Саладину пришлось выдержать несколько сражений с Сайф адДином и его союзниками. История этого краткого противостояния не лишена некоторых важных деталей, демонстрирующих в полной мере личность того человека, с которым вскоре придется столкнуться не только Иерусалиму, но и всей Европе. Когда Сайф адДин отправил своих воинов на войну с Саладином, те были настолько уверены в своей победе, что насмехались над ним и обзывали «псом, напавшим на своего хозяина».

Напротив, правитель Египта был хрестоматийно смиренен. Воинское счастье было на стороне курда, и армия Зенгида бежала с поля брани. В результате Саладин захватил огромное количество пленных, коней, верблюдов и оружия. Примечательно, что когда враг дрогнул и начал отступать, Саладин сбросил шлем и громко крикнул своим воинам: «Не убивайте никого, они – наши братья!» Затем, снабдив пленных продовольствием и конями, отправил их с миром. Эти действия принесли ему широкую известность среди мусульман.

Впервые за много лет Саладин мог почувствовать себя понастоящему независимым правителем Востока, царем мусульманского мира. В этот год во славу Саладина молились все мечети Сирии и Египта, и он приказал чеканить собственные золотые монеты в Каире с полным именем альМалик аннасир Юсуф ибн Айюб ала гая («Сильный в Помощи Царь, Иосиф сын Иова, да славится его знамя»). Сделав все, чтобы убедить юного номинального царя в Алеппо в своей верности, он сам принял титул султана, против чего уже возражать было просто некому[767].

Когда весть о столь грандиозном поражении достигла Алеппо, Сайф адДин отправил послов к князю Боэмунду III Антиохийскому с просьбой о помощи. В качестве доброй воли атабег Алеппо согласился за выкуп выпустить за свободу многих знатных латинян, в том числе графа Раймунда III Триполийского, Рено де Шатийона и других. Совокупно с крестоносцами Сайф адДин собрал новое войско – как говорят, до 60 тысяч солдат. Но хотя у Саладина было всего 12 тысяч воинов, он вновь одержал блестящую победу. Сайф адДин оказался в одиночестве. В смятении он бежал и с большим трудом добрался на верблюде до Мосула[768].

А Саладин продолжал подчинять его страну, то мечом, то уговорами заставляя признать свою власть. Лишь в 1176 г. султан вернулся в Каир после 2летнего отсутствия. Оппозиция была разгромлена, оставалось решить вопрос дипломатически. Не желая проливать кровь единоверцев, курд воспользовался старым, как мир, средством и в июле 1176 г. женился на вдове покойного Нур адДина, выступив в качестве преемника атабега. Теперь он стал властителем громадной империи, объединившей Сирию и Египет[769].

Пока Саладин укреплял свою власть в Египте и в Сирии, случилось очередное несчастное для пилигримов событие – в 1174 г. от дизентерии скончался Амори I, которому едва исполнилось 38 лет. И теперь наследником престола стал его сын от первого брака юный Балдуин IV (1174—1185). Мальчик с детства отличался весьма добрым характером, благородством и в любом ином случае мог рассчитывать на счастливое правление. Беда, однако, заключалась в том, что уже с ранних лет врачи заметили в нем признаки проказы – страшной и мучительной болезни. Тем не менее Коронный совет признал его королем Иерусалима, и 13летний монарх был венчан в июле 1174 г. К сожалению, период полового созревания лишь усилил действие болезни, и вскоре проказа сделала короля настоящим инвалидом[770].

Внешние угрозы, недавние тяжелые поражения и болезнь короля серьезно осложнили положение Иерусалимского королевства. Но тут внезапно к ним пришло мощное подкрепление в лице отряда рыцарей под командованием графа Филиппа Эльзасского (1168—1191) – луч света в темном царстве. Правда, Филипп оставался совершенно равнодушным к планам войны в Египте, зато сам в одиночку направился в Сирию, где рассчитывал иметь успех. В результате Палестина оказалась незащищенной, чем и воспользовался Саладин. Он осадил Аскалону, где во главе 500 рыцарей находился король Балдуин IV, а затем направился к Иерусалиму. Однако на этот раз слепая удача, минуя все законы логики, перебежала на сторону латинян.

25 ноября возле горы Монжизаре пилигримы, усиленные отрядом рыцарейтамплиеров под командованием Великого магистра Одо де СентАмана (1171—1179), обрушились на колонну турок, не подозревавших об опасности. Мусульмане были смяты ударом бронированного кулака рыцарской конницы, и лишь ночь оставила им надежду на спасение. Поражение Саладина было полнейшее, хотя и христиане понесли большие потери – более 1 тысячи убитых и 750 раненых. После этого между противниками был заключен 2летний мирный договор[771].

Опасность, однако, нависла не только над государствами пилигримов, но и над Византией. Когда султан Кылыдж Аслан II узнал о кончине Hyp адДина, он тут же почти без усилий завладел областями Себастией, Неокесарией, Команой, а также другими городами и крепостями Каппадокии. Так закончился век эмиров Данишмендидов, последний из которых, Малик ЗунНун (1168—1174), нашел убежище в Константинополе[772].

Теперь угрозы Византийской империи стали еще более очевидны. Поразмыслив, Мануил I Комнин принял стратегически правильное решение разгромить Иконийский султанат одним коротким, но мощным ударом, подумывая о том, чтобы в случае успеха восстановить затем свои позиции в Египте и Палестине. В 1176 г. он отправился в поход, предупредив Английского короля Генриха II, что намерен окончательно ликвидировать турецкую угрозу. Император надеялся на помощь Запада и отвлекающие удары по Египту и Неокесарии со стороны правителей Утремера. Почувствовав опасность, Кылыдж Аслан II попытался затеять переговоры, но василевс, имея все основания рассчитывать на успех, отклонил эту инициативу.

Действительно, поход был организован тщательно и со знанием дела. Ранней весной 1176 г. в Малую Азию начался подвоз продовольствия и сбор вспомогательных отрядов, куда вошли, между прочим, венгры, сербы и половцы. Андроник Ватац должен был со своим войском отвлечь Кылыдж Аслана II от главного маневра византийцев. Но, к несчастью, поход сразу не задался.

Вопервых, серьезных подкреплений от западных монархов византийцы не дождались; только антиохийцы выставили отряд рыцарей. А, вовторых, сербы и венгры шли так медленно на соединение с византийцами, что пропустили самые удобные для похода весенние месяцы и тронулись путь уже в пору летней жары[773]. Кроме того, не обладая большими талантами, Ватац в начале сентября 1176 г. был разгромлен турками, и голова незадачливого полководца отправлена в Константинополь в качестве страшного «подарка»[774].

Тем временем император двигался с основным войском по горной дороге, какую уже однажды использовал в далеком 1146 г. К несчастью, василевс не учел, что пересеченная местность не позволит его армии совершить стремительный маневр, а тяжелогруженый обоз станет тем камнем, который потянет ее на дно. Напротив, султан Иконии разумно приказал своим воинам избегать сражения, беспокоя колонны христианских воинов с флангов и тыла, а также применяя принцип «выжженной земли». И пока византийцы вместе с союзниками преодолевали горные переправы, сам Кылыдж Аслан находился в труднодоступных местах. Со своими румсельджуками он занял единственный проход, устроив византийцам засаду. Хотя разведчики предупредили Мануила I об этом, тот решил, понадеявшись на былую удачу, стремительным ударом снести мусульманские полки – увы, ошибки свойственны и великим полководцам. В результате битва у Мириокефалоне сложилась очень неудачно для христиан.

17 сентября 1176 г., как только авангард прошел засаду, Кылыдж Аслан II ударил по основным отрядам, состоявшим из отборных христианским воинов. Правым флангом командовал юный Балдуин III, брат императрицы Марии, убитый в первые минуты боя, после чего рассчитывать на антиохийцев уже было невозможно. Обоз, тянувшийся сзади, не позволил воинам арьергарда подойти на помощь своим товарищам. Турки легко расстреливали сверху византийцев и латинян, и лишь немногие воины, сумевшие взобраться на горные кручи, имели возможность погибнуть хотя бы с мечом в руках, а не как жертвенное животное. Уже немолодой василевс и здесь продемонстрировал чудеса храбрости. Турецкий отряд окружил его, но он отбивался и сумел вырваться из смертельных объятий. Все его тело было в крови, шлем разбит, в щит императора вонзилось не менее 30 стрел, а он продолжал сражаться[775].

Возможно, поражение могло превратиться в катастрофу, но внезапно налетела буря, помешавшая сражению. Используя передышку, император восстановил дисциплину и порядок, но турки уже ушли с позиций. Аслан решил не рисковать. И хотя всю ночь византийцы были вынуждены отбиваться от конных турецких разъездов, но до серьезных столкновений больше не дошло[776].

Ночью император отправил посланника к султану с предложением мира. И тот тотчас согласился в обмен на города Дорилею и Силлиум; император подписал договор. Но коварные турки и не думали выполнять его условия. Когда византийцы снялись с лагеря, туркмены со всех сторон начали нападать и уничтожать их. Император потребовал от сопровождавших его эмиров Кылыдж Аслана объяснений по поводу происходящего, на что те, как обычно, отвечали: «Туркмены от нас независимы». Тогда император устроил засаду и перебил один сильный отряд азиатов. Возвратившись в Константинополь, император отправил султану, как это было предусмотрено договором, большое количество золота, зато получил обратно крест, в который был вделан кусочек Животворного Древа. Таким был конец злополучного похода Византийского императора[777].

Первым отзывом Запада на поражение византийцев при Мириокефалоне было не сочувствие, а ультиматум. Не проронив ни слезинки по погибшим христианам, среди которых были и рыцари Антиохии, Фридрих Барбаросса направил Мануилу I Комнину письмо, в котором напрямую заявлял, что он единственный наследник престола древних Римских царей, а потому должен управлять не только Западной империей, но и Греческим королевством. В этой связи король потребовал от василевса признать свое главенство, подчиниться авторитету Римского епископа и впредь соотносить свои действия с ним как своим сеньором[778]. По счастью для Византии, в этом же году Германский король потерпел поражение от папы при Леньяно, поэтому ультиматум остался пустым звуком.

Впрочем, пилигримы Иерусалима мыслили иначе. Уже зимой 1176/77 г. в Константинополь прибыл известный нам по предыдущему повествованию Рено де Шатийон. Выйдя через 16 лет из темницы, он убедился в том, что Антиохия для него уже потеряна навсегда, и удовлетворился женитьбой на Стефании Милии, правительнице Трансиордании, принесшей ему титул сеньора Керака и Монреаля. Затем от имени латинских правителей Леванта Рено попросил Мануила о помощи в виде морского флота для совместных действий против мусульман, и император согласился. Взамен крестоносцы обязались признать протекторат Византии над Иерусалимом и ввести в городе должность православного патриарха.

В конце лета 1177 г. вновь началась война с турками. Одна турецкая армия осадила Вифинский Клавдиополь, но была разбита Мануилом Комнином, в очередной раз возглавившим войско. Вторая турецкая армия численностью до 24 тысяч человек дошла до Эгейского моря, но на обратном пути была разгромлена византийским полководцем Иоанном Комнином Ватацем. После этого султан Кылыдж Аслан II поспешил заключить мир на новых условиях, более приемлемых для византийцев[779].

Тем не менее минувшее поражение при Мириокефалоне настолько довлело над василевсом, что, по свидетельству современников, никто более не видел его смеющимся или даже улыбающимся. «Постоянное живое представление событий так мучило его, что не оставляло места ни душевному покою, ни обычной умственной ясности»[780].

Что же касается остальных участников этих исторических событий, то уже в 1179 г. Саладин решил взять реванш за поражение при Монжизаре. Весной этого же года он нанес тяжелое поражение тамплиерам близ замка «Брод Иакова», причем взял в плен самого Великого магистра Одо де СентАмана (1171—1179) и 270 рыцарей. А в апреле того же года его племянник Фарукшах одержал очередную победу над пилигримами, напав на короля Балдуина IV в ущелье Бельфор, где тот путешествовал во главе небольшого отряда рыцарей. Лишь самоотверженность коннетабля Офруа II де Торона, заплатившего собственной жизнью, спасла короля Иерусалима от плена или смерти. Эта потеря горячо оплакивалась в лагере пилигримов, поскольку, по словам арабского современника, «его имя стало симиволом мужества и воинского искусства. Он был истинной чумой, посланной Аллахом в наказание мусульманам»[781].

А в конце августа 1179 г. вождь мусульман овладел самим збмком, сломив упорное сопротивление гарнизона. Добившись блистательных побед, Саладин заключил с пилигримами 2летнее перемирие, а сам занялся обустройством собственной империи[782]. Собрав все наличные силы, в 1180 г. он вынудил армянского правителя Киликии Рубена III (1175—1187) заключить договор о ненападении, тем самым нейтрализовав армянских христиан. В 1181 г. с Саладином заключили мирный договор и византийцы, подчеркнув тем самым свою политику нейтралитета в Леванте.

На время Иерусалимское королевство могло было быть спокойным. Но небезызвестный нам Рено де Шатийон вновь поставил его на грань катастрофы, спровоцировав новую войну. В 1181 г. француз поселился в замке Крак с группой самых отчаянных головорезов, делая набеги на земли Саладина и совершенно не желая слышать ни о каких перемириях с султаном. Разумеется, это привело лишь к тому, что Саладин, для которого де Шатийон являлся представителем Иерусалимской элиты, начал стягивать все наличные силы вокруг королевства, час падения которого был уже близок. Для начала Саладин разгромил отряды Рено. В страхе пилигримы ввели специальный налог для войны с турками, но это было уже малоэффективно. Иерусалимское королевство оказалось предоставленным самому себе.

Но, по счастью, на некоторое время внимание Саладина было отвлечено на внутренние проблемы. В конце 1181 г. скончался (возможно от отравления) асСалех Исмаил, наследник Нур адДина. Атабег Мосула Изз адДин немедленно попытался присоединить к своим владениям Алеппо, хотя и побоялся открытой конфронтации с Саладином. Никогда не нарушавший по своей инициативе мирные договоры, могущественный правитель Египта 11 мая 1182 г. покинул Каир, дабы из Сирии наблюдать за последующим развитием событий. Его провожали придворные и военачальники, успевшие полюбить своего владыку. Как говорят, среди потока славословий вдруг ктото громко прочел стихи древнего арабского поэта:

Цветов араматом сейчас насладись,

Ведь завтра уже не увидишь их ты.

Разумеется, настроенный на мистику (как и все восточные люди), Саладин увидел в этом перст судьбы, предопределившей его окончательное расставание с Египтом. И действительно, туда он уже больше никогда не вернется[783].

На самом деле Саладин получил тайное послание от эмира Харана Кукбури с предложением занять Джазиру. Для султана это был прекрасный повод окончательно разделаться с наследниками Зенги. И как только срок перемирия истек, нанес отвлекающий удар по Алеппо, а сам в сентябре пересек Евфрат у Биры. Города поспешно склонялись перед ним, число союзников резко увеличилось. Когда Саладин получил известие о том, что крестоносцы совершили очередной набег на Дамаск, он с усмешкой ответил: «Пускай они грабят деревни, пока мы берем города. Когда вернемся, мы станем еще сильнее и тогда вступим с ними в бой».

Наконец, Саладин остановился перед стенами Мосула. Изз адДин с удовольствием избавил бы город и себя от осады, но он понимал, что никогда не заставит своего брата отдать Саладину Алеппо, а, значит, война неизбежна. 11 ноября 1182 г. состоялся решительный штурм, который, однако, не увенчался успехом. Чтобы подорвать решимость осажденных врагов, султан отправился к городу Синджару, который был взят 30 декабря того же года. Разъяренные сопротивлением, его воины предали город огню и мечу. В мае следующего года султан захватил грозный город Амид, ворота которого были сделаны из черного базальта, и отдал его своему верному союзнику – владыке Кейфы.

В это время он получил известие о том, что владыка Алеппо начал переговоры с франками и предал огню земли Саладина в Сирии. Курд немедленно повернул свои войска к Евфрату и 21 мая уже разбил свой лагерь на Зеленом Майдане у Алеппо. Имад адДин не мог оказать ему серьезного сопротивления, а потому отдал Саладину Алеппо в обмен на Синджар при условии вассальной зависимости от султана. 12 июня 1182 г. город официально принял власть Саладина, после чего наш герой стал самым могущественным правителем мусульманского мира: от Тигра до Нила, от Триполи до Мекки все возносили молитвы за повелителя правоверных. Оставалась лишь узкая полоска земли франкских владений, отделявших его от Иерусалима – святого города не только для христиан, но и мусульман[784].

29 сентября 1183 г. Саладин вторгся на Север Самарии и занял Бейсан. Армия крестоносцев двинулась ему навстречу и укрылась за укреплениями возле источников Тубании. Там, в траншеях, они могли чувствовать себя защищенными от стрел конных турок. Однако запасы продовольствия подходили к концу, бароны начали откровенно бунтовать и отказывались идти в бой с Саладином, который, используя выпавшие шансы, непрестанно нападал на Назарет и МонФавор. В конце концов враги разошлись: бароны вернулись в Иерусалим, где их строго осудило за трусость и своеволие общественное мнение, а Саладин разграбил дочиста Галилею и Самарию. Правда, главной задачи – уничтожение армии пилигримов – он не достиг[785].

В довершение всех бед Балдуин IV уже завершал свой земной век, передав управление королевством своему зятю Гвидо де Лузиньяну, с отцом которого мы познакомились чуть раньше. Однако многие вельможи были крайне недовольны тем, что власть сама идет в руки этому рыцарю, а потому постоянно интриговали против графа. Удивительно, но даже собственная супруга Гвидо принцесса Сибилла строила козни против него, надеясь короновать своего сына Балдуина, рожденного в 1171 г. ею от первого брака с графом Вильгельмом Монферратским (1135—1177).

В конце концов король согласился, совершенно отстранил зятя от власти и 20 ноября 1183 г. короновал 5летнего племянника Балдуина V (1183—1186) монаршим венцом. Но поскольку мальчик не мог управлять государством, регентом к нему был назначен князь Раймунд III Триполийский, который обязался по достижении тем 15летнего возраста добровольно сложить с себя власть.

Оскорбленный Гвидо отделился и с группой сторонников занял автономную позицию. Весной 1184 г. несчастный Балдуин IV скончался, а Раймунд Триполийский лишь за унизительную дань в 60 тысяч золотых монет смог купить у Саладина перемирие[786]. В свою очередь это вызвало недовольство в Багдаде. Вынужденный объясняться перед халифом, султан пояснил, что не может в данную минуту одновременно бороться и с Кылыдж Асланом, и латинянами[787].

На фоне этих эпических событий легко оценить успехи византийского оружия в Палестине, Сирии и Малой Азии. Можно сказать, что Мануил I Комнин выполнил то обещание, которое когдато на заре юности дал византийцам. При всех перипетиях того сложного века он не утратил ничего из того, что ему передал отец, но приумножил владения. Несмотря на многочисленные попытки турок стеснить Византию, ромеям удалось отбить все их атаки и закрепиться на тех землях, которые являлись для них стратегически важными.

Глава 7. Царь – богослов, ученый и канонист

Император по праву считался главой Восточной церкви и одним из выдающихся богословов своего времени, многократно подтверждая свою высочайшую квалификацию. Это, по словам Евстафия, митрополита Фессалоникийского, был «философ, искатель истины, искусный музыкант». Далеко не опрометчиво Мануил I принимался за обсуждение сложнейших богословских вопросов. Часто ставил вопрос в одной редакции, затем менял ее, чтобы точнее узнать мнение епископов, и вдруг неожиданно высказывал совершенно противоположные оценки.

«Неотразимая сила убедительности доводов государя склоняла на его сторону и мысли слушателей. Эти последние один за другим не только соглашались с ним, но и все наконец одобряли его сторону. Обсуждение, повидимому, заканчивалось, цель собрания казалось достигнутой. Но тут император возвращался еще раз к решению того же вопроса, оставлял неожиданно свою и вместе общую точку зрения и снова принимал другую сторону, снова взвешивал представленные доказательства, строго разграничивал кажущееся от истинного, привносил нечто новое там, где вопрос казался решенным, и опять, в конце концов, с принудительной силой убедительности торжествовал победу». Не было ни одного случая, чтобы после того, как василевс высказал свое мнение по обсуждаемому вопросу, ктонибудь мог придумать нечто лучшее[788].

За примерами далеко ходить не надо. Уже в самом начале своего правления василевс столкнулся с очередной ересью, возникшей в столице. Ее жертвой стал даже патриарх Косьма II Аттик (1146—1147). В то время в Константинополе проживал некий монах Нифонт, которому принадлежали очень сомнительные с точки зрения православия тезисы. Его голос оказался услышанным, и патриарх Михаил Куркуас дважды собирал синоды для обличения ересиарха – в октябре 1144 г. и феврале 1145 г. Наконец, Нифонт был осужден, лишен бороды и посажен в тюрьму. Но когда после смерти Куркуаса престол занял Косьма II, не оставшийся безучастным к судьбе понравившегося ему «богослова», Нифонта патриаршим распоряжением внезапно выпустили из тюрьмы и предоставили полную свободу миссионерствовать. Патриарх часто приглашал его к себе и проводил время в длительных и приятных беседах. Дошло до того, что многие епископы напрямую потребовали от своего предстоятеля прекратить покровительствовать ересиарху, но Косьма остался безучастным.

Обратились к императору – и приказом Мануила I Комнина, который еще сражался на Востоке, Нифонта вновь поместили в тюрьму. Патриарх не вынес такого поворота событий и предпринял меры по вызволению своего любимца. Возникла настоящая смута, закончившаяся только после прибытия василевса в столицу. Несмотря на молодость, император был хорошо подготовлен в богословии, а потому ему не составило труда оценить весь вред, который в себе несло «учение» Нифонта. Он немедленно объявил о созыве Собора во Влахернском дворце, и в феврале 1147 г. Косьма II Аттик был низложен[789].

Правда, по другой версии, патриарх был оклеветан архиереями, недовольными его скромностью, сострадательностью и благочестием. Они сообщили царю, будто Косьма Аттик пытается поставить на царство Исаака Комнина, брата василевса. В сердцах столичный архипастырь произнес заклятие, что царица Ирина не будет иметь детей мужского пола, чем ввел императора в ярость. Участь патриарха после этого была решена[790].

Дальше – новая беда. Некий диакон по имени Василий учил в храме св. Иоанна Богослова в Константинополе, что Сын Божий является и Жертвой, и вместе с Отцом приемлет Ее. На его сторону встали многие клирики во главе с предстоятелем Антиохийского патриархата Сотирихом Пантевгеносом (1156—1157) – пока Антиохия находилась в руках крестоносцев, все предстоятели этой великой кафедры проживали в Константинополе. Возник очередной церковный раскол, и царь немедленно предпринял меры по его ликвидации. Он изучил дело, признал Василия ересиархом и приказал низвергнуть его из сана. Участь Сотириха была аналогичной – постановлением архиереев он был отставлен от кафедры и лишен сана[791].

Затем в Константинополе разгорелись новые дебаты, инициированные книгой некоего Димитрия «О славе Христовой». Ознакомившись с данным сочинением, император нашел его неправославным, но к этому времени Димитрий уже был поддержан многими архиереями. Образовалось пять партий (!), каждая из которых посвоему интерпретировала изречение Христа: «Отец более Меня есть» (Ин. 14: 28). Император возглавил одну из них, самую малочисленную, и терпеливо беседовал с оппонентами. Даже патриарх Лука Хрисоверг (1156—1169) не осмелился в такой ситуации высказаться определенно и лишь один император твердо стоял на своей позиции: сочинение Димитрия – ересь. Примечательно, что его противники так рассуждали о царе: «Ведь если не теперь, то после смерти, – там он будет непременно предан анафеме»[792].

На заседания открытого в Константинополе в 1166 г. Собора император приносил множество богословских книг, в которых, по его мнению, раскрывался спорный вопрос. В ходе обсуждений многие епископы оставили свою точку зрения, и в заключение все сошлись на том, что император лучше их понимает смысл Священного Писания[793].

Никакого тщеславия и самолюбия в действиях императора, конечно, не было. На нем лежал долг ответственности за чистоту Православия, и василевс делал все зависящее от себя, чтобы никакое пятно не легло на учение Христа.

Примечателен следующий эпизод, случившийся в ходе 6летнего (!) разбирательства этого вопроса. Перед очередным заседанием ему доложили, что у царицы Марии случился выкидыш, он пал ниц перед архиереями со следующими словами: «Святые отцы! Сейчас пришло ко мне известие с женской половины, что выкинут младенец мужского пола – величайшая моя надежда; прошу вашу святость, вознесите молитву к Богу, вознесите, умоляю вас. Если я не правильно подвизался в этой священной борьбе, то да не созреет и после мое семя того или другого пола. А если мой образ мыслей благоугоден Богу – надежда моя исполнится не в продолжительное время»[794]. Как известно, долгожданный сын Алексей родился, и царь утвердился в мыслях о верности выбранного им пути по руководству Восточной церковью.

Близко развивались события и в другом богословском споре о «боге Магометове», который возник уже под конец жизни самодержца в мае 1180 г. Причиной его стали два указа императора от 1178 г., которые вносили изменения в чин принятия мусульман в Православие, возникший еще в VIII веке.

По заведенным правилам, крещаемый мусульманин должен был произнести 22 анафемы – на Мухаммеда, всех родственников пророка (причем всех персонально по имени), халифов, Коран, мусульманское учение о рае и т.д. Один из анафематизмов цитировал 122ю суру и звучал так: «Я анафематствую Бога Мухаммеда, о Котором он говорит: “Он – Бог единый, Бог вечный, Он не рождал и не рожден, и нет Ему подобного ни одного”. Однако император Мануил Комнин опасался шокировать новообращенных анафематизмами не только учения Мухаммеда, но «Бога Мухаммеда», поскольку это подразумевало, что христиане и мусульмане в действительности не верят в одного и того же Бога.

Следует заметить, что в течение многих веков общения с мусульманами византийцы старались (по крайней мере, в официальной переписке и богословских диспутах) придерживаться той позиции, что при всех различиях их объединяет с мусульманами монотеизм, что уже само по себе было немало. Именно по этой причине василевс действовал корректно и последовательно[795].

Интересно, что инициатором диспута стал сам император Мануил I Комнин. По его требованию был созван новый Собор, на котором василевс так объяснял побудившие его причины: «Я был бы неблагодарен и безрассуден, если бы не воздал моему Владыке и Царю всяческих – Богу хоть самую малую часть за все те благодеяния, которые я от Него получил, употребив со своей стороны все старания для того, чтобы Его, истинного Бога, не подвергали анафеме».

Царь полагал, что всякая вообще хула на Бога является великим соблазном для мусульман, переходящих в христианство. Тем не менее Собор отверг требование царя изменить спорную формулу, включенную уже в богослужебные книги. Но разве это могло остановить василевса? Он многократно приглашал себе архиереев и самого патриарха, обещал вызвать для выяснения истины Римского папу и победил. Император созвал новый Собор, который в конце концов принял «соломоново» решение и предал анафеме не бога Мухаммеда, а его самого[796].

Любая мелочь и нестроение в Церкви немедленно попадали в поле зрения императора Мануила I Комнина. И, выросший на полях сражений, он не боялся принять решение по самому сложному вопросу, даже если речь шла о такой величественной фигуре, как Константинопольский патриарх. В 1147 г. столичным архипастырем по инициативе группы клириков был избран Николай Музалон (1147—1151). До этого он был архиереем Кипра, но незадолго до описываемых событий добровольно оставил должность. Но вскоре многие епископы обвинили патриарха в незаконном занятии столичной кафедры. Они справедливо отмечали, что, оставив прежнюю должность, Николай Музалон тем самым сложил с себя и сан священника. Пришлось вмешаться василевсу, который нашел доводы епископов обоснованными. Патриарх упорствовал, но когда узнал, что царь уже назначил Собор для рассмотрения его вопроса, добровольно сложил с себя сан и удалился на покой, проведя остаток жизни частным человеком. Вместо него патриархом столицы был назначен волей императора игумен монастыря св. Анастасии Феодот (1151—1153)[797].

Вообще надо сказать, что деятельность василевса на церковном поприще была чрезвычайно многообразна и покоилась на твердых разумных основаниях. Когда возникала необходимость, император отзывал льготы, ранее предоставленные церковным учреждениям в ущерб «общему благу» государства. Но если замечал, что какието законы или обстоятельства жизни мешают Церкви нормально существовать, действовал столь же решительно и умело.

Например, в 1148 г. император издал новеллу о привилегиях имущества, закрепленного за Храмом Святой Софии, а также различных митрополий, архиепископий и епископий. Текст ее чрезвычайно интересен: «Этим хрисовулом утверждается и постановляется в безопасность всякий документ, принадлежащий церквам, состоящим под управлением епископов, и самой первой среди них Софийской, документ на недвижимое имущество их, в чем бы они ни состояли, где бы ни находились. А все, что есть в хрисовулах различных императоров, или грамотах, или в простых повелениях и актах нетвердого и в чемнибудь не имеющего точной и должной сообразности с законами, теперь все это исправляется, и на будущее время определяется, чтобы от этого не было для всех указанных церквей никаких препонов во все века».

В 1153 г. в силу необходимости василевс издал второй специальный эдикт, касающийся имущества Храма Святой Софии, в котором закрепил права на все недвижимые имущества, включая спорные, каким он владеет. В заключение Мануил I добавил: «Хотя бы здесь жили или ремесленники, хотя бы в какомнибудь из них построены укрепления, хотя бы находились в них и чтолибо другое, принадлежащее казне». Этим же документом все имущество Софийской церкви освобождалось от какихлибо податей[798].

В 1158 г. царь запретил судебные споры с монастырями, расположенными близ Константинополя, относительно тех земельных приобретений, которые те получили в прошлое время. «Вследствие сего теперь не увидишь ни одного монаха у дверей судилища, так как не представляется повода вести с ними тяжбу в суде», – писал летописец[799]. Затем, проявляя заботу и оказывая высокое покровительство священству, одной из своих новелл император вообще освободил от податей (как личных, так и на имущество) всех иереев. Но он же восстановил старую новеллу императора св. Никифора II Фоки 964 г. о церковном имуществе[800].

В своем законе Мануил I много рассуждал о духовных болезнях, поражающих современные ему монастыри, приводил примеры скромности Святых Отцов Египта и Палестины и в конце концов вообще запретил отчуждение недвижимого имущества монастырям. Копируя закон св. Никифора II Фоки, император не разрешал более создавать новые монастыри в населенных местностях, допуская строительство исключительно в пустынях. Мысль его была ясна и понятна – возможности государственной казны не соответствовали тем убыткам, которые приносило льготное налогообложение монастырского имущества. В близком кругу он не переставал упрекать покойных деда и отца за то, что они, построив множество монастырей, приписали к ним многие десятины плодородных земель, чем почти разорили государственную казну. Как говорил сам царь Мануил I Комнин, «хорошее дело они сделали нехорошо»[801].

Император многое сделал и на социальном поприще. Его усилиями были восстановлены стены Константинополя и устроен громадный бассейн, должный восполнить недостаток города в воде. Он же запретил законом переводить в разряд рабов свободных граждан, даже если бы в основе этого поступка и лежала их воля.

Мануил вовсе не был «солдафоном». Например, он охотно читал в свободное время художественные сочинения – особенно любил Гомера. Его называли «науколюбивейшим царем», и это не было лестью. Кроме того, василевс серьезно увлекался медициной и даже писал хирургические трактаты. В Константинополе его усилиями была создана больница, где попутно велось преподавание хирургии по работам древних авторов. Кроме того, в столице действовала сеть аптек, в которых можно было бесплатно (!) получить медикаменты и лекарства[802]. Он сам оказался превосходным врачом и изобрел множество мазей, лекарственных жидкостей и целебных составов[803].

Не был чужд император и обычной традиции Византийских царей писать каноны и богослужебные тексты. Так, его перу принадлежат несколько красноречивых проповедей и «огласительных слов», селенций, которые Мануил I любил читать вслух. Со временем он очень увлекся толкованием Священного Писания и сочинений Отцов Церкви[804].

С его именем связано несколько интересных новелл, свидетельствующих о желании василевса устранить некоторые шероховатости в законах и развить те идеи, которые казались ему правильными. В частности, подправляя новеллу императора Константина VII Багрянородного, согласно которой умышленные убийцы, нашедшие убежище в храме, подлежали пострижению в монашество, император внес существенные уточнения. В своей новелле 1166 г. он заметил, что такое пострижение должно быть совершаемо не без испытания, с особой строгостью и осмотрительностью, чтобы оно происходило согласно каноническим постановлениям в течение достаточного времени. Далее он устанавливал, каким образом должен действовать святейший патриарх, если убийца ищет убежища в храме, и как прилагать к нему церковные наказания[805].

В том же 1166 г. патриарх и синод направили проект своего определения по вопросу о браках между родственниками седьмой степени родства. Оценив доводы епископов, а они высказались категорично против таких брачных союзов, василевс отмечает: «Оберегая право нашего царства, патриарх и синод представили свое определение и пожелали узнать, согласно ли оно с нашим мнением». Царь согласился с определением и придал ему силу закона[806].

А в 1164 или 1166 гг. вышел знаменитый царский указ о церковных праздниках. Привыкший к трудолюбию, порядку и дисциплине, император заметил, что многие судейские чиновники, пользуясь обилием церковных праздников, в будние дни не приходят на службу. Тогда василевс разделил своей новеллой все праздники на «большие» и «малые» и повелел, чтобы свободными от судопроизводства были установлены только дни «больших» праздников. К ним он отнес кроме праздников Господних, Богородичных и Предтечи дни памяти всех апостолов и самых известных святых: св. Иоанна Златоуста, св. Афанасия Великого, св. Кирилла Александрийского. Примечательна скромность императора – он не включил в число «больших» праздников день своего рождения и день восшествия на престол, сказав, что сам в эти дни будет трудиться, чего желает и другим[807].

Радея о церковном мире, в 1170 г. император инициировал дело об унии между Восточной и Армянской церквами. Их разделяли не только политические разногласия правителей, но и Халкидонский орос, не признанный в Армении в качестве догмата. Армянский католикос Нерсес IV (1165—1173) охотно принял предложение василевса, и они решили устроить публичный диспут по вопросам веры в городе РумКла, где пребывал Армянский архипастырь. Диспут состоялся в 1172 г., но, к сожалению, не привел к унии, хотя по окончании его в Константинополе появилось несколько прекрасных богословских сочинений против армянмонофизитов, имевших очень широкое распространение[808].

Как полагают, сам Нерсес понимал старинные заблуждения своих соотечественников и желал воссоединения с Кафолической Церковью. Однако это нужно было делать очень осторожно, постепенно приучая армян к той мысли, что их богословие решительно приходит в противоречие со всеми Церквами. Однако вследствие нерасторопности одного из византийских дипломатов позиция католикоса стала известной всему армянскому клиру. Что, конечно же, повлекло за собой обратную реакцию: если кто и начал публично защищать старое армянское богословие, так это сам католикос Нерсес. Впрочем, более 400 известных семейств вследствие этого диспута приняли решение воссоединиться с Византийской церковью и приняли Халкидонский орос.

Смерть католикоса Нерсеса в 1173 г. осложнила реализацию замысла императора, поскольку его преемник и одновременно с этим племянник Григорий IV Дха («Дитя») – (1173—1193) не обладал богословскими познаниями и авторитетом покойного дяди. Он был убежден, что любая попытка воссоединения с Константинопольской церковью немедленно вызовет волнения в народе, слепо державшемся своих старинных догматов, традиций и форм. Желая потянуть время, Григорий IV направил императору послание, в котором требовал серьезных уступок Армянской церкви и сохранения значительной части старинных церковных обычаев. И василевс действительно пошел им навстречу: в ответном письме от января 1177 г. он написал, что готов удовлетвориться лишь тем, чтобы армяне исповедовали две природы Иисуса Христа и две воли в Нем.

Это предложение встретило неоднозначную реакцию в армянском епископате: одни архиереи с готовностью соглашались вступить с византийцами в общение на таких условиях, другие яростно упрекали католикоса за уступчивость и «предательство» своей Церкви. Для окончательного разрешения вопроса в апреле 1179 г. в Хромкле был созван Собор, на котором присутствовало свыше 30 армянских епископов и представители от католикоса Агвании и католикоса Сирийского. Кроме того, свыше 300 архиереев прислали свои письменные мнения.

Главную роль в заседаниях Собора играл известный богослов архиепископ Тарсийский Нерсес Лампронский, который убедительно живописал беды армян от их отделения от Вселенской Церкви и призывал примириться с греками. Несмотря на глухое сопротивление, цель была достигнута, и в адрес императора армяне направили соответствующее послание, которое, однако, до Константинополя их посланники так и не довезли, сославшись на серьезные затруднения. Католикос Григорий IV хотел было направить послание вторично, но тут пришла весть о кончине императора, ставшая для него спасительной: многие армяне с ненавистью говорили о решениях Собора и готовы были восстать против собственного католикоса. Так желанная цель в очередной раз не была достигнута[809].

Несомненно, потенциал царя был несопоставимо выше его зримых проявлений, и еще можно было многого ожидать от этого великого труженика и полководца. Увы, судьба распорядилась иначе.

Несмотря на относительно нестарый возраст, в скором времени царя начали мучить припадки болезни – видимо, сказались тяготы военной жизни, раны и моральный удар, который получил Мануил Комнин в битве при Мириокефалоне. Практически это было первое и последнее поражение царя на полях сражений. Наверное, он мог найти для себя множество извиняющих объяснений, но, как честный человек и настоящий «отец солдат», он не мог перенести мысль о том, что вследствие его неосторожности и опрометчивости пали многие боевые товарищи, а мусульмане отныне могут гордиться тем, что победили самого Византийского императора.

Не веря, что приходит его смертный час, василевс долго не давал распоряжений насчет наследника престола – он опасался (и небезосновательно) Андроника Комнина, своего двоюродного брата, для которого не было ничего желаннее царской власти. С другой стороны, сохранялась опасность того, что без твердой руки, могущей оказать поддержку, участь царственного мальчика окажется незавидной. Император с патриархом обсуждали этот вопрос, и Мануил I едва не оставил Андроника Комнина регентом над сыном, чего, впрочем, не случилось[810].

Надеясь привычным способом обеспечить за сыном Алексеем II Комнином престолонаследие, василевс составил соборное определение против тех, кто будет пытаться посредством заговора или восстания свергнуть его сына[811]. А еще раньше, 2 марта 1180 г., желая обезопасить царственную династию от неожиданностей, император приказал венчать Алексея II Комнина с АгнессойАнной[812].

Болезнь прогрессировала, и царь чувствовал себя с каждым днем все хуже и хуже. Однажды Мануил I принял ванну, и после этого ему стало совсем плохо. Созвав вельмож и родственников, василевс просил их оберегать царственного мальчика Алексея II. Потом, почувствовав приближение смерти, император 24 сентября 1180 г. принял монашеский постриг под именем Матфей и почти сразу же вслед за этим скончался.

Погребли его тело у входа в храм Богородицы Фарской, что в монастыре Пантократора, где располагалась православная святыня. Это был красный камень, на который, по Преданию, положили тело Спасителя после того, как Его сняли с Креста. На камень падали слезы Богородицы, оставившие зримый след, и на нем св. Мария Магдалина плыла по морю в Рим, чтобы доказать языческому императору, что Христа распяли незаконно. Затем какимто случаем он оказался в Эфесе. Оттуда по приказу царя его в 1169 г. перевезли в Константинополь, и император лично на своей спине перенес его на берег.

Говорили, что ранее камень располагался в царском дворце, а затем его перенесли к храму и положили на гробницу царя. Как сказал современник, «чтобы громко и ясно провозглашать, сколько деяний совершил и как трудился тот, кто лежит теперь безмолвно в могиле»[813]. И трудно не согласиться с тем мнением, что сам факт переноса камня на могилу императора в монастырь Пантократора является беспрецедентным выражением почтения к усопшему императору[814].

Четыре величественные фигуры подарила Византийской империи династия Комнинов: Исаака, Алексея, Иоанна, Мануила. Спасители отечества, собиратели народного блага, радетели государственного интереса, защитники Церкви, великолепные полководцы и тонкие дипломаты, аскеты в быту и неутомимые деятели, они сделали то, что никому казалось невозможным – заставили Европу и Восток склониться перед Византийской империей в глубоком почтительном поклоне. Теперь уходил последний из них, и современники чувствовали, что с его уходом на Империю надвигается какаято страшная катастрофа…

Достойной эпитафией Мануилу I Комнину стали слова, которые о нем произнес современник Евстафий Солунский: «Кажется, в Божественном совете было определено, чтобы со смертью Мануила нарушился строй Римского царства, и чтобы с закатом этого солнца покрыла нас непроглядная тьма!»[815]

Приложение. «Царьсвященник, защитник и глава Церкви»

В Византии очень рано возникла и быстро укоренилась идея царя, как наместника Христа на земле, защитника и главы Кафолической Церкви, императорасвященнослужителя, которому Богом предоставлены высшие церковные прерогативы, за исключением священнодействия, в которых, однако, он принимал самое активное участие. Никакого параллелизма властей древнее христианское сознание просто представить себе не могло. Поэтому спор шел не о том, должно ли в Церкви проявляться властное, административное начало, а только о том, кто должен обладать ей – император или патриарх (папа). И чем более укреплялся «папизм», тем ярче, рельефнее и содержательнее проявлялась идея православного Римского царя, реальные полномочия которого с течением веков все более и более расширялись за счет церковной сферы, а его статус все более принимал в глазах современников сакральный характер.

Это противостояние особенно обострилось в эпоху Македонской династии, когда «византийский папизм» едва не подмял под себя императорскую власть наподобие тому, как это случилось на Западе. Византийская политическая философия традиционно для древнего сознания, ощущавшего сакральный смысл царского служения, искала новые объяснения этому уникальному феномену в текстах Священного Писания, находя множество аналогий. И многовековая война с восточными «папистами» только способствовала интенсивности и глубине политикобогословского поиска. В конце концов, хотя и не в виде законченной системной теории, Византия сформировала свое учение о Римском царе.

1. Император – образ Христа

Уже в эпоху Древней Церкви сформировалась богословская традиция уподоблять Христа царю. Например, у знаменитого пресвитера Леонтия Константинопольского (IV век) Спаситель изображается как император, а Его слуги – как воины, включая, к слову, и женмироносиц. Вечно царствующий Христос собирает вокруг Себя всех, желающих повиноваться Ему. Его служение имеет вполне реальные очертания: победа над смертью, упразднение узурпаторства диавола, разрушение искусственно выстроенной им границы между Небом и землей и воссоединение их под единой царской властью Бога, простирающейся на все народы, добровольно признающие Его власть. Вся сила власти Господа, которая являет собой образец для подражания, – в любви, в ней нет никакого принуждения, никакой силы.

В текстах этого богослова напрямую признается участие Бога в устроении человеческого рода через создание Римской империи. Саму перепись при императоре Августе Октавиане, полагал Леонтий, Христос «дозволил», чтобы исправить вселенское нестроение. Именно Он прекратил многоначалие и насадил единоначалие, вручив Римской власти жребий управлять по подобию Небесного порядка. По мнению богослова, как бесы, отступив от Бога, стали Его врагами, так и варвары, подобно им, атакуют Римское государство, ставшее орудием Божественного Провидения. Как настоящий Царь, Христос дозволил и Себя переписать, чтобы стать первым исполнителем собственного законоположения.

Как следствие, всеобщее царское достоинство христиан становится естественным развитием идеи ЦаряПервосвященника. Уже Своим апостолам Христос дарует судебную власть «вязать и решать», возлагая на них ответственность за подданных Своего Царства. Но и остальные верующие – «род избранный, царственное священство» (1 Петр. 2: 9). Саму же законотворческую деятельность Христа и государственное строительство в виде учреждения Римской державы, конечно же, следует отнести к Его непосредственному царскому служению по человеческому естеству[816].

Но если Спаситель во всем дает абсолютный образец для подражания не только рядовым христианам, но и самому царю, то и император в свою очередь должен уподобляться Христу в своем царском служении. Главным образом, созидать на земле Церковь Христову, охранять ее от врагов, оберегать. А, значит, и управлять ею.

Пример Леонтия Константинопольского далеко не единственный. Так, преподобная Кассия (память 7 сентября) также уподобляла друг другу царство Небесное и Римское государство. По ее мысли, император должен вручить земное несовершенное Царство всесовершенному Царю Христу. В этом и состоит суть византийской святоотеческой эсхатологии. Тайна же беззакония (2 Фес. 2: 7) в том, что диаволу попущено помешать этому процессу и направить историю к апокалиптической катастрофе. После крушения христоименитой Римской империи ничего доброго в социальном плане человечеству ждать неоткуда. Только уповать на милость Божью в плане восстановления Православной монархии[817].

Отсюда обоснование сакрального статуса Римского царя, который уподобляется Христу. В политическом сознании византийцев закрепилась та мысль, что Римская империя промыслительно создана Богом для восстановления человечества во Христе, и ее значение неотделимо от автократической формы правления. Сходство между титулом Византийского императора – «Автократор» – и титулом Спасителя – «Пантократор» – слишком заметно, чтобы нуждалось в доказывании[818].

В целом перед нами «древняя концепция, выражаясь современным языком, опосредованной и опосредующей соотнесенности персоны монарха со сферой божественного на правах живого знака или живого образа». Истинный образ Небесного Царства Бога на земле – эсхатологическое царство Христа на земле. Христос – безусловно истинный Владыка, как земной, так и небесный, и любая власть рядом с Ним – условна, как «условен условный знак».

Император правит как «временно исполняющий обязанности» Христа, Его «заместитель», «вицеХристос». А потому по праздничным дням Византийский царь имел право восседать только на левом, пурпурном сиденье трона, а правое, почетное, обработанное золотом, оставалось пустым как предназначенное непосредственно Христу. Римская держава олицетворяла Царство Небесное, василевс – Христа, а придворные – небесные силы. Придворные евнухи, одетые в белые одежды, изображали Ангелов, и даже пурпурные чернила царей, которыми те подписывали хрисовулы, являлись образом крови Христовой[819].

И нет ничего удивительного в том, что уже со времен императора святого Юстиниана Великого царь официально признается дефензором (защитником) Кафолической Церкви и полновластным главой церковного управления. В дальнейшем все более и более проявляется та особенность сакрального статуса царя, что он – священнослужитель или даже священник без всяких оговорок, а его статус подобен епископскому.

Признание за Римским императором столь многих добродетелей и превосходных качеств далеко не случайно – Церковь становится всенародной там, где в нее входит и ею руководит самодержавный православный монарх. В патерналистском обществе интересы Римской империи и Кафолической Церкви естественным образом переплелись, но именно по той причине, что над всеми христианами и клиром возвышался василевс, силой праведной власти которого все и устроялось[820].

Естественно, сами Римские цари прекрасно отдавали себе отчет в тех обязанностях, которые они несут перед Богом, и за какие ответят на Страшном Судилище. Для них священство царского сана означало не своеволие, но высочайшую ответственность перед Богом и христианами за судьбу Церкви и Православия. Император Лев III Исавр без оговорок признавал себя священником и даже епископом, а его сын Константин V усердствовал в богословии, выискивая христологическую аргументацию против почитания святых икон. Ошибочность вектора поиска этого царяиконоборца не влияет на главное – признания за императором права и обязанности осуществлять эту деятельность.

Нельзя, конечно, сказать, что остальные грани императорского достоинства стерлись. Нет, царь попрежнему являлся полководцем и верховным главнокомандующим. Безусловно, он, как и ранее, представлял собой единственный источник политической власти в Византии и в любом государстве, расположенном на бывших землях Священной Римской империи, и являлся верховным законодателем. Но священнический характер его власти становится доминирующей чертой императорского достоинства.

Эти мысли вскоре нашли закрепление в церковных богослужебных текстах. Например, стихира на Рождество Христово «Августу единоначальствующу на земли…» говорит о некой мистической связи между становлением Римской империи и рождением Кафолической Церкви. Тот факт, что эта стихира, составленная конкретным человеком, вошла в состав Богослужения, означает, что Церковь признала единоначальную власть Римского царя на земле тем даром, который, пусть даже не осознавая того, принесла языческая Римская империя Спасителю. Значение этого дара проявилось только через 300 с лишним лет, что лишь подчеркивает его совершенство и нашу немощь, но никак не влияет на оценку величайшего в мировой истории события.

Как следствие, меняется титулатура Римских (Византийских) императоров. С Ираклия I Великого, ставшего благодаря своим блестящим победам над персами и аварами легендарной личностью, за самодержцами закрепился титул «верный во Христе царь». А традиционный термин «император», употреблявшийся еще с языческих времен, на время исчез. Смысл нововведения следует истолковывать следующим образом. Царь, василевс – библейский и мессианский термин, и в Новом Завете единственный и истинный Царь – Христос. Поэтому Римский император, будучи «верным во Христе», соотносит свой статус с царским служением Христа, тем самым подчеркивая теократический характер власти, определяющий ее задачи и высшие полномочия. С этих пор титул «василевс» стал употребляться исключительно по отношению к единому вселенскому властителю «Нового Рима» и не признавался Византией за франкскими, германскими и славянскими вождями. Позднее старый и новый титулы воссоединились, и Римские цари начали называться «верный во Христе Боге царь и император римлян»[821].

Отождествление императора с Христом нашло отражение и в византийском искусстве. Например, на многих изображениях василевс, как и Спаситель, пишется с триумфальным крестом и лабарумом, как орудиями Победы Христа. Христос на иконах принимает дары верных (Ангелы, Евангелисты, Апостолы, святые, старцы Апокалипсиса), и царь изображается принимающим дары от своих подданных. Ангелы, святые и блаженные поклоняются Господу, но и перед императором склоняются поверженные враги и рядовые византийцы. Обычный образ Победы Христа над смертью – попрание Им аспида и василиска. Однако такой же образ победы присущ изображению императора над поверженными врагами – он пишется победителем, попирающим варваров. На мозаиках Христос увенчивается Божественной десницей, и василевс коронуется Божественной десницей[822].

Уподобление императора Христу особенно отчетливо подчеркивалось в церемонии омовения ног, совершавшейся в Страстной Четверг. В покоях императора устанавливали умывальник, вводили 12 случайно отобранных на улицах Константинополя нищих, державших в руках свечи. Каждому из них в подражание Христу император мыл правую ногу, вытирал полотенцем и целовал. А затем одаривал деньгами. Иными словами, император подражал Христу во всем: и как Его Царственному образу на земле, и как воплощенному смирению[823].

Римский царь не только подобен Христу, но и поставляется по воле Бога. Хотя орудиями Его Промысла могут быть в зависимости от обстоятельств армия, синклит, епископы или народ – эти детали не имеют никакого значения. Император богоизбран, и царство его – от Христа. В сочинении Константина VII Порфирородного «Об управлении Империей» содержится весьма характерный отрывок.

Говоря своему сыну, императору Роману II, о грядущем царствии, он произносит: «Вседержитель укроет тебя Своим щитом, и вразумит тебя Твой Создатель. Он направит стопы твои и утвердит тебя на пьедестале непоколебимом. Престол твой, как солнце, – перед Ним, и очи Его будут взирать на тебя. Ни одна из тягот не коснется тебя, поскольку Он избрал тебя, и исторг из утробы матери, и даровал тебе царство Свое как лучшему из всех. Ты, Господи, Боже мой, Чье царство вечно и несокрушимо, да пребудешь указующим перстом рожденному мной благодаря Тебе. И да будет блюстительство лика Твоего на нем, а слух Твой да будет склонен к молитвам его. Пусть охраняет его рука Твоя, и пусть он царствует ради истины, и пусть ведет его десница Твоя. Пусть направляются пути его пред Тобой, дабы сохранять заповеди Твои, так благодаря Тебе царствуют василевсы, славя Тебя в веках»[824].

В целом в византийской гимнографии содержится четкое представление об Империи как о христианском обществе, достоянии и собственности Христа, Его «политии», где действуют Его законы. Империя является именно «политией», т.е. совершенным, идеальным государством, где действуют идеальные законы Христа и Церкви[825].

Более того, это не только идеальная «полития», но и в чемто прообраз нового неба и новой земли, которые появятся после Второго Пришествия[826].

Император св. Никифор Фока, которому заговорщики отрубили главу, не только уподоблялся Иоанну Предтечи, но и почитался за то, что

Божественным духом вооружившись,

народы варварские ты подчинил,

царствия границы увеличил ты,

нищелюбие и пост ты возжелал,

житие суровое стяжал, смирение.

Иными словами, его главнейшая заслуга помимо аскетизма и нищелюбия, – защита Римской империи, поскольку она и есть – Церковь[827].

Сакральный статус императорской власти являлся предметом многих изображений, напоминавших сцены инвеституры. Как царь, предоставляя чиновнику власть, дарует ему некий символический предмет или совершает символический жест, так и Христос или святой по Его поручению облекает самого василевса властью самодержца – обычно возлагает на его главу императорский венец[828].

Близость императора к Богу выражалась также и в том, что он единственный имел эпитет «Солнце». В канун Рождества византийцы даже совершали определенную церемонию, «прокипсис», сущность которой заключалась в прославлении императора как Солнца[829].

Признание сакральности императорского статуса означало приоткрытую, не всегда различимую тайну и приводило к необходимости употребления таких внешних форм, которые позволяют своей пышностью и благородством подчеркнуть близость царя к Христу и уподобить его Ему. «Сакральной личности, василевсу принадлежало особое, сакральное пространство. Всюду, где появлялся император, его сопровождали завесы, отделявшие его персону от массы окружавших лиц… Изобилие завес наполняло дворец ощущением таинственности, от чего казалось, что повсюду мистически присутствует Божество»[830].

Сохранилось описание приема, который был дан царем Мануилом I Комнином одному турецкому вельможе. В центре залы был возведен блистательный престол и поставлено очень высоко над полом кресло из золота, унизанное в изобилии изумрудами, сапфирами, жемчугом и другими драгоценными камнями. На кресле, высоко над престолом сидел сам василевс в багряной одежде, на которой жемчужинами были выложены удивительные узоры. С шеи на грудь царя спускался камень необычайной величины: он горел как роза, а был по размерам с яблоко. Голову самодержца украшала великолепная диадема. По обеим сторонам от престола располагались вельможи в праздничных платьях. Обстановка настолько потрясала и подавляла, что турок не посмел, несмотря на приглашение, сесть в присутствии императора[831].

Отсюда – такое почтение к статусу Римского императора. Оскорбить его, значит – святотатствовать. Не случайно в 84м Апостольском правиле говорится: «Аще кто досадит царю, или князю, не по правде: да понесет наказание. И аще таковый будет из клира, да будет извержен от священного чина: аще же мирянин, да будет отлучен от общения церковного». Комментируя это правило, канонист писал: «За оскорбление царского величества и вообще законной власти данное правило предписывает такие же тяжелые наказания, как и за самые большие церковные преступления»[832].

2. Священство императора

Но если император подобен Христу, Который есть Царь, Пророк и Священник в одном лице, то Римский василевс не может быть мирянином. Его деятельность столь же священна, как и подвиг Спасителя, а, стало быть, царь является священнослужителем. Это совершенно естественный вывод, образующийся из изучения текстов Ветхого Завета.

Одним из ярких свидетельств священнического достоинства царя является отрывок из следующего Библейского текста: «И вошли Аарон и Моисей в скинию собрания, и вышли, и благословили народ. И явилась слава Господня всему народу» (Лев. 9: 23). Издавна повелось олицетворять Аарона с патриархом, а Моисея с императором. И не священник Аарон посвящает Моисея в царское достоинство, а наоборот, Моисей посвящает Аарона в священническое достоинство и вводит в скинию, т.е. в храм. И хотя во времена христианской Римской империи роли переменились, но патриарх и священство принимали василевса как своего государя, вождя народа и избранника Божия. Поэтому царь имел право «действовать священнически»[833].

Блистательный пример священнического статуса василевса представляет святой благочестивый царь Давид (1005—965 до Р.Х.). После завоевания Иерусалима он решил сделать этот город не только столицей своего государства, но и религиозным центром страны. Царь принимал самое непосредственное участие в процедуре перенесения Ковчега. Во главе священников и левитов, одетый, так же как и они, в фиссонную одежду и льняной эфод, Давид пел псалмы и исполнял религиозные танцы (1 Пар. 15: 25—27). Затем, уже незадолго перед смертью, благочестивый царь оставил своему сыну Соломону (965—928 до Р.Х.) план построения великого Иерусалимского храма, указав перечень священников и левитов, необходимых для осуществления богослужения, количество священных предметов и их виды и само устройство богослужения. Сходная картина возникла после завершения этого грандиозного строительства и перенесения в храм Ковчега. Соломон, как некогда его отец, шел впереди священников и левитов, возносил молитвы и благословлял народ. Можно привести еще немало примеров поведения этих отмеченных Богом Ветхозаветных царей, как священников[834].

Если Ветхозаветные цари являлись священниками и пророками, как, например, легендарный царь Салимский Мелхиседек и Давид, то почему православный василевс Римской империи, миссия которого несравнимо ответственнее и сложнее, должен быть лишен столь значимого для царского титула качества? И уже со времен Вселенских Соборов за императорами окончательно укрепился титул «святой», как свидетельство принадлежности их к священническому сану[835]. Повсеместно цари изображались с нимбами, как святые, и даже их изображения являлись сакральными[836]. И хотя никакой конкретной должности в церковной иерархии Римские цари не занимали, считалось, что, за исключением священнодействия, для них естественно осуществлять остальные полномочия иереев – учительство и управление.

В одном из своих комментариев к 12му правилу Анкирского собора канонист Феодор Вальсамон писал: «Императоры и патриархи должны быть уважаемы, как учители Церкви ради их достоинства, которое они получили через помазание миром. Отсюда происходит власть правоверных императоров наставлять христианские народы и подобно иереям приносить Богу курение. В этом их слава, что подобно солнцу блеском своего православия они просвещают мир с одного конца до другого. Мощь и деятельность императора касается тела и души человека. Тогда как деятельность патриарха касается одной только души». Вполне последовательно после этого Вальсамон отождествлял епископский сан с царским: «Цари называются и суть помазанники Господни, таковы же суть и именуются и архиереи».

Интересный эпизод – отговаривая императора Льва VI Мудрого от четвертого брака, Константинопольский патриарх Николай Мистик указывал, что в этом случае царь, состоящий в Церкви на положении чтеца, потеряет право входить в Святой алтарь[837].

Да что там восточные канонисты – Римские понтифики признавали императора по статусу равным иереям (!), когда он вместе с ними исследует веру. «Мы радуемся тому, – писал св. папа Лев I Великий императору святому Феодосию II Младшему, – что в вас присутствует не только царское, но и священническое естество. Твоя душа священника и апостола должна вознегодовать на все зло, от которого стонет Константинопольская церковь и вопиет о мщении».

А следующие слова принадлежат Римскому папе Льву II: «Отдавая преимущество пред делами человеческими божественным, и искренне предпочитая православную веру житейским заботам, что другое делаете Вы, если не почитаете праведный суд Божий и сожигаете чистейшую жертву и всесожжение, издающее божественное благоухание, на жертвеннике Вашего сердца в честь Его невидимого величества?» Итак, император – не священник и не вправе совершать Литургию. Но его жертва уподобляется таинству, творимому священником.

И далее еще более определенно: «Если бы Царь царей не одарил благодатью своих иереев, то царское благородство никогда не снизошло бы к нижайшим своим рабам и, отложивши на время царское достоинство, не пожелало сопричислить себя к обществу иереев ради ревности к Богу. О, какое славное, высокое и истинное смирение, которое удостоило снизойти ради любви к Богу! Итак, что же осталось, августейший и вернейший из царей, если не то, чтобы Бог, дарующий приращение, достойно внушил таковые труды Вашему царскому сердцу, умножил и исполнил вас светом кафолического учения, чтобы от него рассеялись облака еретической лжи?»

Даже в послании Римского епископа Григория II к императору Льву III Исавру отчетливо прослеживается обычная позиция Церкви: православный император является священнослужителем и даже архиереем, неправославный царь – нет. В одном из своих писем в Рим василевс заявил, что он царь и священник. Папа отвечает ему следующим образом: «Ты написал, что царь и вместе с тем иерей. Да, императоры, бывшие прежде тебя, доказали это и словом и делом: они созидали церкви и заботились о них. Ревнуя о Православной вере, они вместе с архиереями наследовали и отстаивали истину. Таковы: Константин Великий, Феодосий Великий, Валентиан Великий, Константин, отец Юстиниана, бывший на Шестом Соборе. Эти императоры царствовали благочестиво: они вместе с архиереями, единодушно и единомысленно с ними собирали Соборы, исследовали истину догматов, устрояли и украшали святые церкви. Вот – священники и императоры! Они доказали это самым делом».

Далее следуют горячие увещевания в адрес императора, которые заканчиваются следующими словами Римского первосвященника: «Умоляем тебя: будь же архиереем и императором, как ты сам писал о себе выше»[838].

Священство императоров подчеркивалось различными способами. В первую очередь путем совершения особого обряда миропомазания на царство, с течением лет все более и более принимавшего черты епископской хиротонии. «Обряд коронации Византийского василевса претерпевает глубокие перемены, отходит от римских традиций и приобретает чисто церковный, культовый характер. Не случайно также, что в последние века Византии этот культовый характер еще сильнее акцентируется. В конечном итоге, в результате многовековой эволюции, византийский коронационный обряд изменился в корне». Основное значение при коронации Римских царей до конца VI в. имело военное провозглашение, а с начала VII в. и в последующие века – церковное коронование[839].

В религиозных процессиях по большим праздникам и при царских выходах в Софийский собор василевсы облачались в одежды, подобные архиерейским (хотя следует отметить, что в свою очередь и многие элементы архиерейского одеяния копировали царские одежды), благословляли народ и принимали активное участие в Литургии. Во время царского выхода в Храм Святой Софии перед подданными выступал не царьмирянин, а царьпервосвященник. Голова императора украшалась митрой, по своему внешнему виду очень похожую на митру патриарха. На туловище его был надет дивитисий, украшенный драгоценными камнями и по пышности превосходивший саккос патриарха. Шея и плечи царя украшались особой повязью, напоминающей омофор патриарха. Император одевал также хламиду, по форме сходную с фелонью[840].

В дивитисии василевсов венчали на царство, в этом же наряде император принимал послов, сочетался браком, выходил на Литургию в Храм Святой Софии, представал перед народом. Конечно, шилась эта одежда из самых дорогих тканей. В отдельных случаях к торжественным выходам к дивитисию полагался плащхламида, а в исключительных случаях – цицакий или лор – одежда, расшитая цветами. Впоследствии лор перейдет в туалет Русских царей. В менее торжественных случаях цари одевали туникудалматику (коловий), отделанную жемчугом, драгоценными камнями, золотыми нашивками и каймой. Вообще, все одежды василевса изобиловали золотом: золотые бордюры, нашивки, вышивки и т.п. являлись неизменными атрибутами их туалета[841].

Исключительно великолепная и торжественная процедура восшествия императора в Храм Святой Софии должна была наглядно показать всем византийцам высоту его сана как лица, имевшего особое положение в Церкви. Это был пример для других народов тому, как следует относиться к своим государям[842].

Особенно торжественными являлись выходы, совершавшиеся в праздники Господние (Воскресение Христово, Рождество, Пятидесятница, Преображение Господне, Крещение) и в другие торжественные дни. Накануне эпарх Константинополя извещался о будущем торжестве и должен был украсить улицы города, по которым проследует василевс, зеленью, цветами или чемлибо другим сообразно времени года. На нем же лежала ответственность за чистоту дороги. Димархи со своими людьми подготавливали славословия в адрес царя, другие чиновники и командиры выстраивались по дороге, ведущей к Святой Софии, для большей торжественности и пышности. Все были в праздничных одеждах, включая, разумеется, императора, хламида которого и по цвету копировала священническое одеяние. В день Святой Троицы царь и чины облачались в белые одеяния, в Рождество Господне, Рождество Богородицы и Праздник Преображения Господне василевс надевал пурпурную хламиду. В Великую Субботу одевался в темный хитон, но в Благовещение – белый[843].

Когда царь вместе с синклитом проходил через палату эскувитов, его славословили полатыни, которой уже никто не знал, но по традиции употребляли в этой торжественной процессии – замечательное подтверждение того, что византийцы попрежнему считали себя римлянами, а свое государство – Римской империей[844].

В сопровождении сановников, телохранителей и гвардейцев – словом, всей многочисленной толпы, одетой в яркие парадные одежды, расписанные золотом и серебром, с Крестом Господа и Жезлом Моисея впереди, василевс шествовал дальше. Зрелище поражало всех своим великолепием, тонкостью деталей и пышностью. Царь, располагавшийся посередине в красочных одеждах, на которых сверкали драгоценные камни и золотые нити, являлся подданным и иностранцам во всем блеске могущества и величия христианского владыки, хранителя власти, православного самодержца, представителя великой Священной Римской империи, единственного законного в мире царя и Римского императора. Византийцы проникались чувством национальной гордости и благоговения за него – защитника и хранителя Православия.

Выразителями этого благоговения являлись представители народа – четырех димов, стекавшихся к процессии и приветствовавших василевса. Со всех сторон неслось: «Многая лета, царь римлян! Избранник Троицы! Свят, свят, свят! Многая лета, владыка, с царицей и багрянородными! Долголетним соделает Бог святое царство Ваше на многая лета!»[845] На Троицу пели: «Огненными языками Христос, проведший народы к познанию истины, сам Вам, боговенчанный благочестивый благодетель, в Небесе возложил на честную главу Вашу сошествием Святого Духа освещенный венец. Поэтому мы из сердца нашего непрестанно взываем: Господи, вечно царствующий, сих нам сохрани на радость и спасение римлян!» Или: «Бог, сокрушивший языкоподобными огнями нечестие языков, возвещает, что через Вас, мужественные владыки, победит и сокрушит нечестие языков, и разноязычных соделает одноязычными в вере, царь, радость и надежда римлян!»[846]

Еще ярче раскрывался священнический статус императора в обряде, имевшем место в Вербное воскресенье. В этот день василевс принимал Символ Веры и кресты от своих подданных, как бы проверяя этим актом их правоверие. После раздачи придворным чинам крестов император отправлялся в храм Пресвятой Богородицы в Фаре, по пути совершая поклонение иконам в других дворцовых храмах. Это был своеобразный аналог поклонения высшими архиереями при входе в храм местным иконам и другим священным предметам, с тем отличием, что императора по пути его шествия встречали различными приветствиями и благожеланиями, а патриархов сопровождало пение церковных гимнов. Такое действие демонстрировало всем, что Римский царь соединяет в своем лице и светскую и духовную власть, и обладает особым сакральным статусом. «Как ревнитель Православия, он принимает символы и кресты; как лицо священное, в некотором смысле церковное, он раздает кресты своим придворным в награду за подвиг поста»[847].

Древние правоведы посвятили немало строк вопросу о праве императора входить в Святой Алтарь, которое вступает в прямое противоречие с 69м правилом VI Вселенского Собора: «Никому из всех, принадлежащих к разряду мирян, да не будет позволено входить внутрь Священного алтаря; но, по некоему древнейшему преданию, отнюдь не возбраняется сие власти и достоинству царскому, когда восхочет принести дары Творцу».

Так, в одном из своих толкований Вальсамон писал: «Православные императоры невозбранно, когда захотят, входят в Святой алтарь, и кадят, и делают знамение креста с трикирием, как и архиереи. Они предлагают народу катехизическое поучение, что предоставлено одним местным архиереям… Царствующий император есть помазанник Господень по причине помазания на царство, а Христос и Бог наш есть между прочим и архиерей, то благостно и император украшается архиерейскими дарованиями»[848].

Другой канонист, его современник Иоанн Зонара, пояснял: «Предоставив царю это преимущество, отцы как бы в оправдание себе говорят так: “И ему, как мирянину, не должно входить в Алтарь, но ради власти и достоинства предоставлено ему это преимущество по изначальному преданию о сем древнейших отцов”»[849].

Более обстоятельно раскрывал ссылку на «древний обычай» епископ Никодим (Милаш): «Что этот обычай существовал гораздо раньше этого Собора и что, следовательно, был действительно древний, – свидетельствуют слова императора Феодосия Младшего, содержащиеся в актах III Вселенского Собора. То же самое повествует Феодорит о Феодосии Великом, который вошел в храм и затем, когда пришел час приношения, вошел в Святой Алтарь, чтобы и ему, по обычаю, принести Богу дары. Подобное свидетельство находим и у Созомена. Этот обычай соблюдался в Православной Церкви во все последующие века, так что царям всегда дозволено было входить в Алтарь, и в Алтаре как Божьим помазанникам причащаться, наравне со священнослужителями»[850].

Императоры совершали каждение в храме при совершении Малого входа. Они брали кадило из рук патриарха и кадили перед Распятием, вокруг Святого Престола, в ризнице и в гробницах прославленных Церковью Римских царей. А затем как архиереи благословляли народ в храме и на ипподроме, что совершалось следующим образом. Церемониарий брал кусок императорской хламиды, делал из него особую складку и подавал ее императору, дабы тот благословил народ. И тот трижды благословлял присутствующих[851].

Подобно архиереям, императоры не входили в Святой Алтарь до входа с Евангелием, поскольку Алтарь представляет собой вечная Святая Святых – Небо. Христос первый вошел в них и открыл путь праведникам. Поэтому и архиерей дожидается, пока ему Спаситель в образе Евангелия откроет вход в горнюю часть храма[852].

В Святом Алтаре император лобызал Святой Престол, а во время Великого входа на Литургии исполнял обязанности свещеносца. Во время некоторых служб царь становился с патриархом перед Престолом, шел рядом с ним в литаниях, при этом нередко первенство было за василевсом[853].

Отъехав в дальний поход, императоры имели обыкновение поворачиваться лицом к Константинополю, трижды благословлять его и читать молитвы Богу о сохранении столицы в мире, избавлении ее от врагов и внутренних неурядиц[854].

Императоры и причащались по священническому чину (впрочем, они могли причащаться и как миряне), т.е. принимали раздельно Тело и Кровь Христову. Во время Литургии царь вместе с патриархом и священством в целовании любви (в Алтаре) после возгласа «Возлюбим друг друга да единомыслием исповемы»[855]. Право на участие в Литургии и причастие под двумя видами иногда обосновывали наличием у него обязанностей дефензора Церкви или другого церковного чина – депутата[856].

Но, безусловно, никаким «чтецом» или «свещеносцем» в привычном смысле данного слова Византийский император не был. Представители церковного притча не принимают Дары раздельно, не входят в Алтарь вместе с патриархом Царскими вратами и не целуют священные предметы на Престоле. Для византийцев употребление этих чинов являлось лишь дальней аналогией тому священническому статусу, какой в реальности имел царь, но который невозможно изложить в словесной форме. Как легкий ответ на вопрос какогонибудь иностранца: «Почему император вошел в Алтарь и кадит там?» – «Потому, что он чтец (или делегат, или свещеносец)». Но не для иностранца, а для себя византийцам не нужно было объяснять описываемое событие – им все было ясно без слов.

Помимо этого, императоры традиционно проповедовали в храмах, что представляло собой практическое подтверждение их высочайшего авторитета в делах Церкви, реализацию их права учительства. Между прочим, согласно 64му канону VI Вселенского Собора, мирянину строго запрещается учительство в храме: «Не подобает мирянину пред народом произносить слово, или учить, а также брать на себя учительское достоинство»[857].

Этот запрет, конечно же, не распространялся на императоров. Вопервых, в те времена (в отличие от нашего времени) не считали императора «мирянином», а вовторых, поучение народа в благочестии и истинах Православия традиционно признавалось правом монарха (но, конечно, не прерогативой). По словам древнего историка, богословие, т.е. исследование Божественной природы, и вероучительство есть «дело, никому другому не дозволенное, кроме учителей и лучших иерархов да царей ради их достоинства»[858].

Широкую вероучительную деятельность развил уже святой и равноапостольный император Константин Великий. Царь обличал многобожие, доказывал, что суеверие язычников представляет собой обман и прикрытие безбожия. Он же излагал учение о мироправящем Божестве, учение о домостроительстве нашего спасения. Ревнуя о христианскорелигиозном воспитании народа, император сам составил молитву, которую приказал читать солдатам каждый воскресный день[859]. Это был пример для подражания, которому ревностно следовали его преемники на троне.

В первый понедельник Великого поста императоры обыкновенно делали наставления сановникам и представителям народа о том, как надо проводить Святую Четыредесятницу, и поучали их проводить ее в чистоте и страхе Божием. По окончании церемонии цари трижды осеняли народ крестным знамением[860]. От многих императоров сохранились беседы и поучения на церковные и богословские темы[861].

В одном из древних сочинений изложен обряд учительства Римского царя в первый понедельник Великого поста. В Мангавре – большом приемном зале императорского дворца собирался синклит в полном составе, магистры, патрикии, все царские люди, горожане, друнгарии вил со своими отрядами и друнгарии флота с царскими телохранителями и всеми подчиненными. Император выходил в широком хитоне, обшитом золотой каймой, возжигал свечи в храме Господа и занимал место на своем золоченом троне. Перед ним расстилали ковер, на который становился царь, а вокруг располагались нотарии и асикриты, чтобы лучше слышать речь василевса. Когда все было подготовлено, входил препозит и падал ниц перед царем. Тогда император вставал, а народ провозглашал ему многолетие: «Долголетним создает Бог царство Ваше!» Затем василевс благословлял византийцев: посередине, направо и налево.

Многие императоры писали стихиры, церковные песнопения, гимны, проповеди, в частности: Феофил, Лев V Армянин, Лев VI Мудрый. С некоторыми перерывами, один из которых пришелся на период династии Дук, цари вновь начали активно регулировать сферу деятельности Церкви, принимая соответствующие каноны. Императоры св. Никифор Фока, а потом Алексей, Иоанн и Мануил Комнины нисколько не сомневались в праве василевса издавать церковные акты от своего имени и часто этим правом пользовались.

Лев VI Мудрый своим законодательным актом канонизировал покойных жен – св. Феофанию и Зою Заутцу. И если вторая жена по понятным причинам не была причислена Церковью к лику святых, то первая супруга, св. Феофания, удостоилась этой чести. А император св. Никифор Фока запретил «латинский» обряд в греческих храмах Южной Италии и попытался обязать причислить всех павших православных воинов в боях с сарацинами к лику святых.

Были и другие способы подчеркнуть священство императора, в том числе посредством установления неписаных ограничений для кандидата в цари, касающихся его физических свойств. Как известно, ни один император Византии не являлся калекой. Наличие на троне лица с физическими недостатками было невозможно, за редчайшими исключениями, чем, кстати сказать, и связан универсальный способ устранения конкурентов на трон посредством их ослепления или обрезания носа – жуткий варварский обычай, заимствованный, как полагают, у Каролингов[862]. Напрашивается очевидное сравнение, если мы вспомним некоторые ограничения, предъявляемые канонами для кандидатов в священники.

В частности, 78е Апостольское правило отстраняет от епископства слепых и глухих, «да не будет препятствий в делах церковных». По мнению канонистов, этот принцип распространяется и на безруких, безногих, больных эпилепсией и т.п., хотя специального правила на этот счет нет[863]. А по другому толкованию, для кандидатов на епископское место такие ограничения носили абсолютный характер. Если же священнослужители получили увечья уже после вступления в сан, они сохраняли свой статус до конца жизни, но не могли уже более претендовать на повышение в иерархии[864].

Поскольку же император имеет сан, подобный священническому, то царствовать, исполнять высокие полномочия калека не может. Это, конечно, только предположение, но, как представляется, аналогия здесь очевидна.

3. Император – глава Церкви

Прообразом и наместником Христа может быть только один человек – эта истина для византийцев не требовала доказательства. И, поскольку василевс воспринимался как единственный человек в мире, получивший власть непосредственно от Христа (даже Константинопольский патриарх не имел такого достоинства, он заимствовал свою власть от василевса), то, несомненно, Римский царь является и главой Кафолической Церкви.

Вальсамон писал: «Так как содействие самодержцев простирается на просвещение и укрепление как души, так и тела, а авторитет патриархов ограничен исключительно пользой душевной (ибо забота патриархов о благосостоянии телесном незначительна), равно как попечение и забота императриц по отношению к подданным простираются только на телесное благополучие, ибо женщины лишены всякой способности в помощи душевной, то светильни императоров обвиваются двумя золотыми венцами, а патриархов и императриц – одним бордюром»[865]. Иными словами, статус патриарха подобен статусу императрицы (!), но никак не может соперничать с царским саном.

Неудивительно, что император Исаак II Ангел (1185—1195 и 1203—1204), как и прочие василевсы Византии, прямо именовал себя епистимонархом (т.е. «опытнейшим правителем Церкви», «благочинным Церкви»), имеющим власть исправлять то, что совершается вопреки каноническим определениям. И это – общее понимание для Византийских императоров их места и роли в Церкви. Как глава церковного управления и Римской державы, император стоит над людьми и законами – его сердце в руках Бога.

И вполне последовательно Феодор Вальсамон и Болгарский архиепископ Димитрий Хоматин (XIII в.) утверждали, что царь не подлежит ни законам, ни правилам, т.е. стоит выше их (толкование Вальсамона на 19, 20, 21, 22, 23е правила Карфагенского собора)[866]. И далее: «Царская власть может делать все: она может назначать гражданского судью, чтобы судить епископа или другое посвященное лицо, привлекаемое к суду. Эта же власть может, по законному усмотрению, церковный суд заменять светским»[867].

Развивая эту мысль, Хоматин указывал, что император, будучи по своей власти епистимонархом Церкви, руководит соборными определениями и придает им законную силу[868].

Его слова, человека, сведущего и в каноническом и гражданском законодательстве, признанного специалиста, очень интересны: «Император, который есть и называется верховным правителем Церквей, стоит выше определений Соборов. Этим определениям он доставляет надлежащую силу. Он есть мерило в отношении к церковной иерархии, законодатель для жизни и поведения священства, его ведению подлежат споры епископов и клириков и право замещения вакантных кафедр. Епископов он может делать митрополитами, а епископские кафедры – митрополичьими кафедрами. За исключением совершения богослужения, императору предоставлены все остальные епископские привилегии, на основании которых его церковные распоряжения получают канонический авторитет. Как древние императоры подписывались: Pontifex Maximus, таковым должно считать и теперешних императоров, как помазанников Божьих, ради царского помазания. Подобно тому, как Спаситель, будучи Помазанником, есть и чтится как Первосвященник, так и император, как помазанник, украшается благодатью первосвященства»[869].

В синаксаре Недели Всех Святых император Лев VI Мудрый именуется приснопамятным и премудрым – вероятно, сыграл свою роль разумный компромисс между императором и Церковью о наименовании Константинопольского храма Всех Святых, который василевс пытался назвать в честь своей покойной супруги Феофано. После возражения со стороны священноначалия о том, что не подобает вчерашнюю царицу почитать воздвижением в ее честь столь великого храма, все пришли к соглашению посвятить храм Всем Святым. Составитель синаксаря считал, что именно благодаря этому событию стал праздноваться Праздник Всех Святых в современном виде.

Легко представить, что все эти прерогативы были отнесены к благочестивым императорам, например организаторам Вселенских Соборов. Но они признавались и за царями, чьи поступки не всегда одобрялись Церковью, императрицами (хотя, как мы видели, их статус изначально признавался не равным царскому сану) и даже императорамиересиархами.

Императоры Ираклий I Великий и Лев III Исавр наряду со св. Константином IV Погонатом упоминаются в службе субботы Акафиста как орудия защиты Богородицей Римской империи и Церкви от нашествия персидского царя Хосрова и иных агарян. В этом же синаксаре прослеживается мысль о том, что Господь неизреченным Своим промыслом ведет Римскую империю к спасению, и подобает использовать и естественные возможности, и уповать на Бога и молитвенное предстательство Его Пречистой Матери.

В службе Недели Православия Постной Триоди встречается наименование императрицы святой Феодоры как благочестивейшей царицы, которой Господь судил быть орудием восстановления почитания святых икон[870].

В литургических текстах, приписываемых преподобному Иоанну Дамаскину (они включены в Октоих), звучит молитва о победе императора над его врагами при посредстве Богородицы. С Ее помощью, надеется песнопевец, василевс «попрет своей стопой варварские народы». Царь именуется «крестоносным властителем», щитом, защищающим учение Христа от «хульных врагов». Помимо этого, преподобный молит Богородицу положить их под стопу «любоблагочествующего царя»[871].

Подытожив, нельзя не изумиться удивительно красивой картине, которая открывалась взорам византийцев и остальным народам. «Для нашего времени, – писал один историк, – может представляться изумительным и странным такое зрелище: царь во дворце произносит религиознонравственную речь, – его слушает простой народ, христианские и языческие философы, епископы. И это правда. Но в быту византийских христианских императоров встречалось много такого, что на наш современный взгляд показалось бы странным, непонятным и неуместным. Что сказали мы, если бы православный государь облекся в саккос и омофор, если бы в руках его мы увидели во время литургии дикирии, если бы, при вступлении в общественное собрание, он стал благословлять народ архиерейским благословением, если бы певчии стали возглашать ему: исполла? Все это показалось бы нам выходящим из ряда вон, необыкновенным, аномалией. И, однако, все это было в Византии, и никто этому не изумлялся»[872].

VIII. Император Алексей II Комнин (1180—1183)

Глава 1. Протосеваст против узурпатора

Император Алексей II Комнин, которому исполнилось 10 или 12 лет (мнения историков разнятся на этот счет), являлся бессильной с политической точки зрения фигурой. Вследствие юного возраста Алексей II отдавал естественное предпочтение детским забавам – играл со сверстниками, получал образование, устраивал скачки. А василисса Мария – дама легкомысленная и избалованная вниманием мужчин, мало понимала в делах государства. Да и трудно было ожидать в годы правления деятельного и вездесущего Мануила I, чтобы ктото мог делить с ним царскую власть. Теперь отсутствие на царском престоле радетеля общего блага, способного силой своего характера примирить все противоречия и сплотить общество вокруг себя, сказывалось весьма ощутимо.

Обычно в таких ситуациях отсутствие настоящего правителя Византийской империи компенсировалось энергией политической элиты, но только не теперь. К сожалению, в своем стремлении интегрироваться с Западом император Мануил I иногда допускал ошибки, незаметные в годы его блистательного правления, но проявившиеся после смерти монарха. В частности, нередко василевс отдавал предпочтение латинянам перед византийцами при назначении на важные государственные должности, чем внес раскол в политическую элиту. Впрочем, отдельные изъяны внутренней политики Мануила I растворялись на фоне личности могущественного василевса, и дальше скрытого недовольства национальной аристократии дело не доходило.

Но сейчас политический раскол принял зримые черты, и общественные дела быстро пришли в упадок – словно из всей гигантской системы государственного управления выдернули титановый стержень. Одни сановники открыто грабили казну, другие искали новых почестей и должностей, обольщая для этих целей молодую вдову царицу Марию. «В отсутствие бдительного и строгого наставника все пришло в беспорядок, потому что каждый преследовал свою цель и все друг другу противодействовали, или, как бы по отнятии прочного и твердого столпа, все пошатнулось в противоположную сторону», – горестно констатировал современник. Понятно, что это анархичное состояние, не свойственное здоровым политическим обществам, не могло продолжаться долго – должен был найтись человек, способный возглавить Византийскую империю и управлять ей.

Первым претендентом на царство стал протосеваст и протовестиарий Алексей Комнин, дальний родственник императора Мануила I по отцу, статный и красивый мужчина, сумевший покорить сердце молодой царственной вдовы. Однако получить императорский венец оказалось не такто просто: нужно было сформировать положительное общественное мнение на этот счет, заручиться поддержкой высших политических кругов, обосновать свои права на царство, наконец, найти надежных союзников и исполнителей. Но в принципе в этом не было ничего удивительного или несбыточного: политическая история Византии уже видела картины воцарения отдаленных от династии лиц, сумевших войти в родство со слабосильными правителями – как правило, путем женитьбы или усыновления.

Тем проще казалось решить эту задачу троюродному брату царя, сумевшему снискать любовь императрицы. Коечто из этого плана протосеваст начал реализовывать почти сразу. Так, в частности, по столице ходили упорные слухи, очень похожие на правду, будто Алексей Комнин пытается дарами и наградами привлечь к себе сторонников из числа высших сановников[873]. Однако он был слишком ленив и избалован, чтобы проявить должную решимость и последовательность. Кроме того, опасаясь представителей известных аристократических семей, способных составить ему конкуренцию, протосеваст ошибочно сделал ставку на латинских советников, надеясь при их помощи прийти к власти.

Неудивительно, что национально мыслящие сановники искали другое лицо, которое могло заслужить их поддержку. И такой претендент нашелся – им стал дядя императора Алексея II, двоюродный брат Мануила I, Андроник Комнин. Это колоритнейшая фигура своего времени, бретер, можно сказать, «византийский гусар», жизнеописание которого мы поместим в соответствующем месте. Силой обстоятельств в те дни он находился в Пафлагонии, в городе Энеи, и эта деталь имела немаловажное значение. Андроник был небезызвестной фигурой для Константинополя. Член царской династии, один из самых красивых мужчин своего времени, легенда Византии (пусть и сомнительная с точки зрения нравственности и благочестия), он стал действующим лицом множества романтических и приключенческих историй. Иными словами, это была узнаваемая фигура в народе, чем Андроник и решил воспользоваться[874].

Правда, замыслы Андроника простирались гораздо дальше того, чтобы просто прийти в Константинополь и отодвинуть от престола латинскую партию и протосеваста. Всю свою жизнь Андроник Комнин, подошедший к 60летнему возрасту, мечтал об императорстве и теперь решил испробовать свой, возможно, последний шанс. Положение его с точки зрения легитимизации собственных прав на престол усугублялось тем, что незадолго до смерти царя Мануила I он был вынужден написать клятвенное письмо, в котором обещал василевсу и наследнику Алексею II: «Если я увижу или узнаю, или услышу чтолибо такое, что клонится к вашему бесчестию и к вреду для вашего венца, то и вам дам знать, и сам, сколь мне возможно, буду тому противодействовать».

Казалось, после такой клятвы любая попытка лишить Алексея II императорского сана однозначно должна негативно восприняться в народе. Тем не менее «ищущий – да обрящет». Андроник долго изучал текст собственной клятвы и не нашел в ней никаких препятствий – по крайней мере на этой стадии реализации тайного плана.

Деятельная натура, Андроник не стал откладывать в долгий ящик исполнение своих намерений, а горячо взялся за дело. Его первой задачей стал возврат в Константинополь под эгидой восстановления законной власти императора Алексея II. И письма одно за другим полетели в адрес юного царя, Константинопольского патриарха, сановников и родственников претендента по линии Комнинов. Андроник нарочито негодовал по тому поводу, что протосеваст решил узурпировать Римское государство, скорбно пророчествовал, будто это действие приведет Империю к неминуемой гибели, но самое главное – таит угрозу самому царю Алексею II. А потому, констатировал Андроник, есть только оин выход – немедленно лишить протосеваста Алексея Комнина власти и сослать. Послания Андроника дышали такой свежестью, непосредственностью и благородством, что произвели сильнейшее впечатление на придворных вельмож и константинопольцев. Да и то сказать – Андроник Комнин всегда отличался изысканностью стиля, утонченностью слога и умением доказать свою мысль.

В скором времени некоторые, но еще далеко не все, знатнейшие аристократы посчитали, что Андроник Комнин – единственный человек из лиц, близких к царскому роду, кто в действительности болеет душой за отечество и императора. Получив ободряющие известия из столицы, Андроник не стал терять времени и объявил о своем походе на Константинополь[875].

Эта акция казалась просто аферой – у Андроника не было ни войска – так, небольшой отряд, ни денег. А противостояли ему мощный императорский флот и профессиональная армия. Но при всей внешней легкомысленности «спасательная» операция, к удивлению, получила реалистичные черты. Чему очень способствовал конкурент: не соотнеся свои запросы с реальным положением дел, протосеваст Алексей Комнин стал вести себя излишне вызывающе. Он полностью подчинил себе царицу Марию, и без него теперь не делалось ничего. А затем протосеваст закрепил свои полномочия официальным образом, что не составило большого труда. Както раз, поймав юного императора за детскими занятиями, протосеваст легко убедил мальчика в том, что многие вопросы пока еще затруднительны для разумения Алексея II и отнимают лишнее время у василевса. Следовательно, нужно передавать все бумаги ему, протосевасту, для предварительного просмотра. А уж онто сумеет отделить важные документы от второстепенных прошений.

Алексей II легкомысленно согласился, и отныне ни одна бумага не могла попасть в его руки без надписи, сделанной протосевастом темнозелеными чернилами: «Просмотрено». Поскольку весь документооборот начал проходить через руки Алексея, он стал единовластным распорядителем государственных дел и … имуществ. Византийцы никогда не чурались запускать руку в государственную казну, а теперь, когда никто не препятствовал, вся система налогообложения заработала на удовлетворение прихотей Алексея Комнина и царицы Марии[876].

Хуже всего то, что, продолжая и опасно приумножая линию Мануила I на сближение с Западом, протосеваст абсолютно пренебрегал интересами собственного государства, устроив для латинян настоящий рай на земле. Едва ли не каждый европеец без звания и статуса мог прийти к нему и получить высокую должность в государственном управлении. Брезгуя соотечественниками и не доверяя им, протосеваст лишь одним латинянам поручал важные дела, щедро оплачивая самые незначительные услуги. Естественно, европейцы стали относиться к византийцам как к людям «второго сорта», а те возненавидели латинян до крайней степени[877].

Когда действия протосеваста сформировали устойчивую антивизантийскую тенденцию, приход Андроника Комнина стал выглядеть для греков желанным избавлением от иностранного засилья и узурпатора протосеваста Алексея. Первой союзницей и помощницей Андроника стала его двоюродная сестра кесарисса Мария (1152—1182) – дочь императора Мануила I от первого брака, выданная замуж за маркиза Ренье Монферратского (1163—1182). Она искренне ненавидела свою мачеху (обычная картина) и негодовала по тому поводу, что трон ее отца может достаться изнеженному сибариту Алексею Комнину.

Не дожидаясь прихода Андроника в столицу, она успела организовать заговор против протосеваста, причем в число заговорщиков вошли представители самых известных семей Византии: Алексей Комнин, незаконнорожденный сын императора Мануила I, Андроник Лапард, оба сына Андроника Комнина Иоанн и Мануил, городской эпарх Иоанн Каматир и многие другие. Предполагалось, что 17 февраля 1181 г. во время выхода при торжественном богослужении в первую неделю Великого поста заговорщики нападут на протосеваста и убьют его. Однако в силу невыясненных обстоятельств заговор провалился, и все указанные выше лица были арестованы. Впрочем, никакого суда не было – подсудимым не дали сказать ни слова в свое оправдание и отправили в тюрьму[878].

Но порфирородная кесарисса Мария с мужем остались на свободе. Опередив стражников, они вбежали в Храм Святой Софии, полный народа, и попросили церковного убежища. Константинопольцы дружно заступились за дочь великого Мануила I, а Мария, ободренная теплым сочувствием рядовых византийцев, не удовлетворилась прощением, которое ей прислали от имени младшего царственного брата. Дочь своего отца, решительная и импульсивная, она потребовала суда над заговорщиками и вообще их полного освобождения (!).

Перед широкой аудиторией Мария, щедро раздавая деньги присутствовавшим в храме византийцам, горячо обвиняла протосеваста Алексея в присвоении высших полномочий и требовала: «Протосеваст должен быть выгнан из дворца, как терние, выросшее около благородного растения, исторгнут с корнем и истреблен, потому что это терние, разросшись, задушит, как пшеницу, самодержца».

Царица и протосеваст срочно бросились к Алексею II, чтобы от его имени пригрозить Марии – если она не выйдет тотчас из Святой Софии, ее выведут силой. Та, естественно, отказалась и в свою очередь окружила храм вооруженными наемникамиитальянцами и исаврами. В скором времени окрестности Святой Софии стали напоминать военный лагерь. В храм прибыл Константинопольский патриарх Феодосий Ворадит (1178—1183), пытаясь мягкими речами убедить порфирородную Марию не начинать мятежа, но та оставалась глуха к увещеваниям[879].

Как известно, константинопольцы всегда были невероятно скоры на волнения, а в данном случае их настроения подогрело то обстоятельство, что народной защиты просила порфирородная царевна, дочь их всеобщего любимца. Именно она выступила под знаменем защиты их прав и интересов наперекор иностранцам. Сами собой начались сходки и собрания, на которых раздавались гневные слова о незаслуженной судьбе кесариссы Марии и о подлом протосевасте, который благоденствует не по достоинству. Не обошли едкими словами и мать императора Алексея II, царицу Марию. В общем, обстановка накалилась донельзя.

И когда один священник вынес на площадь хоругвь с изображением Христа Спасителя, другой явился с крестом, а третий – со священным знаменем, народ валом повалил на площадь возле Святой Софии. Разъяренная толпа затопила собой Константинополь, разграбляя дворцы и дома людей, близких к царице Марии и протосевасту. «Это была священная война, – говорил очевидец тех событий Евстафий Солунский, – не потому, что церковные люди принимали в ней участие или что она началась в ограде и притворах церкви Святой Софии, но по мысли, которая воодушевляла константинопольскую чернь»[880].

Протосеваст срочно созвал совет, чтобы продумать меры по прекращению волнений. Но и без этого было совершенно очевидно – пока порфирородная Мария оставалась в Святой Софии, нечего и мечтать о прекращении апостасии. Поэтому протосеваст Алексей срочно мобилизовал западные и восточные полки, находившиеся неподалеку от столицы, и собрал их в большом царском дворце – теперь в Константинополе возникло два военных лагеря, и город фактически перешел на военное положение.

На рассвете, в субботу 2 мая 1181 г. правительственные войска под командованием армянина Савватия заняли храм Св. Иоанна Богослова, оборудовав его как плацдарм. Мятежники попытались его отбить, и около 3 часов пополудни в городе началось настоящее сражение. Постепенно перевес оказался на стороне царских частей – они умело окружили Святую Софию и не позволяли вооруженным горожан прийти на помощь своим окруженным соратникам.

Сторонников кесариссы Марии обстреливали сверху из луков, поражали мечами и копьями, вследствие чего те терпели серьезный урон. Но и полки протосеваста Алексея не решились пройти дальше, поскольку проход к храму стесняли узкие ворота. А муж порфирородной Марии, собравший около 150 наиболее мужественных и стойких воинов, стал на возвышении и произнес пламенную речь о том, что они не покинут храма, но будут биться с врагами до последнего дыхания. Затем он повел свой маленький отряд в контратаку и выбил правительственные полки из предместий Святой Софии[881].

И здесь свое веское слова сказал столичный патриарх Феодосий, всерьез опасавшийся, что солдаты, войдя в Святую Софию, осквернят храм и алтарь. Он облачился в парадные одежды и, взяв в руки Евангелие, сошел в притвор этой величественной церкви. Близился вечер этого скорбного дня, не давшего перевеса ни одной из сторон. Пользуясь передышкой, патриарх направил к царице Марии своего посланника, передав негодующие слова против убийц, осквернявших церковь, и требуя заключить мирное соглашение с порфирородной Марией. В свою очередь, к кесариссе явились такие уважаемые византийцами особы, как Андроник Контостефан, великий этериарх

Иоанн Дука и многие другие сановники, убеждавшие прекратить боевые действия и обещавшие ей полную амнистию. Наконец, соглашение было достигнуто, и порфирородная Мария вместе с мужем покинула Святую Софию, отправившись в царский дворец[882].

Но наступивший мир не был долог – как ни странно, теперь борьба развернулась вокруг фигуры Константинопольского патриарха Феодосия. Протосеваст Алексей не мог простить ему, что тот поддержал порфирородную Марию, а потому инициировал через не самых самостоятельных во мнении епископов вопрос о низвержении столичного архиерея. Ему активно и удачно противодействовала кесарисса, прекрасно понимавшая, что без патриарха ей грозит неминуемая гибель. В результате все попытки узурпатора выдвинуть какието официальные обвинения против патриарха ни к чему не привели. И в скором времени архипастырь в окружении громадной толпы народа в праздничном одеянии прошествовал в Святую Софию[883]. Казалось, наступило время спокойствия, но на самом деле все основные события были еще впереди.

Тем временем Андроник Комнин двигался из Пафлагонии, прекрасно зная от своей дочери Марии обо всем, что творится в столице. Его войско постепенно увеличивалось – Андроник умел располагать к себе людей – и уже достигло пределов Понтийской Ираклии. Ситуация в столице стала настолько неуправляемой, а авторитет Андроника достиг той верхней планки, что, появись он в Константинополе уже в эти дни, его бы ждал неминуемый успех[884].

Но вне стен столицы Андроник иногда сталкивался с неожиданностями. Хотя он провозгласил, будто идет защищать законного Римского царя, далеко не все поверили ему. Например, Никея закрыла свои ворота при приближении «освободительной» армии, а Иоанн Дука, близкий родственник протосеваста, на которого была возложена охрана города, решительно отклонил предложения Андроника присоединиться к нему. Аналогичную позицию занял и великий доместик Иоанн Комнин, управляющий Фракией. А в Тарсии против Андроника открыто выступил Андроник Ангел, хотя и потерпел поражение. В этом не было ничего странного: старые воины, знавшие в деталях все перипетии жизненного пути Андроника Комнина, не обольщались на его счет. Они понимали, что за величественной красотой и благородными сединами, льстивыми речами и рыцарскими манерами скрывается совсем иная натура.

Можно с уверенностью сказать, что авантюра Андроника имела очень мало шансов на успех, если бы не полная неспособность протосеваста Алексея владеть ситуацией. Логика событий подсказывала ему попытаться максимально поднять свой престиж и привлечь на сторону правительственной власти наиболее авторитетных полководцев. А вместо этого протосеваст все ночи проводил в пирушках, отдыхая днем, и помимо всего прочего совершил несколько откровенных глупостей, подведших итог его краткому узурпаторству.

Когда Андроник Ангел, потерпевший поражение от Андроника Комнина, вернулся в Константинополь, протосеваст потребовал от него вернуть деньги, выделенные для найма войска, угрожая судом и расправой. Ангел недолго сомневался и вместе с шестью своими сыновьями на следующее утро уже был в лагере Андроника Комнина. Рассказывают, тот, приветствуя Ангела, процитировал слова из Священного Писания: «Се аз посылаю Ангела Моего пред лицом Твоим, иже уготовит путь Твой пред Тобой» (Мф. 11:10). Ободрившись появлением такого высокородного союзника, Андроник Комнин оставил непокорные Никею и Никомидию и прямо направился к Константинополю[885].

Наконец, войско Андроника стало на ночлег неподалеку от Халкидона, и он с удовлетворением наблюдал, как из столицы на его сторону один за другим переходили отряды правительственной армии. Дела протосеваста стали совсем плохи – даже бывшие сторонники посчитали, что, оставшись в столице, они уже выполнили свой долг перед ним и решительно не желали становиться участниками активных действий. Возможно, у него еще оставались некоторые шансы, но Алексей сотворил очередную ошибку. Желая затруднить переправу армии Андроника Комнина через Босфор, он вывел в море большой флот, командование которым решил перепоручить верным латинянам. Однако Андроник Контостефан, командующий морскими силами, откровенно воспротивился такому обороту дела. В конце концов Контостефану удалось отстоять свои права, но доверия между ним и протосевастом уже не было.

Тот и сам почувствовал перемену, а потому срочно отправил к Андронику Комнину епископа Георгия Ксифилина с предложением высших почестей и даров в обмен на прекращение апостасии. Увы, Алексей не знал, что его посол втайне сочувствует Андронику и подробно рассказал тому о шаткости законной власти. Конечно, как великий актер и человек, умевший повелевать людьми, Андроник перед своим войском разразился горячей речью, в которой заочно повелевал протосевасту дать отчет в своих беззакониях, требовал от царицы Марии принять монашеский постриг, а малолетнему царю советовал впредь править по римским законам. И почти сразу же получил известия о том, что Андроник Контостефан открыто перешел на его сторону со всем императорским флотом. Теперь всем стало ясно, что счастливая звезда протосеваста закатилась[886].

Столица также склонилась перед Андроником. Из тюрьмы освободили его сыновей Иоанна и Мануила, а затем и всех остальных заговорщиков. Самого протосеваста в одну из ночей взяли под стражу наемникигерманцы, в полночь отведшие его в темницу, располагавшуюся у патриарших покоев. Откровенно говоря, его нахождение в тюрьме сопровождалось многими издевательствами со стороны наемной стражи, и патриарху пришлось даже вступиться за Алексея. Через несколько дней все было кончено – протосеваста вывели из тюрьмы, на рыбачьей лодке перевезли на другой берег Босфора в лагерь Андроника Комнина, и там ему выкололи глаза. А царица с сыном по приказу Андроника Комнина срочно переехала из Большого царского дворца в Мангаврский дворец.

Теперь «спаситель» Алексея II, бывшего до сих пор лишь пассивным наблюдателем событий, мог с чистой совестью войти в Константинополь. Но ему этого уже было мало: чтобы дискредитировать самого малолетнего царя и его царственную мать, нужен был контролируемый всплеск агрессии, на волне которой Андроник смог бы войти во власть. Способ нашелся очень быстро – тонко чувствуя настроения масс, Андроник объявил войну латинянам. Переправив через пролив лучшие части своей пестрой армии, Андроник предложил столичным жителям совместно напасть на иноземцев и предать их смерти. Перед этим его агенты усиленно распространяли по столице слух, будто протосеваст договорился с латинянами отдать им Константинополь на разграбление[887].

2 мая 1182 г. начался знаменитый латинский погром, внесший свою лепту в ненависть Запада к Византии. Участь западных христиан, оказавшихся в столице, была незавидной: убегая от разъяренной толпы, они оставляли дома и искали только спасения, которого не находили. Их убивали на месте, топили в море, вешали, а имущество латинян немедленно разграблялось или конфисковалось. Погиб даже папский легат Иоанн, находившийся в те дни в столице. Над ним мерзко надругались, а затем обезглавили. Оставшихся в живых латинян византийцы продали туркам в рабство – говорят, набралось до 4 тысяч венецианцев, генуэзцев и сицилийских норманнов. Немногие, найдя спасение на кораблях, направились на Принцевы острова, где сожгли несколько монастырей, а затем направились на Запад, грабя по пути византийские города и селения[888]. «Патриоты» торжествовали, даже не догадываясь, чем обернется для Византии это происшествие через 20 лет.

Глава 2. Царственные жертвы

После того как город был очищен от латинян, а поток лиц, спешивших засвидетельствовать свое почтение и покорность Андронику Комнину, резко увеличился, сам Константинопольский патриарх Феодосий вместе с клиром пересек Босфор и прибыл в лагерь победителя. Андроник встретил его театральноглубоким поклоном, лобызал подошвы сапог и называл «спасителем царя», «ревнителем добра», «поборником истины», «вторым Иоанном Златоустом». Однако отношения между ними не задались с самого начала – патриарх без труда прочел в глазах Андроника тайные помыслы, а тот понял, что архиерей разглядел адский огонь честолюбия, который попрежнему сжигал сердце «освободителя». Но ни один из них не подал вида, и разговор продолжился как ни в чем не бывало.

Андроник с напускной грустью сообщил патриарху, будто остался единственным попечителем царя Алексея II (кто его назначал?) и у него нет даже помощника. Хотя, как помнится, сам Мануил I перед смертью просил патриарха Феодосия позаботиться о сыне и вверил архипастырю управление Римским государством. На это не без тайной иронии патриарх ответил, что с тех пор, как Андроник Комнин подошел к Константинополю, он «отложил попечение».

Это был явный намек на то, что будущая участь юного царя для него небезызвестна. Андроник вскинулся – он тоже понял, что имел в виду патриарх, но тот, не желая открыто конфликтовать с победителем, смягчил слова и заявил, будто церковные правила и преклонные годы не позволяют ему заниматься политическими делами, да и Андроник может без посторонней помощи воспитать мальчикацаря[889].

Теперь настало время собирать плоды. Андроник переплыл через пролив, направился в Мангаврский дворец и, упав перед юным царем на колени, обнял его ноги и зарыдал. Но царицумать удостоил лишь холодным кивком головы. После этого Андроник разбил свою палатку рядом с дворцом и ежедневно принимал торжественные делегации горожан. Здесь случился один эпизод, возможно, окончательно повлиявший на умонастроения Андроника Комнина. Возле его палатки бродил нищий побирушка, которого почемуто приняли за лазутчика. Несчастного схватили и тут же сожгли на костре, поскольку, как считал народ, тот покушался на божественную особу Андроника. Поняв, что в глазах обывателей он уже перерос статус «освободителя царя» и значит больше, дядя Алексея II принялся за реализацию второй части своего хитроумного плана, должного обеспечить ему императорский венец.

Неожиданно для всех он отправился в храм Пантократора на могилу императора Мануила I. Подойдя к гробнице, Андроник упал на колени, воздел руки к небу и заплакал, чем немало удивил современников, знавших, что между ним и Мануилом I не было, мягко говоря, особой любви. Шло время, а Андроник стоял и как бы молился. Но некоторые люди, располагавшиеся поблизости, слышали нечто вроде злорадного шепота, в котором с трудом разбирались отдельные слова. Потом свидетели утверждали, будто в тот момент Андроник смеялся над покойным царственным братом, говоря: «Теперь ты в моей власти, мой гонитель! Я буду мстить твоему роду и заплачу жестоким возмездием за все зло, что перенес от тебя»[890].

После этого Андроник Комнин, как полновластный регент царственного племянника, стал настоящим хозяином положения, распоряжаясь государственными делами по своему усмотрению. Царю Алексею II он предоставил только отдых, настоятельно рекомендуя заняться псовой охотой, выездкой лошадей и забавами с товарищами. Не медля, Андроник сменил весь штат придворных сановников, поставив на их место выходцев из Пафлагонии, своих родственников и других близких людей. Было освобождено от постов множество сановников, а некоторые даже брошены в тюрьму по ложным обвинениям. Опасаясь оппозиции, регент начал умело сталкивать различные политические партии между собой, сея недоверие и… страх. Для большего эффекта Андроник начал широко использовать секретных агентов и тайные доносы, полагая их в основу освобождения лица от должности или ареста.

Взаимное недоверие стало рождаться даже между близкими родственниками, и «брат не смотрел на брата, а отец на сына» – все опасались наветов. Когда Иоанн Кантакузен послал привет брату своей жены Константину Ангелу, содержащемуся в темнице, его тут же арестовали и ослепили, как потенциального мятежника. Все смешалось в Византийской империи: человек мог утром слушать приветственное слово Андроника Комнина, а вечером уже находиться в тюрьме. Не обошла стороной злая судьба и тех, кому Андроник был обязан своим успехом – кесариссу Марию и ее мужа. Вначале внезапно скончалась она, а затем и супруг – все говорили, что их отравили по приказу Андроника Комнина[891].

Надо сказать, достигая вершины политической пирамиды, Андроник действовал очень аккуратно, чтобы нигде не продемонстрировать личной заинтересованности в устранении врагов (реальных и потенциальных), а также постепенно косвенно приучая всех к мысли о наличии у него царственных прав. В первую очередь Андроник вознамерился устранить от императора его мать. Он умело запустил слухи, будто царица плетет интриги против него и действует противно благу государства. Дошло до того, что регент за деньги возбудил толпу, требовавшую следствия над царицей Марией, и направил мятежников к патриаршим покоям. Опасаясь угроз, патриарх дал согласие на следствие и удаление императрицы из дворца. Помимо этого, как соучастники царицы, были устранены и наиболее уважаемые вельможи[892].

Вторым препятствием, от которого необходимо было как можно быстрее избавиться, стал Константинопольский патриарх Феодосий, неблагосклонно взиравший на политику Андроника. Повод разобраться с ним вскоре нашелся. Андроник решил выдать свою дочь Ирину замуж за незаконнорожденного сына императора Мануила I Алексея, о котором шла речь выше. Поскольку жених и невеста приходились друг другу близкими родственниками (их матери являлись двоюродными сестрами), Андроник направил запрос в Синод.

Многие епископы откровенно испугались отказа могущественному регенту, другие, подкупленные им, высказывались за. Противостоял беззаконию лишь Константинопольский патриарх Феодосий, ни за что не соглашавшийся одобрить этот неканоничный брак. Видя, однако, что находится в явном меньшинстве, архиерей добровольно сложил с себя сан и отправился на остров Теревинф на покой. Это был настоящий подарок судьбы для Андроника, и он немедленно приказал возвести на патриарший престол Василия Каматира (1183—1187), жарко пообещавшего регенту, что будет выполнять любое его желание[893]. А больше ничего и не требовалось.

Между тем помимо интриг Андронику следовало бы заняться делами государства. Дело в том, что, узнав о смерти императора Мануила I, Иконийский султан покорил города Созополь и Котиэй, осадил Аттал и захватил множество областей в Сирии и Малой Азии. Но Андронику было не до этого. Единственного полководца, могущего противостоять туркам, – Иоанна Комнина Ватаца, он обвинил в попытке узурпировать царскую власть, а тот, отправившись в Филадельфию, обвинял в аналогичных умыслах Андроника.

Пренебрегая турецкой угрозой, регент направил против Ватаца полководца Андроника Лапарда с войском. Но Лапард, все достоинства которого ограничивались умением льстить, не устоял против профессиональных воинов, и кто знает, как сложилась бы далее история Византии, если бы Иоанн Комнин Ватац не умер от болезни. Его сыновья бежали к туркам, но позднее случайно попали в плен к византийцам и по приказу Андроника Комнина были ослеплены.

Однако и этот эпизод Андроник использовал к своей выгоде. Он отправился к Алексею II и долго убеждал императора в том, что отсутствие у него должного статуса постоянно вызывает зависть посторонних лиц. Регент просил признать себя соимператором и, получив согласие царственного дитя, изолированного от матери, отправился вместе с ним в Святую Софию, неся мальчика на своих плечах[894].

Это переполнило чашу терпения настоящих патриотов Римского государства. Состоялся заговор, в который вошли сын Константина Ангела Андроник, Андроник Контостефан и 16 его сыновей, дромологофет Василий Каматир (тезка нового патриарха) и многие другие знатные аристократы. Хотя заговорщики поклялись друг другу довести задуманное дело до конца, ктото донес, и Андроник успел арестовать почти всех. Заговорщиков даже не предали суду, а просто ослепили, вслед за чем кара обрушилась и на головы других сановников, которых Андроник также решил устранить со своего пути.

Теперь оставалось окончательно разделаться с царицей. Хотя она уже и была неопасна, но Андроник обвинил ее в тайных сношениях с Венгерским королем и руками послушного суда приговорил к смертной казни. Царь Алексей II, оставшийся совершенно одиноким и беззащитным, дал согласие на казнь собственной матери – так что, как говорили, приговор был подписан «брызгами материнской крови». Зная Андроника Комнина, трудно представить себе, что и на этот раз все обошлось без обмана и силы – наверняка мальчик был или смертельно запуган, или ему пообещали, что смертный приговор не приведут в исполнение.

Но одно дело – вынести приговор, другое – казнить царицу. Когда сын Андроника Мануил и брат его жены севаст Георгий узнали, что по приказу регента им надлежит умертвить царицу Марию, они наотрез отказались, хотя и знали, что последует за отказом. Но это не остановило цареубийцу, по приказу которого этериарх Константин Трипсих и евнух Птеригионит задушили несчастную женщину, закопав ее тело в морском песке на берегу[895].

В сентябре 1183 г. Андроник решил открыто венчать себя императорским венцом. Он умело воспользовался тем, что в Никее против него подняли восстание Исаак Ангел и Феодор Кантакузен, и заявил, что до тех пор, пока царская власть слаба – он имел в виду малолетство Алексея II, – мятежи не прекратятся. Нужен настоящий василевс, и он готов принять на свои плечи эту тяжелую ношу. Поскольку публика в совете была подготовлена заранее, все в один голос закричали, что только и мечтали об этом, но не решались предложить Андронику царский сан, зная его скромность. Пригласили императора Алексея II, который, увидев себя одиноким в окружении орущей толпы сановников, в страхе вынужден был согласиться с «народным мнением».

На следующий день в Храме Святой Софии произошло венчание регента Римским царем Андроником I Комнином, а попутно изменился и порядок величания: теперь на первом месте в официальных документах значился Андроник I, а затем уже Алексей II. Чтобы несколько смягчить впечатление от этого спектакля, новый василевс, причастившись Святых Даров, клятвенно заверил Алексея II, будто принял царскую власть исключительно для того, чтобы помочь ему.

Но это был уже последний акт трагедии, разыгранной безжалостным убийцей. Буквально через несколько дней Андроник I созвал совет, на котором высказал ту мысль, будто «вредно многоначалие, а нужен один царь и один повелитель». Решением этого сомнительного органа император Алексей II Комнин был лишен царской власти (!). Но и этого Андронику I казалось мало – по его тайному приказу некоторые члены совета предложили умертвить Алексея II. Официальные мотивы этого мерзостного поступка не дошли до нас. Возможно, юного императора обвинили в тех же преступлениях, которые ранее инкриминировались его покойной матери.

Беспрецедентность и мерзость этого поступка были настолько очевидны для всех присутствующих, что ктото из наиболее совестливых членов собрания даже заявил: «Свяжем праведника; он не нужен нам, и даже смотреть на него тяжело». Мальчика отвели в охраняемую комнату, а ночью Стефан Агиохристофорит, Константин Трипсих и Феодор Дадиврин (история сохранила имена этих мерзавцев), начальник ликторов, задушили Алексея II тетивой от лука.

Когда труп царямальчика принесли к Андронику I, тот пнул его ногой, грязно выругался, проколол иголкой ухо покойного, продел нитку и прилепил к ней воск, на который приложил свою печать. Затем по приказу узурпатора голову мальчика отрубили, а тело царственного агнца, положенное в свинцовый ящик, бросили в море[896]. Так пресеклась ветвь великого императора Мануила I Комнина, а для Византийской державы наступили страшные дни.

IX. Император Андроник I Комнин (1183—1185)

Глава 1. Авантюрист и предатель

Откровенно говоря, описание царствования далеко не самого блестящего по личным качествам и результатам правления Византийского императора доставляет немного удовольствия. Но закон избранного жанра обязывает нас остановиться и на этой малопривлекательной фигуре. Итак, кто же он, избранник судьбы, столь настойчиво и бесцеремонно предлагавший себя фортуне в качестве нового Римского царя?

Андроник I Комнин, средний сын протосеваста Исаака Комнина, родился в 1124 г. и провел все детство и юность при дворе своего дяди императора Иоанна II, воспитываясь с будущим василевсом Мануилом I. Интересно, что матерью Андроника была Русская княжна Ирина, дочь Перемышльского и Звенигородского князя Володаря Ростиславича (1085—1124) из рода Рюриковичей – деталь, много значившая впоследствии.

Во дворце Вуколеон царила атмосфера набожности и даже аскетизма, введенная еще бабушкой царевичей Анной Далассиной. Дети прекрасно знали Священное Писание и Святоотеческую литературу. Например, Андроник особенно любил послания апостола Павла и многие из них знал наизусть. Помимо этого, мальчики активно обучались военному искусству и государственному управлению. Мануил и Андроник, сверстники и товарищи, вскоре стали неразлучными друзьями, коротая время не только в литературных упражнениях, но и на охоте, кулачных состязаниях, турнирах и пеших переходах.

Однако со временем их дружба переросла в молчаливое соперничество. Оба красивые, мужественные, отважные, они были прирожденные лидеры, привыкшие повелевать, но глубоко различные по характеру и складу ума. Мануил I с детства являл пример рассудительности и здравого мышления, что не мешало ему, конечно, демонстрировать временами какуюто отчаянную храбрость. По физическим качествам Андроник не уступал царевичу: он был невероятно высок – около 2х метров, обладал железным здоровьем и никогда не болел. Подобно героям поэм Гомера, сотоварищ Мануила I питался одним жареным мясом, которое запивал вином[897].

Однако, в отличие от выдержанного брата, умевшего не только повелевать, но и послушбться, Андроник, пропитанный гордыней, быстро впадал в гнев, был хитер и скрытен. Эти недостатки он компенсировал величественной осанкой, геркулесовой силой, остроумием, внешним дружелюбием и превосходной памятью. Кроме того, его отличали великолепные данные актера, врожденное умение привлекать к себе людей, коммуникабельность, мужество и хитрость. Вследствие личной храбрости он стал настоящим кумиром солдат[898].

Однако при всех многосторонних увлечениях только две страсти понастоящему занимали Андроника – женщины, на которых он был просто ненасытен, и царская власть. Титул Римского царя не давал ему покоя уже с юношеских лет, и он был готов продать душу для достижения своей цели. Что, собственно, и произошло, как мы уже видели[899].

Когда царство досталось Мануилу I, отношения между братьями начали понемногу меняться. От императора не укрылось горячее стремление Андроника к превосходству над другими людьми, и уже в первом походе 1143 г. василевс не решился оставить двоюродного брата в столице. Внешнее объяснение этому поступку заключалось в желании использовать Андроника для штабной работы. На самом деле Мануил I просто опасался, что в его отсутствие брат может организовать заговор.

В походе отношения между ними еще более охладели – както раз Мануил I, пожелавший лично возглавить атаку на турок, забрал у Андроника лошадь, поскольку его собственный конь захромал. Тот подчинился, но в глубине души посчитал себя оскорбленным и положил на сердце память об этом случае. Впрочем, вскоре Андроник отправился на охоту и по легкомыслию попал в руки турок Иконийского султаната. Брату удалось выкупить его из плена только в конце 1143 г.[900]

Но Мануил I попрежнему многое прощал Андронику. А в 1151 г. даже доверил ему важную военнодипломатическую миссию на Востоке – усмирить мятежного Армянского князя Тороса и решить вопрос о браке Констанции, вдовы Антиохийского князя Раймунда. С 12тысячным войском Андроник прибыл в Киликию и осадил Мопсуестию, однако в 1152 г. вследствие беспечности потерпел поражение во время одной неожиданной вылазки осажденного гарнизона – сам полководец в это время находился на пирушке. На поле боя погиб севаст Феодор Контостефан, а многие византийцы погибли или попали в плен; однако командующий спасся бегством. В страхе Андроник вернулся в столицу, но император при всех простил его и даже наградил ценными дарами, продолжая отдавать ему предпочтение перед остальными родственниками. Наедине же царь выбранил Андроника в жестком стиле, укорял в нерадении, изнеженности и т.п. Все же Мануил I и Андроник являлись братьями и товарищами по детским играм[901].

Следующей кампанией, в которой царь дал брату возможность реабилитироваться, стала уже упоминавшаяся выше Византийсковенгерская война, на которой Андроник получил титул главнокомандующего войсками, располагавшимися вблизи балканской границы. Но тамто и проявилось в первый раз тайное желание Андроника завладеть царской властью. Он начал тайные переговоры с врагами Византии, предложив Венгерскому королю Гезе II города Ниш и Браничев в обмен за помощь, которую тот должен был ему оказать в борьбе за царство. Договорились, что во время совещания на военном совете Андроник должен убить василевса, а венгры по условленному сигналу перейдут границу и нападут на византийские земли. Помимо этого, Андроник направил своих тайных гонцов к Германскому королю Фридриху I Барбароссе, также с просьбой о помощи против василевса[902].

Желая подстраховаться, а хитрости Андронику было не занимать, он отправился к императору и попытался «залегендировать» какимто образом свои связи с венграми и германцами. Но василевс уже знал об измене из нескольких источников, хотя опять не предпринял никаких карательных мер по отношению к изменнику. Вместо этого император взял его с собой в поход в Пелагонию, который состоялся в 1153 г.

Чем милостивее казался Мануил I, тем сильнее разгоралась ненависть Андроника – желание погубить царя наполнило его существо и заняло все помыслы. В походе, во время одной ночной стоянки, Андроник решил убить императора, проникнув вместе со своими исаврийскими воинами в царский шатер. По счастью, двоюродный брат василевса Иоанн узнал его и поднял тревогу; покушение не удалось. Совершенно невероятно, но и этот эпизод прошел для Андроника безнаказанно: Мануил I не стал проводить расследования. Тогда в следующую ночь он повторил попытку убить василевса, и так же неудачно. На время Андроник затих.

Долготерпение царя объяснялось, повидимому, просто: уже давно Андроник состоял в кровосмесительной связи с троюродной племянницей Евдокией, дочерью своего двоюродного брата. С ней он открыто появлялся во дворце, а когда ему делали замечание, отшучивался: «Подданному приличествует подражать своему господину», намекая на то, что сам император в это же время поддерживал любовную связь с племянницей Феодорой, сестрой Евдокии. От этих слов брат Евдокии Иоанн Комнин и его зять Иоанн Кантакузен буквально хватались за мечи. Как говорят, братья Евдокии не раз пытались посвоему рассчитаться с ним.

Однажды он остался на ночь в палатке Евдокии, когда его возлюбленная увидала, как ночью молодые люди окружают ее становище – безусловно, чтобы убить Андроника. Евдокия предложила своему любовнику переодеться в платье ее служанки и, используя этот трюк, выйти невредимым из опасной ситуации. Но нужно было знать Андроника – предпочитая умереть, чем выглядеть смешным, он категорично отказался, а под утро, рассекши мечом полотно палатки, одним прыжком выпрыгнул вовне и на глазах оцепеневших убийц удалился[903]. Естественно, братья Евдокии не упускали ни единого случая, чтобы очернить Андроника в глазах самодержца, и Мануил I сносил все сообщения об измене на этот счет, а потому не спешил арестовывать брата.

О попытках Андроника убить императора вскоре узнала и царица Ирина, направившая для охраны царственного супруга 30 надежных телохранителей, но сам Мануил I попрежнему хранил молчание. Все расставил на места случайный эпизод. Однажды император отправился гулять и увидел брата, чистящего свою лошадь. Он спросил его: «Что означает такое ухаживание? Неужели у тебя нет слуг, которые могли бы почистить животное?» На что Андроник, не моргнув глазом, ответил: «Я ухаживаю за ним для того, чтобы, отрубив голову у ненавистнейшего мне из всех людей, уйти на нем»[904]. А вскоре поступили сообщения о том, что Венгерский король Геза II действительно начал наступление на Браничев. Все стало на свои места: в 1154 г. Андроника осудили за измену и посадили в столичную тюрьму[905].

Надо сказать, что в темнице Андроник продемонстрировал редкое хладнокровие и сообразительность. Тщательно исследовав свою камеру, он неожиданно нашел небольшой проем. С годами расширив его руками, узник спрятался в дыре и заложил проем изнутри кирпичами. Когда тюремщик пришел в камеру, заключенного в ней не оказалось. Весь Константинополь был поднят по тревоге, перекрыли гавань и все дороги, но Андроника так и не нашли. А он тем временем спокойно сидел в проеме, и когда в его же камеру посадили жену за соучастие в заговоре (парадоксальное совпадение!), даже имел с ней несколько любовных свиданий – фантастическая история. Как говорят, сын Андроника Иоанн был зачат именно в тюрьме во время этих встреч. Затем, осенью 1158 г., пользуясь ослаблением контроля со стороны стражи, Андроник бежал, но был опознан в одной из деревень, куда пришел, влекомый чувством голода. Его вновь препроводили в столицу и опять посадили в темницу[906].

Император тем временем находился у границ Малой Армении, и сообщение о розыске Андроника вызвало в нем тревогу. Еще не зная о том, что беглец пойман, он направил в столицу Иоанна Каматира с тем, чтобы тот на месте во всем разобрался. Но в 1164 г. Андроник сумел во второй раз выбраться из тюрьмы, причем довольно ловким способом. В темнице у него в услужении находился один юношатюремщик, этнический русский, с которым заключенный быстро сговорился. Повидимому, рассказав слуге о своей русской матери, Андроник сумел завоевать его сердце. А знание русского языка позволило засекретить их разговоры от других стражников. Слуга сделал копию с ключа тюремной камеры, и Андроник, договорившись заранее со своим сыном Андроником (опять же, через слугу), спрятался в одной из башен заброшенного Вуколеонского дворца.

Два дня его безрезультатно искали, и, наконец, в следующую ночь беглец по веревке спустился с башни и на лодке поспешил в открытое море. Тут его заметила стража, но Андроник, никогда не терявший присутствия духа, отговорился тем, что он – домашний раб, сбежавший от господина. Стражи оттаяли и, поощряемые золотым браслетом, который им подарил беглец, отпустили его. Андронику удалось добраться до Анхиала, а оттуда, запасшись продовольствием, он бежал в Галицкую Русь, откуда родом была его мать. Впрочем, дальнейшее путешествие также не обошлось без приключений. По дороге его задержала валашская стража, но и из их рук Андроник сумел вырваться, притворившись больным. Затем лесными тропами в конце 1164 г. он прибыл к Галицкому князю[907].

На Галицком престоле в то время сидел Ярослав Осмомысл (1153—1187), формально являвшийся вассалом Византийского императора, но нисколько не озаботившийся тем, что скрывает у себя государственного преступника. Андроник приходился ему двоюродным братом по матери, а потому он организовал родственнику радушный прием и даже помог собрать войско из половцев, с которым беглец рассчитывал напасть на Византию. Однако секретная служба Византийской империи работала превосходно, и о замыслах Андроника вскоре стало известно в Константинополе. Император Мануил I в то время воевал с Венгрией, кроме того, ему очень не хотелось осложнять отношения с русскими княжествами. Поразмыслив, василевс отправил в Галич посольство, привезшее Андронику весть о том, что император простил его и приглашает к себе. Тот не стал противиться и вернулся в Константинополь. При встрече император обнял его, и Андроник в свою очередь клятвенно обещал никогда более не затевать ничего против василевса. В апреле 1165 г. он уже воевал в Венгрии у крепости Зевгмин[908].

Однако на самом деле полурусский византиец не забывал о своей давней мечте, и когда по окончании войны с Венгрией василевс решил женить свою дочь Марию на Венгерском принце БеллеАлексее, который должен был стать через какоето время Византийским императором, Андроник открыто возмутился. Вопервых, сказал он, у царя от второго брака может появиться наследник. Зачем же сейчас приносить присягу венгру? Вовторых, «император, видимо, лишился разума, если не считает никого из римлян достойным руки своей дочери, а избрал ей в супруги иноземца к стыду всех тех, кем правит». Это стало открытым и дерзким вызовом царю, и Мануил I поспешил отправить буйного брата на Восток, предоставив тому должность дуки Киликии[909].

Чтобы обеспечить брата средствами для найма армии, василевс передал Андронику доходы от острова Кипр. Но тот не самым удачным образом использовал доверие царя: решив дать сражение Армянскому князю Торосу, он настолько медленно разворачивал боевые порядки, что армяне успели первыми нанести удар и разгромили византийцев. Не спеша возвращаться в Константинополь, в конце 1166 г. Андроник I отправился в Антиохию, где обольстил княжну Филиппу, сестру Византийской императрицы Марии, – вновь наш «герой» умудрился стать участником кровосмесительных отношений.

Известие об этом «подвиге» двоюродного брата привело василевса в негодование. Он тут же направил в Антиохию севаста Константина Каламана, поручив тому принять на себя правление этим княжеством и решить вопрос о женитьбе на Филиппе. Но та даже не удостоила Каламана беседы, заметив, что ей не нужен «второсортный» сановник, когда перед ней член царской рода, геройлюбовник Андроник. Сконфуженный Константин Каламан оставил Антиохию и отправился в Тарс, где искал утешения в войне с Арменией[910].

Однако и Андроник опасался угроз василевса, а потому спешно перебрался с громадной суммой денег, собранных с острова Кипр и в Киликии, в Палестину, а оттуда в город Аку, где был принят вдовой Иерусалимского короля Балдуина III, бывшей византийской принцессой Феодорой. И вновь сердце красавицы не выдержало галантных атак 42летнего мужчины, завоевавшего ее любовь. Одна незадача – и на этот раз связь оказалась родственной, поскольку Феодора приходилось дочерью севастократору Исааку, т.е. племянницей Мануила I и Андроника I. Тем не менее из всех любовных приключений нашего авантюриста это оказалось самым крепким и долговечным.

На этот раз император взорвался – Андроник путал ему все политические планы и открыто игнорировал царские поручения. В Келесирию был отправлен приказ царя арестовать мятежника и немедленно ослепить его, как преступника. Но и на этот раз удача улыбнулась покорителю женских сердец: приказ попал в руки его возлюбленной, и вместе с Феодорой Калузиной Андроник в конце 1168 г. бежал из Палестины.

Несколько лет они скитались из одной страны в другую, повсеместно встречая радушный прием и получая богатые подарки. В 1170 г. Андроник I и Феодора остановились в Грузии, где у них родился сын Алексей. Там Андроник даже участвовал в войне против дербентских хазар на стороне Грузинского князя. Поскольку второй женой Андроника являлась грузинская княжна, родственники приняли беглеца очень хорошо. Но неугомонный искатель счастья не стал задерживаться в Грузии, и в период с 1173 по 1177 г. путешествовал по Карии и Армении. Наконец, чета беглецов осела в Халдее у эмира Салтуха, владевшего областями, расположенными рядом с Колонеей и Халдеей. Андроник I, которому уже перевалило за 50 лет, снискал себе славу войной против собственного отечества, нападая с турками на приграничные византийские крепости. За это он был анафематствован Церковью[911].

Родственникпредатель уже настолько надоел к тому времени императору Мануилу I, что он приказал своим агентам похитить жену и детей Андроника, вынуждая того оставить свои убежища. Дука Трапезунда Никифор Палеолог блестяще выполнил это поручение, и тогда Андроник действительно отправил в Константинополь делегацию просить прощения у императора, а затем в конце 1179 г. прибыл и сам. Его выход на сцену был, как всегда, впечатляющ – Андроник явился в царский дворец, укутанный в длинный плащ, под которым скрывались свисающие до пят цепи. Когда он оказался перед василевсом, плащ распахнулся, открывая вериги, а сам Андроник со слезами на глазах пал ниц, вымаливая милость царя. Мануил I был растроган до слез и обнял брата. Андронику приказом василевса была передана в управление область Понта в Пафлагонии[912]. Там он встретил известие о смерти своего ненавистного царственного брата, и старые желания пробудились в Андронике с новой силой. Последующий ход событий, обеспечивших его императорским титулом, нам уже известен.

Глава 2. Тиран и убийца

Нужно было очень сильно желать царской власти и быть таким авантюристом, как Андроник I, чтобы не побояться взять императорский венец тем способом, который он избрал. При всей шаткости царской власти во времена слабых правителей, при многочисленных заговорах против законных царей, так цинично и бесцеремонно отрешить от власти законного наследника и затем убить его – это было слишком для византийцев. Не прошло и месяца с описанных выше событий, как Андроник Лапард оставил государственную службу и направился на Восток, подготавливая оппозицию Андронику I. Феодор Кантакузен поднял мятеж против нового василевса в городах Пруса и Лаподион, а Исаак Комнин объявил себя василевсом Кипра. И первые шаги нового императора были направлены не на противодействие врагам, заметно активизировавшимся в последние три года, а на войну с собственным народом.

Андроник Лапард был схвачен соглядатаем царя Кефом в Аттрамитии и ослеплен. Весной 1184 г. Андроник I передислоцировал армию Врана изпод Браничева, где она уже 2 года воевала с армией Венгерского короля Беллы III (1172—1196), в Лаподион, ближе к Никее. Началась осада этого города, защищаемого Алексеем Ангелом. Желая вселить в сердца никейцев страх, Андроник I приказал привязать к тарану, которым проламывали городскую стену, мать Алексея Ангела Ефросинью (!). Но достиг обратного результата – ночью никейцы сделали вылазку и освободили несчастную женщину.

Взять город Андронику I помог счастливый случай – во время одной из вылазок командующий восставшими Феодор Кантакузен упал с лошади и был буквально изрезан на куски солдатами императорской армии. Дух защитников города упал и, посовещавшись со своим епископом, они сдали Никею в надежде на милость царя. Ее, однако, не последовало – Андроник I оставил в живых только Исаака Ангела, а всех сановников и знатных людей Никеи казнил. Турок, сражавшихся на стороне никейцев, посадили на кол, рядовых никейцев сбросили с крепостной стены[913].

Летом 1184 г. Андронику I сдался город Пруса, жителям которого он обещал сохранение жизни, но, как обычно, слова не сдержал. Феодор Ангел был ослеплен и выброшен на дорогу на произвол судьбы, Мануил Лахан, Лев Синезий и 40 городских сановников – повешены на деревьях, другие приговорены к ампутации конечностей или ослеплены. Жителей Лаподиона ждала та же участь. К середине 1184 г. все очаги восстания были разгромлены[914].

Андронику I хватало ума и политического опыта понять, что в глазах византийцев его власти не хватает легитимности. Поэтому следующим шагом он потребовал от послушного его воле патриарха и Синода освободить себя и других от клятвы верности, данной еще Мануилу I и Алексею II, пообещав взамен предоставить новые привилегии епископам. Когда его просьба была удовлетворена, Андроник I тут же отозвал свое слово о привилегиях, банально всех обманув.

Но и теперь, как оказалось, далеко не все византийцы считали его власть легитимной. И тут Андроник I соединил в одном действии две самых сильных страсти, рабом которых всегда и являлся: он женился на вдове Алексея II АгнессеАнне, дочери Французского короля Людовика VII (1137—1180), против ее воли, чем вызвал откровенное повсеместное отвращение своим поступком. Общественное мнение Европы было возмущено в неменьшей степени. Девочка, которой едва исполнилось 11 лет, оказалась в руках 60летнего сластолюбца, но патриарх Василий Каматир, несмотря на явное отсутствие каноничных оснований для брака (для Андроника I этот союз считался кровосмесительным и третьим по счету), венчал «молодых»[915].

Удивительно, но сама АгнессаАнна отреагировала совершенно спокойно на это событие. При дворе Андроника I всегда было достаточно доступных женщин, флейтисток и просто гетер, чтобы он был вынужден навязывать себя в качестве любовника. Анне льстило, что ее приглашают на различные торжества, украшают пышными нарядами и, кроме того, сам Андроник I, несмотря на старость, попрежнему сохранил непередаваемое обаяние как мужчина – женщинам очень нравилось его общество[916].

Чрезвычайно честолюбивый, Андроник I решил запечатлеть себя на века. Он заранее подготовил свою гробницу в великолепном храме Сорока Мучеников, расположенном в центре Константинополя, куда перенес останки первой супруги. Он также распорядился, чтобы его огромный портрет был запечатлен на стене этого храма, причем Андроник I был изображен в крестьянском одеянии с серпом в руках. Тем самым, очевидно, он хотел продемонстрироваться всем, что выступает на стороне бедных против сильных мира сего – прекрасная идея, если бы только она не была обременена мрачным трауром[917].

У него была также мысль поставить собственную конную статую на высоком медном постаменте. Напротив, изображения казненной царицы Марии и умерщвленного императора Алексея II он потребовал уничтожить или представить в комичном виде. Например, портрет царицы, красота которой являлась общеизвестной, он повелел переписать в виде старухи с морщинистым лицом[918].

Следующий способ укрепления власти, задействованный Андроником I, касался широкой аграрной реформы. Войны, которые почти непрерывно велись в предыдущее столетие его предшественниками по престолу, очень сильно ударили по экономическому состоянию Византии и в первую очередь по свободному крестьянству. Представители династии Комнинов были заинтересованы в том, чтобы сосредоточить основные земельные наделы в руках аристократии. Теперь Андроник I разрушал эту систему, заботясь, конечно, о том, чтобы устранить централизованную оппозицию. Попутно его реформа оказалась благодатной для крестьянства, вновь приобретшего свободу. Еще в декабре 1182 г. он отменил закон о запрете продавать земли, выделенные стратиотам и лицам недворянского происхождения, а в 1184 г. ограничил площади земельных владений аристократов. Эти мероприятия самым благодатным образом повлияли на развитие сельского хозяйства.

Кроме того, Андроник I решительно пресек практику продаж государственных должностей в столице и провинции, заменил государственный аппарат в фемах, установил высокое жалованье правителям, направляемым на периферию, и поднял планку византийского правосудия. Как и многие другие императоры, Андроник I очень любил лично разбирать жалобы и судебные споры, а помимо этого дал жесткую установку судебным чиновникам стоять на страже интересов закона и рядовых обывателей, а не сильных мира сего. Он же жесточайшими способами положил конец налоговым злоупотреблениям чиновничества. Нет сомнений в том, что многие из этих мер должны были создать положительный образ царя – главный мотив в действиях Андроника I[919].

Но объективно зачастую оказывали положительное действие – в этом отношении заслуг Андроника I нельзя приуменьшать. Самые злословные его недоброжелатели были вынуждены признать, что методы борьбы с коррупцией хотя и отличались предельной жестокостью, однако были чрезвычайно эффективны[920].

Затем царь решительно ограничил расходы царского двора, слыл бережливым правителем, а конфискованное имущество многих осужденных аристократов направлял на общегосударственные нужды. Отныне только один человек в Византийской империи имел право жить в роскоши – сам Андроник I. Конечно, его едва ли не боготворили в провинции простые обыватели, жизнь которых во многом изменилась к лучшему[921].

Интересное описание экономического подъема Византии тех лет дал один западный современник. «Города настолько полны золота, пурпура, шелка, что таких строений с соответствующим богатством нельзя больше видеть нигде. Греки одеваются в шелк, отделанный золотом, ездят верхом, подобно сыновьям князей. Страна очень обширна, богата плодами, но и хлеб, и мясо, и вино имеются там в таком изобилии, что никакая другая страна не может похвастаться подобным богатством. Жители сведущи в греческой литературе; одним словом, они живут счастливо, каждый под своим виноградником и фиговым деревом». Достаточно сказать, что в то время численность Константинополя достигала по разным оценкам от 800 тысяч до 1 млн жителей[922].

К чести Андроника I, ему принадлежит освобождение морской торговли от пиратства. По устоявшемуся обычаю корабли, потерпевшие крушение и выброшенные на берег, разграблялись местными жителями. Это стало уже настолько привычным, что никакие царские указы в старые времена не давали результатов. Доложили Андронику I, и тот заявил: «Нет ничего такого, что бы не могло быть исправлено царями. Нет ни одного беззаконного дела, которого они не могли бы уничтожить своей силой». А потом добавил, что, вероятнее всего, его предшественники были нерадивы. По приказу Андроника I всех похитителей чужого имущества стали безжалостно вешать на реях кораблей, и пиратство вскоре прекратилось[923].

Однако напрасно царя считали «национальным лидером» – как только ситуация требовала поворота к Западу, Андроник I немедленно менял свои пристрастия. Опасаясь союза венецианцев с норманнами, он обещал восстановить их торговые привилегии и обеспечить интересы Венецианской республики. Римскому папе Луцию II (1181—1185) василевс отправил послание, в котором обещал возвести в Константинополе храм, где служба будет проходить по латинскому обряду[924].

Понятно, что изменения, инициированные императором, вызвали негативную реакцию в аристократической среде, на что Андроник I ответил жесточайшим террором. Была введена невиданная ранее в Византии публичная казнь, как на Западе, и почти каждый день ктонибудь из представителей знатных семей оказывался на эшафоте. Как правило, подозрительное лицо подлежало ослеплению, а его жена и дочери пострижению в монашество, но многих предавали смерти.

Никто не мог считать себя свободным от ложного обвинения, и помимо настоящих недоброжелателей Андроника I гибли даже его ближайшие подручные и слуги. В 1184 г. Константин Макродука, фанатичный приверженец тирана, был обвинен в оскорблении царского величества и казнен. Константин Трипсих, убийца царственной Марии и императора Алексея II, был брошен в тюрьму и ослеплен. Братьев Себастьянов повесили якобы за то, что они пытались посадить на царский трон Алексея Комнина, незаконнорожденного сына императора Мануила I. Самого Алексея ослепили и держали в тюрьме Хеле, на маленьком острове Черного моря. Мамал, секретарь Андроника I, был сожжен на костре, прямо на ипподроме[925].

Изощренный садист, направивший весь свой талант на удовлетворение собственных сладострастий и мести, Андроник I однажды придумал совершенно «уникальную» в своем роде казнь. Чтеца храма Святая София Георгия Дисипата по приказу Андроника I едва прилюдно не сожгли на медленном огне на вертеле, чтобы потом это «блюдо» поставить на обеденный стол вдовы несчастного клирика. Лишь случайность не позволила свершиться этому злодеянию[926].

Проскрипционные списки, ежедневно составляемые Стефаном Агиохристофоритом, выносились на утверждение Императорского совета, и сам тиран изучал протоколы его заседаний, тщательно наблюдая за реакцией синклитиков. Уничтожались все возможные претенденты на царский престол вне зависимости от их вины, а затем даже гипотетические враги. Дошло до того, что старший сын Андроника I Мануил отказался помогать отцу в его делах. Тогда тот назначил своим преемником второго сына – Иоанна, но и тот со слезами на глазах начал упрекать родителя в чудовищных злодеяниях. Андроник I назвал его в ответ «плаксой» и объяснил, что в идеале желал бы сохранить жизнь одним мясникам, пекарям, фармацевтам, а остальных можно и уничтожить[927].

Казалось, Андроника I вообще не интересовало ничего, кроме вопросов укрепления власти и собственной безопасности, хотя внешнее положение Империи в годы его правления стало крайне тяжелым. Верный Мануилу I Венгерский король Белла III вовсе не собирался присягать на верность узурпатору, а потому в 1181—1183 гг. захватил Далмацию, Браничев, Белград и Ниш. Он скооперировался с сербами и вслед за этим захватил Сердику (Софию).

Сербский жупан Стефан Неманя (1170—1196), заявивший в 1170 г. о независимости объединенной им Сербии от Византии, также расширил свои владения за счет ее земель. Он захватил города Перник, Стоб, Земун, Вельбуж, Градач, Прицрен, Раввин, осадил Рагузу (Дубровик), после чего перенес военные действия на территорию современной Албании. Слабая византийская армия пыталась противодействовать венграм и сербам, но неизбежно была вынуждена отвлечься на другого, более страшного врага, норманнов[928].

Но на горизонте уже проявилась более страшная угроза. В августе 1185 г. Сицилийский король Вильгельм II, при котором возник широкий круг политических беженцев из Византии (там даже появился лжецаревич Алексей II), выдвинул громадную армию численностью до 80 тысяч воинов на многострадальный Диррахий, и уже 5 августа город был взят штурмом. Затем норманнский флот пошел в направлении Фессалоники, и 6 августа осадил ее. Оборона продолжалась всего 9 дней, и 15 августа 1185 г. город пал. Бесчинства норманнов, которых справедливо называли варварами, достигла верхней точки. Как рассказывают, они кастрюлями и кувшинами черпали драгоценное миро из гробницы святого Димитрия Фессалоникийского, вливали в рыбные жаровни, смазывали им обувь. В ответ Андроник I бросил в тюрьму родственников своих полководцев, неспособных остановить норманнов, обвинив их всех в измене – известный способ переложить свою вину на чужую голову[929].

Пришлось думать об укреплении Константинополя, поскольку норманны явно не собирались удовольствоваться первыми скорыми успехами, и искать союзников. Поскольку на Западе это делать было глупо – Андроник I своими репрессиями затронул почти все родственные связи византийских аристократов с европейскими дворами, в сентябре 1185 г. василевс отправил посольство на Восток, желая заключить союз с Саладином. Пока шли переговоры, норманны захватили Амфиополь и Мозинополь, а Андроник I как ни в чем не бывало проводил дни в обществе гетер и пиршествах, обещая константинопольцам дать в скором времени генеральное сражение захватчикам. В волнении за свою власть он предался астрологии, пытаясь установить имя возможного претендента на престол. Ему, однако, недолго оставалось ждать ответа Провидения[930].

11 сентября 1185 г. Стефан Агиохристофорит решил по собственной инициативе арестовать Исаака Ангела – представителя знатной византийской семьи, не так давно воевавшего с Андроником I в Никее. Не поставив в известность Андроника I (а для чего это нужно было делать, если и так каждый день знаменовался арестом какогонибудь аристократа?!), он отправился во дворец к несчастному в сопровождении группы стражников. Когда они вошли во двор, Исаак Ангел сразу понял, что для него все окончено. Решительно прыгнув на коня, он мечом сразил ненавистного всем Стефана Агиохристофорита, пробился через ряды стражников и помчался к Храму Святой Софии, выкрикивая по дороге, что убил врага.

Это известие с быстротой молнии распространилось по Константинополю, и все побежали к главному храму столицы. Настроения толпы, как известно, переменчивы, тем более что смрадная атмосфера террора надоела всем без исключения. Однако в ту минуту все были уверены, включая Исаака Ангела, что с минуты на минуту невольного мятежника схватят и казнят. Всю ночь тот молил Бога о спасении, и оно пришло, поскольку Андроник I, находясь за городом, не получил вовремя сообщения об этом инциденте, стоившем в конце концов ему жизни.

На следующий день, 12 сентября 1185 г., толпа у Святой Софии, где Исаак Ангел нашел убежище, разрослась, и все стали требовать от него, чтобы он принял на себя царскую власть. Ангел искренне отказывался – у него и мыслей об этом не было, но толпа настаивала. Таким способом Исаак II Ангел был провозглашен Византийским императором, и патриарх Василий Каматир, предав Андроника I, надел на голову нового василевса царский венец[931].

Узнав об этом, Андроник I вначале не поверил новостям, а затем стал спешно организовывать оборону своего дворца в Мелудионе, пригороде Константинополя, возле которого уже появились первые нападающие. Пытаясь выиграть время, Андроник I пообещал отречься от власти в пользу своего сына Мануила, но народ уже взломал дворцовые двери и приближался к царским покоям. Оставалось искать спасения на корабле. На триеру срочно погрузили «супругу» АгнессуАнну, любовницу Андроника I Мараптику, флейтистку Ламию и несколько слуг – вместе с ними тиран надеялся достичь Галича и просить военной помощи.

Они доплыли до острова Хеле в Черном море, но затем наступил штиль, и Господь отдал Андроника I в руки преследователей. Его заковали в цепи, провели в столичную тюрьму Анем, что располагалась в дворцовой башне, а через несколько дней представили новому царю. Теперь наступил час расплаты – все смогли удовлетворить свою ненависть к тирану. На улицах Константинополя, по которым вели Андроника I, его били палками, выбив несколько зубов, вырвали бороду, а затем пилой отпилили правую руку, как клятвопреступнику. Успокоение наступило только в тюрьме, куда бросили избитого старика.

Проведя несколько дней без пищи и воды, Андроник I был вновь извлечен толпой из камеры. Ему выкололи один глаз и верхом на шелудивом осле повезли по Константинополю. Наверное, не было издевательства, которое ему не пришлось пережить в этот день: Андроника I били палками, в него бросали камни, совали под нос навоз и обливали навозной жижей, а одна девка облила его лицо кипятком. Наконец, бывшего царя подвезли к ипподрому и привязали за ноги к поперечной балке. Он успел прошептать: «Господи, помилуй!», но ктото из солдат уже вонзил меч в его глотку, а стоявший рядом латинянин – в задний проход. Судорожным движением Андроник I поднял культю правой руки ко рту и испустил дух. Его труп разрубили на две части и бросили в глубокий ров у монастыря Эфор[932].

Так закончил свою жизнь последний представитель династии Комнинов, столь бездарно разменявший на собственное честолюбие все труды, пот и страдания своих великих и легендарных предшественников. Скоро возмездие настигло и его сыновей – Мануил принял мучительную смерть, а Иоанн был ослеплен. Месть императора Исаака II Ангела не коснулась, однако, внуков Андроника I – их вывезли в Грузию слуги царицы Тамары[933].

Как справедливо заметил один исследователь, «гениальный от природы, он мог бы стать спасителем и обновителем истощенной Византийской империи; для этого у него не хватало нравственного чувства. К несчастью, он пользовался своими высокими качествами лишь для удовлетворения своих пороков, своего тщеславия, своих страстей. Есть в душе Андроника Комнина нечто общее с душой Цезаря Борджа»[934].

Династия Ангелов

X. Император Исаак II Ангел (1185—1195)

Глава 1. Император поневоле

Дадим краткий портрет родоначальника новой династии. Мужчина 30 лет (он родился в 1155 или 1156 году), среднего роста и телосложения, розовощекий, с яркими рыжими волосами, он производил впечатление абсолютно спокойного человека. Род Ангелов принадлежал к крупной земледельческой элите Византии, и его возвышение началось во времена царствования императора Алексея I Комнина, когда адмирал Сицилии Константин Ангел женился на царевне Феодоре и получил титул паниперсеваста. У самого Исаака II было трое детей от первого брака – сын Алексей, будущий наследник престола, и две дочери. Одна из них по желанию отца приняла монашеский постриг, и император с большими затратами переделал Иоаницкий дом в женский монастырь, куда она водворилась. Вторая дочь Ирина позднее была выдана замуж за Сицилийского короля Танкреда (1190—1194)[935].

Как рассказывают, в детстве Исаак II Ангел был посвящен Богу и даже собирался принять монашеский постриг. Благочестие и набожность не могли не наложить свой отпечаток на его характер. Император, который давно уже вышел из мальчишеского возраста, более всего ценил спокойствие и стабильность, вынимая меч из ножен лишь в крайних случаях. Когда опасности отходили в сторону, василевс любил предаться сытной трапезе, так что однажды его зять маркграф Конрад Монферратский (1145—1192), заставший царя во время обеда, даже заметил: «О, если бы ты так заботился о текущей войне, как усердствуешь на пирах, лакомясь предложенными яствами и все свои мысли погружая в опоражниваемые блюда!» На что василевс, рассмеявшись, воскликнул: «Ну, уж ты сказал! Будет у нас времени и есть, и воевать!»[936]

Действительно, император умел собирать гостей и любил пышные трапезы, на которых на столах выставлялось «море рыб, океан вина, царство зверей и горы хлеба». Его слабость – красивые и модные одежды, которые он, по обыкновению, менял дважды в день, не являлась секретом для византийцев. Вскоре царский дворец наполнился шутами и карликами, музыкантами и песенниками. А рядом с дворцом были сооружены громадные бани, роскошные дома и здания, должные возвеличить имя василевса[937].

Однако было бы совершенно неверно изображать Исаака II Ангела полнейшим сибаритом, все мысли которого наполнены только едой и роскошью. Любовь к пирам составляла всегдашнюю слабость многих Византийских императоров; не был исключением и герой нашего повествования. Но когда того требовали обстоятельства, василевс становился и настоящим воином, поднимая за собой в атаку солдат, и опытным политиком, не упускавшим возможности укрепить императорскую власть – единственное спасение Византийской империи в буре внешних угроз и внутренних брожений.

Как правило, по законам повествовательного жанра не принято подводить итоги деятельности царя перед началом его жизнеописания. Но в данном случае сделаем исключение. Хотя императорство досталось Исааку II помимо его желания, при всех слабостях василевса можно с уверенностью сказать, что это был один из самых успешных и талантливых царей Византии. По крайней мере, самый деятельный за последние 20 лет, отделявших начало его правления до трагических событий 1204 г. Ему удалось восстановить управление государством после Андроника I, урегулировать отношения с Востоком, пронести мимо Византии угрозу 3го Крестового похода, нанести поражение норманнам, от которого те так и не сумели оправиться – вот неполный перечень деяний Исаака II Ангела. Этим мог гордиться Алексей I и Мануил I Комнины – титаны политики и гении войны. Случались, конечно, и неудачи, и ошибки – о них речь впереди. Но едва ли они могут оттенить подлинные заслуги императора перед Империей и Церковью.

Нежданно получив царскую власть, Исаак II Ангел с первых же минут решил показать себя государем милостивым и справедливым. Все, находившиеся в тюрьмах и ссылках, получили освобождение, а имущество, конфискованное Андроником I Комнином, было возвращено прежним владельцам. Кроме того, все изувеченные и пострадавшие в годы правления тирана получили из казны богатое возмещение. Находясь под гнетущим впечатлением от террора своего предшественника, император в первые же дни нового царствования торжественно пообещал византийцам, что отныне и до своего последнего дня никого не предаст смерти или увечью, даже если злоумышленник будет посягать на особу самого василевса[938].

Кротость, незлобивость и щедрость нового императора поразили граждан в самое сердце. Сохранилось несколько свидетельств современников, позволяющих по достоинству оценить его благочестие. Каждый день Исаак II проводил в молитвах к Богу, не переставая взывать к Нему даже по ночам. Он коленопреклоненно молился, пел псалмы Давида, читал Священное Писание и возносил свой ум и сердце к Спасителю. Когда же усталость одолевала его, царь приглашал к себе чтеца и заставлял того читать ему Священное Писание. Другой хронист – Никита Хониат, совершенно не расположенный к лести, называл Исаака II «богоподобным», «христолюбивейшим», «справедливейшим», «преданным попечению о благополучии народа», «непрестанно помышляющим о делах, угодных Богу»[939].

В течение всего своего царствования Исаак II Ангел постоянно демонстрировал высочайшую заботу о Церкви. Его щедрость по отношению к христианским храмам поражала даже видавших виды византийцев. Особую ревность император проявлял по отношению к Богородице – говорили, что он «готов был отдать Ее иконам всю свою душу». Василевс сделал множество золотых окладов на Ее образы, украшенные драгоценными камнями, и жертвовал потом их в храмы, куда приходило множество людей полюбоваться прекрасными творениями византийских мастеров. Его особым покровительством был удостоен храм Архистратига Михаила, на реконструкцию и расширение которого Исаак II также не жалел средств.

Не только столичные храмы и монастыри пользовались щедростью императора, но и провинциальные. Особую любовь Исаака II испытал на себе монастырь св. Павла на горе Латр близ Милета. В частности, василевс отстоял право обители на спорный участок земли, которым хотел завладеть некий аристократ. По просьбе монахов обители Богородицы Махера на острове Кипре царским хрисовулом за ними были утверждены владения, переданные в собственность монастыря еще императором Мануилом I Комнином. А в 1186 г. василевс подарил монастырю Богоматери Афинской шесть участков земли, освободив попутно их от налогов. В том же году император своим хрисовулом утвердил за монастырем апостола Иоанна Богослова на острове Патмос привилегии, дарованные прежними царями, и освободил его морские суда от всех правительственных налогов. Это же узаконение было распространено в 1188 и в 1195 гг. на новые суда, построенные или приобретенные монастырем[940].

Радея о бедных и странниках, проявляя редкое «нищелюбие», Исаак II устроил из дома севастократора Иоанна на обрыве Софийского залива странноприимный дом на 100 человек, и все приезжающие могли жить в нем совершенно бесплатно. А дворец императора Андроника I у храма Сорока мучеников он выкупил и устроил в нем общественную больницу. В другом месте царь создал приют для больных нищих, взяв все расходы на свой счет. Когда в Константинополе случился пожар, император раздавал погорельцам деньги и имущество, надеясь уменьшить их бедствие. А при наступлении Великого Поста имел обыкновение раздавать деньги вдовам, а также дарил девицам свадебные платья и приданое. Иногда, как говорят, василевс оказывал благодеяния целым городам. Всегда сострадая чьейлибо печальной судьбе, царь не жалел никаких средств, чтобы смягчить боль другого человека.

При этом Исаак II Ангел относился к тому часто встречающемуся типу Византийских императоров, которые прекрасно понимали существо царской власти и свою ответственность перед Богом за вверенный им народ. Именно при нем произошла реставрация понятий о сакральном статусе императора. Хотя царь являлся человеком благочестивым, он, нисколько не смущаясь, позволял себе употреблять священные церковные сосуды для собственных повседневных нужд. Когда ему делали замечания на этот счет, он искренне отвечал, что между Богом и Римским царем нет в земном управлении такого несоединимого расстояния, как между отрицанием и утверждением; и вообще, императорам позволительно все. В качестве примера Исаак II приводил святого и равноапостольного Константина I Великого, приказавшего один из гвоздей, которыми был прибит к Кресту Спаситель, вложить в свой шлем, а второй вделать в конскую уздечку[941].

Продолжая традиции своих царственных предшественников, Исаак II не оставлял своим вниманием и область канонического права. В частности, его перу принадлежат две очень важные новеллы. В первой император поведал, как 7 сентября 1187 г. к нему явился митрополит Кизика Иоанн и сообщил, что синодальные определения его собратий часто нарушают священные и божественные каноны и благочестивые законы. В этой связи архиерей просил василевса позаботиться о сохранении их совместно с Константинопольским патриархом, поскольку царь как помазанник Божий получил и значение епистимонарха Церкви, а потому имеет возможность исправлять вместе с патриархом то, что противоречит церковным канонам.

Вняв его просьбе, 10 сентября 1187 г. василевс созвал синод, на котором присутствовал Константинопольский патриарх Никита II (1187—1189), архипастыри Антиохии и Иерусалима, а также прочие епископы. По поручению императора митрополит Иоанн повторил все, что сказал при личной встрече Исааку II, и высказал претензии по поводу нарушений порядка избрания епископов. Завязалась жаркая дискуссия, в ходе которой были оглашены некоторые синодальные документы. Ее итог был подведен самим императором, который признал факт неканоничности избрания некоторых архиереев. Затем царь установил, что впредь такое избрание должно совершаться в присутствии всех находящихся в Константинополе епископов, причем предпочтение должно отдаваться тем кандидатам, которые отмечены безукоризненной жизнью, имеют должное образование и соответствуют тем требованиям, которые были установлены Церковью ранее[942].

Небезынтересным представляется сам термин «епистимонарх», введенный в широкое употребление Исааком II. Филологически он означает начальствующее лицо над науками, научными занятиями и знаниями. Еще император святой Юстиниан Великий требовал от монастырских настоятелей, чтобы те знали «науку монашескую», т.е. монашескую дисциплину. Позднее епистимонархом стал называться особый монастырский надзиратель – «будильщик», который ночью поднимал всю братию, начиная с настоятеля, к утреннему богослужению. А во время Литургии обходил кельи, чтобы спящих по лености монахов привести в храм. Днем же он следил, не сошлись ли монахи без всякой причины для праздных слов и бездельничанья, вразумляя и напоминая им об их обязанностях. Из монастырской жизни название епистимонарх было перенесено на императора, но в отношении его не монастырям, а ко всей Церкви в целом[943].

«Титул “блюстителя”, – писал один исследователь, – родился в Византии, где идея блюстительства выражалась в названии царя наблюдателем за исполнением всеми церковнодолжностными лицами их церковных обязанностей или попечителем, радетелем во всем и промыслителем. Блюстительство логически немыслимо без принятия мер на пользу правоверия и благочиния, т.е. без правительственной власти»[944].

Иными словами, Исаак II заявил себя безусловным правителем, главой земной Церкви, как это было ранее во времена святого Константина I Великого, святого Феодосия I Великого, святого Юстиниана I Великого, императоров Исаврийской династии, блистательных Македонцев и Комнинов. Эта мысль, вовсе не случайная для Исаака II, получила закрепление и в другом документе, где царская власть уже напрямую признается божественной, как и священство. В тексте новеллы, изданной 20 сентября 1187 г. по поводу пострижения в монашество жен кандидатов на епископские должности, без труда обнаруживается столь знакомая по прошлым периодам истории знаменитая византийская «симфония властей».

Василевс констатирует в документе, что нередко бывшие жены священников, избранных на архиерейские должности, продолжают вести мирской образ жизни в нарушении 48го канона VI Вселенского Собора. В этой связи Исаак II Ангел отмечает: «Царство мое, зная о величайших для людей даров Божьих, происходящих из небесного человеколюбия, зная и о том, что богоданное помазание и достоинство царства и священства проистекают из одного и того же вечного источника, украшают и улучшают человеческую жизнь, а равно ничего не признавая настолько важным, как достоинство иереев, которые, став на царском и божественном возвышении, молитвенно простирают к Богу руки за все христолюбивое общество и, как некоторые священные якоря, утверждают и власть царскую, царство мое испытало немалую душевную печаль после того, как узнало, что каноны пренебрегаются и нарушаются к ущербу для законного порядка нашей Империи». Вслед за этим василевс постановляет, чтобы хиротония кандидатов на архиерейство совершалась далее по установленным канонами процедурам[945].

Если ктото считал василевса слабовольным несостоявшимся монархом, то без труда мог убедиться в ошибочности своей оценки. Так, уже вскоре после своего воцарения Исаак II решительно расстался с Константинопольским патриархом Василием Каматиром (1183—1186), много, хотя и невольно, способствовавшим его возвышению. Причиной низложения столичного архиерея стало его неканоническое распоряжение о расстрижении из монашества многих жен репрессированных Андроником I Комнином сановников. Впрочем, можно с уверенностью сказать, что сказалась и его помощь Андронику I.

Вместо него царь поставил патриархом сакеллария Святой Софии Никиту II Мунтана (1187—1189), в котором, впрочем, быстро разочаровался. В поисках достойного пастыря царь обратил внимание на монаха Леонтия (1189), которого, как утверждал сам василевс, ему назвала ночью во сне Пресвятая Богородица. Но и патриарх Леонтий правил Восточной церковью не более года. Наконец, император решил возвести на Константинопольский престол Иерусалимского патриарха Досифея (1189) – случай, беспрецедентный в истории Восточной церкви. Зная, что никаких канонических оснований для такого назначения нет, царь привлек титулярного Антиохийского патриарха Феодора Вальсамона, знаменитого канониста, чтобы тот нашел обоснование для подобного перемещения.

История эта не лишена некоторых интригующих деталей. В приватном разговоре царь сделал тонкий намек, будто такое толкование необходимо ему, дабы перевести самого Вальсамона на вакантную кафедру, и родил в душе патриарха Сирии бурю желаний. Уже на следующий день Вальсамон созвал епископов, которые сообща с ним решили, будто перемещение одного патриарха на другой вдовствующий архиерейский престол не противоречит священным канонам. Царь, оповещенный о «научной находке», немедленно объявил свой выбор: Константинопольским патриархом должен стать Иерусалимский архипастырь Досифей.

Вальсамон и остальные епископы были изумлены и, чтобы исправить ситуацию, тайно развили бурную деятельность среди константинопольцев с целью не допустить назначения Досифея. Когда того повели в Храм Святой Софии для хиротонии, народ шумел и откровенно угрожал иерусалимцу. Пришлось уступить, но уже вскоре по требованию царя Досифей (1189—1191) был возвращен на патриарший престол византийской столицы[946]. А потом соответственно лишен его по настоянию императора.

Вообще, трудно сказать, какие области церковной жизни Исаак II не считал подконтрольными себе. Он не только творил каноны и утверждал благочестие в Византийском государстве, ставил и освобождал патриархов, но и активно содействовал воссоединению Кафолической Церкви. В 1186 г. царь обратился с соответствующим посланием на имя Армянского католикоса Григория IV (1173—1193), в котором горячо приветствовал высказанную архиереем идею воссоединения Армянской и Восточной церквей.

«Единственное мое желание, – отмечал василевс, – чтобы и греки и армяне совместно славили Бога, дарующего им столько милостей». Отметим благочестие и личную скромность царя, писавшего в письме, что все, сделанное им: победы над врагами, свержение тирании Андроника I и покорение других племен и народов – все это не его заслуга, а исключительно милость Бога, царствующего над Империей и ведущего ее к славе. Исаак II не ограничился только добрыми пожеланиями, но и содержательно исследовал в своем письме догматические расхождения между обеими Церквами, блестяще доказав заблуждения армян, придерживавшихся монофизитства. В заключение послания василевс предложил католикосу лично прибыть в Константинополь со своими епископами, чтобы составить церковную унию. И хотя впоследствии католикос Григорий IV пренебрег предложением императора и вошел в унию с Римом, инициативу Исаака II трудно переоценить[947].

Однако Исаак II Ангел был не сугубым благочестивым молитвенником или хитрым политиком, но и воином, умевшим смотреть в глаза опасности и бравшим в руки оружие, когда его отечеству угрожали враги. Дела, которые он принял в свои руки, были крайне плачевны. Над головой Византии был занесен меч норманнской угрозы, волновались Балканы, да и сами имперские территории не блистали спокойствием. На острове Кипр попрежнему находился Исаак Комнин, объявивший себя независимым от Константинополя императором и не желавший идти с Исааком II ни на какие переговоры.

Императору пришлось направить на Кипр флот, которым командовали двоюродный племянник царя Алексей Комнин, ослепленный по приказу Андроника I, и старый воин Иоанн Контостефан. Увы, поход оказался катастрофически неудачным: приплыв к Кипру, имперское войско попало в кольцо кораблей из флота Исаака Комнина и пиратов, нанятых узурпатором для войны. В результате оно потерпело поражение, а Алексей Комнин и Контостефан оказались в плену у пиратов, продавших их норманнам Сицилии[948].

Хотя, естественно, император испытал горечь об утрате Кипра, но в стратегическом смысле остров не играл такой решающей роли, как Балканы, где откровенно хозяйничали норманны. Не очень воинственный по складу своего характера, император Исаак II попытался затеять мирные переговоры, для чего направил сицилийскому полководцу Балдуину послание с соответствующим предложением. Однако надменный норманн ответил откровенной издевкой: дескать, царь, меч которого отточен на изнеженных телах (имелся в виду Агиохристофорит), никогда не спавший под открытым небом, не носивший панцирей и всю жизнь свою посвятивший мирным занятиям, должен сложить царский венец и отречься от власти, передав ее в руки настоящих мужчин.

Но надо знать Византию и византийцев, чтобы понять ту внезапную перемену, которая произошла в сознании людей. Весть о том, что на престол взошел государь милостивый, царь от Бога, «МоисейОсвободитель», «Зоровавель», как называли Исаака II соотечественники, буквально в считаные дни преобразила Империю. Тысячи старых солдат и безусых юношей, никогда не державших в руках меча, спешили в Константинополь, чтобы закрыть своей грудью дорогу норманнам, уже стоявшим в Фессалии и под Амфиополем. Император ласково принимал всех приходящих в столицу, щедро награждая граждан, поднявшихся на защиту отечества, и также отослал денежное жалованье в повышенном размере в армию, чем заметно поднял ее боевой дух. Теперь в лагерь полководца Алексея Враны ежедневно стекалось множество новых и доблестных солдат, о чем, к своему несчастью, вожди норманнов еще не знали[949].

Сицилийцы смело шли вперед, и их флот уже подплывал к островкам, разбросанным возле Константинополя. Не ожидая никакой беды, норманны решили разделить силы: одна часть осталась в Фессалии, вторая двинулась к Серрам, а третья продолжила наступление, также разделившись – один отряд остался у Амфиополя, а другой стал лагерем у Мосиполя. И когда на беспечных врагов напал полководец Алексей Врана, им нечего было противопоставить дружному натиску византийцев, буквально смявших норманнов. Используя удачный момент, ромеи ворвались в Мосиполь и овладели им. Быстро восстановив свои силы, византийцы затем напали на норманнов, отдыхавших у Амфиополя, и также разгромили их. Варяги попытались выиграть время и вступили с Алексеем Враной в переговоры. Но тот, верно поняв их замысел, не стал терять инициативы, и 7 ноября 1185 г. у города Димитрицы на реке Стримоне произошла новая битва, завершившаяся полной победой византийцев.

Норманнов убивали на месте, топили в реке, брали в плен; пленными оказались даже два знатных аристократа – Роберт, брат жены Танкреда, и надменный полководец Балдуин. Жители Фессалоники выместили всю свою месть на бессильных и жалких остатках норманнской армии. Враги спешно бежали в Фессалию, где сели на корабли и отплыли в Сицилию[950]. Но и здесь норманнов ждала страшная беда – разыгрался осенний шторм, потопивший множество кораблей. Те латиняне, которые остались на материке, пытались спастись сухопутным путем, но их добивали наемникиаланы из числа солдат византийской армии, конной россыпью рассеявшиеся по Фессалии. Не без варварской иронии они задавали вопрос схваченным сицилийцам: «Где мой брат?» – имея в виду убийства норманнами пленных при взятии византийских городов, а затем погружали свои мечи в их тела. Сицилийский король Вильгельм II Добрый (1154—1189) попытался собрать всех беглецов в городе Эпидамн, который решительно не желал сдавать византийцам, но вскоре и эта твердыня пала.

Разгром был такой, что собаки, питавшиеся трупами норманнов, пресытились этой страшной пищей. Сицилийский флот, барражировавший возле византийской столицы под командованием норманна Танкреда, сильно пострадал от штормов и нападений византийских боевых кораблей. Не найдя на берегу своих соотечественников, сицилийцы повернули обратно, но многие суда потонули по дороге. Практически безнадежная война была выиграна византийцами в считаные недели, в чем они небезосновательно видели милость Божью, некогда оставившего их за грехи и внявшего молитвам праведникацаря. Норманны потеряли более 10 тысяч воинов убитыми и почти 4 тысячи пленными[951].

Но радость блестящей победы была омрачена известиями с Востока, подвергшегося страшному нашествию турок. Узнав о том, что все наличные силы Византии брошены против норманнов, Иконийский султан Кылыдж Аслан II, достигший возраста 70 лет, направил свое многочисленное конное войско под командованием Сами Аммира на Фракисию. Не встречая нигде сопротивления, турки разграбили многие области, взяли в плен множество народа и с богатой добычей вернулись обратно. С большим трудом императору удалось купить столь нужный мир на Востоке, после чего другие дела потребовали его внимания.

Разорение государства при Андронике I, постоянная угроза со стороны турок и норманнов, имевших сильный флот, претензии Германии на Балканы – все это требовало от Исаака II величайшей осмотрительности. А потому, когда венецианцы – весьма грозный соперник – потребовали возместить им ущерб от погрома 1171 г. и пролонгировать старый договор о торговых льготах, император был вынужден согласиться. В 1186 г. такое соглашение было подписано.

В соответствии с его текстом венецианцы обещали построить на средства византийцев на своих верфях за 6 месяцев не менее 40 галер, а в идеале – 100 галер. Кроме того, трое из четырех венецианцев, проживавших в Константинополе, обязывались служить на этих судах, командование которыми тем не менее возлагалось на византийского флотоводца. Иногда говорят, будто этот договор был кабальным для Византии[952]. Но разве Исаак II когданибудь пошел бы на него, если бы имел возможность строить боевые корабли на своих верфях? Не мы выбираем время, но время выбирает нас, оставляя нам те пути, которые же само и предуготовило…

Глава 2. Второе Болгарское царство

Даже после блистательной победы над норманнами, способной украсить биографию любого Византийского императора, положение дел на Западе оставалось все еще очень тревожным. Узнав, что Андроник I умертвил его свояченицу, вдовствующую императрицу Марию, Венгерский король Белла III в 1183 г. выступил в поход. Он завоевал Далмацию, а оттуда проник на территорию Болгарии, недвусмысленно желая расширить свои границы за счет этих земель, пока еще принадлежавших Византийской империи[953].

Смерть Андроника I ничего в этом отношении не изменила, и Белла III попрежнему находился в состоянии войны с Византией. Для того чтобы умиротворить опасного соседа, Исаак II, оставшийся к тому времени вдовцом, направил к нему послов с предложением сосватать его дочь, 10летнюю принцессу Маргарет (1175—1223), за себя. Это был самый простой способ умиротворить сильного врага, к которым, безусловно, относился и правитель Венгрии; тот согласился. В виде приданого за дочь Белла III передал царю недавно отвоеванные у византийцев болгарские города[954].

Но это событие всколыхнуло Болгарию, где давно уже зрели сепаратистские настроения. Следует заметить, что традиция формирования имперского тела Византийского государства изначально опиралась на сильные местные центры власти, ориентированные на Константинополь. Когда эта связь ослабевала, тут же возникали сильные сепаратистские настроения со стороны местной аристократии, сохранявшей за собой известную совокупность прав. Именно так и случилось на этот раз[955].

Когда болгарам стало ясно, что на помощь венгров рассчитывать не приходится, во главе недовольной местной знати стали два брата Петр и Иван Асени, владельцы замков Тырново и Трапезницы на реке Янтре, далекие потомки Преславских царей. Они использовали удобный повод для того, чтобы взбунтовать народ против Константинополя. После получения положительного ответа от Беллы III василевс решил пышно отпраздновать свою свадьбу, которая состоялась в конце 1185 г. Ввиду недостатка средств было принято решение взыскать дополнительные налоги с Болгарии, наименее пострадавшей в последние годы от вражеских нашествий. Видимо, это была ошибка, поскольку болгары, уже давно мечтавшие о восстановлении своей государственности, становились все более и более агрессивными по отношению к византийцам. И дополнительное налогообложение стало прекрасным поводом заявить о своей независимости от Империи.

В 1186 г. Петр и Иван отправились в Кипселлы, где пребывал Исаак II, чтобы выпросить у него город Эм с областями, а также высокие должности в императорской армии. Конечно, это был только предлог, чтобы проверить намерения византийского двора. Как и следовало ожидать, братьев ждал чрезмерно грубый отказ со стороны близкого окружения Византийского василевса, возмутившегося открытыми угрозами болгар выйти из состава Империи. Дошло до того, что наиболее дерзкого из послов – Ивана Асеня дядя царя севастократор Иоанн даже отхлестал по щекам.

Они возвратились, и Василий, архиепископ Болгарии, объявил Петра Петром IV (1185—1197), царем болгар и греков (!). А чуть позднее соправителем Петра был признан и Иван Асень (1190—1196). Сам Василий стал именоваться Болгарским патриархом. Вслед за этим началось масштабное восстание, приведшее к созданию Второго Болгарского царства[956].

Однако под Преславлем византийское войско под командованием самого императора летом 1186 г. нанесло им тяжелое поражение; Петр и Иван успели скрыться у союзниковполовцев за Дунаем. К сожалению, василевс не воспользовался плодами своего успеха и, вместо того чтобы обойти всю Болгарию и успокоить ее, возвратился в столицу. Исаак II Ангел предался не вполне заслуженному отдыху и откровенно поощрял придворных, превозносящих его победу в Болгарии. Один из высших судейских чиновников, Лев Монастириот, даже горько сострил по этому поводу: «Болит теперь душа у императора Василия II Болгаробойцы, чей подвиг много превзойден нашим царем!» Болгарский царь был искренне удивлен, когда, вернувшись зимой 1187 г. в свое отечество с новым войском, собранным из половцев, не нашел нигде византийской армии.

Разумеется, такие ошибки со стороны противника не могли не придать болгарам смелости. И лишь когда извечные враги Византии стали устраивать новые дерзкие набеги на окрестности Агафополя, Исаак II пожалел, что не добил поверженных мятежников в прошлую кампанию. Ситуацию еще можно было спасти, но император не пожелал отправляться на войну, а направил в Болгарию севастократора Иоанна – опытного и мужественного военачальника, мысли которого, однако, лежали в другой плоскости. Как вскоре выяснилось, севастократор думал не столько о болгарах и половцах, сколько о том, чтобы забрать у племянника царскую власть. Императору стало об этом известно, и дядю пришлось срочно отстранять от должности и доставлять в столицу. Новый командующий византийской армией Иоанн Кантакузен, зять василевса по сестре, оказался бесталанным полководцем, и его также пришлось срочно отзывать[957].

Следующий соискатель победы, Алексей Врана, выходец из этих мест, также не был лишен честолюбия. Как вскоре выяснилось, Врана также решил использовать войско в Болгарии для реализации своего плана захвата царской власти. Алексей тайно обратился к жителям Адрианополя, откуда был родом, и нашел союзников из числа местных аристократов. Тогда, не скрывая замыслов, летом 1187 г. Врана прибыл в родной город и надел пурпурную обувь, приняв от соотечественников провозглашение Римским императором. После этого Алексей быстрым маршем повел свою армию на Константинополь. В составе его войска помимо греков, составлявших явное меньшинство, находились латиняненаемники и болгары с половцами – лишнее свидетельство того, что в личности Алексея Враны местное население видело своего ставленника[958].

Достигнув столицы, узурпатор обратился с призывной речью к горожанам, обещая награды своим сторонникам и страшную смерть всем тем, кто осмелится помешать ему. На следующее утро мятежник выстроил свои отряды у Харсиевых ворот – навстречу им вышли части императорских войск. В завязавшейся битве перевес был на стороне узурпатора, которому сильно помогли норманны, освобожденные Ангелом из плена и ранее приданные его армии для войны в Болгарии. Как выяснилось, теперь они стали использоваться для достижения других целей[959].

Дав своей армии 5 дней отдыха, узурпатор попутно удачно привлек на свою сторону моряков Пропонтиды, которые, переделав рыбацкие суда в боевые лодки, напали на царский флот, защищавший столицу со стороны моря. Однако те вовремя заметили приближающегося врага и сами пошли ему наперерез. Увы, тяжелые боевые суда ничего не могли сделать с юркими и быстроходными кораблями мятежников, и в этот день победа также досталась Алексею Вране. Но и это еще не гарантировало ему общего успеха. Как ни казался слабым Исаак II, народ упорно не желал слагать с него бремя царской власти и передавать ее Вране.

Понимая, что своего войска ему явно недостаточно для правильной осады Константинополя, Алексей Врана решил захватить столицу голодом – подвоз продовольствия в Константинополь был полностью прекращен. В ответ василевс приказал вынести на городскую стену чудотворную икону Богородицы «Одигитрия», названную так по наименованию монастыря Одигийский, в котором она пребывала все время. По настоятельным рекомендациям своего зятя – маркграфа Конрада Монферратского (1145—1192), настоящего хранителя, посланного Богом Исааку II, царь решил сделать контрнаступление с этой стороны стены[960].

Как настоящий христианин, во всем привыкший полагаться на волю Господа, император собрал монахов, известных своим аскетизмом, и вместе с ними денно и нощно молил Спасителя об избавлении от ужасов гражданской войны. Под нажимом Конрада император заложил Церкви золотые и серебряные сосуды, находящиеся в царской казне, и на вырученные деньги начал набор войска. Казалось, маркграф Монферратский был неутомим и неистощим на выдумки, повсеместно выискивая союзников. Поскольку Константинополь был окружен, нанимать солдат можно было только из числа местных жителей и гостей, среди которых, к всеобщему удивлению, оказалось немало охотников воевать против узурпатора. В скором времени был сформирован очень сильный отряд из 1 тысячи бойцов, куда вошло около 700 латинян, а также евреи (!) и армяне из Восточной Армении, приехавшие по делам торговли.

Надо отдать должное Исааку II Ангелу: отставив молитву, он вооружился и лично возглавил свое воинство, выстроенное для атаки у Влахернских ворот. Перед выступлением царь обратился к солдатам со следующей речью: «Лучше, без сомнения, и богоугоднее со стороны подданных защищать своего законного властителя, чем примыкать к возмутителю и виновнику междоусобной войны. Но если есть люди, которые колеблются в своем расположении, не знают, куда склониться, или даже готовы всем пожертвовать мятежнику, то я прошу их самой справедливой просьбой: пусть они останутся дома, не помогая никому, пока дела не будут решены войной. Тесниться ко мне и устами чтить меня, а сердцем принадлежать другому и ему отдавать все свои распоряжения, будет противно Богу, Который правосудно испытует самые сокровенные помыслы»[961].

Это не было бравадой и риторическим предложением – рядом с царем находился севастократор Иоанн, дядя императора, чей сын незадолго перед тем женился на дочери Алексея Враны. Исаак II прекрасно помнил, что дядя и сам был не прочь попытать счастья в борьбе за царство, а теперь ему предоставлялась еще и возможность помочь родственнику. Но тот, тронутый мужественной речью василевса, громким голосом произнес проклятия на свой дом, если только когданибудь изменит государю.

Наконец, ворота открылись, и царские войска ринулись на мятежников. Левым крылом командовал протостратор Мануил Камиц, уже давно враждующий с Враной и понимавший, что в случае неудачи узурпатор его не помилует. Правое крыло войска взял под свое непосредственное командование сам Исаак II, а центр войска был передан бесстрашному Конраду Монферратскому. Без щита, в одних латах и плаще, пропитанном солью для отражения ударов, с мечом в руке, Конрад прорвал центр армии Враны. Сам узурпатор попытался остановить бегущих солдат, схватился с Конрадом, был повержен им на землю и лишен жизни набежавшими солдатами царской армии. Бегство мятежников сопровождалось страшным кровопролитием – победители не щадили никого. Даже эпарх Константин Стифат, взятый Алексеем Враной против собственной воли в армию, нашел на поле битвы свою смерть[962].

Радость императора была безграничной. По поводу победы устроили пир, на который мог прийти любой желающий. Однако грубость нравов затронула не только латинян, но и византийцев: «на десерт» в пирующий зал была занесена голова Алексея Враны с оскаленным ртом. Нисколько не смущаясь, пьяные победители начали играть ей по полу, как мячом, используя короткие копья. Когда на голове не осталось ни одного целого места, ее отнесли вдове узурпатора, приходившейся племянницей императору Мануилу I Комнину по матери.

Впрочем, с остатками мятежного войска Исаак II обошелся куда милостивее. Простолюдины вообще не пострадали, незаметно разойдясь по домам, а аристократы, не так давно окружавшие Алексея Врану, направили посольство к царю. Они просили разрешения выехать за границу, но василевс милостиво простил их всех, посоветовав единственно принести покаяние у Константинопольского патриарха. Некоторые так и поступили, но другие втайне надсмехались над царем. По счастью, василевс не придал значения этой информации, и все обошлось миром.

Но жителям Пропонтиды не суждено было отделаться столь мягким исходом. Исаак II не стал препятствовать константинопольцам в их желании воздать предателям должное, и в ту же ночь дома моряков залил «греческий огонь». За ночь все жилища выгорели дотла, а оставшееся имущество растащили отряды грабителей и нищих, совместно с латинянами Конрада Монферратского обобравших пропонтийцев до последней нитки.

К несчастью, наемникилатиняне, без большого пиетета относившиеся к греческому духовенству, продолжили «операцию» и устроили грабеж монастырей и храмов, расположенных в Пропонтиде. Когда об этом узнал василевс, он дал команду немедленно прекратить беспорядки, но было поздно. Константинопольцы, обескураженные тем, что именно себе латиняне приписывают честь победы над Алексеем Враной, возбужденные известиями о разграблении святых обителей, собрались в отряды и начали брать штурмом дома иноземцев. Но западные христиане были боевыми рыцарями – они немедленно перегородили улицы рогатками, устроив настоящие баррикады, и дали отпор византийцам. Почти целый день шли бои на улицах столицы, пока посредники, направленные царем, не развели воюющие стороны[963].

Наконец, преодолев внутренние нестроения, император смог заняться «болгарским вопросом». В октябре 1187 г. возле города Веррои царь наткнулся на болгарское войско, возвращавшееся с добычей из очередного набега, и решил напасть на врага. Однако атака тяжелой византийской кавалерии была отбита болгарами и половцами, и она, без сомнения, полностью погибла бы под копьями врага, если бы царь лично не возглавил атаку резервного отряда. После непродолжительной перестрелки сражение прекратилось, не дав ни одной из сторон победы. Оставшееся теплое время года Исаак II потратил на то, чтобы скорыми, короткими маршами отбивать болгарские набеги от Филиппополя до Веррои. Зимой он отправился в столицу, оставив войско лагерем в Болгарии, а следующей весной вновь прибыл на фронт. Еще 3 месяца продолжались его карательные марши против болгар и половцев, но никакого серьезного результата они не дали[964].

В какойто момент казалось, что наступил перелом в этой затяжной войне – в 1188 г. византийцам удалось захватить в плен жену Ивана Асеня. Болгарский царь Петр IV не стал упорствовать и заключил перемирие с Византией, передав в качестве заложника своего брата Ивана. Но вскоре тому удалось бежать из Константинополя, и новая волна военных действий разгорелась на Балканах[965]. В этот момент особенно остро стало чувствоваться отсутствие Конрада Монферратского – тот, считавший войну с болгарами ниже своего достоинства, отправился в Палестину, поскольку уже давно дал обет воевать за освобождение Гроба Господня. Итак, Исаак II остался с 2 тысячами воинов, но не испугался, а двинулся в дальнейший поход. Впрочем, и эта смелая акция не принесла ему решающего успеха.

Глава 3. 3й Крестовый поход

Тем временем дела на Востоке складывались не самым блестящим образом. Оторванные от Германии и Франции – своих главных союзников, государства Утремера приходили в упадок. Ситуация осложнялась тем, что во главе их стояли женщины – королева Мелизинда, мать Бодуэна III в Иерусалиме, и Констанция, вдова Раймунда, в Антиохии. Король Иерусалима Балдуин IV умер от проказы в 1185 г. в возрасте 24 лет, но и мальчиккороль Балдуин V скончался уже через год[966].

Следующим королем – вернее, соправителем королевыжены Сибиллы, матери покойного Балдуина V, всетаки стал Гвидо де Лузиньян (1186—1192), рыцарь, не входивший в элиту аристократии, а уже потому не пользовавшийся у соотечественников авторитетом. Очень красивый и ловкий молодой человек действительно не мог похвастаться древностью и знатностью рода. Его предки происходили из графства Пуату, где владели небольшой крепостью Лузиньян. Их репутация была далеко не блестящей – Лузиньяны слыли записными бретерами, не склонными к соблюдению обязательств перед собственными сеньорами, Английскими королями, попутно являвшимися герцогами Аквитании.

С другой стороны, представители этой семьи прекрасно зарекомендовали себя на Востоке в качестве крестоносцев. Так, например, один из приближенных короля Балдуина I был граф Гуго VI Лузиньян (1101—1102), к которому приклеилось характерное прозвище «Дьявол». Его сын Гуго VII Лузиньян (1090—1151) сопровождал короля Людовика VII во 2м Крестовом походе. А внук, Гуго VIII (1106—1164), прибывший на Восток в 1163 г., через год погиб в плену. Но, разумеется, достоинства членов этой семьи не выдерживали сравнения с историей блистательных аристократов, населявшихся в то время Святой город. Скорее всего выбор Сибиллы обуславливался не какимито особыми соображениями, а желанием обеспечить будущее своего сына и значительную долю свободы в будущей семейной жизни. Такой король не мог претендовать на безусловную покорность своих высокородных подданных. Да и полномочия его считались действительными лишь при условии консорта, т.е. после согласования супругой. Поэтому первые же дни его правления были наполнены множеством волнений[967].

Проблемы усугубились расколом, положенным между новым королем Иерусалима и Раймундом III Триполийским (1152—1187), имевшим все права после смерти предыдущих венценосных владык Иерусалима на престол. Однако он напрасно напоминал баронам о категоричном запрете Балдуина IV короновать Сибиллу – Ги де Лузиньяна активно поддерживали тамплиеры, и даже попытка Великого магистра госпитальеров Роже де Мулена (1177—1187) удержать у себя в руках один из трех ключей от тайника, где хранилась королевская корона, не принесла успеха. Ключ отняли силой, и вскоре Сибилла собственной рукой возложила на голову своего избранника корону, что, к слову, откровенно свидетельствовало о его вторичной роли на политическом олимпе.

Вместо того чтобы примириться с графом Триполи, новый правитель Святого города, водимый своим советником Жираром де Ридфором, потребовал от соперника отчет о расходовании денежных средств за период, когда тот являлся регентом при малолетнем Балдуине V. Это требование привело Раймунда III в ярость, он немедленно вступил в тайные переговоры с Саладином и укрепился в княжестве Галилейском. В виде доброго жеста мусульманский вождь вернул ему пленных пилигримов, пополнивших ряды армии Раймунда III, а также передал мусульманских конников и арбалетчиков. Впрочем, это не помешало ему параллельно пролонгировать мирный договор в 1185 г. и с Лузиньяном[968].

Пока при дворах крестоносцев плелись интриги и пылали страсти, турки уже объединили усилия против западных христиан. Надо сказать, что причиной нового вооруженного столкновения стали не объективные внешние причины, а очередные разбойные выходки – на этот раз злого гения крестоносцев – Рено де Шатийона. Еще в конце 1182 г., пользуясь тем, что Саладин отбыл в Ирак, неуемный франк с товарищами совершил дерзкий рейд вокруг Дамаска и Басры, овладев попутно городом КейвдеСуэт. Когда Саладину донесли об этой выходке, тот ошибочно предположил, что Рено направляет свой меч против Синая, соединяющего Египет с Дамаском. Но, как выяснилось впоследствии, планы крестоносца были гораздо более дерзкими.

В самом начале 1183 г. пять галер, построенных в Кераке, были по частям перевезены им на верблюдах и спущены на воду в Красном море. Это событие вызвало шок в мусульманском мире: впервые в истории корабли латинян оказались в этой акватории и могли угрожать порту Акабе. Султан гневно потребовал от Лузиньяна остановить безумца и совершить над ним правосудие. Но король вынужденно ответил, что не в силах справиться со своевольным вассалом.

Правда, дальнейшего развития операция де Шатийона не получила – силы крестоносцев были слишком слабы. Узнав о приближении мусульманских судов, пилигримы бежали в Аравию, а 170 рыцарей даже попали в плен. Тем не менее в течение многих недель христианские корабли сеяли панику в портах Египта и Аравии, угрожая Мекке и Медине – священным местам Ислама. Среди мусульман даже прошел слух, будто пилигримы пытались выкрасть тело пророка Мухаммеда. Вне себя от гнева Саладин приказал казнить пленных, поскольку оставлять в живых людей, покушавшихся на мусульманские святыни, казалось ему кощунственным. Пилигримы приняли смерть, причем двое из них ужасную – их забили, как скот в месте, где обычно резали жертвенных животных. Отмщение свершилось, однако Рено де Шатийон стал не только кровным врагом Саладина, но и изгоем для крестоносцев. Война становилась неизбежной[969].

Объективности ради скажем, что, разумеется, не только высокое религиозное чувство руководило действиями мусульман, жадно поглядывавшим на города крестоносцев в Леванте. В те времена (впрочем, как и в остальные) возможность поживиться являлась не менее значимым мотивом войны, чем вопросы веры. А богатства государств Утремера стоили того, чтобы для их захвата рискнуть начать военные действия. Шелковые ткани Триполи, стекло и пурпур Тира давали этим странам невиданные доходы. По существу, эти города побережья на то время были центрами международной торговли. Караваны купцов из Сирии, Египта и Аравии один за другим отправлялись оттуда на Запад. Их места занимали торговые гости из Персии, Индии, Китая, наполняя рынки невиданными вещами и украшениями. С Тибета доставляли мускус, перец, корицу, мускатный орех и гвоздику, дерево алоэ, камфору, из Индии – великолепную слоновую кость, из Аравии – ладан и финики, со дна Персидского залива – жемчуг[970].

В конце сентября 1183 г. Саладин с большой армией пересек Иордан и захватил Бейсан, направив свои отряды во все стороны, сея панику среди пилигримов. В долине около замка Ла Сефория у Сефорийских источников его ждала довольно большая армия латинян, в которую входили отряды Иерусалимского королевства, Раймунда III Триполийского, госпитальеров, тамплиеров, Готье Гарнье Цезарейского, Рено Гарнье Сидонского, Рено де Шатийона и братьев Балдуина и Балиана д’Ибелинов. Чуть позднее к ним примкнули пилигримы герцога Готфрида III Брабантского (1143—1190) и Рауля де Молеона из Пуату.

Саладин разбил свой лагерь у Назарета и 1 октября атаковал авангард крестоносцев, которым командовал коннетабль Амори. Но дальнейшего развития сражение не получило: умудренные опытом вожди латинян не стали поддаваться на уловки турок и ушли с поля боя. На прямую атаку султан не решился. Вместо этого Саладин отправился к Кераку, где располагался Рено де Шатийон. Однако известие о приближении войска Раймунда Триполийского заставило его снять осаду города. 4 декабря 1183 г. он уже был в любимом им Дамаске. Вскоре было заключено соглашение между Дамаском и Иерусалимом – последний вздох жизни Латинского королевства перед смертью[971].

Во время перемирия султан последовательно пытался подчинить себе остальных турецких правителей, главным из которых был, конечно, Кылыдж Аслан II, резидентировавший в Мосуле. Многим из правителей это не нравилось, Румсельджукид даже пригрозил Саладину, что соберет против него всех вождей Востока. Конечно же, воинственного султана не испугали эти угрозы. Он осадил город и, несмотря на перенесенную тяжелую болезнью, довел осажденный Мосул до такой степени истощения, что Кылыдж Аслан сам попросил мира в обмен на признание верховной власти Саладина[972].

Как выяснилось, окончание войны с единоверцами было очень своевременным для Саладина, поскольку назревали более значимые события. В конце 1186 г. Рено де Шатийон (опять он!) дерзко напал на проходивший мимо Керака торговый караван, шедший из Каира в Дамаск. Помимо всего прочего, в караване находилась родная сестра Саладина. И хотя девушку не тронули, но Рено нагло сорвал с нее драгоценности и коснулся тела, что для мусульман считается неслыханным оскорблением. Когда пленные напомнили разбойнику суть заключенного соглашения о перемирии, де Шатиньон цинично ответил: «Так помолитесь своему Мухаммеду, чтобы он пришел и освободил вас!»[973]

Узнав об этом событии, Саладин был вне себя от ярости и потребовал от короля Гвидо де Лузиньяна возместить ему ущерб. Однако Рено, которому король перенаправил это требование, заявил, что лично он не заключал перемирия с мусульманами, а потому волен действовать по своему усмотрению. Это было не только жесточайшим унижением Иерусалимской короны, но и откровенным поводом для начала новой войны. Разве можно было бы предположить, что гордый и могущественный Саладин снесет такое оскорбление?!

Хуже всего то, что в преддверии неизбежных военных действий Боэмунд III Антиохийский и Раймунд III Триполийский заключили мирные соглашения с Египетским султаном, фактически оставив де Лузиньяна одного в будущей схватке с могущественным врагом. Хотя в скором времени остальные аристократы Утремера заставили графа Триполи расторгнуть постыдный для пилигрима договор, сам по себе факт подобных дипломатических маневров весьма красноречиво показывает, сколь ненадежными были отношения среди крестоносцев[974]. Далеко не все латиняне, проживавшие в Леванте, горели религиозным огнем, среди них было немало и ренегатов, в том числе и высокопоставленных, перешедших в Ислам ради славы и денег или из боязни смерти. Например, знатный тамплиер Роберт СанктАльбанский сделался мусульманином и занимал высокую командную должность в армии Саладина[975].

Итак, требования султана (причем вполне справедливые) не были удовлетворены и напрасно, поскольку Саладин не страдал плохой памятью и отсутствием понятий о чести. Всю зиму и весну он собирал войска, поставив перед собой высокую цель – захватить Святой город. В его рядах насчитывалось более 25 тысяч воинов, из которых не менее половины были всадниками. Объединенная армия пилигримов, которую тем временем созывал король Гвидо, была почти вполовину меньше. К этому времени, словно опомнившись и позабыв былые распри, вожди крестоносцев собрались вместе. Однако их силы все равно были крайне невелики.

29 апреля 1187 г. Лузиньян собрал последний Совет в Иерусалиме, на котором было принято решение любой ценой вернуть мир с Раймундом III Триполийским. И тот внял призыву: он немедленно отослал мусульманский гарнизон из Тивериады и принес оммаж Иерусалимскому королю. Одновременно с этим он отослал своего сына Раймунда к Лузиньяну и объявил о своем походе. Однако единого командования у крестоносцев так и не образовалось. И перевес мусульман стал еще большим после того, как в мае 1187 г., в верховьях реки Крессон, турки уничтожили почти полностью 2тысячный отряд рыцарейиоанитов (госпитальеров) вместе с Великим магистром Роже де Муленом[976].

Но главная беда еще была впереди. 4 июля 1187 г. сарацинам удалось заманить главные силы латинян в ловушку, заставив исполнить безумную затею некоторых их вождей идти к Тиверианскому озеру через каменную пустыню. Дело в том, что буквально накануне описываемых событий турки овладели городом Тивериада, не игравшим, однако, никакой стратегической роли. Но султан верно рассчитал, что пилигримы, влекомые горячими головами своих вождей, попытаются отбить его. Если бы латиняне дошли до озера, их положение действительно было бы выигрышным – долина и обилие питьевой воды играют в пустыне важную роль. Но до этого следовало несколько дней идти по весьма опасной территории, где у крестоносцев не было бы ни воды, ни защиты от юрких турецких всадников. Вместе с Крестом Господним, который окружали епископы Акры и Лидды, крестоносцы пошли навстречу своей гибели[977].

Возле холма Рога Хиттина состоялась решающая Хиттинская битва. Сражение длилось почти 7 часов. Мусульмане, приумножая муки латинян, и так страдавших от жажды, подожгли траву, так что колонны рыцарей окутывал едкий густой дым[978]. Хотя крестоносцы демонстрировали чудеса храбрости, несколько раз отбрасывая превосходящих по численности врагов, они потерпели страшное поражение. Святой Крест, сопровождавший пилигримов в походе, достался мусульманам. Погибло около 12 тысяч крестоносцев. Король Гвидо де Лузиньян, Рено де Шатийон, магистр тамплиеров Жерар де Ридфор (1141—1189) и многие другие рыцари попали в плен. Рено де Шатийону Саладин лично отрубил голову, которую затем возили по мусульманским городам[979]. А 230 рыцарей из орденов госпитальеров и тамплиеров, не желавшие перейти в Ислам, приняли мученический венец от рук суфиев. Остальных пленных доставили в Дамаск, где их продавали за бесценок – столь много их было[980].

Захватить оставшиеся крепости пилигримов в Святой земле теперь являлось делом техники. 8 июля 1187 г. султан был уже у стен Акры, а 10 июля город был сдан без боя Жосленом III де Куртене (1134—1200), сенешалем Иерусалимского королевства и титулярным графом Эдессы. Накануне злосчастной битвы он повредил ногу, а потому не мог сесть на коня и не принял участия в сражении. Разумеется, его трусость не забылась современниками – этого эпизода мы коснемся чуть ниже. Яффу взял штурмом сын Саладина альАдиль, вслед за тем белый флаг подняли Хайфа, Цезарея, Арсуф, Самария и Галилея. 5 сентября был сдан Аскалон. Теперь Иерусалим остался беззащитным.

Тем не менее посольство горожан Иерусалима, прибывшее в Аскалону, где остановился Саладин, не пожелало сдать город без боя, как того требовал султан – эти люди имели гордость и знали, что такое честь. Командовать обороной Иерусалима взялся рыцарь Балиан д,Ибелин (1142—1193), прибывший из Тира. Он происходил из знатного рода и в 1177 г. вступил в брак с дочерью императора Мануила I Марией, вдовой Иерусалимского короля Амори. Как и другие крестоносцы, Балиан участвовал в трагичной Хиттинской битве, но смог прорвать ряды турок и уйти от преследования. Теперь он очень пригодился беспомощному городу. Поскольку солдат в городе почти не осталось, д,Ибелин посвятил в рыцари всех мальчиковдворян от 16 лет и старше, а также 30 горожан. Затем укрепил стены и раздал оружие всем боеспособным мужчинам. 20 сентября армия Саладина подошла к Святому городу и осадила его.

Конечно же, город был обречен. Это стало ясно всем, когда туркиминеры обвалили честь крепостной стены. Балиан отправился в ставку султана, чтобы оговорить условия мирного оставления города, но натолкнулся на грозные слова Саладина, что тот поклялся предать огню и мечу всех защитников Иерусалима вместе с их семьями. На это д,Ибелин заявил, что крестоносцы готовы принять последний бой, но для начала они убьют своих жен и детей, дабы те не попали в рабство, а потом 5 тысяч мусульман, находящихся в плену у крестоносцев.

Когда турки попытались овладеть городом штурмом, христиане бились так отчаянно, будто в них, по словам очевидев, влилась отвага героев 1го Крестового похода. Но понимая, что город все равно падет, Балиан пригрозил султану разрушить мечеть Омара, и тот согласился на мир.

Сраженный его мужеством, султан пощадил христиан, но весьма своеобразно: в течение 40 дней им разрешалось внести за себя выкуп (хотя и не очень большой), после чего латиняне могли считать себя свободными и уйти из Иерусалима. Хотя денег на всех собрать не удалось (лишь 7 тысяч человек получили право на свободу), но благородный Саладин большинству из латинян простил долг. Более того, когда его брат заполучил свою тысячу пленников как часть доли от победы, он немедленно освободил их, подражая султану. Все же 15 или 16 тысяч горожан попали в рабство, и 5 тысячам из них пришлось немедленно отправиться в Египет на строительство укреплений.

2 октября 1187 г. Иерусалим пал к ногам Саладина. Для восточных христиан, наслышанных о событиях 1099 г., поведение царственного курда было ярким контрастом с тем, как вели себя в похожей ситуации вожди крестоносцев. Тем не менее Храм Гроба Господня был закрыт для посещения христианами, все церкви вновь стали мечетями, храм Св. Анны был переделан в медресе, а резиденция патриарха – в прибежище суфиев. Правда, много выиграли евреи, которых Саладин зазвал в Иерусалим, и греки, занявшие место франков в городе. Ввиду этого император Исаак Ангел даже прислал Саладину свои поздравления по поводу освобождения Иерусалима от латинян[981].

Затем в течение года Саладин завладел почти всеми приморскими городами. Бейрут, Сидон, Яффа, Аскалон оказались в руках турок[982]. Непокоренными остались только Триполи, Антиохия и Тир, которым очень помогли прибывшие со своим флотом норманны. Желая окончательно отрезать оставшихся крестоносцев от возможной помощи из Европы, султан решил сломить сопротивление гарнизона Тира. Городпорт имел чрезвычайно важное стратегическое значение, к тому же там скопилось множество бежавших из Иерусалима и других крепостей христиан[983].

Почти наверняка Тир мог быть взят еще летом 1187 г., но, по счастью, маркграф Конрад Монферратский взял оборону города в свои руки. Он очень умело использовал время, которое ему невольно предоставил Саладин, бравший в эти дни Иерусалим, и к концу ноября, когда султан подошел к Тиру, город представлял собой неприступную крепость, под защитой почти 7 тысяч рыцарей и пехотинцев. В укреплении города, неприступность которого была общеизвестна (достаточно напомнить, с каким трудом его брали еще македонцы, а затем и сами крестоносцы), маркграфу много помог Раймунд III Триполийский и бароны, уцелевшие после последних сражений. В частности, маркграф прибег к помощи генуэзцев и пизанцев, уравняв их в торговых правах с венецианцами[984].

Желавший поскорее развязать себе руки и захватить столь нужный ему город, Саладин пошел на крайние (в своем понимании) меры. Он приказал доставить к стенам Тира престарелого Вильгельма V Монферратского (1115—1191), отца Конрада, захваченного в плен в битве при Хиттине, и предложил обменять его жизнь на город. Однако Конрад проявил поразительное хладнокровие, сказав, что отец и так уже немало пожил на свете, а потому Саладин может убить его – не жаль! Сам же он ни при каких обстоятельствах не сдаст Тира. Нужно знать благородство курда, чтобы понять, что престарелого рыцаря он, конечно, не казнил[985].

Более полутора месяцев Саладин осаждал город. Множество штурмов и 14 катапульт, построенных им, не смогли пробить брешь ни в стенах Тира, ни в мужестве воиновкрестоносцев. Был вызван даже флот из Египта, чтобы блокировать Тир со всех сторон, однако 30 декабря пилигримы отчаянной контратакой захватили 11 мусульманских галер. Саладин был так расстроен, что, по слухам, приказал отрезать уши и хвост у собственного коня. Убедившись в невозможности захватить город, в январе 1188 г. он снял осаду. Это стало первой, после череды горьких поражений, победой креста над полумесяцем[986].

Однако она, конечно же, не сгладила ужаса от потери Иерусалима. Весть о катастрофе на Востоке пришла в Европу в конце 1187 г. Римский папа Урбан III (1185—1187), получив страшную весть, умер 20 октября от разрыва сердца в Ферраро. Для его преемника Григория VIII (1187) не оставалось никаких сомнений: он тут же публично заявил, что необходимо начать 3й Крестовый поход и употребил все средства для того, чтобы привлечь к его участию всех монархов Запада.

В своей энциклике понтифик справедливо утверждал, что уже утрата Эдессы должна была стать знаком для всех христиан, позабывшим Бога и свой долг перед Ним в угоду личным интересам. Теперь же им выпал тяжелейший жребий вернуть Иерусалим обратно, для чего необходимо покаяться в грехах и унять плоть. В качестве духовного лекарства апостолик обязывал всех христиан в течение следующих 5 лет строго соблюдать пост по пятницам и воздерживаться от мясной пищи по средам и субботам (как известно, суббота у латинян – постный день). Более того, родственники самого папы и его кардиналов должны поститься еще и по понедельникам. Все христианские государи обязывались заключить перемирие сроком на 7 лет, а кардиналам предписывалось стать в первые ряды новых крестоносцев[987].

Хотя Григорий VIII занимал Апостольскую кафедру не более двух месяцев, его авторитет и активность обеспечили успех организации предприятия[988]. Новый апостолик Климент III (1187—1191) горячо поддержал призыв своего предшественника и сделал все, чтобы поход состоялся[989].

Уже через несколько дней вышла в свет папская энциклика «Audita Tremendi», официально объявившая начало нового Крестового похода. Как повелось, в грамоте объяснялись причины прежних (и недавних, конечно, тоже) неудач тем, что пилигримы понесли заслуженную кару за своих грехи, а мусульмане изображались дикими зверями, жаждущими христианской крови. Понтифик торжественно объявил, что всякий здравый человек, «который не плачет, имея такую причину для скорби», вероятно, утратил и веру в Христа, и совесть.

Сам Саладин был персонифицирован как дьявол во плоти. В заключение энциклика перечисляла духовные и земные награды будущим участникам крестоносного предприятия. Попутно было объявлено папское повеление о прекращении внутренних войн, рыцарям облегчалась продажа ленных владений, отсрочено взыскание долгов и вообще было объявлено, что любое содействие Крестовому походу будет сопровождаться полным отпущением грехов[990].

Следует сказать, что для Германского короля весть о созыве 3го Крестового похода стала настоящим спасением – в противном случае ему наверняка грозило новое отлучение от Римской церкви. Дело в том, что незадолго до описываемых событий он посватал дочь покойного Сицилийского короля Рожера I Отвиля Констанцию за своего сына Генриха, герцога Ломбардии. Несмотря на то, что невеста была на 11 лет старше жениха, и сам по себе факт женитьбы тетки короля Вильгельма II, не имевшего наследников, на будущем преемнике Германской короны, выглядел чрезвычайно опасным для Сицилии. 27 января 1186 г. свадьба состоялась.

Римский папа Урбан III выступил крайним противником этого брачного союза. На самом деле его мало волновал возраст брачующихся. Папа очень опасался, что после свадьбы сицилийцы, до сих пор являвшиеся традиционными союзниками Апостольского престола, обнаружат для себя новые интересы. И тогда папство, окруженное с Севера германцами, а с Юга – сицилийскими норманнами, будет обречено.

Однако отступать было поздно, и понтифик направил своего легата в Милан, где состоялось бракосочетание. Увы, «предчувствия его не обманули»: местный архиепископ не только сочетал молодых браком, но и совершил акт коронации, не спросив об этом папского легата, чем привел Урбана III в ярость. До сих пор Римские епископы активно противодействовали попыткам Западных императоров объявлять своими соправителями собственных детей, поскольку в таком случае влияние понтификов на фигуру будущего императора значительно ослаблялось. Теперь же произошло непоправимое для Рима событие.

Если учесть, что сын Барбароссы Генрих вообще демонстрировал далеко не мирные черты своего характера, понимая лишь грубую силу, волнение апостолика можно понять. Урбан III уже подготовил буллу об отречении германца от Церкви, когда в октябре 1187 г. генуэзские послы принесли ему весть о падении Иерусалима. И вот теперь его преемник Григорий VIII разослал послание по всему христианскому миру с призывом к священной войне. Конечно, в новых условиях ни о каком анафематствовании императора не могло быть и речи.

Не все просто обстояло и с королями Генрихом II Английским (1154—1189) и Филиппом II Августом Французским (1180—1223), которые пребывали в перманентной вражде. Хотя еще 13 января 1188 г. они дали обет выступить в Крестовый поход, но, не доверяя друг другу, не спешили выполнять слова клятвы. Казалось, после смерти короля Генриха II и восшествия на престол его сына Ричарда Львиное Сердце (1189—1199) ситуация изменится – ничуть не бывало. Каждый из монархов опасался, что в его отсутствие соперник с выгодой использует свободное время и займет спорные территории на континенте. Уже небольшие группы французских и английских рыцарей самостоятельно отправилось в Палестину, а короли все еще медлили. Но тут добрый пример подали два других венценосных крестоносца.

Вильгельм II Сицилийский прекратил войну с Византией и направил корабли на помощь Тиру и Триполи. Еще ранее, узнав о потере Иерусалима, Вильгельм, как благочестивый христианин, на 4 дня уединился для молитвы в отдельной комнате, одетый в мешковину. Он направил предложение остальным государям следовать в Левант морским путем и обещал предоставить свой могучий флот для этих целей. Пример Роберта Гвискара и его сына Боэмунда будоражил ему душу, и Вильгельм II решился на то, чтобы возглавить 3й Крестовый поход.

К несчастью, он умер 18 ноября 1189 г. в Палермо в возрасте 36 лет. Его смерть стала потрясением для сицилийцев, поскольку он действительно был замечательным правителем, смерть которого оплакивал каждый житель острова.

Плачь горькими слезами

Сицилия, земля

Калабрии, Апулия

И Терра ди Лаворо.

Пусть глас скорби прогремит

И раздастся в наших землях.

Пусть умолкнет пение

Во всяких устах.

Наш добрый король Вильгельм,

Славный доблестью,

Достопамятный в веках,

Умер…

Это был великолепный король,

Миротворец,

Чья жизнь была угодна

Богу и людям.

Пусть душа его вечно живет

У Бога на Небесах.

Однако идея морского пути, предложенная Вильгельмом, быстро завоевала сердца англичан и французов. Правда, теперь помехой для реализации этой величественной идеи стала война в Сицилии между потенциальными наследниками покойного короля, приведшая к междоусобице на острове. «Ибо не было у них единой воли, но все начали спорить между собой за первенство и притязать на королевский трон; и, забыв о присяге, которую они дали, каждый из них страстно стремился действовать вопреки»[991].

В результате в самом начале 1190 г. королем – последним, добавим мы, – норманнской Сицилии стал Танкред (1190—1194), незаконнорожденный сын герцога Рожера Апулийского (1121—1148) – событие, как мы вскоре увидим, многое изменившее в судьбе 3го Крестового похода[992].

Второй движущей силой стал Германский император Фридрих I Барбаросса (1155—1190), выступивший в поход, не дожидаясь остальных участников. Что бы ни говорили о тех суровых временах, следует признать, что даже самые жесткие сердца оставались открытыми для Бога. Не был исключением и Германский король, который вступил в поход не только из практических соображений, о которых писалось выше, но и по иным причинам. 27 марта 1188 г. он созвал имперский съезд в Майнце, куда привлеченные призывом Римского епископа прибыли даже враги Фридриха Барбароссы. Сам император отказался председательствовать на съезде, заявив, что первое место принадлежит Христу, несомненно, присутствующему здесь. Когда шло обсуждение вопроса, слезы брызнули из глаз уже далеко не молодого и совсем не сентиментального короля, заявившего о присоединении к Крестовому походу.

Организация его с германской стороны соответствовала лучшим качествам этой нации. По требованию Барбароссы в поход могли отправляться лишь обеспеченные рыцари, а любой ослушник, решивший жить за счет казны, подлежал опале. Пока шли приготовления, император отправил послов в соседние страны заранее решить вопрос о проходе германских крестоносцев. Посланники дошли даже до Саладина, передав тому требование своего короля немедленно вернуть христианам Крест Господень и освободить пленных воинов[993].

«Верни землю, которую ты захватил! – увещевал султана король. – Мы даем тебе год, после чего тебе придется уповать только на военное счастье… По воле Господа ты познаешь мощь наших победоносных орлов и гнев народов Германской империи – молодежи Дуная, не знающей, что такое отступление, могучих баварцев, мудрых швабов, неистовых бургундцев, доблестных альпийских горцев!»

Но султан, не отличавшийся робостью духа, ответил отказом и потребовал встречно от германцев сдать туркам оставшиеся латинские города и крепости в Леванте. «Если ты считаешь многочисленными христиан, – ответствовал он, – то знай, что моих арабов во много больше. С нами и бедуины, и турки, и наши крестьяне, которые храбро будут сражаться с чужестранцами. Мы встретим вас по воле Аллаха и с его помощью, и когда он дарует нам победу, нам останется лишь занять ваши земли по его воле и ради его торжества». Только при выполнении своих требований Саладин был готов обсуждать иные вопросы. Разумеется, такой ответ лишь придал решимости германским рыцарям[994].

Пока Барбаросса собирал армию, нашелся еще один вдохновитель движения крестоносцев – Ричард Львиное Сердце. Коронованный владыкой Англии в воскресенье 3 сентября 1189 г. по вновь утвержденному и им же тщательно продуманному порядку, он являл собой яркую картину как личность и правитель. На коронации король дал клятву творить праведный суд и истреблять дурные законы, а потом сел на трон в златотканных сандалиях со скипетром и жезлом в виде голубя в руках. Его помазали святым елеем, после чего молодой король сам взял с алтаря корону и протянул ее архиепископу, чтобы тот возложил ее на его главу. Как утверждают, корона была настолько тяжела, что ее держали на руках два графа, а в это время архиепископ служил мессу. Нужно ли говорить, что к последовавшему затем пиршеству справедливо применяли эпитеты «изобилие», «богатство», «разнообразие», «множество» и т.п.?![995]

Это был удивительный король: он сочинял стихи на французском и провансальском языках и музыку для своих песен, которые сам же и исполнял под собственный аккомпанемент. Ричард собирал вокруг себя шумные толпы менестрелей и веселых трубадуров, а полатыни говорил лучше многих английских архиепископов. Его щедрость вошла в поговорку, а умение сходиться и влюблять в себя людей потрясала воображение.

В то же время это был гордый и нередко надменный человек, гневливый и раздражительный, никогда не прощавший обид и охотно раздававший удары. Исполин, способный одним ударом меча разрубить воина пополам, он был лучшим рыцарем своего времени и обладал способностью в одиночку противостоять целому отряду врагов[996].

Кроме этого, одной из характерных черт Ричарда являлось его ярко выраженное юдофобство. Как рассказывали, в день коронации в королевский дворец прибыли представители иудейской общины, чтобы вручить дары монарху. Но по приказу Ричарда их выпороли и вышвырнули прочь. После этого волна погромов прошлась по городам Англии, не вызвав никакой отрицательной реакции короля[997].

Английский король искренне посчитал 3й Крестовый поход своим детищем и был готов пожертвовать всем для его успеха. Живой и страстный, человек огромной силы и неиссякаемой энергии, ищущий рыцарских подвигов и славы, он заложил все свои имения и на вырученные средства набрал замечательную и многочисленную армию. Говорят, за 10 тысяч марок Ричард освободил от вассальной присяги короля Шотландии Вильгельма Льва (1165—1214) и даже собирался продать Лондон, если бы нашелся достойный покупатель. Его активно поддерживал архиепископ Кентерберийский, проповедуя Крестовый поход в Уэльсе и Англии. Как и во Франции, в Англии был введен специальный «Саладинов налог» – каждый, кто не участвовал в Крестовом походе, обязан был заплатить десятину от своего имущества или доходов[998]. Все лица, виновные в уклонении от уплаты этого налога, предавались согласно королевским ордонансам анафеме, а клирики – отлучению[999].

Не брезговал молодой король продажей должностей (обычная практика тех лет, впрочем, как и наших), а также изъятием в казну вымороченных имуществ. Когда скончался епископ Иллийский Джеффри Ридел, Ричард немедленно забрал 3 тысячи золотых монет, а также всех лошадей, дорогую одежду, зерно, припасы и т.п., поскольку у епископа наследников не наблюдалось. Вслед этому король назначил канцлером Англии Гийома Лошана за 3 тысячи монет, хотя, к слову, конкурент, некий Ренжинальд, епископ Бата, сулил ему даже 4 тысячи монет. И таких примеров – не счесть, все было посвящено одной цели: собрать деньги для Крестового похода[1000].

Ричард формировал свое войско долго, зато весьма тщательно. Был сделан большой запас денежных средств, чтобы оплатить солдатам все время, проведенное ими в походе. Кроме того, заказаны тысячи стрел для луков и арбалетов, 60 тысяч подков и 14 тысяч туш свинины, большой запас сыров, бобов и вина. Как говорят, английская армия насчитывала более 17 тысяч рыцарей и хорошо вооруженных солдат. На его фоне приготовления Филиппа Августа выглядели гораздо скромнее – тому явно не хватало ни силы духа, ни решимости, чтобы соперничать с Английским королем[1001].

Пока шли приготовления, агенты султана довольно подробно живописали Саладину о том, какие силы собирают христианские короли против него. Однако действия правителя Египта и Мосула были двоякими. Да, великий курд не терял времени даром, однако нередко был просто бессилен выносить тяжесть власти, усугубленную тем, что вся его огромная империя вовсе не принадлежала ему. По сути, султан управлял лишь небольшой частью областей и несколькими отрядами верных солдат; все остальные подвластные ему мусульманские правители являлись очень и очень условными союзникамивассалами, с которыми нужно было держать ухо востро.

Помимо этого, было еще несколько обстоятельств, никак не облегчавших положение Саладина. Турецкие правители никогда не имели привычки держать постоянную армию; у султана просто не было денежных средств для этого. А потому численность войска, которое он потенциально мог бы противопоставить пилигримам, варьировалась в разы. О каких военных планах можно было говорить в таких условиях?! Нельзя также забывать, что для очень многих мусульманских аристократов Саладин являлся всего лишь удачливым курдом не самого высокого происхождения, «случайно» добившимся славы. Несмотря на грандиозный успех, его победа при Хиттине и захват Иерусалима наполнили сердца многих мусульманских правителей черной завистью.

Халиф альНасир (1180—1225), проживавший в Багдаде, также не скрывал своей неприязни к султану. Он посчитал себя оскорбленным, что известия о взятии Святого города ему привез рядовой гонец, а не сам Саладин или, на худой конец, какойнибудь знатный вельможа. Правители Ирана и Ирака не могли простить ему присоединение Мосула. А Румсельджукский султан Кылыдж Аслан II откровенно давал понять, что не станет препятствовать проходу крестоносцев через свои территории[1002].

Так или иначе, но время было упущено. И когда летом 1188 г. Саладин подступил к Тиру, выяснилось, что город уже хорошо укреплен, а подкрепления, отправленные еще королем Вильгельмом II Сицилийским, пусть были и небольшие – всего 200 рыцарей, вполне достаточны, чтобы оборонять город. Кроме того, флот пилигримов не позволил султану господствовать на море.

Теперь уже сам Саладин был рад начать мирные переговоры и для этих целей выбрал довольно интересную фигуру – некоего «Зеленого рыцаря» из Испании (имя которого история не сохранила), быстро прославившегося своими ратными подвигами. Именно с ним султан завел разговоры о мире, попутно предложив фантастическую плату, если тот вместе со своими соратниками перейдет на службу к Саладину. Однако испанец немедленно отверг все предложения, а также предупредил Саладина о том, что вскоре к пилигримам прибудет помощь с Запада. В этой связи, подытоживал «Зеленый рыцарь», султану лучше уйти из Палестины и заключить мирный договор с франками. Делать нечего, Саладин внял его совету, вновь отступив от города. Правда, до мирного договора дело так и не дошло[1003].

Вслед за этим Саладин допустил большую ошибку, выпустив летом 1189 г. Гвидо де Лузиньяна из темницы, посчитав, что тот не причинит большого вреда. Надо сказать, время от времени благородный курд совершал такие неожиданные поступки, причем руководствовался не только добрыми намерениями, но и дальним расчетом. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что правителей и вельмож Утремера всегда раздирали неустранимые разногласия, и, будучи на свободе, они всегда найдут повод для очередной ссоры. Какой был смысл делать из них мучеников, если на свободе они принесут сарацинам гораздо больше пользы, пусть и невольно?! Однако это общее соображение, верное по сути, оказалось ложным применительно к конкретным фигурам.

Титулярный (уже) король Иерусалима был не столь слаб характером и беспомощен, чтобы забыть о своем долге христианского правителя и пилигрима. А потому сразу же после освобождения собрал довольно значительный отряд рыцарей из числа тамплиеров, госпитальеров, добровольцев и отправился из Тира, где ему отказал в повиновении Конрад Монферратский, к Акре, желая освободить город и вернуть себе королевство. Вскоре к ним прибыла помощь – более 500 рыцарей из Ломбардии и большое грузовое судно с продовольствием.

Здесь Саладин совершил уже вторую ошибку, посчитав, что поход Гвидо – безумная авантюра. И потому, когда наконец осознал опасность, король уже стоял под Акрой с довольно внушительной армией. Сам Саладин в это время осаждал крупный замок Бофор в горах за Сидоном, имевший большое стратегическое значение. Но и здесь его ждала неудача – как будто на время удача отвернулась от него. Дело заключалось в том, что владелец замка, некий Рено Сидонский, решился на хитрость, обещавшую ему надежду на спасение. Он добровольно явился в лагерь султана и поразил того прекрасным знанием мусульманской литературы и Корана. Более того, рыцарь тонко намекнул султану, что со временем готов даже перейти в Ислам и переселиться в Дамаск. Но, поскольку в своих чаяниях был одинок, ему нужно время для того, чтобы склонить собственных солдат и рыцарей к сдаче крепости. Однако месяц сменялся месяцем, султан, связанный словом, не давал приказа штурмовать крепость, а ничего из обещанного Рено не происходило.

Тогда Саладин потребовал, чтобы Рено приказал пилигримам сдать крепость. Того подвели к стенам, и Рено поарабски приказал гарнизону сложить оружие, а пофранцузски велел сражаться. Разумеется, уловку быстро раскусили и храбреца переправили в дамасскую тюрьму. Но взять замок штурмом султан так и не смог. В этот момент шпионы донесли Саладину, что крестоносцы уже осадили Акру. Разумеется, пришлось срочно снимать осаду и двигаться на помощь соотечественникам[1004].

31 августа 1189 г. пилигримы пошли на штурм, и лишь приближение войска Саладина спасло гарнизон в Акре от немедленной гибели; осторожные латиняне отступили. Но и после этого султан не продемонстрировал былого таланта: вместо того чтобы с ходу напасть на небольшую армию крестоносцев и смять ее, он, послушав своих советников, разбил лагерь, считая за лучшее осадить их.

В самое ближайшее будущее ему предстояло убедиться в ошибочности такой стратегии: уже 10 сентября к Гвидо внезапно прибыло еще одно мощное подкрепление из Европы – 12 тысяч фрисландских и датских крестоносцев. И, на удивление, эта помощь не иссякала: вскоре к Гвидо прибыл ландграф Тюрингии Людвиг III Благочестивый (1172—1190), один из самых могущественных аристократов Германии, Филипп де Дре и его брат Роберт де Дре, а затем и Конрад Монферратский усилил латинян, приведя с собой 1 тысячу крестоносцев из Тира.

Саладин также регулярно получал подкрепления, в результате чего возникла ситуация динамического равновесия сил. В конце сентября того же года султан предпринял смелый рейд, направленный на снятие блокады Акры и доставку продовольствия, в котором ее защитники отчаянно нуждались. Это ему удалось сделать. Однако, войдя в Акру со своими воинами, султан убедился, что снять осаду ему не по силам. Более того, в октябре крестоносцев стало уже так много, что они, осмелев, вновь начали наступление на укрепления Акры.

Устав от окопной войны, враги попытались решить спор сражением, и 4 октября 1189 г. состоялась, как писал современник, «Великая битва за Акру». Войска выстроились друг напротив друга, Гвидо де Лузиньян держал в своей руке Евангелие, а Саладин велел кричать по рядам мусульман: «О, Ислам, и армия слуг единственного бога!» Он лично обходил своих солдат, вдохновляя на битву – и не напрасно. Натиск крестоносцев был настолько силен, что многие турецкие отряды вскоре начали отступать. Латиняне решили, что дело уже сделано, и приступили к обычному занятию – добивать раненых и грабить обоз.

Но, как оказалось, султан вовсе не утратил боевого духа. Собрав небольшой отряд, Саладин смело бросился на врагов и уничтожил одно из подразделений крестоносцев. Теперь уже сарацины принялись гнать потерявших строй рыцарей, пока не достигли главных частей. Битва закипела с новой силой, но крестоносцам удалось отбить атаку мусульман. Ближе к вечеру сражение подошло к своему естественному завершению. Обе стороны невероятно устали, солдаты буквально валились с ног. Все поле было усеяно телами павших воинов. Сарацины вернулись в свой лагерь и приступили к молитве, до сих пор не веря в спасение. Сам Саладин был глубоко убежден в победе, поскольку, по его мнению, пилигримы понесли в сражении большие потери, которые не смогут более восполнить. Разумеется, его враги приписывали честь победы себе, хотя и отдавали должное мужеству врага[1005]. Как полагают, на самом деле потери противников были почти равными: каждая из сторон лишилась около полутора тысяч воинов[1006].

В бою многие крестоносцы проявили завидное мужество. Сам Гвидо де Лузиньян спас от верной гибели Конрада Монферратского, своего записного соперника. А магистр тамплиеров Жерар де Ридфор, ранее для спасения принявший Ислам, но затем перебежавший к соотечественникам, отказался отступать и предпочел смерть плену. Его гибель стоила мусульманам множества жизней самых отважных воинов. Навеки прославил свое имя один из лучших рыцарейпилигримов Адрэ де Бриан, прикрывавший отход товарищей. Едва не погиб Жак де Авен, которого в последний момент спас верный оруженосец, отдавший своему господину коня, а сам погибший под саблями турок[1007]. Нельзя не отметить и брата короля Жоффруа де Лузиньяна (1150—1224), умело организовавшего оборону.

Наступила зима, давшая некоторую передышку обессилившим соперникам. Большую помощь осажденным оказал египетский флот, корабли которого в конце декабря прорвали морскую блокаду и восстановили сообщение с гаванью. Нельзя, впрочем, сказать, что условия, в которых они пребывали, были равны. Хотя христиане и потеряли Святой город, они объединились и сумели отбить у сарацин остальные владения. В какойто степени и моральный перевес был на их стороне.

А великий курд, несмотря на добытые победы, оказался в тяжелом положении. Неудачи при Тире и Акре, которых никто не ожидал, смутили многих эмиров. Призывы султана выступить на помощь единоверцам к правителям отдаленных провинций не приносили успеха. Халиф откровенно думал лишь о расширении собственных владений, нисколько не заботясь о судьбе своего удачливого султана. Да и сама армия, противостоявшая крестоносцам у Акры, не отличалась высоким боевым духом. Не раз Саладину приходилось применять все свое влияние и красноречие, чтобы остановить дезертирство собственных солдат. Он даже был вынужден на свой страх и риск отпустить несколько отрядов воинов из североиракских провинций домой на всю зиму. Просто счастье, что крестоносцы не прознали об этом, иначе зимнее перемирие могло сложиться иначе[1008].

Поразительно, но дни мира позволили врагам чуть лучше узнать друг друга и даже прийти к неким неписаным правилам общения. Например, когда в лагерь крестоносцев прибыло около 300 проституток из Европы, некоторые сарацины незаметно от своего командования прибегали к их услугам. Турки и латиняне делились едой и напитками, обсуждали минувшие схватки; конечно, чтобы не замечали командиры. В дальнейшем неформальные отношения распространились еще шире. Нередко бывало, что краткий бой прерывался изза того, что соперники переходили к дружеской беседе. В скором времени враги начали открыто приглашать друг друга в свои лагеря, а однажды мальчишкиоруженосцы из числа пилигримов вызвали своих сверстниковмусульман на потешный бой. При этом каждая из сторон нисколько не оставила надежд на победу в этом затянувшемся поединке, ожидая весеннего тепла для продолжения битвы![1009]

В течение всего этого времени Саладин укреплялся в мысли, что Акра является ключевым пунктом в его противостоянии с пилигримами. Он провел гигантскую подготовительную работу, дабы весной сломить врага. В лагере латинян также произошли изменения. Убедившись на деле в том, каким мужественным и опытным полководцем является король Гвидо, Конрад Монферратский принес ему оммаж[1010]. После этого Конрад отправился в Тир, откуда в конце марта 1190 г. вернулся с большим флотом, который вез пилигримам подкрепления и продовольствие. Напрасно корабли Саладина пытались преградить им путь – в завязавшемся морском сражении они были отброшены, и корабли пилигримов дошли в лагерь франков[1011].

В начале мая 1190 г. военные действия на суше наконецто возобновились. Саладин вызвал войска из Месопотамии во главе со своим сыном альАфдалем, а к крестоносцам подошли подкрепления во главе с графом Генрихом II Шампанским (1181—1197), племянником Французского и Английского королей, в количестве 10 тысяч рыцарей и пехоты. Среди них были и именитейшие вельможы – Тибо V, граф Блуаский (1130—1191), его брат Этьен, граф Сансеррский (1151—1191), Рауль, граф Клермонский (1161—1191), Жан, граф Фонтиньи, Ален де СенВалери, архиепископ Безансонский, а также епископы Блуаский и Тульский.

Ситуация для сарацин осложнилась еще больше после того, как пришло известие о том, что первая волна крестоносцев – германцы во главе с императором Фридрихом I уже продвигаются к границам султанских владений. Саладин понял, что ему скорее всего придется сражаться на два фронта. Тем временем латиняне соорудили три больших штурмовых башни, при помощи которых надеялись ворваться в город. Спас положение турок один молодой металлург из Дамаска, сумевший придумать специальный снаряд с «греческим огнем», уничтоживший башни[1012].

Все дни проходили во взаимных атаках и контратаках, стоивших соперникам многих жертв. Вследствие жары трупы павших воинов разлагались, создавая пищу для паразитов, и вскоре болезни охватили оба лагеря. От былого дружелюбия не осталось и следа, и теперь нередко мусульмане выставляли трупы павших пилигримов на стены, мочились на них, оскверняли кресты и другие христианские символы[1013].

Эпидемия убивала не только солдат: вскоре погибла Сибилла, королева Иерусалима, и двое ее детей, потенциальных наследников титулярного трона. Это событие моментально породило лютую вражду среди предводителей крестоносного воинства. По действовавшему в то время закону королевства престол должен был перейти в руки второй дочери покойного короля Амори Изабелле (1172—1205), вышедшей замуж за Онфруа IV де Торона (1166—1197). Разумеется, женщина не преминула заявить о своих правах.

Как ни странно, ее муж не стремился к этому пустому титулу – мягкий, скромный, выдержанный, он напрочь был лишен честолюбия и первым подал голос за Гвидо де Лузиньяна. Тот и сам не возражал против того, чтобы сохранить титул за собой. Своим оппонентам де Лузиньян напомнил, что статус короля является пожизненным, а потому никто не вправе лишать его высшего сана, пока Господь не призовет его к Себе. Подвергся соблазну и герой предыдущих сражений маркграф Конрад Монферратский, ради титула соблазнивший Изабеллу и заставивший ее развестись с Онфруа де Тороном ради нового брачного союза с ним. Теперь у маркграфа было две жены: одна в Константинополе, вторая – в лагере у Акры[1014].

Решив, что наступил некоторый перелом в сражении, 19 мая, в день Святой Троицы, Саладин предпринял атаку на лагерь крестоносцев. Восемь дней длилась битва, но так и не дала перевеса ни одной из сторон. Следующее сражение состоялось уже в праздник Святого Иакова, и на этот раз атаку предприняли французские крестоносцы. Увы, их попытки ворваться в лагерь мусульман были тщетны, более того, они потеряли многих товарищей и среди них известного крестоносца из Англии Ральфа из АльтаРипы, архидиакона из Колчестера.

Правда, летом подоспели отряды французских и бургундских рыцарей. Прибытие подкреплений оживило огонь сражений, но решающего успеха ни одна из сторон так и не имела. Саладин взял штурмом наконецто крепость Бофор, что освободило для него часть армии, осаждавшей ее. А крестоносцы несколько раз пытались штурмовать Акру – и без результата. В конце концов к ноябрю 1190 г. им удалось выбить войска Саладина с их позиций у ТельКейсана, что позволило франкам прорваться до Хайфы и частично решить вопрос с продовольствием[1015].

Тем временем до крестоносцев дошли слухи о том, что два венценосных соперника отправились в путь. 24 июня 1190 г. Ричард Английский на публичной церемонии в Туре взял в руки посох и суму паломника, Филипп Французский выполнил ту же ритуальную церемонию в СенДени. 2 июля того же года короли встретились в Везеле и договорились делить все доходы от похода поровну. Армии европейских государей не имели еще универсальной формы, позволявшей отличить их от других вооруженных формирований. А потому короли условились, что французы будут носить красные кресты, а англичане – белые. Наконец, 4 июля обе армии двинулись в поход[1016].

Едва ли, впрочем, можно было найти более несовпадающие по характерам фигуры, чем Ричард и Филипп. Мягкий, терпеливый и чрезвычайно интеллигентный, хотя и не лишенный коварства, Французский король был шокирован выходками Английского собрата, у которого даже вошло в привычку подшучивать над Филиппом специфическим образом. Зная, что тот не переносит ругательств и грубых шуток, Ричард с громадным удовольствием у него на виду оскорблял священников и постоянно вставлял в свою речь «соленые» словечки. В ответ, в известной степени демонстративно, Филипп Август издал закон, запрещающий брань в любом ее виде[1017].

По предварительной договоренности короли должны были воссоединиться в Сицилии. Ричард отправился в Марсель, где до августа месяца ожидал свой флот, которому пришлось пережить страшную бурю. Попутно английские моряки, прибыв в июле в Португалию, помогли единоверцам в осаде города Сильвии, которую захватили 6 сентября. С большой помпой они передали город португальцам, но затем настолько увлеклись грабежами и разбоем, что даже вызвали адекватные меры со стороны короля Португалии Санчо Заселителя (1185—1211): тот посадил нескольких англичан в тюрьму.

Наконец, 22 августа 1190 г. корабли прибыли в Марсель. Однако Ричард, не отличавшийся терпеливым характером, не стал дожидаться своего флота и нанял чужие корабли. Каботажным путем он добрался до Портфино, где промежуточно встретился с Филиппом. Здесь между ними произошла первая размолвка: король Франции просил у Ричарда одолжить ему 5 галер, но англичанин передал лишь три. Продвигаясь далее, король добрался до Тибра, но даже не подумал о том, чтобы направиться в Рим и нанести визит папе Клименту III, из чего стало ясно, какие отношения сложились между ними. Наконец, 22 сентября он прибыл в Сицилию[1018].

Здесь его уже ожидал Филипп Август, прибывший в Мессину неделей раньше. Французскому венценосцу было довольно неприятно наблюдать, с какой помпой местное население встречало Ричарда. В качестве небольшой компенсации Филипп разместился во дворце, который ему предоставил Танкред, а Ричарду пришлось разбить свой лагерь вне стен города. Правда, при встречах оба короля демонстрировали уважение друг к другу и даже побратались, что внушало всем крестоносцам надежду на успех их предприятия. Но отплытию помешали осенние бури, и потому поход решили отложить на весну 1191 г., перезимовав на острове[1019].

Эта затяжка оказалась роковой. Ричард Львиное Сердце не уставал демонстрировать свое «преимущество чести» по отношению к французскому собрату, а английские солдаты постоянно затевали ссоры и драки с местными жителями. Несчастный Филипп Август едва успевал умиротворять своих солдат с англичанами. Кроме того, Ричард решил продемонстрировать права на Сицилийскую корону, ссылаясь на то, что его сестра Иоанна Плантагенет (1165—1199), урожденная Английская принцесса, была замужем за покойным королем Вильгельмом II. В настоящее время она находилась в плену у претендента на корону – Танкреда, которому был передан ультиматум: или вернуть принцессу в Англию, или деньгами оплатить свое право на королевство. Сицилийский король не стал увеличивать число врагов, а выполнил оба условия. Уже через 5 дней Иоанна присоединилась к соотечественникам, а Ричард получил 1 млн монет.

Как уверяют, сестра Ричарда поразила сердце 27летнего вдовца Филиппа Французского, пожелавшего узаконить свои чувства к 25летней вдове. Однако у Ричарда были собственные планы на Иоанну, а потому он приказал переправить ее на полуостров и поместить под охраной в один из монастырей Калабрии, выгнав предварительно оттуда всех греков[1020].

И в дальнейшем Английский король будто специально создавал провокации. 30 сентября его солдаты напали и взяли штурмом монастырь Спасителя в Мессине, выгнав оттуда монахов и устроив из него казармы для английской армии. Когда сицилийцы попытались отомстить обидчикам, 4 октября 1190 г. англичане устроили настоящий погром, начисто разорив и обобрав Мессину[1021]. Хотя Ричард I предотвратил убийства жителей, «права» на грабеж города его солдатами никто не отменял. Как писал современник, Мессина была обобрана до нитки быстрее, чем священник читает мессу. Англичане без стеснения брали все, включая понравившихся им женщин и девушек. Примечательно, что Филипп Французский, увидев над Мессиной английский флаг, потребовал заменить его своим, недвусмысленно напоминая о том, что ему должна принадлежать половина добычи Ричарда Львиное Сердце[1022].

Шли месяцы, рыцари откровенно изнывали от безделья, проигрывая в кости свои деньги, а затем залезали в страшные долги, чтобы оплатить содержание собственных отрядов. Филипп Август, конечно же, желал максимально быстро отплыть с острова. Но неторопливость Ричарда настораживала его: француз не хотел оставлять поле для маневра англичанина[1023].

А Ричард руководствовался уже собственными мотивами. Его не интересовало то немаловажное обстоятельство, что, как указывалось выше, наследница Сицилии Констанция 27 января 1186 г. вышла замуж за сына Фридриха I Барбароссы и, таким образом, у германцев имелись свои интересы на острове. Почемуто Ричард решил сыграть в этом вопросе свою игру, чем породил новый предмет споров, положивший конец совместным действиям крестоносцев[1024].

Следующий узел противоречий состоял в том, что Танкред Сицилийский как смерти боялся подхода Германского короля, уже не раз заявлявшего права на Южную Италию. Дабы обезопасить себя, он забыл гордость и предложил Ричарду заключить брачный союз – выдать замуж свою дочь за 3летнего племянника Львиного Сердца Артура Британского в обмен на военную помощь против любого врага, который начнет войну с норманнами во время нахождения на Сицилии английского войска. Ричард согласился, чем окончательно оттолкнул от себя Фридриха Барбароссу.

Но обида коснулась сердца и Филиппа Французского: Английский король категорически не желал жениться на Французской принцессе Алисе, еще 20 лет назад помолвленной с Ричардом Львиное Сердце. Теперь вдруг внезапно выяснилось, что на Сицилию спешит «настоящая» невеста Английского монарха Беренгария Наваррская (1191—1199). Между двумя королями едва не произошел открытый разрыв, и только ценой грандиозных усилий удалось внешне примирить их[1025].

В конце концов, понявший, что на солидарную помощь Ричарда не приходится рассчитывать, Филипп Август 30 марта 1191 г. отплыл на кораблях в Акру, где был уже 20 апреля[1026]. Прибытие Французского короля было встречено осаждавшей город крестоносной армией с восторгом. И хотя непосредственно с Филиппом находилось немного солдат – все основные воинские отряды еще раньше прибыли к Акре, его появление придало необходимую централизацию действиям пилигримов. В разношерстной армии, которая мозаично сформировалась здесь в течение 2 лет, были французы, бургундцы, шампанцы, фризы, датчане, германцы, бретонцы, а также рыцари тамплиеры и иоанниты. Король внес существенные коррективы в план штурма города. Он приказал изготовить огромную башню, которую покрыли железом для защиты от «греческого огня». Филипп все приготовил для решающего штурма, но сигнала к его началу так и не отдал – вероятно, его останавливала некая договоренность между ним и Ричардом, достигнутая еще на Сицилии[1027].

Львиное Сердце также покинул замученную им Сицилию в апреле 1191 г. Однако налетевшая буря спутала все его планы, и в результате Английский король попал на остров Кипр, находившийся в то время под властью отпавшего от Византии Исаака Комнина. Образовав собственное государство и наделив себя титулом «император», Исаак держался случайными связями – в том числе с Саладином. Как утверждали крестоносцы, отрабатывая услугу мусульманам, Исаак всячески препятствовал христианскому воинству запасаться провиантом и помогал Египетскому султану.

Разумеется, Ричард вовсе не собирался упускать блестящий шанс захватить остров, оставалось лишь найти повод. Такой быстро нашелся – английские пилигримы, корабли которых попали в шторм и разбились. Среди оставшихся в живых лиц оказалась Беренгария, невеста Ричарда, и Иоанна Английская. Обеих женщин Исаак поместил у себя в качестве полугостейполупленниц. Остальных латинян киприоты задержали, а их имущество конфисковали.

Прибывший Английский король потребовал вернуть соотечественникам и августейшим женщинам свободу и имущество, и его требование могло бы быть исполнено, но оно прозвучало в совершенно недопустимой и грубой форме. Уверенный в себе, Исаак Комнин ответил насмешливым отказом, чтото вроде: «Ишь, чего захотел!» – а Ричарду только это и требовалось. Он высадился на берег и даже попытался сразиться с Исааком, который, не выдержав мощного напора короля, спасся бегством. История выглядела настолько анекдотичной, что современники даже запомнили имя лошади, на которой спасся Исаак, – Фовель[1028].

Началась война, успех в которой сопутствовал англичанам. Сам Львиное Сердце в окружении блестящей толпы аристократов – армянского князя Льва, Триполийского князя Боэмунда и других сильных мира сего быстро снискал уважение местных магнатов, во множестве переходивших на его службу. Буквально через несколько дней, 8 мая, Исаак потерпел сокрушительное поражение, а королю досталась поистине сказочная добыча. Через 3 дня Исаак сдал остров победителю. В это время в Лимасол прибыл корабль из Святой земли во главе с титулярным Иерусалимским королем Ги де Лузиньяном и его братом Жоффруа, Раймундом Антиохийским и Гофруа Торонтским. Они пожелали встать под знамена Ричарда при условии, что тот займет сторону де Лузиньяна в его споре с Конрадом Монферратским.

Поскольку Конрада по просьбе французских баронов поддерживал Филипп, Ричард благосклонно принял просьбу помочь его конкуренту и открыл свою сокровищницу де Лузиньяну. Он подарил тому 2 тысячи монет и 20 чаш из чистого золота, обещав содействие в дальнейшем. Разумеется, этот шаг никак не мог способствовать сближению обоих королей, но Английского монарха это, казалось, не интересовало.

Здесь же 12 мая Ричард сочетался браком с Беренгарией, и епископ Эвре тут же короновал ее королевой Англии. Опять время потекло в пирах и пышных торжествах, но затем, побуждаемый крестоносцами, Ричард Львиное Сердце покинул Кипр и отправился к Акре. Исаака по приказу короля посадили на серебряную цепь в темницу. Позднее Ричард продаст остров тамплиерам[1029].

Это приобретение Ричарда, ставшее самым дальновидным и долгоживущим из всех итогов его похода, открыло новую страницу противостояния Запада и Византии. Освободив греков Кипра от тирании Исаака, англичане и не думали относиться к ним как к равным. Во всех замках острова Английский король оставил гарнизоны, которые подчинил двум юстициарам – Ричарду Камвильскому и Роберту Тернэмскому, поручив им административное управление островом. Якобы за освобождение византийцев от ига Исаака их обложили налогом в размере 50 % стоимости принадлежавшего им имущества. Более того, в знак подчинения Ричарду византийцев обязали сбрить бороды, что для последних было уж совсем унизительно. Завершив эти дела, Львиное Сердце отплыл к Акре[1030].

Прибытие Ричарда 8 июня 1191 г. с 25 галерами еще более воодушевило пилигримов: свежие и хорошо вооруженные англичане начали тут же возводить осадные башни, хоронившие все надежды осажденных турок. Те предложили Львиному Сердцу сдать Акру на условиях сохранения им жизни и свободы. Казалось бы, о чем можно еще мечтать? Но Английский король не желал договариваться – ему нужна была исключительно полная и безоговорочная капитуляция гарнизона. И туркам было отказано. Как выяснилось в очень скором времени – напрасно. В лагере крестоносцев началась эпидемия, вырвавшая из их рядов могущественного и благородного вождя графа Филиппа Фландрского (1168—1191).

Но и в лагере Саладина атмосфера была не самая героическая. Солдаты, воевавшие уже 4 года, откровенно роптали, денег и продовольствия не было. В отчаянии в одном из своих писем султан писал другу: «Где люди, желающие выполнить долг Священной войны?! Где люди, руководимые правдой?! Где мусульмане? Жестокая ошибка, нет больше мусульман». По его приказу во всех мечетях имамы призывали народ к Джихаду, но это дало незначительный эффект[1031].

А вслед за этим начались вечные раздоры между Английским и Французским монархами. Француз потребовал от Ричарда половину добычи, захваченной на Кипре, на что тот лишь насмешливо покачал головой. А затем успешно воспользовался прирожденной скаредностью Филиппа. Узнав, сколько тот платит своим солдатам, англичанин тут же предложил им бульшую сумму, если те перейдут под его командование.

Но еще более раздосадовала Французского короля история с его вассалом графом Генрихом II Шампанским. Когда тот попросил у короля денег в долг, чтобы обеспечить свое войско, Филипп взамен потребовал от него уступку в свою пользу родового домена. Потрясенный граф произнес: «Я делал то, что должно, теперь же делаю то, что вынужден делать! Я хотел служить моему королю, но ему нужен не я, а мое достояние!» Он немедленно отправился в лагерь Ричарда, принес ему оммаж и получил от него в виде дара 4 тысячи мер пшеницы, 4 тысячи свиных туш и 4 тысячи фунтов серебра[1032].

Когда Ричард назначал штурм крепости, французы под благовидными предлогами срывали его, и наоборот. Как говорят, раскол стал настолько очевидным, что почти ежедневно случались вооруженные столкновения между французами и англичанами. Выбрали третейский суд, решениям которого обе стороны обещали следовать, но вскоре начали игнорировать и его определения. Ричард затеял переговоры с Саладином, и, к изумлению христианского мира, брат султана МелиальАдиль стал откровенным почитателем Английского короля[1033].

Ко всем прочим несчастьям оба короля серьезно заболели – скорее всего, какойто разновидностью чесотки. И тяжелобольной Ричард, пребывая в постели, отдавал необходимые распоряжения. К счастью, его царственного союзника болезнь беспокоила меньше. Пока короли приходили в себя, Саладин получил довольно сильное подкрепление: 25 июня прибыли вооруженные отряды из Синджара, а чуть позже – египетские войска правителя Мосула. Разумеется, султан тут же пожелал решить вопрос о победителе в этом затянувшемся противостоянии одним мощным ударом. Но крестоносцы очень хорошо укрепили свой лагерь, возведя земляные форты и валы. А потому атака мусульман захлебнулась.

Попутно периодически происходили и морские сражения. Но поскольку сарацинский флот уже не доминировал на море, лишь редким кораблям мусульман удавалось пробиться в гавань Акры, чтобы пополнить запасы продовольствия у осажденных. Не удивительно, что в Акре все чаще стали слышны голоса, призывающие сдать город крестоносцам[1034].

На беду пилигримов, застрявших под Акрой, самый опытный воитель Фридрих I Барбаросса все еще не присоединился к ним, хотя ранее всех двинулся в путь. Учтя ошибки предыдущей крестовой экспедиции, Германский король навел дипломатические связи с Константинополем и Иконийским султаном Кылыдж Асланом II, от которых получил разрешение на проход через их территории. Исаак II Ангел даже обещал предоставить продовольствие на всем пути следования германской армии, хотя не без основания опасался столь многочисленных и малодружелюбных воителей с Запада.

24 мая 1189 г. Фридрих I вступил в пределы Венгрии, и хотя король Белла III не принял личного участия в 3м Крестовом походе, но выделил в помощь крестоносцам 2тысячный отряд, оказавший им большую помощь. 2 июля 1189 г. немцы были уже в Бранчево и вступили в прямые отношения с византийскими чиновниками, попытавшимися направить крестоносцев окольными путями мимо мятежной Болгарии и Сербии. Но венгры, прекрасно знавшие местные дороги, настояли на маршруте Морава – София – Филиппополь. 25 июля 1189 г. германцы вступили в сербские владения, и их принял сам Сербский жупан Стефан Неманя (1170—1196). Этогото и опасался Исаак II Ангел, прекрасно понимавший, что сербы и болгары могут предложить Барбароссе союз против Византии в обмен на признание независимости их государств на Балканах[1035].

Конечно, Германский король был слишком опытен и осторожен, чтобы вступать в сомнительные авантюры. Тем более когда цель его похода располагалась гораздо дальше Константинополя. Однако обстоятельства неизбежно сталкивали его с Византийской империей. По дороге германцы терпели немало ущерба от разбойных шаек болгар и сербов, но византийцы почемуто не спешили по дипломатическим каналам объяснить свою непричастность к данным нападениям. Как говорит летописец, германских пилигримов вешали на деревьях, как собак или бешеных волков, что вызвало ответную реакцию, но уже против византийцев. Но и ромеи, опасаясь возможного союза немцев со своими врагами, портили дороги и откровенно задерживали подвоз продовольствия рыцарям Креста.

Фридрих I направил посольство в Константинополь для получения объяснений, но его встретили весьма холодно. Пришлось идти дальше, собирая по дороге, как урожай, проблему за проблемой. Город София был совершенно оставлен жителями, в свою очередь также имевшими основания не верить дружелюбному тону германцев, и пилигримы остались без средств существования. В итоге, подойдя к Филиппополю, германцы искренне полагали византийцев бульшими врагами, чем турки. Дошло до того, что осенью 1189 г. германские и византийские отряды вступили уже в прямые столкновения, где успех попеременно принадлежал то одним, то другим[1036].

Германский король отправил второе посольство к Исааку II Ангелу, но его приняли еще хуже, чем первое. Византийский император потребовал заложников из числа знатных германцев и половину земель, которые Фридрих Барбаросса завоюет в Леванте. А когда германские послы дерзко возразили царю, их без долгих слов и церемоний просто бросили в темницу. Наиболее остро противостояние двух христианских народов проявилось 26 мая, когда германцы вошли в оставленный греками Филиппополь. Но рядом с городом располагались византийские войска, готовые к бою. По счастью для германцев, армянские шпионы вовремя предупредили их, и те сумели перестроиться и даже первыми начать атаку. В результате византийцы отступили. Но с тех пор немцы двигались уже по враждебной территории.

Желая минимизировать опасность, Барбаросса поступил чрезвычайно мудро: он резко ужесточил дисциплину у армии и разделил ее на отряды по 500 солдат, чтобы двигаться максимально широким фронтом. В свою очередь, не желая продолжать ссору, император Исаак Ангел освободил германских послов и предложил Фридриху Барбароссе ввиду приближающейся зимы продовольствие и корабли, способные перевезти крестоносцев в Малую Азию. Однако Барбаросса оскорбился тем, что в послании Ангел назвал его «Германским королем», а себя – «Римским императором», а потому категорично отказался. Более того, он направил сына Генриха в Европу, дабы тот получил благословение папы и собрал войска из итальянских городов, чтобы в следующем году напасть на Константинополь и захватить его[1037].

Вскоре также выяснилась еще одна интересная деталь: не доверяя германцам, Византийский император заключил союз с Саладином. По обычаю поприветствовав султана, «от цезаря Исаака Ангела, слуги Мессии, помазанного на царство милостью Божьей, славного и непобедимого императора, правящего по воле Бога, непобедимого завоевателя, самодержца греков, султану Египта Саладину искренняя любовь и привет», василевс уведомил того, что не имеет никакого отношения к крестоносному движению. А затем сообщил курду некоторые ценные сведения, в частности, то, что германцы чрезвычайно утомлены и потому едва ли могут стать серьезной поддержкой остальным латинянам.

Для великого курда это было очень важно, поскольку от степени опасности, исходившей от Барбароссы, зависела численность армии, которую он должен был отрядить из числа войск, стоявших у Акры, и отправить навстречу германцам. В заключение письма Ангел писал, что был неприятно поражен, узнав, будто султан забыл обещания дружбы, данные ими друг другу ранее, и надеялся на разрешение всех недоразумений. Он не обманулся – Саладин радостно принял его послов и оказал им высшие почести[1038].

Теперь раздражение между двумя монархами и их подданными переросло в открытую ненависть. Константинопольский патриарх прилюдно вещал византийцам, что убийство сотни крестоносцев сглаживает любой грех, а германский отряд разгромил Градец, стерев с лица земли его храмы и монастыри. Фридрих I Барбаросса не сомневался в том, что истинная цель его экспедиции – Константинополь, и писал сыну Генриху VI, чтобы тот срочно собирал флот для нападения на столицу греков. Казалось, что лишь привходящие обстоятельства удерживают его от немедленной войны с Византией[1039].

Попрежнему находясь на Балканах, Фридрих I Барбаросса начал вести тайные переговоры со славянами, что вызвало резкую реакцию уже со стороны Венгерского короля, всерьез опасавшегося такого союза. И в ноябре 1189 г. он, отозвав свой 2тысячный отряд, уведомил германцев, что венгры не могут продолжать поход. Зиму 1189/90 г. Барбаросса обдумывал предложение Болгарского царя Петра выставить 40 тысяч болгар и половцев для нападения на Византию с целью обеспечить проход крестоносцев в Малую Азию в обмен на признание Болгарии самостоятельным государством. Возможно, германец принял бы такое предложение, но Петр потребовал признать за ним императорский титул, чего, по понятным причинам, Фридрих I не желал делать.

В конце концов 14 февраля 1190 г. в Адрианополе были подписаны соответствующие соглашения между византийцами и германцами о проходе крестоносцев в Малую Азию. Тем временем болгары и сербы, находясь под негласным покровительством германцев, продолжили активные военные действия против Византии, а Петр и без разрешения Барбароссы собрал многотысячное войско для войны с Исааком II. Ему активно помогали сербы, выставившие 20 тысяч воинов. Конечно, это не способствовало сближению византийцев с немцами. Неизвестно, чем бы все закончилось, но, по счастью, 25 марта 1190 г. началась переправа крестоносцев через Босфор[1040].

Теперь у 3го Крестового похода появились все шансы для того, чтобы стать успешным предприятием. Интересно, что Барбаросса двигался тем путем, который некогда избрал Александр Македонский. Он пересек Граник и Ангелокомит, повернул на юг через Сарды и Филадельфию и 27 апреля был уже в Лаодикее Лидийской. Теперь германец вступил на территорию Румсельджукского (Иконийского) султаната, который также находился в двусмысленном положении. Кылыдж Аслану II очень не хотелось воевать с германцами ради Саладина. С другой стороны, как мусульманин он был обязан поддержать единоверца во время Священной войны. А потому султан начал военные действия, но не очень активно, вначале едва и не «понарошку»[1041].

Но по мере продвижения германских пилигримов пришлось вести войну и ему, и его туркмены постоянно досаждали германцам своими легкоконными отрядами. Однако 17 мая 1190 г. у Иконии Барбаросса нанес тяжелое поражение сыну Кылыдж Аслана Кутб адДину, женатому на дочери Саладина. Тот потребовал выплатить ему дань за проход через свою землю, что вызвало соответствующую реакцию короля. Надо отдать должное германцам – они сражались, как настоящие воиныпрофессионалы. Герцог Фридрих Швабский (1166—1191), сын Фридриха I, возглавил атаку на сарацин, когда отец закрывал его тыл от боковых ударов. Мало того что латиняне разбили сельджуков, они на плечах отступающих врагов ворвались в город и захватили его. После этого у зятя Саладина поубавилось спеси, и он, упросив принять заложников, быстро выпроводил германцев из своей земли[1042].

Затем Барбаросса вторгся в Киликию, и тут произошло несчастье, перечеркнувшее все надежды крестоносцев. 9 июня 1190 г. при переправе через реку Салеф 70летний Германский император утонул, а за смертью Фридриха I Барбароссы дальнейший поход германцев уже не мог иметь успеха. Как писал один арабский хроникер: «Если бы по милосердной воле Аллаха, Германский император не скончался в тот момент, когда он хотел вторгнуться в Сирию, то в последующие времена можно было сказать про Сирию и Египет: здесь некогда правили мусульмане!»[1043]

Практически сразу после этого значительная часть немцев заявила о своем намерении вернуться на родину. Оставшиеся под командованием герцога Фридриха Швабского рыцари направились к Антиохии, чтобы осенью 1190 г. в заметно ослабленном составе прийти, наконец, к Акре[1044]. Увы, в этом городе, где их встречали так радостно и пышно, германцев ждала чума, унесшая жизни тысяч пилигримов. От отчаяния некоторые германские аристократы попытались отправиться из Антиохии на Юг, где их уже ждали отряды конницы Саладина. Пленных немцев было так много, что их толпами продавали на рынках Алеппо.

Спас положение Фридриха Швабского маркграф Конрад Монферратский, прибывший в Антиохию и выведший оттуда к Акре остатки германского воинства. Но затем произошла очередная трагедия – 20 января 1191 г. у стен Акры умер от малярии герцог Фридрих Швабский, после чего остатки германских крестоносцев покинули лагерь пилигримов и вернулись на родину. И хотя, как видим, роль Германии в этом Крестовом походе оказалась незначительной, именно ими в 1198 г. был основан в Акре рыцарский монашеский орден «Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме» (Тевтонский орден), сыгравший столь значимую роль в русской истории[1045].

Соединение летом 1191 г. под стенами этого города всех вождей Крестового похода не повлекло никаких положительных перемен. Напротив, разногласия и вражда все активнее разрушали союз Ричарда Львиное Сердце с Филиппом Августом, и Английский король не раз высказывался в том духе, что Саладин ему несравнимо ближе Французского собрата. Неприязнь между Филиппом Августом и Ричардом достигла такой точки, что Французский король открыто говорил о том, будто боится пасть от кинжала наемных убийц англичанина. Два короля попрежнему упорно спорили изза Кипра, на часть территории которого претендовали французы по условиям заключенного в начале Крестового похода договора. Ричард же настаивал на том, что речь о равномерном разделе добычи касалась только мусульманских земель.

3 июля 1191 г. французы, не дожидаясь никого более, бросились по приказу своего короля на приступ города, но осажденные отбили его. Правда, это была их последняя воинская удача: страдая от голода, они отправили почтовых голубей Саладину, умоляя того прийти к ним на помощь. Султан попытался в очередной раз прорвать блокаду Акры, но 5 июля атака его армии была отбита крестоносцами, поскольку Филипп Август заранее подготовил этот оборонительный маневр[1046].

В том бою крестоносцыфранцузы демонстрировали чудеса храбрости. Сами мусульмане докладывали своему султану, что один рыцарь гигантского роста и небывалой силы бился, пока в него не вонзилось более 50 стрел, но и после этого разил врагов твердой рукой. Лишь бутыль с «греческим огнем», брошенная одним из турок, прервала его жизнь. А некая безвестная женщина с бруствера вела стрельбу из лука, поразив множество сарацин. Когда чьято меткая стрела сразила уже ее саму, турки забрали лук этой женщины высотой с человеческий рост и передали, как трофей, изумленному Саладину[1047].

Наконец, 12 июля 1191 г. истощенная Акра выбросила белый флаг. Здесь случился один эпизод, много решивший в судьбе и самого Крестового похода, и Ричарда. Австрийский герцог Леопольд V (1177—1194) первым вошел в город и выставил на его стенах свое знамя рядом со знаменами французов и англичан. В бешенстве Английский король приказал сорвать его, что было неразумно, хотя и формально правильно. Леопольд прибыл к Акре позднее всех и явно не относился к сильнейшим властителям Европы. Поговаривают даже, что он получил от Английского короля субсидии и поступил к нему на службу.

С учетом того, что изначально Филипп и Львиное Сердце договорились разделить добычу пополам, наличие третьего знамени выглядело как претензия на соучастие в процессе раздела. Было бы странным, если бы Ричард потерпел такую выходку. Однако, с другой стороны, не следовало забывать, что после смерти Фридриха Швабского Леопольд Австрийский фактически стал предводителем остатков германских крестоносцев. И обида, нанесенная ему, была живо воспринята его соотечественниками. Вернувшись в лагерь, многие из них заявили о своем желании покинул Крестовый поход[1048].

Это был не единственный прецедент, родивший трещины разногласий. Сразу же после взятия права на город заявил небезызвестный по предыдущему изложению Жослен III де Куртенэ, некогда добровольно, без боя сдавший Акру сарацинам. Но Ричард вполне справедливо отмел его притязания, заметив, что трус не вправе претендовать ни на что. А после этого произошло еще одно событие, существенно повлиявшее на дальнейший ход 3го Крестового похода. Едва почувствовав вкус первой победы, Филипп Август прервал свою миссию. Некоторые печальные обстоятельства ускорили его отъезд: в лагере пилигримов вновь вспыхнула болезнь, ежедневно уносившая множество жизней. Не обошла она и Французского короля – у Филиппа выпали волосы, ногти и слезла кожа рук, а в довершение всего огромное бельмо уничтожило один глаз. Теперь в лагере некоторые насмешники величали Филиппа Августа «Кривым королем». Он отправился во Францию, где начал активно интриговать против Английского короля, поддерживая его брата Иоанна Безземельного (1167—1216)[1049].

Нет, это не было бегством: король оставил свою армию на попечение Гуго III (1163—1192), герцога Бургундского. По его требованию третейский суд разрешил спор о королевстве между Конрадом Монферратским и Гвидо де Лузиньяном в пользу последнего, отдав маркграфу в качестве компенсации Тир. Наконец, Филипп принял меры к тому, чтобы прежние владельцы домов и земли в Акре получили их обратно. И все же общественное мнение было не на стороне Филиппа. Моментально было забыто все: и то, что победа под Акрой предуготовлена его усилиями, и умение Филиппа идти на компромисс в моменты столкновений с Английским королем, наконец, то, что именно благодаря Французскому королю 3й Крестовый поход был продолжен, несмотря на самые неблагоприятные условия.

Филипп сделал прекрасный (хотя и сомнительный по легкости его получения) подарок Ричарду, передав тому славу единоличного победителя мусульман. Едва ли могут быть сомнения в том, что этот отъезд носил вынужденный характер и король его не желал. По крайней мере, впоследствии он будет часто жалеть о своем решении и мучиться угрызениями совести[1050].

А Ричард оставался в Акре, ожидая выполнения условий капитуляции города со стороны Саладина. Наступал срок уплаты выкупа за пленных, но султан почемуто решил, что, получив деньги, Ричард обманет его. А потому решил поторговаться. В ответ король приказал умертвить 2 тысячи пленных мусульман – Саладин ответил тем же[1051].

Покончив дела в Акре, Английский король направился к Иерусалиму вдоль берега моря. Немного поодаль от него продвигался Саладин со своими отрядами. Следующей мишенью крестоносцев должен был стать Аскалон. Но Саладин решил все вопросы разом, приказав превратить этот город в груду камней. Пилигримы продолжали двигаться вперед, несмотря на страшную жару, ядовитых змей и насекомых, а также рану, полученную Ричардом Львиное Сердце в одной из стычек с мусульманами у реки с характерным названием «Смерть».

7 сентября 1991 г. состоялась знаменитая битва под Арсуфом, завершившаяся победой крестоносцев. На войско Ричарда, выстроенное в четыре шеренги, внезапно из дубовой рощи напало несколько тысяч сарацинских конников, за которыми шло хорошо организованное пешее войско. Сам Саладин в окружении свиты ехал посреди своей армии. На крестоносцев было выпущено тысячи стрел, многие воины пали, но оставшиеся в живых рыцари стойко держали строй. Потери у госпитальеров были так велики, что Великий магистр ордена Гарнье Наблусский (1189—1192) просил у короля начать атаку, дабы снести лучников. Не получив разрешения, госпитальеры тем не менее во главе с английским рыцарем Бодуэном Керью прорвали строй мусульман, оставляя после себя горы трупов. По идее атака должна была привести к разгрому крестоносного воинства, но Ричард вовремя поддержал контрнаступление остальными отрядами[1052].

С большим трудом племянник Саладина Таки адДин сумел собрать вокруг себя около 700 всадников и отчаянной контратакой остановил пилигримов. Но и Ричард не решился развить успех, опасаясь засады. Ночь развела противников. Турки потеряли более 7 тысяч воинов, пилигримы – чуть более 500. Правда, среди погибших значился рыцарьлегенда, которого уважали даже сарацины, – Жак д’Авеснэ, образец рыцарской доблести и чести. Его тело с отрубленной рукой и ногой нашли в окружении 15 павших турок. Хоронили героя в праздник Рождества Богородицы, причем провожал его в последний путь весь лагерь пилигримов[1053].

Через 4 дня после этой великой битвы султан разделил свою армию, не вполне понимая, что является дальнейшим пунктом пилигримов после занятия близлежащей Яффы. Очевидно, они должны были идти на Иерусалим, но рисунок движения внезапно поломался. Как вскоре выяснилось, не случайно. Обозрев свое воинство и подсчитав резервы, Ричард крепко задумался о будущих перспективах. В нем все более укреплялась мысль прервать Крестовый поход и с благословения папы в следующем году набрать новую армию и направиться к Иерусалиму.

Два месяца Ричард переписывался с Европой и другими вождями, а в это время его войско, отдыхая в уютной Яффе, совершенно утратило наступательный порыв. Часть крестоносцев вернулась в Акру и, несмотря на гневные требования короля, переданные через Гвидо де Лузиньяна, не собиралась возвращаться на фронт боевых действий. Самого Ричарда едва не захватили в плен сарацины, когда он довольно легкомысленно в сопровождении небольшого отряда отправился на разведку. Спас его благородный рыцарь Вильгельм де Прево, выдавший себя за Английского короля[1054].

Используя свой шанс, Саладин сделал все, чтобы внести раскол в ряды латинян. Причем делал это демонстративно, не скрывая свои намерения перед Английским монархом[1055]. И вот уже бургундцы и французы начали открыто протестовать против попыток Английского короля навязать им свое командование. Трижды Ричард давал приказ идти на Иерусалим, и каждый раз внутренние споры в его стане срывали начало похода. Ктото полагал, что зимняя погода не способствует началу осады, другие вообще разуверились в успехе предприятия. Так, например, герцог Бургундский внезапно оставил крестоносную армию и возвратился домой[1056].

Но, как ни странно, именно в это время отношения между Саладином и Ричардом из уважительных стали понастоящему дружескими. Оба монарха постоянно обменивались посланиями, посольствами и дарами. А однажды брат султана МелиальАдиль, служащий постоянным посредником между двумя вождями, привез Саладину удивительное предложение от Ричарда. Тот считал возможным обручить МелиальАдиля со своей сестрой, вдовствующей королевой Иоанной Сицилийской (она как раз присоединилась к армии крестоносцев в Яффе), после чего они должны были стать соправителями Иерусалимского королевства. Оба монарха, муж и жена, обязывались передать в собственность нового королевства все свои завоеванные сарацинами и крестоносцами в минувшей войне владения. На самом деле это был не только жест доброй воли, но и расчет на то, что такое предложение не может не поссорить султана с его окружением, где первое место принадлежало «жениху» – МелиальАдилю[1057].

Удивительно, но эта идея пришлась по душе многим мусульманам, зато вызвала глухой ропот в стане пилигримов и ужас отчаяния у Иоанны. Она пала на землю и клятвенно заверяла брата, что никогда, ни при каких обстоятельствах не выйдет замуж за мусульманина. Пришлось писать Саладину, что девушкаде сейчас нездорова. В качестве альтернативы Ричард предложил в жены МелиальАделю свою племянницу Элеонору Бретонскую, но турок отказался: ему хотелось соединиться с королевой, а не с обычной аристократкой[1058].

Ситуацию для Ричарда осложняло то обстоятельство, что одновременно с ним переговоры с Саладином вел и Конрад Монферратский, послом которого был не кто иной, как ловкий и отважный Рено Сидонский – султан уже давно простил его за уловку с замком Бофором и подарил свободу. Предложения маркграфа были менее эпическими, чем Ричарда: он предлагал в обмен за Сидон и Бейрут вообще отложиться от остальных пилигримов и даже был готов вернуть Акру мусульманам. Правда, когда ошарашенный Саладин задал вопрос, готов ли тот для достижения этой цели поднять меч на Ричарда, Рено замялся с ответом и взял время на размышление.

Озадаченный султан созвал совет, чтобы определиться – с кем из христианских государей вести диалог. Как обычно, мнения разделились: его брат выступал за союз с Английским королем, обосновывая свое мнение тем, что рано или поздно Ричард должен будет покинуть Палестину и вернуться домой; Конрад же останется здесь навсегда. Тогда, чтобы выждать время, турки затянули переговоры, и послы Ричарда были неприятно удивлены, увидев, как Рено Сидонский охотится вместе с ближайшим окружением Саладина. Они и представить себе не могли, что со стороны курда это была не более чем хитрая уловка[1059].

В конце октября 1191 г. крестоносцы, наконец, двинулись в путь, надеясь захватить Иерусалим. 12 декабря они уже стояли в 20 км от Святого города, но на пути их были снег и дождь, а также Саладин с тем войском, которое сумел собрать из небольших разрозненных отрядов. Пилигримы уже предвкушали победу и до блеска начищали оружие, готовясь к штурму и сравнивая свои подвиги с деяниями рыцарей 1го Крестового похода. Но вскоре выяснилось несколько неприятных обстоятельств.

Вопервых, после получения необходимых сведений вожди пилигримов установили, что осада Иерусалима помимо победы может с легкостью привести к гибели всей крестоносной армии. Ведь запасов воды и продовольствия практически не оставалось, а войско Саладина располагалось рядом и могло напасть на пилигримов во время штурма Иерусалима. А, вовторых, из Англии пришли известия об интригах, которые Филипп Французский, Иоанн Безземельный и мать Ричарда небезызвестная нам королева Алиенора затевают против него. Сам собой родился план отступления в Аскалон, чтобы в следующем году вновь вернуться к Иерусалиму. Разумеется, главными сторонниками этой идеи были французы, весьма ревниво относившиеся к славе Английского короля. 20 января 1192 г., преодолев тяжелейший путь через превратившуюся под дождями в болото пустыню, латиняне были в Аскалоне[1060].

Там Львиное Сердце провел совет вождей, на котором его план восстановления Аскалона из руин и подготовка весеннего наступления на Иерусалим были поддержаны большинством. По мере сил Ричард пытался бороться с бездействием солдат, прекрасно понимая, насколько оно разлагает армию. Однако Леопольд Австрийский категорически отказался последовать ему. Когда Ричард начал его упрекать в бездействии, тот отвечал, что прибыл в Палестину не для строительства, а для завоевания Иерусалима.

За зимние месяцы крестоносная армия постепенно пришла в себя, хотя таяла на глазах – французы один за другим оставляли войско и отправлялись на родину. Какиелибо попытки удержать их не увенчались успехом. Формально они были правы: уезжая, Филипп Август определил срок несения ими службы до 1 апреля 1192 г. В бешенстве Ричард потребовал от герцога Бургундского вернуть средства, которые тот получил от него на продолжение крестоносного предприятия. А затем категорично запретил впускать французов в Акру. Но те отправились в Тир, у которого теперь появился вполне легитимный правитель[1061].

Дело заключается в том, что к этому времени Конрад Монферратский всетаки заключил союз с Саладином, выговорив за собой права на этот город. Он вполне обоснованно опасался, что Английский король вполне может забрать у него Тир и передать город своему вассалу Гвидо де Лузиньяну. В это же время вновь встал вопрос о титуле короля Иерусалима. Сибилла, как мы знаем, скончалась еще при осаде Акры. А потому мнение аристократов склонялось к тому, что именно дочь короля Амори Изабелла является единственной легитимной наследницей трона. Гвидо вновь возражал, но все настаивали на выборах, которые, к негодованию Ричарда Львиное Сердце и де Лузиньяна, завершились победой Изабеллы и ее второго супруга, маркграфа Конрада Монферратского, ставшего через супругу новым титулярным королем Иерусалима. За них, как и следовало полагать, издалека вступился Французский король Филипп Август и его партия.

Единственно, чем Ричард мог поддержать своего ставленника, так это помочь ему получить остров Кипр, который незадолго перед тем сам же продал тамплиерам. Те запросили с Гвидо де Лузиньяна 100 тысяч монет, которых, естественно, у него не было. Пришлось заимствовать деньги у европейских монархов и генуэзцев, получивших за это право беспошлинной торговли на острове. Секрет покровительства Ричарда прост: он никак не желал возвращения Гвидо в Пуату, принадлежащей Английской короне, где он и его родственники слыли отъявленными смутьянами, а потому решил занять опасного подданного здесь, на Востоке. Именно благодаря Львиному Сердцу Гвидо получил титул Кипрского короля, хотя сам до самой смерти полагал себя единственным легитимным королем Иерусалима. Нельзя не упомянуть также, что вскоре после этого де Лузиньян принес оммаж королю Филиппу Августу, по сути, предав своего прежнего покровителя[1062].

Пока проходили выборы, Конрад пребывал в Тире, и известие о сбывшейся мечте маркграфа доставил туда граф Генрих II Шампанский. Как рассказывают, узнав эту новость, Конрад (глубокая религиозная натура!) пал на колени и долго молил Бога не давать ему искомого королевства, если он его недостоин. Неизвестно, каков ответ он получил, но спустя всего несколько дней новый король уже встречал свою жену, и вместе они строили грандиозные планы[1063].

Увы, Конраду недолго оставалось наслаждаться властью и покоем: 28 апреля того же года он был заколот двумя фанатикамиассасинами. Причина этого не была установлена ни тогда, ни позднее. Говорили даже, что руку убийцы направлял сам Английский король, но никаких доказательств этому не нашли. Скорее всего, однако, никакого отношения к убийству Конрада Английский король не имел. Шейх Синан, глава ассасинов, имел свои причины убить Конрада. Незадолго до этого король захватил один из кораблей ассасинов, везший большие богатства. И, несмотря на многочисленные требования Горного Старца, груз не отдал, а моряков утопил.

Кроме того, ассасины опасались, что новое государство пилигримов на ливанском берегу поставит под угрозу их существование, а потому решили устранить главного оппонента привычным для себя способом. Так или иначе, новым королем Иерусалима на период с 1192 по 1197 г. стал Генрих II Шампанский, женившийся на овдовевшей и, как говорили, беременной королеве Изабелле. Таким образом, всего через неделю после вдовства 21летняя королева вступила в новый брак, который торжественно и пышно отпраздновали в Акре, к восторгу местных жителей.

Но вернемся к пилигримам. Дезертирство французов не особенно испугало Ричарда. И 17 мая 1192 г. он предпринял довольно авантюрную на первый взгляд попытку и захватил город Дарум. Откровенно говоря, эта легкая победа несколько поколебала рыцарский образ Ричарда, который не только вдруг в одностороннем порядке нарушил затянувшееся перемирие, но и перебил весь гарнизон захваченного города, не пощадив ни единой души. Между тем, разгадка лежит на поверхности: как говорят, до короля дошли слухи, будто один из родственников Саладина поднял против него мятеж в Месопотамии, и англичанин, срочно призвав к себе на помощь Генриха Шампанского, решил воспользоваться ситуацией, ссылаясь на то, что формально их договор с Саладином еще не был надлежащим образом заключен[1064].

Вдохновленные этой победой и богатой добычей, пилигримы решили двинуться на Иерусалим. Но тут сомнения опять стали одолевать короля, который опасался захватить Святой город, но остаться без королевства – слухи о событиях в Англии регулярно передавались ему. Все же, под влиянием многих уговоров, он публично объявил под восторженные крики солдат, что не поедет в Англию, а останется в Святой земле до следующей Пасхи[1065].

В июне 1192 г. Ричард вместе с армией двинулся в сторону Торона, а затем дошел до БейтНуба, откуда до Иерусалима оставалось не более 11 км. А еще через несколько дней Ричард увидел Святой город. Потрясенный, он пал на колени и долго пребывал в молитве. К своему несчастью, король не знал, что Саладин посчитал бесперспективной оборону города и вывел из Иерусалима бульшую часть имеющейся у него армии. Если бы Ричард рискнул, в этот же день город вновь принадлежал бы христианам. Но он решил обождать прихода отставших отрядов. А попутно захватил караван, принадлежавший Саладину и двигавшийся из Египта с баснословными сокровищами.

24 июня армия вновь была в сборе. Казалось, теперь больше ничто не может помешать латинянам взять город своей мечты. В шатре магистра ордена госпитальеров был созван военный совет, члены которого активно предлагали начать штурм Иерусалима. Особенно горячились французы, заявившие, что проделали столь трудный путь с единственной целью – освободить Святой город. На удивление, Ричард занял совершенно иную позицию. Он заявил, что источники воды отравлены или ничтожно малы, чтобы обеспечить армию. Кроме того, продолжил король, даже войдя в Иерусалим, крестоносцы не в состоянии его защитить. Для этого им необходимо обеспечить проход к морю, что в свою очередь предполагает захват Египта. Вот тудато и нужно направить свои мечи, закончил король мысль[1066].

Мнения опять разделились, и тут Ричард впал в необъяснимую депрессию, сопровождавшуюся долгими размышлениями о большом риске штурма Иерусалима, когда армия Саладина находится рядом. Все закончилось тем, что на виду изумленных немногих оставшихся французов, бургундцев и остальных крестоносцев англичане снялись с позиции и вместе со своим королем пошли по направлению к Акре[1067].

Конечно же, теперь стратегическая инициатива перешла в руки Саладина. И тот не стал терять времени даром. 27 июля 1192 г. его войска подошли к Яффе и после 5 дней штурмов захватили город, где находилась, к слову сказать, бульшая часть добычи, которую пилигримы добыли, напав на египетский караван. Пока держалась лишь цитадель, которую комендант обещал сдать туркам 1 августа. Но 31 июля вдалеке замелькали флажки английской армии – Ричард шел на выручку своим товарищам. Он с ходу ворвался в лагерь мусульман и разбросал их. Навстречу ему гарнизон цитадели устроил вылазку – победа была полной. На месте лагеря султана король разбил свой, а вскоре к нему подошел отряд Генриха Шампанского.

Следует заметить, что Ричард не только сам бился в первых рядах, ежеминутно рискуя жизнью. Героями были все его товарищи по оружию. Турки были побеждены армией, в составе которой было не более 80 рыцарей, 400 лучников и 200 итальянских моряков; а на всех солдат имелось всего 3 лошади (!). Тем не менее сарацины были настолько ошарашены, что под рукой Саладина оставалась всего лишь горстка всадников, остальные беглецы рассеялись по округе. Пришлось потратить несколько дней, чтобы собрать их воедино.

На следующий же день Саладин направил своего министра АбуБакра в лагерь Ричарда, дабы продолжить переговоры. Тот нашел короля в окружении пленных эмиров, с которыми он живо обсуждал вчерашнее сражение. Ричард тут же согласился с тем, что войну пора заканчивать. Но когда речь зашла о конкретных условиях мира, ситуация вновь накалилась. Султан предлагал проложить границу владений двух государств в Кесарии, Ричард полагал, что Яффа и Аскалон должны остаться христианскими, хотя и составлять лен султана. Тогда посол предложил королю взять себе Яффу, а Аскалон вернуть Саладину – Ричард немедленно отказался. Как следствие, переговоры были сорваны[1068].

И, конечно же, на беду пилигримов. Саладин прекрасно знал, сколь малочисленны их ряды, а потому, оставшись вне городских стен, Львиное Сердце неизбежно спровоцировал турок на нападение, которое и произошло на рассвете 5 августа 1192 г. Однако план Саладина сорвался благодаря бдительности стражи, и вот уже Львиное Сердце скакал впереди первой шеренги своих солдат, организуя оборону. Хотя пилигримов было в четыре раза меньше – не более 50 рыцарей и 2 тысячи пехоты, мусульманам так и не удалось прорвать фронт англичан. Безусловно, это стало возможным исключительно благодаря тому мужеству, которое проявлял Ричард на поле боя и его умению разговаривать с боевыми товарищами. «Мы – воины Христа, – обратился король к солдатам, – мы пришли сюда умереть. Бегство невозможно, и мы должны подороже продать наши жизни. Тесней ряды!»[1069]

Сам Ричард с горсткой рыцарей бросился на сарацин, но тут под ним пала лошадь. Приближенные султана тут же предложили ему пленить короля, пока тот пеш, но Саладин ответил: «Это не дело, чтобы король сражался пешим среди своих солдат. Так нельзя!» А потом приказал своему слуге взять двух арабских скакунов и немедленно передать их Ричарду. «Скажи ему, что это я ему передал их». Каковы нравы! Битва продолжалась, сам Ричард был в гуще событий, в его доспехах было столько стрел, что он, по словам солдат, был похож на ежа. Наконец, противники разошлись. Это была последняя битва 3го Крестового похода[1070].

Взволнованный известиями с родины, обозрев свое заметно поредевшее и утомленное войско, 2 сентября 1192 г. Ричард Львиное Сердце заключил мирный договор с Саладином сроком на 3 года. По его условиям Иерусалим оставался за мусульманами, а христианам отходил участок берега от Яффы до Тира. Но при том непременном условии, что Аскалон должен был быть разрушен. Это был позорный и унизительный мир – Ричарда даже обвиняли, будто он вступил в тайный сговор с султаном.

Последующие за этим события также не лишены интереса. Рассказывают, что часть крестоносцев обратилась к султану с просьбой проехать в Иерусалим, чтобы поклониться святыням города – и султан охотно разрешил. Более того, по ходатайству епископа Солсберийского Хьюберта Уолтера четырем латинским клирикам разрешалось служить мессу при Гробе Господнем, в Вифлееме и Назарете.

Правда, эти известия в весьма интерпретированном виде достигли Константинополя, где посчитали, будто Саладин решил помочь пилигримам в деле латинизации Палестины. Немедленно император Исаак II Ангел отправил посольство к Саладину и просил отдать под полный контроль все храмы Иерусалима. Однако мудрый курд отказал ему, сославшись на то, что не позволит какойто одной деноминации доминировать в Святом городе. Султан не проявил также никакого интереса к предложению Византийского царя помочь отвоевать для Империи обратно остров Кипр. Как говорят, отказ ждал и грузинских правителей, пожелавших приобрести за 200 тысяч динаров остатки Святого Креста[1071].

По дороге домой короля преследовали многие неудачи, а в Австрии он был даже схвачен герцогом Леопольдом и с ведома Германского императора Генриха VI (1191—1197) брошен в темницу. Тот не без злорадства писал об этом Французскому королю. Для него Английский король являлся призом высшей пробы: мало того что Ричард являлся шурином герцога Саксонии Генриха Льва, записного врага императора германцев, но еще и врагом Танкреда, короля Сицилии. Разумеется, Филипп Французский во многом разделял его чувства. Тот факт, что Ричард находился под защитой Римской кафедры, как участник Крестового похода, ничего для Генриха VI не значил – он и ранее с усмешкой принял известие о своем отлучении от Церкви.

Очень, очень непросто решался Ричардом вопрос о своем освобождении. Он встречался с императором и тот назначил чрезвычайно высокий выкуп (150 тысяч золотых монет) за освобождение короля. При этом 2/3 суммы должны были быть доставлены в Германию к моменту освобождения. Кроме того, племянница Ричарда Элеонора Бретонская обязалась выйти замуж за Леопольда Австрийского, пленившего короля[1072].

Помогло в конечном итоге и заступничество Римского папы Целестина III (1191—1198), а также горячая поддержка английского народа[1073]. По возвращении в Англию, которое совершилось лишь 13 марта 1194 г., Ричарда Львиное Сердце ожидала тяжелая и упорная война с королем Филиппом Августом за освобождение своих земель в Нормандии, захваченных французами за время его нахождения в плену, а также подавление мятежа вассалов в Аквитании и Бретани. Предавший его брат был прощен им и стал наследником престола[1074].

Смерть поймала короля при осаде замка Шалю 26 марта, когда случайным выстрелом из арбалета Ричард был ранен в левое плечо. Когда он вернулся в лагерь, болт попытались вынуть из раны, но неудачно: часть смертоносного железа осталась в теле. С каждым днем здоровье героя ухудшалось – инфекция делала свое дело. Отдавая себе отчет в том, что жить ему оставались считаные дни, Ричард пригласил к себе мать (однако Алеонора так и не успела прибыть к умирающему сыну) и брата Иоанна, которому потребовал принести присягу – именно ему он оставил королевство. 3/4 своего богатства умирающий оставил любимому племяннику, остальные деньги и имущество распределил между своими верными слугами. Исповедавшись и причастившись, 6 апреля 1193 г. Ричард Львиное Сердце отдал Богу душу[1075].

Еще ранее, 5 марта 1193 г., на 55 году жизни скончался знаменитый Саладин. Как говорят, последняя зима его жизни была очень холодной и суровой, да и сам он чувствовал себя нездоровым. Но султану некогда было лечиться – в Дамаске его ждало много дел, запущенных за те 4 года, пока он воевал с крестоносцами. Он еще позволял себе философские беседы, когда позволяло время, но уже не смел и думать о собственном паломничестве. В пятницу 19 февраля 1193 г. ему стало плохо, а 1 марта он впал в забытье. Чувствуя, что смерть отца уже близка, его сын альАфдаль спешил заручиться поддержкой эмиров, а рядом с умирающим оставались лишь кади Дамаска и несколько верных слуг. И когда кади, читавший Коран, произнес слова: «Нет бога, кроме Него. На Него я уповаю», умирающий Саладин открыл глаза, улыбнулся и отдал свою душу Господу. Похоронили его в великой мечети Омейядов. Так ушел из жизни человек, которого справедливо называют самой привлекательной фигурой эпохи Крестовых походов…[1076]

Глава 4. Неудачи Болгарской войны. Заговоры и самозванцы

Что бы ни говорили о Византии, но это было сильнейшее государство современности, и не случайно Исаак II строил грандиозные планы не только вернуть себе Болгарию, но и восстановить границы Священной Римской империи, завоевать Палестину и оттеснить мусульман за Евфрат. И это были далеко не пустые слова. Но первоначально нужно было довести до конца войну в Болгарии[1077].

Летом 1190 г. василевс решил лично возглавить поход против болгар и половцев и, пройдя мимо Анхиала, достиг местечка Эм. Однако кампания не задалась: императору показалось, что со своим не очень многочисленным войском он не сможет победить мятежников и, вместо того чтобы вернуться назад широкой дорогой, пошел горными тропами, едва не потеряв на обратном пути всю свою армию. Византийцы попали в умело организованную засаду в горном ущелье, и, спасая жизнь царя, многие солдаты и аристократы жертвовали собой. Возвращение в Константинополь было, конечно, безрадостным[1078].

Эта победа придала болгарам новые силы – они захватили Анхиал, Варну, Сардику и Нис. Но и царь, отрезвленный прошлой неудачей, действовал осмотрительнее. Осенью 1190 г. он вместе со всем двором выдвинулся к Филиппополю и успешно отразил набеги половцев. А когда союзники болгар сербы подошли к реке Мораве, царь дал им сражение и разгромил врагов. Пройдя Нис и вернув себе эту разоренную область, он встретился с Венгерским королем Беллой III, своим тестем, и через Филиппополь вернулся в Константинополь.

Вместо себя дуксом Филиппополя царь назначил двоюродного брата Константина, блистательного и талантливого юношуполководца. Действительно, Константин очень успешно воевал с болгарами, нанеся им несколько чувствительных поражений. Досталось и сербам, которые после ухода германских крестоносцев не смогли противостоять византийцам. В скором времени были возвращены города София, Перник, Стоб, Вельбуж, Скопье и Призрень. У Моравы Неманя опять потерпел поражение и был вынужден просить мира. И если бы не «призрак заговора», донимавший василевса, у византийцев были все шансы рассчитывать на окончательную победу в этой затянувшейся войне[1079].

Византийские императоры редко имели счастье царствовать в отсутствие претендентов на свой престол. Но, можно сказать, Исааку II Ангелу в этом отношении особенно не повезло: помимо Алексея Врана и дяди Иоанна на его пути встали один за другим иные мятежники. Едва были прекращены прежние апостасии, как в Филадельфии появился еще один узурпатор – Феодор Манкафа, привлекший к себе буйную толпу бездельников и надевший пурпурную обувь. Царь не имел возможности немедленно разделаться с ним, и Манкафа попытался использовать шанс. Он быстро привлек на свою сторону соседние области Лидии, начал чеканить собственную серебряную монету и сколотил небольшое войско. Теперь император понял, насколько легкомысленно пропустил начало этого мятежа, и сам направился в бунтующую область.

Царь осадил Филадельфию, но, оценив возможные от штурма потери, решил по привычке решить дело миром. Манкафа был прощен и отпущен на свободу, остальных мятежников также пощадили. Бывший «царь» тут же отправился к Иконийскому султану и попросил помощи против Ангела. Тот отказался дать Манкафе свою армию, зато разрешил свободную вербовку охотников из числа своих подданных. И в скором времени Манкафа имел под рукой хорошо организованную шайку неуловимых грабителей, причинявших много зла византийцам в Лаодикии Фригийской. Все же Исааку II удалось договориться с султаном, выдавшим Манкафу царю. Мятежник попал в тюрьму на длительный срок заключения, а родные братья султана едва не подняли на него оружие, узнав, что тот погубил такого отважного союзника турок[1080].

Буквально вслед за этим появился еще один кандидат на царство – некий самозванец, назвавшийся незаконнорожденным сыном императора Мануила I Комнина Алексеем. Надо сказать, Лжеалексей был в действительности очень похож на убитого царевича: те же светлые волосы, прическа и даже заикание. Слух о его появлении распространился по Константинополю довольно быстро, но «царевич» не спешил в столицу, понимая, чем закончится для него это путешествие. Его видели в городах близ Меандра, затем он нашел короткий приют в доме одного латинянина, а потом отправился в Иконию, где донимал старого султана жалобами на его неблагодарность к памяти своего царственного «отца». Наконец, турок, которому надоели эти претензии, показал Лжеалексея одному византийцу из посольства и тот без труда разоблачил мошенника.

Но никаких мер после этого не последовало – более того, султан выдал «царевичу» грамоту, на основании которой тому разрешалось вербовать сельджуков на всей территории султаната. Вскоре собралось небольшое войско, во главе которого самозванец двинулся к Меандру, и, умело сочетая грабежи с пламенными речами к местным жителям, добился большого расположения к собственной персоне. Даже опытные полководцы, направляемые императором против мятежникасамозванца, не решались воевать с ним, опасаясь, что их собственные солдаты перейдут к «царевичу». На удивление, все решилось очень быстро – однажды самозванец, войско которого сильно выросло за последнее время, стал на приют в одном селении и напился. И тогда местный священник отрубил ему голову, отослав трофей брату василевса севастократору Алексею Ангелу[1081].

Едва покончили с одним самозванцем, как появился другой – безымянный пафлагонец, также выдававший себя за сына покойного Мануила I. Состояние государственной власти в тот момент было настолько слабым, что некоторые области Византии охотно признали того своим правителем, и императору пришлось направлять против нового Лжеалексея хартуллария (секретаря конюшенного ведомства) Феодора Хумна. Представитель законной власти в сражении победил самозванца, пленил его и предал смерти.

Однако буквально через несколько дней знамя очередной апостасии поднял некий Василий Хотза из Никомидии, но и его разбили, ослепили и посадили в тюрьму. Сколько ни пытались правители областей навести порядок, мятежи вспыхивали повсеместно – так что трудно было даже подсчитать их точное число.

Не было покоя и в самой столице: племянник Андроника I Исаак Комнин бежал изпод стражи и явился в Храм Святой Софии, где пытался поднять народ против законного царя. Его схватили и пытали на дыбе, вследствие чего тот и скончался. Но уже следом Константин Таттикий набрал шайку единомышленников числом около 500 человек и пытался сместить Исаака II Ангела. С большим трудом удалось найти места его тайных убежищ и поймать. Мятежника ослепили, но по Константинополю прошел слух о новом претенденте на царство из рода Комниных, которого, правда, довольно быстро обезвредили.

Причина постоянных мятежей заключалась даже не в военных неурядицах или тяжелом налоговом положении граждан – в этом отношении Исаак II Ангел ничем не отличался в худшую сторону от своих предшественников. Хотя в Византии так и не появился закон о престолонаследии, в общественном сознании уже давно созрело убеждение, что именно естественный способ передачи власти от императора к его преемнику является свидетельством Божественного избрания нового василевса. Византийское правосознание признавало, конечно, и иные вариации – в частности, когда имело место безвластие и на престол всходили достойные, хотя и случайные претенденты.

Власть, полученная вследствие убийства пусть и тирана, но венчанного царя, не может быть праведной – таково сложилось общее убеждение. Иногда насильственная смена правящей династии допускалась, как, например, в случаях с Василием I Македонянином и его предшественником Михаилом III. Но для этого на престол должны были взойти такие же титаны. Исаак II Ангел этими качествами не обладал, а потому его статус был далеко не безусловен для политической элиты Византии[1082].

Догадывался об истинных причинах систематических мятежей и заговоров сам император – Бог весть. Но бушующие пожары мятежей он начал тушить керосином. Некогда пообещав ввести мораторий на смертную казнь, ныне он уподобился Андронику I Комнину, ослепляя и сажая людей в тюрьмы по одному доносу или даже простому подозрению. Вследствие частых арестов наиболее активных и самостоятельно мыслящих аристократов, в которых Исаак II видел потенциальных заговорщиков, наступил кризис верховной власти. То один, то второй близкий помощник царя исчезал с поля зрения, оболганный кемлибо. Сын Феодоры Комниной Алексей Комнин был против его воли пострижен в монахи. На очереди оказался сын дуки Фессалоник Андроника Комнина, действительно попытавшийся свергнуть василевса. Он пришел в один из праздников в Храм Святой Софии и потребовал, чтобы константинопольцы объявили его Римским императором. Его участь была печальна[1083].

Наконец, василевс назначил главой общественного управления своего дядю Феодора Кастамонита, возведенного в сан секретологофета (начальника государственного казначейства). Это был образованный человек, опытный сановник и верный слуга императора. Он полностью подчинил себе весь государственный аппарат, его очень уважали, и ни один сановник не смел сесть в присутствии Кастамонита. Истосковавшийся по верным соратникам, царь в награду предоставил дяде большую привилегию – употреблять при выезде на коне пурпурный чепрак и науздник. К сожалению, этот видный государственный деятель недолго был полезен Византии.

15 августа 1193 г., когда Феодор Кастамонит ехал, по обыкновению, через торговую площадь в храм Пресвятой Богородицы, ктото на улице назвал его «государем», а потом «императором». Сановник был настолько напуган, что в ту же минуту с ним случился приступ эпилепсии, и через несколько дней он отдал Богу душу. Повидимому, это был последний человек из ближнего окружения императора, радеющий о благе государства. После смерти Кастамонита его преемники отличались полным отсутствием государственных способностей и редким даже для византийцев стремлением обобрать казну и выбить взятку[1084].

Видимо, такова была судьба царствования Исаака II, что даже двоюродный брат, едва почувствовав вкус победы, решил заявить о своих правах на императорство. Константин, дукс Филиппополя, пользовавшийся большой популярностью в западной армии, в один из дней надел пурпурные сапоги и известил письмом доместика Запада Василия Ватаца, пребывавшего в Адрианополе, о том, что принял царское достоинство[1085].

Тот, мужчина опытный и мудрый, высказал крайнее неодобрение замыслами родственника, и оказался прав. Едва Константин, двигавшийся к Адрианополю, достиг границы этой области, как его арестовали собственные сподвижники. Естественно, юного мятежника ослепили в назидание другим. Однако устранение Константина окончательно парализовало действия византийских войск в Болгарии. Произошел поворот в Грекоболгарской войне: слабые византийские части, оставшиеся без единого руководства, едва ли могли причинить какойнибудь серьезный вред половцам и болгарам. А те вновь заняли Филиппополь и Сардику, подходя к стенам Адрианополя. В 1194 г. их цари Иоанн Асень и Петр вновь отвоевали Софию и даже захватили святые мощи Иоанна Рыльского, покровителя Болгарии, которые перевезли в Тырново с большими почестями[1086].

Дела с тех пор шли так плохо, что императору для набора армии пришлось еще более урезать содержание золота и серебра в монетах. Разумеется, это вызвало соответствующую реакцию со стороны населения. Но и эта мера не помогла. Летом 1194 г. верный Василий Ватац погиб со всей своей армией, а второй полководец, Алексей Гид, потерпев поражение от болгар, потерял лучшую часть своего войска. Осенью 1194 г. болгары нанесли византийцам еще одно поражение у Аркадиополя. Поэтому император решил опять лично возглавить армию, для чего прибег к широкому набору наемников. А кроме того, запросил помощи у тестя – Венгерского короля Беллы III. В марте 1195 г. царь выступил из Константинополя, не зная, что рядом с ним уже созрел заговор, в который оказались вовлечены самые близкие ему люди, а возглавил мятежников его родной брат Алексей Ангел.

Прибыв в город Родосто на берегу Мраморного моря, Исаак II встретил там праздник Пасхи и услышал тревожное пророчество от местного святого юродивого Васильюшки, на которое, однако, не обратил никакого внимания. Затем на судах император прибыл в город Кипселлы (ныне – город Ипсала), где остановился лагерем, поджидая отставшие части. Свободное время он решил скоротать охотой и предложил Алексею Ангелу составить ему компанию. Но едва они отъехали от лагеря, как Алексей отделился от императора, а его сообщники по заговору – Феодор Врана, Георгий Палеолог, Иоанн Петралифа, Константин Рауль, Михаил Кантакузен, как бы насильно схватили брата василевса. Затем они привезли Алексея в царский шатер и 10 апреля 1195 г. провозгласили его Римским императором[1087].

Весь лагерь, включая царских слуг и солдат, присоединился к ним. Хотя чему удивляться: ведь в основной массе это были наемники. Исаак II в это время охотился и, получив уведомление об избрании брата царем, остановился как вкопанный, вынул изза пазухи образ Пресвятой Богородицы и воззвал к Спасителю с просьбой, чтобы «Бог избавил его от часа сего». За ним была брошена погоня, и Исаак II, нигде не находя надежного убежища, добрался наконец до города Макри. Но тут некий чиновник Пантевген схватил царя и передал в руки преследователей. Его препроводили в Вирскую обитель, где и ослепили.

Пробыв после этого несколько дней без пищи и воды, Исаак II был временно заключен вместе с сыном Алексеем во дворец Диплокония в Константинополе. Впрочем, немного спустя его выпустили «на свободу», и он, бывший владыка Византийской империи, был вынужден влачить жизнь бедного поселянина, питаясь подаяниями. Едва ли ктонибудь мог предположить, что Исааку II еще будет суждено сыграть свою роль в последующей судьбе Византии, но именно так вскоре и случится[1088].

XI. Император Алексей III Ангел Комнин (1195—1203)

Глава 1. Похититель императорской власти и разоритель царских гробниц

Старший и любимый брат несчастного Исаака II Ангела Алексей III, родившийся в 1153 г., являлся, как мы увидим, во многом полной противоположностью предыдущего императора. Его воцарение стало подлинным ударом по общественному сознанию и вызовом христианской нравственности. «Если члены одной семьи вооружаются друг против друга, то можно ли надеяться на безопасность в каком бы то ни было обществе?» – справедливо вопрошал современник. Это был чудовищный прецедент, нечто невиданное в истории Византийского государства. Теперь даже близкие друзья опасались друг друга, задавая сами себе вопрос: «Если брат предает брата, то можно ли доверяться постороннему человеку?» В общем, все солидарно решили, что «низвергнув брата, Алексей низверг себя самого» – очень точная характеристика нового правителя Римской империи[1089].

Но сам Алексей III, казалось, даже не думал о том, какое страшное преступление совершил. В тот же день, надев царские одежды и возложив императорский венец на свою голову, он собрал военных чиновников и прочих вельмож и торжественно провозгласил себя Римским царем, о чем немедленно оповестил жителей Константинополя и свою жену Ефросинью, от которой имел дочерей Анну и Ирину. Чувствуя шаткость своего положения, новый царь предпринял экстренные меры, чтобы упрочить его. Он решил напомнить всем, что некогда родоначальник их семьи был в родстве с самим императором Алексеем I Комнином, а потому приказал величать себя Алексеем III Ангелом Комнином.

Кроме того, не имея нравственной силы и талантов для того, чтобы естественным образом стоять над всеми, Алексей III решил купить расположение и верность подданных. Вскоре все деньги, находившиеся в царской казне для оплаты войны с болгарами, были розданы приближенным сановникам. Когда же они закончились, Алексей III перешел к земельным наделам и почетным титулам, дающим право на получение ежегодной руги – государственного жалованья. Не обладая способностями по управлению государством, Алексей III очень боялся продемонстрировать свою беспомощность. Поэтому когда ему ктолибо приносил документы, он подписывал их, практически не глядя, как будто с одного взгляда понимал проблему[1090].

Зная, что византийцы устали от непрестанных войн, новый царь решил снискать прозвище «миротворца» и срочно замириться с врагами. В первые же дни своего правления он принял решение распустить армию – полное безумие, поскольку болгары и половцы вовсе не демонстрировали мирных настроений. А затем медленно, очень медленно направился в столицу, дабы супруга могла приготовиться к торжествам по поводу его воцарения.

При всем том, что личность нового василевса не внушала никакого уважения, сенат и народ Константинополя спокойно восприняли известие о минувших событиях, не предприняв никаких активных действий, и это вполне объяснимо. Вопервых, за спиной Алексея III стояла (пока еще) армия, провозгласившая его царем, и воевать с профессиональными военными, тем более наемниками, было себе дороже. Вовторых, хотя царь Исаак II Ангел сделал много доброго, его репрессивная политика последних лет и неудачи Болгарской войны, помноженные на резкое ухудшение финансового положения Византии, не способствовали укреплению авторитета императорской власти.

Наконец, Исаак II все равно уже был ослеплен и, как считалось, не мог быть более царем. Ну не порождать же новую гражданскую войну и борьбу за царский престол среди бесчисленных соискателей? Византийцы очень надеялись, что в лице нового василевса им предстанет настоящий воин и строгий, но справедливый правитель – речь и поведение Алексея III казались очень мужественными. Вот все и решили, что торопиться не стоит. Правда, одна группа константинопольцев провозгласила все же императором некоего Алексея Контостефана, но царица Ефросинья – дама, куда более решительная, чем ее муж, быстро разогнала толпу[1091].

Нельзя не сказать, что некоторые качества нового василевса действительно вызывали симпатии у простых византийцев. Например, летописец отмечал открытость и доступность царя, который принимал любого просителя, стараясь по возможности помочь ему. Он был добродушным, хотя и легковерным человеком, беззаботным сибаритом и полным невеждой в военном деле, но при нем ни одна женщина не одела черного вдовьего платья по казненному мужу. А после тирании Андроника I и ошибок Исаака II такое уважение к человеческой жизни ценилось византийцами чрезвычайно высоко. Поэтому, хотя государство испытывало жесточайшие кризисы власти, в целом византийцы не собирались лишать своего василевса царства[1092].

Поскольку Константинопольский патриарх Георгий Ксифилин (1191—1198) не проявлял большого желания венчать Алексея III императором, Ефросинья подкупила какогото клирика, который, не получив благословения столичного архипастыря, тем не менее со священного амвона сделал это провозглашение. Патриарх выждал паузу, чтобы показать всем, что не имеет к новому государственному перевороту никакого отношения, а потом сдался и признал Алексея III василевсом. Теперь стало ясно, что у узурпатора нет оппозиции. Чтобы окончательно завоевать доверие народа, Ефросинья занялась широкой благотворительностью, а также наняла уличных крикунов, денно и нощно превозносивших нового монарха.

К этому времени Алексей III добрался до Константинополя и, нисколько не смущаясь содеянным, принимал поздравления от льстивого чиновничества и представителей народа. Но многие люди откровенно скорбели по тому, как оскудела царская власть. Приметы свидетельствовали византийцам, что новое царствование не будет счастливым ни для Алексея III, ни для них самих. Началось с того, что во время торжественной Литургии нового василевса почемуто долго не пускали в Царские врата, и он стоял перед ними, не зная, что делать. А когда после выхода из Святой Софии к василевсу подвели арабского скакуна, конь отчегото не захотел принять царственного седока.

Лошадь успокоили, но едва Алексей III сел верхом, животное заметалось, и с головы царя слетел императорский венец, от которого откололось несколько кусков. Наконец, животное сменили – привели спокойного коня, но всем стало заметно, что царская корона не цела. В довершение всех бед, когда процессия во главе с василевсом ехала по улицам столицы, дядя Алексея III престарелый Иоанн Дука уронил свою корону севастократора, обнажив «роскошную» плешь на голове. Народ стал смеяться, чем еще больше сконфузил и царя и его окружение[1093].

Так начиналось новое царствование, в дальнейшем также не оправдавшее ничьих надежд. Алексей III не занимался общественными делами, отдавая свою энергию торжественным мероприятиям и развлекаясь частой сменой золотых одежд. Он совершенно не думал о болгарах, разорявших имперские земли, и только без устали раздавал государственные средства. Дошло до того, что его супруга, которая вполне могла достойно заменить мужа, открыто бранила мужа за леность и безумную расточительность. Впрочем, вскоре ей действительно пришлось брать управление государством в свои руки ввиду полной неспособности супруга.

Взору изумленных византийцев предстали невиданные картины: по приказу царицы были изготовлены два одинаковых золотых кресла, на которых она вместе с мужем на равных сидела во время официальных приемов. Нередко послы были вынуждены делать два визита – один к царице, второй – к царю, и чем дальше, тем чаще Ефросинья отменяла бессмысленные распоряжения мужа и отдавала собственные[1094].

Поразительно – всегда активное византийское общество и клир оставались безмолвными, пассивными наблюдателями бесславного правления Алексея III. Никто не решался высказать напрямую царю, что его действия губят Византию. А государство разваливалось буквально на глазах. Не удивительно, что вскоре появился новый самозванец из Киликии, выдававший себя все за того же покойного сына Мануила I Алексея Комнина. Он нашел покровителя в лице султана Анкары Масудшаха, принявшего самозванца по царскому чину.

Сын Кылыдж Аслана II, незадолго перед смертью разделившего свой султанат между девятью сыновьями, Масудшах имел все основания для вражды с Алексеем III. Один из главных его противников в борьбе за отцовское наследство, старший брат КейХосров I (1192—1196, 1205—1211) после смерти родителя не удовлетворился выделенными ему владениями и объявил себя Иконийским султаном. Но в 1197 г. Сулейманшах, правитель Токата, захватил владения Хосрова, и тому ничего не оставалось делать, как бежать в Дамаск, а оттуда – в Константинополь, где он был принят императором и даже усыновлен им. Разумеется, как Иконийский султан, а не беглец. На самом деле Масудшах знал о подлинной родословной самозванца, но решил поинтриговать на его персоне. Завязав Алексея III на войну с мятежниками и самозванцами, Масудшах надеялся на скорую смену царя, после чего и голова КейХосрова уже не стоила бы ничего.

Пока слухи и известия об этом «царе» медленно курсировали из византийской столицы до Анкары и обратно, Лжеалексей собрал банду и начал грабить византийские земли. Василевс направил против него свое доверенное лицо паракимомена Иоанна, но тот не справился с заданием.

Пришлось самому Алексею III отправляться в Анкару – он надеялся не только расправиться с самозванцем, но и заключить мирный договор с султаном. Но запросы турка были чрезмерно высоки, и василевс решил начать военные действия. Обратился к жителям соседней Мелангии, но те хотя и признали Алексея III Римским царем, не отказывали в помощи и Лжеалексею. Время утекало в бесполезных разговорах, и царь, не добившись ничего от собственных подданных, вернулся в Константинополь, перепоручив устранение самозванца Мануилу Кантакузену. По счастью, никаких особых усилий предпринимать не пришлось – в одну из ночей самозванец был заколот кинжалом при невыясненных обстоятельствах[1095].

Вслед за этим на политическом небосклоне появилась почти забытая фигура Исаака Комнина – бывшего «императора» Кипра. Взятый в плен Ричардом Львиное Сердце, Исаак вскоре вышел из темницы, где провел несколько лет, и заявил о своих правах на царский престол. Мнения супругов разделились: Алексей III желал погубить претендента, а Ефросинья, которой Исаак приходился родственником, горячо за него хлопотала. Однако сам Исаак Комнин с презрением отверг царское послание о прощении и завел обширную переписку с правителями турецких областей в Малой Азии, надеясь получить от них войско и деньги для захвата верховной власти. Эта угроза таила в себе много неприятностей для василевса, но вскоре Исаак Комнин был отравлен слугой, которого, как говорят, подкупили царские агенты[1096].

Однако это было только началом общих бед – пока царь продолжал праздновать свое правление и наслаждался властью, болгарская угроза становилась все опаснее. Пришлось направлять посольство к Петру и Иоанну Асеню, но болгары выставили столь неприемлемые условия для мирного договора, что даже Алексей III не смог их принять. Сам он находился в те дни на Востоке, а болгары, пользуясь слабостью византийских войск, совершили нападение на императорскую армию под командованием Алексея Аспиета у реки Серр.

Беспомощность византийцев была столь очевидной, что Асень только смеялся, когда ему предлагали быть осторожнее. Увы, он оказался прав – византийский полководец проявил крайнюю неосмотрительность: узнав о приближении болгар, он поднял своих солдат по тревоге и 6 км гнал тяжеловооруженную конницу галопом, чем напрасно утомил лошадей. Затем, не проведя рекогносцировку, двинулся на врага, в результате чего попал в засаду. Потери византийцев были очень чувствительными, а сам полководец попал в плен[1097].

Положение могло стать критическим, но вскоре после этой победы, на счастье Византии, в 1196 г. их главный враг Иоанн Асень погиб, а между болгарами возник разлад. Случилось это по следующей причине. Как говорят, некий болгарин Иоанн тайно сошелся с сестрой жены Асеня, и тот сгоряча решил проучить молодого человека. Одной ночью Асень потребовал от Иоанна явиться к нему в шатер – тот все понял и, заручившись поддержкой родных и друзей, спрятал под одежду меч. При встрече с Асенем он не стал ждать развязки, поразил Болгарского царя в пах своим оружием, а затем скрылся. После этого Иоанн понял, что его смерть – вопрос времени, а потому вместе со своими единомышленниками решил поднять апостасию против второго Болгарского царя, Петра. Ему довольно быстро удалось привлечь на свою сторону часть болгар и даже захватить город Тырново. Многие болгарские вельможи, недовольные войной с Византией и желавшие мира, поддержали его.

Наступила патовая ситуация: царь Петр не имел возможности немедленно покончить с мятежниками, число которых значительно выросло, а Иоанн не мог в одиночку победить Петра. И тогда мятежник решил обратиться за помощью в Константинополь, надеясь привлечь сильного союзника на свою сторону. Он направил послание Алексею III с предложением выделить войско в обмен на признание власти императора[1098].

Это был великолепный шанс, которым, безусловно, воспользовался бы любой из прежних Византийских самодержцев. Но только не новый василевс, «со своей вялой изнеженностью укрывшийся во дворце». Он долго размышлял над предложением Иоанна, теряя драгоценное время, а затем направил в Болгарию протостратора Мануила Камицу. Возможно, этот полководец обладал какимито прекрасными качествами, но только не мужеством. Камиц уже почти подошел к границам Болгарии, когда внезапно и без объяснения причин повернул войско обратно. Даже солдаты возроптали, не понимая таких странных маневров, но это ничего не изменило. Когда известие об отступлении достигло столицы, василевс решил возглавить войско, но и сам без видимых причин повернул с полпути назад.

Потратив время в бесцельных маневрах, только разлагавших армию и отнимавших у воинов веру в своих командующих, Алексей III упустил возможность почти бескровно подчинить Византии Болгарию. Поняв, что помощи ему ждать неоткуда, Иоанн оставил отечество и скрылся в Константинополе; так единоличным правителем Болгарии стал Петр. Но и этот заслуженный воин царствовал недолго: ктото из соплеменников убил его мечом во время ссоры. Теперь Болгарским царем стал младший брат Петра и Асеня Иоанн Калоян (1197—1207)[1099].

Но параллельно его царству на территории Болгарии образовалось другое государство, во главе которого оказался боярин Добромир Стрез (1197—1202), или Хрис, родственник Асеневичей, перешедший на византийскую службу. Со своим отрядом из 500 всадников Добромир активно помогал ромеям и был назначен комендантом замка Струмицы. Но в начале 1197 г. Хрис, вместо того чтобы бороться с Калояном, захватил оставленный без войск город Просак и объявил о своей независимости, став, по существу, единственным правителем Восточной Македонии[1100].

Неизвестно, какие планы строил Алексей III относительно мятежного болгарина Иоанна, но на всякий случай решил приблизить его к себе женитьбой на своей 4летней внучке от дочери Анны. Хотя возраст «невесты» не позволял совершить каноничный церковный брак, решили обождать, хотя сам Иоанн с тех пор стал именоваться «царским зятем». Но взор болгарина был устремлен не на девочку, которую ему сватали, а на пышущую красотой и молодостью царевну Анну, оставшуюся вдовой после смерти мужа севастократора Исаака Комнина.

Желая изменить решение Алексея III о своей будущей жене, болгарин начал активно помогать византийцам в борьбе со своими соотечественниками, неизменно отбивая набеги болгар в районе Филиппополя. Иными словами, максимум, на что могли рассчитывать византийцы в новой ситуации, так это на пассивную оборону, которую и организовал им Иоанн[1101].

Однако их подстерегала новая опасность: пользуясь тем, что Алексей III отказался заключать с ним мирный договор, султан Анкиры направил в конце 1196 г. войско на византийский город Дадивр и осадил его. Четыре месяца продолжалась осада города и… пустая переписка между осажденным гарнизоном и царем. Наконец, когда надежды горожан почти иссякли, они узнали о приближении византийского войска под командованием трех юных полководцев – Феодора Врана, Андроника Катакалопа и Феодора Казана. Горя жаждой славы и ни во что не ставя врага, те сразу же попались в засаду и погубили византийскую армию, причем двое из полководцев оказались в плену. Их водили со связанными руками вокруг крепостных стен, и жители Дадивра сдались, наконец, в начале 1197 г. на милость султана. После этого Алексей III срочно направил посольство к Масудшаху и заключил с ним мирный договор на очень невыгодных условиях[1102].

Но беды, обрушившиеся на Византию, еще только начинались. Граница словно горела в огне, и пожар войны, залитый в одном месте, вспыхивал с противоположной стороны. Едва уладили дела с турками, как возобновилась почти забытая германская угроза, материализовавшаяся в лице нового Германского короля Генриха VI. Унаследовавший от жены права на Сицилию, а от отца его имперские замыслы, Генрих VI мечтал о присоединении Византии к Германскому королевству и восстановлении таким способом Священной Римской империи.

Обстоятельства благоприятствовали ему, поскольку, проведя несколько лет в боях с конкурентами в Южной Италии, 20 февраля 1194 г. король Танкред скончался. Хотя еще ранее он короновал герцогской короной своего старшего сына Рожера V (1175—1193), 24 декабря 1193 г. тот внезапно скончался. Оставалась еще вдова Танкреда Сибилла и его младший сын Вильгельм (1185—1195), но тем не менее весной 1194 г. Генрих VI, снарядив большой флот и собрав войско, высадился в Сицилии. Он не встретил никакого организованного сопротивления и вскоре уже вступил в Палермо. Спасаясь бегством, королева Сибилла вместе с малолетним сыном Вильгельмом нашла приют в горах. Но затем, доверившись честному слову германца, оставила свое убежище.

Увы, Генрих не собирался ни с кем торговаться и поступил по своей воле. 25 декабря 1194 г. император провел генеральный съезд аристократов в Палермо, на котором было принято решение заключить несчастную королеву вместе с Вильгельмом под стражу. Как все смогли убедиться, германец не знал пощады к врагам, и многие графы и епископы нашли свою смерть или были отправлены в ссылку в Германию[1103].

Как говорят, вдовствующая королева закончила свои дни в одном из монастырей Эльзаса. Судьба ее маленького сына Вильгельма тем более была трагичной и загадочной: ктото утверждал, что его ослепили, кастрировали и поместили в один из германских монастырей, другие полагали, будто он находился в монастыре в полном здравии. Так или иначе, но достоверно известно одно – вскоре мальчик умер[1104].

Казалось, удача во всем сопутствует императору Запада. Особенно Генриху VI польстила история с кипрским посольством. В 1194 г. скончался Гвидо де Лузиньян, и теперь правителем Кипра стал его младший брат Амори I (1194—1204). В 1195 г. он обратился к германцу с просьбой признать свой титул в обмен на сюзеренитет Германского короля. Или, как выразился сам Амори, он хотел «навсегда остаться человеком Римской империи» («homo Imperii esse Romani»).

И 22 сентября 1197 г. в Никосии произошла торжественная церемония коронации нового Кипрского короля. С аналогичной просьбой к Генриху VI обратился и правитель Киликийской Армении (Малой Армении) Левон II (1187—1219), сумевший в период 3го Крестового похода и нестроений в Константинополе захватить практически все близлежащие византийские владения и присоединивший их к себе. Честолюбивый и жестокий, он не имел никаких постоянных друзей, перманентно воюя то с византийцами, то с латинскими антиохийцами, то с турками Кылыдж Аслана II.

Надо сказать, что это событие возникло далеко не «вдруг», но было подготовлено целой цепочкой предыдущих. Так, уже его старший брат царь Киликии Рупен II (1174—1187) затеял полномасштабную войну с византийцами, и по его поручению католикос Григорий IV написал письмо Римскому папе Луцию III (1181—1185), в котором жаловался на ненависть греков к армянам и просил понтифика прислать ему латинское изложение веры, дабы вступить в общение с Римом. Посланник католикоса был торжественно встречен в Риме, папа сослужил с ним Литургию на римский манер, приобщил Святых Таинств и облек в духовные одежды. А после передал Григорию IV патриарший епатрихиль, перстень, туфлю, тиару и признал патриархом.

Разумеется, Левон II мечтал развить эти отношения и потому, став царем, обратился с посланием о помощи к Фридриху I и папе Клименту III (1187—1191). В свою очередь крестоносцы, отправляясь в поход, также просили Армянского правителя о поддержке их начинаний. Довольный результатом, царь Киликии обратился на Запад с просьбой признать его царский титул, посколькуде желает зависеть только лишь от одних франков. И получил искомое – понтифик и император прислали ему корону и архиепископа Конрада, папского легата, дабы тот возложил ее на главу армянина[1105].

В мечтах тому грезилось новое Армянское царство, построенное по западному типу. А потому Левон II установил жесточайшую дисциплину в отношениях не только с вассалами, но и собственными клириками, заставив тех признать власть над собой Рима. Он привлек на свою службу рыцарейиоаннитов, тамплиеров и французских пилигримов, обеспечил итальянским купцам привилегии у себя в стране и создавал основу для последующего завоевания Антиохии, которую мечтал сделать жемчужиной своего царства[1106].

Правда, узнав об этом, Византийский император и Багдадский халиф, словно сговорившись, одновременно прислали ему царские короны, дабы подвигнуть армянина к миру. Однако это ничего не дало, и отношения армян с греками все более и более ухудшались. Словно в пику своим соперникам в Константинополе, Левон II отправил через католикоса очередное послание в Рим, в котором признавал Римскую церковь матерью всех Церквей, а себя именовал ее сыном. Само собой разумеется, такое письмо не могло не встретить в Риме доброго отношения к себе. Папа тут же отписал царю, что с благодарностью принимает его признание и обещал всяческое содействие его планам[1107].

Если бы теперь Германскому королю удалось закрепиться в Сирии и Палестине, Византия оказалась бы в кольце осады, из которой уже невозможно было выбраться. А весь Латинский Восток, конечно, вошел бы в состав Западной империи[1108].

Но тут неожиданным союзником Константинополя выступил Рим, папа которого Иннокентий III (1198—1216), избранный буквально через 2 дня после коронации Левона, являлся одним из самых великих представителей Апостольской кафедры. Масштабный папист, человек строгого ума и неукротимой воли, блестящий юрист, он желал не только укрепить папство, но и вернуть Иерусалим под власть креста. А для этого ему необходимо было найти общий язык с Восточной церковью и Византийским императором[1109]. Кроме того, Иннокентий III прекрасно понимал, что воссоздание Священной Римской империи будет означать осуждение папства на вечное бессилие. Поэтому, нисколько не смущаясь «схизматичностью» Востока, понтифик резко выступил против планов германца[1110].

Попутно Иннокентий III слегка приструнил и Киликийского царя. Разумеется, ему были приятны послания армян, в которых царь и католикос наперебой изъявляли свою покорность Римской церкви и называли ромеев «врагами Креста». Однако, когда Левон II, утомленный опекой римских легатов и рыцарейхрамовников, попытался пожаловаться папе, тот быстро урезонил его и приказал во всем слушаться его посланников[1111].

Правда, Германский король пока не особенно принимал рецепты Римского епископа. И было отчего: в Палермо его ждал приятный сюрприз – дочь императора Исаака II Ангела Ирина, «кроткая голубка» и «роза без шипов», как ее звали современники, вдова герцога Рожера V Сицилийского. Опытный Генрих VI не упускал такие возможности, а потому в 1195 г. обручил ее со своим братом герцогом Швабии и будущим королем Германии Филиппом Швабским (1177—1208). А в 1997 г. состоялось и бракосочетание. Этот брачный союз обеспечил Германии и династии Гогенштауфенов права на Византию по женской линии, что, как мы увидим, будет иметь решающее значение в политическом калейдоскопе грядущих событий[1112].

Но и сейчас германец не дремал. Прознав о слабостях нового царствования, он объявил земли от Диррахия до Фессалоники своими территориями, ссылаясь на то, что некогда их покорили сицилийские норманны, а он, как новый повелитель Сицилии, получил их по праву преемства. Более того, немецкое посольство известило Константинополь, что мир между двумя державами может быть заключен на строго определенных условиях. Византийцы обязаны выплатить громадные средства в качестве возмещения за все неудобства, которые они чинили германцам со времен императора Мануила I Комнина, а также немедленно отправить армию в Левант на помощь оставшимся в ней крестоносцам. Конечно, это было изначально невыполнимое требование, поражающее к тому же своим донельзя дерзким тоном и более чем оскорбительным обращением Генриха VI в адрес Алексея III[1113].

Положение Византийского государства усугублялось еще и тем, что никаких союзников в тот момент у него не было. Генуэзцы потерпели поражение в войне с Пизой и были ослаблены внутренними раздорами. Пизанцы и венецианцы с 1196 г. стали определенно на германскую сторону, чему немало способствовала непродуманная политика Константинополя. Напротив, Германский король в самых изысканных выражениях подтвердил привилегии Венецианской республики, данные Фридрихом I Барбароссой, в то время как Алексей III медлил с подтверждением договора, заключенного с Венецией его несчастным братом. Естественно, что в таких условиях византийцы не могли рассчитывать на помощь венецианцев – то, что они не начали открытой войны, уже можно было считать редкой удачей[1114].

Однако при всех бедах и слабостях Византийская империя оставалась все же не тем государством, с которым можно было разговаривать таким тоном. Даже обычно безмолвные вельможи буквально требовали от царя оставить праздничные одежды и, надев боевые доспехи, принять вызов дерзкого германца. Все тщетно – тот решил поразить посольство Генриха VI не оружием, а… богатством, устроив пышный прием и явившись на него в безумно дорогих одеждах, украшенных драгоценными камнями. Естественно, эти демонстрации достатка вызвали еще большие аппетиты западных послов и породили требование выплаты уже ежегодной дани, причем в размере 50 кентариев золота – совершенно невообразимая сумма! Это было слишком даже для Алексея III, направившего к Генриху VI послом эпарха Константинополя Евмафия Филокала. Тому удалось уменьшить сумму ежегодной дани до 16 кентариев золота, но и их не было в казне.

Пришлось обложить все области так называемым «германским налогом», что вызвало открытое недовольство со стороны византийцев. Они напрямую упрекали василевса в избыточной расточительности и припомнили те средства и земли, которые тот подарил своим родственникам. Алексей III попытался наложить руку на церковное имущество, но патриарх на этот раз занял твердую позицию, жестко отказав в просьбе. И тогда впервые в истории Римской империи свершилось святотатство по императорскому указу – были ограблены царские гробницы (!).

Собрав таким позорным способом около 70 кентариев золота, василевс собирался срочно внести требуемые Генрихом VI средства латинянам. По счастью, 28 сентября 1197 г. в Мессине Германский король скончался, и его смерть вызвала бурю восторга и слезы радости не только в Константинополе, но и на Западе. Что же касается «похитителей гробниц», то это преступление не осталось безнаказанным для Божьего суда: два сановника, руководившие ограблением гробниц, вскоре скончались. Самого Алексея III Небесная кара еще ждала впереди[1115].

Глава 2. Позоры и бесчестья

Власть Алексея III Ангела Комнина постепенно стагнировала: уже генуэзцы беспрепятственно грабили византийские острова в Эгейском море, и их атаки с трудом удавалось отбивать, а василевс благосклонно взирал на то, как его родственники буквально разоряют его государство. Все надежды граждан на справедливого царя вскоре рассеялись как дым. Нет, первоначально василевс громогласно заявил, что отныне никакой продажи государственных должностей больше не будет, а назначение лиц станет осуществляться по их качествам и достоинству.

Может быть, в душе он и в самом деле желал этого, но родственники Алексея III беспощадно обирали всех просителей, претендующих на повышение. Все, буквально все стало предметом торга и продажи: должности, титулы, назначения и даже почетное наименование «севаст», которым ранее награждались только царские родственники, стали приобретаться сирийцами, половцами и армянами. Как сказал современник, «близкие любимцы царя обратили все государственные дела в свою игру»[1116].

Хрестоматийным стал пример некоего Иоанна Лагоса, начальника преторианской тюрьмы, вздумавшего и из этой должности извлечь прибыль. Не довольствуясь обычными взятками от родственников заключенных за организацию свиданий, он по ночам выпускал из камер самых отъявленных воров и грабителей, под утро возвращавшихся к нему с добычей и отдававших «честную долю» начальнику. Поразительно, но хотя известия об этом быстро достигли ушей царя, никаких мер к чиновнику предпринято не было.

Однажды Лагос взял под арест одного ремесленника и, не получив ожидаемого «подарка», приказал дать тому некоторое количество ударов палок по спине. Это произвело серьезное волнение среди горожан – все бросились ловить начальника тюрьмы, но тот спешно скрылся. Тогда константинопольцы направились к Храму Святой Софии, где потребовали встречи с новым императором. Восставшие разогнали отряд городского эпарха, и только прибытие сильного воинского контингента под командованием Алексея Палеолога, одного из зятьев василевса, позволило утихомирить горожан[1117].

От налогов и поборов страдали все, даже святые обители. Сохранилось послание митрополита Афинского к царю, в котором содержатся такие строки: «Наш Афинский округ ныне подвергается опасности обратиться в известную по поговорке скифскую пустыню. Причина же заключается в том, что мы обременены всяческими поборами, многочисленными и тяжелыми, какими не облагаются соседние с нами жители. Но и все мирские тяготы, которые в прочих областях или совсем не введены, или облегчены преторами, у нас все взыскиваются, и притом с вымогательствами»[1118].

Поскольку мера народного терпения явно переполнилась, царица Ефросинья, женщина основательная и куда более разумная, чем ее муж, решила покончить с этими безобразиями. Она взяла к себе помощником Константина Месопотамского, имевшего большой вес при дворе Исаака II Ангела, предварительно примирив чиновника со своим мужем. Константин вошел в фавор и начал решительно пресекать беззакония царской родни, восстанавливая порядок. Эта мера на время спасла Алексея III, но полностью рассорила с родственниками, для которых иссяк такой «замечательный» источник наживы.

Удивительно, но жертвой их мести и гнева сделался не всесильный Константин Месопотамский, а сама царица Ефросинья, которую обвинили в прелюбодеянии (!) с дальним родственником Ватацем. Добившись во время военного похода аудиенции у царя, они представили «доказательства» преступной связи и уговорили царя произвести суд над Ефросиньей после его возвращения в Константинополь, а «любовника» умертвить. Нужно было быть таким безумным ревнивцем, чтобы по примеру Алексея III поверить этим пасквилям. Ватац, честно воевавший в Вифинии, был предательски убит в своей палатке царским агентом Вастралитом, и его голова предстала перед «рогоносцем»[1119].

Затем Алексей III отправился в Кипселлы, надеясь в боях подправить свой авторитет в народе. Однако по прошествии 2 месяцев он вернулся в Константинополь – воинский подвиг быстро наскучил василевсу, отдавшему западные области в жертву воинственным болгарам. Царя влекло уязвленное самолюбие и желание рассчитаться с дерзкой супругой, «обманувшей» его. Конечно, Ефросинья скоро узнала о возводимых на нее обвинениях, но напрасно пыталась образумить мужа – тот верил кому угодно, только не ей. Царица требовала публичного суда над собой, но Алексей III, опросив для порядка нескольких служанок супруги, приказал лишить Ефросинью царского достоинства и постричь в монахини. Так и случилось.

Расправа потрясла даже клеветников, которые искренне жалели государыню и огорчались оттого, что невольно опозорили весь царский род. Внезапно все враги Ефросиньи объединились вместе с Константином Месопотамским в борьбе за царицу и, спустя 6 месяцев, убедили василевса восстановить ее в правах и вернуть во дворец. Но императрица была уже сломлена морально и физически. Поверил муж в ее измену или нет, но супружеские отношения между ними прекратились, и царица заняла тихий угол во дворце, не занимаясь больше государственными делами. Алексей III сам не заметил, как лишил себя единственного помощника и советчика, более всех других заинтересованного в успехе его царствования[1120].

К сожалению, падение нравов затронуло и Константина Месопотамского, отказавшегося от предложенного ему почетного титула епиканиклия (хранителя флакона с пурпурными чернилами, которыми подписывались царские хрисовулы). Ему почемуто захотелось совместить свою государственную должность с епископским статусом, и он упросил василевса дать поручение Константинопольскому патриарху произвести себя в диаконы. В принципе в этом не было ничего нового – в Византии данная практика существовала уже столетия. Весь вопрос заключался в другом – для каких целей соискатель добивался этого совмещения. Как вскоре выяснилось, исключительно для увеличения собственного благосостояния.

Едва он был рукоположен в дьяконы, как последовала новая просьба, и вот уже Константин стал Фессалоникийским архиепископом, не отказавшись от светской должности. Естественно, резкое возвышение царедворца вызвало соответствующую реакцию патриарха, недовольного таким быстрым «архиереем», не подконтрольным его власти. Константина оболгали, он был отстранен от придворной должности и лишен архиерейства. А новым фаворитом василевса стал Феодор Ириник – редкостный по запалу, но весьма осторожный сребролюбец[1121].

Так прошли первые 3 года царствования Алексея III Ангела Комнина. В 1199 г. султан КейХосров I, уже вернувшийся из византийской столицы в свои владения, был по пустячному поводу оскорблен василевсом. Разумеется, он тут же разорвал мирный договор. Причину недоразумения еще можно было устранить, но не вовремя почувствовав свои силы, Алексей III приказал бросить в темницы всех купцов из Иконии, чем вызвал активные военные действия турок. Хосров захватил в плен жителей Кари и Тантала, а затем двинулся с войском к Антиохии Фригийской. По счастью, приблизившись к городу, он принял крики на свадьбе одного городского вельможи за перекличку византийских солдат. В страхе султан тут же вернул всех пленников по домам и возвратился в свои владения.

Тем не менее, как вскоре выяснилось, многие византийцы уже разочаровались в своем царе, а потому многие города и области признали власть КейХосрова, производившего куда лучшее впечатление как правитель. Взбешенный император направил против турок полководца Андроника Дуку – совсем еще мальчика, который не сумел нанести врагам никакого вреда. Тогда Алексей III сам двинулся на сельджуков, но перед этим настолько извел армию бесконечными и пустыми смотрами, что солдаты желали поскорее погибнуть, лишь бы только прекратились эти издевательства. Естественно, поход не задался, и никаких громких побед не последовало[1122].

В этом же 1199 г. василевс внезапно и серьезно заболел, и все старания врачей не приносили облегчения. Забыв о былых обидах, царица Ефросинья ухаживала за супругом, размышляя одновременно с близкими придворными о будущем преемнике императорского престола. Наследника у Алексея III не было, только две вдовствующие дочери, а потому началось какоето ужасное театральное представление – царские родственники и знатные вельможи наперебой предлагали своих детей в качестве будущего василевса.

Зрелище было настолько отталкивающим и мерзким, что летописец не мог найти слов, чтобы адекватно описать его. «О, знаменитая Римская держава, предмет завистливого удивления и благоговейного почитания всех народов, кто не овладел тобой насильно? Кто не бесчестил тебя нагло? Кого ты не заключала в свои объятия, с кем не разделяла ложа, кому не отдавалась и кого затем не покрывала венцом, не украшала и не обувала в красные сандалии? О, позор! Чего ты не вытерпела, чего не нагляделась! При всей своей славе, при всей знаменитости ты получила наружность блудницы. Кто, хоть насильно, вырвет тебя из этих тиранических объятий и возвратит к прежнему естественному и независимому образу жизни?»[1123]

А в это же время болгары и половцы, перейдя Истр и вступив во Фракию, произвели опустошение окрестностей городов Месины и Чурула. Им навстречу попалось византийское войско, впервые за многие годы одержавшее в завязавшемся сражении блистательную победу. Однако затем византийцы увлеклись дележом захваченной добычи, а вернувшиеся и восстановившие строй болгары контратаковали их. В результате победа сменилась поражением[1124].

К концу 1199 г. Алексей III все же поправился и, едва стоя на ногах, отправился в Кипселлы, собираясь двинуть на Хриса, овладевшего Струммицей и сильной крепостью Просак. Хотя опытные командиры предлагали василевсу обойти Просак и попытаться отрезать крепость от источников подвоза продовольствия, по советам льстивых евнухов царь отдал приказ войску идти на штурм. Поистине, это была героическая атака: византийцы лезли на крепостные стены, сомкнув щиты и выставив копья, невзирая на дождь стрел. Но когда первая линия обороны болгар пала, выяснилось, что вторую линию укреплений взять в настоящий момент невозможно – у ромеев не оказалось шанцевых инструментов, а без них нечего было и думать разрушить стену. Не руками же?!

Тем не менее ломами византийцы долбили стены, падая от стрел, пускаемых болгарами сверху. Наконец, привезли веревки, но выяснилось, что требуются еще и лестницы – хороший показатель того, как был организован поход и снаряжение византийской армии. Осада продолжалась с большими потерями для греков. В одну из ночей болгары сделали вылазку и сожгли камнеметные машины византийцев, а многих из них взяли в плен, включая протовестиария Иоанна, спящего в палатке. Делать нечего – Алексею III пришлось отступить и признать за Хрисом завоеванные им земли. Более того, желая заручиться поддержкой болгарина, василевс пообещал отдать за него одну из своих близких родственниц. Вернувшись в столицу, царь развел дочь протостратора Мануила Камица с ее мужем и отослал к Хрису[1125].

Пока василевс отдыхал в Константинополе и занимался тем, что отдавал дочерей во вторые браки – Ирина была выдана за Алексея Палеолога, а Анна – за Феодора Ласкариса, половецкая орда залила собой Македонию, нигде не встречая сопротивления. А когда уже начали справлять свадьбы, пришло известие об измене царского зятя болгарина Иоанна, получившего в Константинополе новое имя Алексей. Воюя под Филиппополем и не дождавшись руки долгожданной царской дочери Анны, он задумал свой план мести. Ежедневно тренируя соотечественников и вооружая новых перебежчиков из числа болгар, ИоаннАлексей постепенно подготовил крепкое и выученное войско, послушное его воле. По наивности и нежеланию замечать очевидное, царь пропускал мимо ушей все известия о готовящейся измене ИоаннаАлексея, и теперь этот факт стал для него громом среди ясного неба[1126].

Алексей III тут же отрядил против ИоаннаАлексея царственных зятьев с сановниками и всем войском, какое находилось на тот момент в столице. Но успех этой кампании был не на стороне византийцев, и в одном из боев болгарин нанес им обидное поражение. Дошло до того, что через короткое время византийцы уже не думали об успехе операции, желая лишь сохранить за собой Филиппополь. А мятежный царский зять дошел до такой степени ненависти, что приказывал резать на куски пленных византийцев. В общем, война сложилась так неудачно, что в итоге ИоаннАлексей отторгнул от Византии целую область от южного хребта Балканских гор до города Абдеры на берегу Эгейского моря[1127].

В 1198—1199 гг. царь активно вступил в богословский спор, в который оказались замешанными бывший Константинопольский патриарх Георгий Ксифилин и ересиарх монах Сикидита. Против них выступил преемник столичного архипастыря Иоанн Каматир (1198—1206). Возник не вполне характерный для византийского богословия вопрос: Святое тело Христа, которым мы приобщаемся на Евхаристии, тленно или нетленно? Одни утверждали, что оно нетленно, вторые – наоборот. Наверное, подведение итогов дискуссии было одним из немногих добрых дел Алексея III – по крайней мере, для Восточной церкви. Он настоял на правильном определении синода и предпринял административные меры по отношению к еретикам[1128].

Покончив с богословскими делами, царь вновь отправился на войну с предателем ИоанномАлексеем, но авторитет Алексея III в армии был столь низок, что многие за глаза осуждали его прибытие на фронт боевых действий. Однако выяснилось, что у василевса созрел хитрый тайный план выхода из тяжелого положения. Он направил к болгарину послов с предложением мира, но втайне задумал план его умерщвления, хотя бы и с уроном для царской чести. Болгарин соглашался подписать мирный договор в присутствии Алексея III при условии полной личной безопасности и признания за ним всех завоеванных земель и городов. Василевс дал письменное подтверждение и клятву на Евангелии, но по прибытии мятежника, презрев собственное слово, приказал арестовать ИоаннаАлексея и заключить в темницу. И хотя таким коварным способом он вернул ранее потерянные Иперией земли, его поступок откровенно порицали[1129].

В 1201 г. Византии пришлось еще раз испытать нашествие половцев и болгар, опустошивших лучшие области. Возникла реальная угроза захвата Константинополя, но, по счастью, Русский князь Роман Галицкий (1155—1205) внял просьбам василевса о помощи и сделал встречное нападение на становища половцев в Молдавии. Его акция была настолько успешна, что половцы более не осмеливались нападать на византийские земли, сосредоточившись на обороне. Таким образом, наши далекие предки, «христианнейший народ русский», «защита, ниспосланная Богом», своим мечом сохранили Византийскую империю в одну из самых опасных для нее минут[1130].

Однако спаситель Византии Роман Галицкий был бессилен против самого страшного врага Алексея III – его самого. Излишне увлекшись западными формами, византийская аристократия при попустительстве царя создала систему, напоминавшую западноевропейские лены. Имения царевны Ирины в Эпире, царицы Ефросиньи в Фессалии, семейств Вранов и Кантакузенов на Балканах, Петралифы в Этолии, Мелиссинов в Мессении и Фокиде, Каматиров в Лаконии походили на настоящие государства. Ленная система, безрассудно поддерживаемая царским двором, способствовала партикуляристскому разложению Византийской империи, но василевс как посторонний смотрел на происходящее[1131].

Повсеместно творились беззакония и взяточничество, а царь не обращал на народное недовольство никакого внимания. Новый заговор, организованный Иоанном Комнином по прозвищу «Толстый» провалился только оттого, что сам претендент был еще хуже царя. А тот все время проводил в отдыхе и пирах, путешествуя от одного острова к другому и из дворца во дворец. И напрасно, поскольку в отсутствие какихлибо конкурентов Болгарский царь Иоанн Калоян выступил с войском и штурмом овладел городом Констанция Родопская. Оттуда он двинулся к Варне, осадил ее и весной 1201 г. захватил. Разгневанный отчаянным сопротивлением, болгарин приказал вырыть ров и заживо похоронить всех пленных византийцев[1132]. С большим трудом удалось заключить с ним мирное соглашение, признав факт существования Второго Болгарского царства.

Так завершилась 16летняя Византийскоболгарская война. Все области, завоеванные Калояном до этого времени, признались его владениями, и теперь новое Болгарское царство простиралось от Белграда до нижней Марицы и Агафополя на Черном море, и от устья Дуная до Стримона и верхнего Вардара. Призрен, Скопье и Вельбуж со всеми их епархиями и областями также стали относиться к Болгарии. Возникновение нового политического союза неизбежно привело к новым противостояниям – на этот раз не с Византией, а с венграми, от которых Калоян требовал передачи пяти исконно болгарских епархий. В завязавшейся войне победа досталась ему, но для утверждения своего царского титула пришлось прибегнуть к помощи Рима[1133].

В 1200 г., желая обеспечить Болгарскому государству международное признание, Калоян обратился в Рим. В то время существовало два мировых центра власти, и неудивительно, что царь написал не в раздираемый внутренними проблемами Константинополь, враждебный ему, а в Рим, находящийся в зените славы. В письме болгарина содержались следующие строки: «Святейший отец, вы дали понять в Вашей грамоте, чтобы мы обозначили наши желания по отношению к Римской церкви. Империя наша просит, чтобы утвердили нас в правах дочери относительно матери нашей Римской церкви. Прежде всего просим наделения нас короной и честью, как это было при прежних наших императорах – Петре, Самуиле и других их предшественниках».

В ответ в Тырново прибыл папский нунций с посланием от Иннокентия III, в котором понтифик предлагал Иоанну Калояну, как представителю древнего царского рода, на деле доказать свою преданность Апостольскому престолу. Но некоторые детали не могли понравиться Иоанну Калояну: в частности, папа в традиционном для себя стиле писал как о само собой разумеющемся, будто именно Рим испокон века являлся источником царской и духовной власти для Болгарских царей и патриархов[1134].

Это было слишком резко, а потому в следующем послании Калоян отписал понтифику, что может получить испрашиваемое и в Константинополе, где практически согласились на все его условия. Переговоры продолжались еще 2 года – хитрый болгарин всячески увиливал от признания папы источником своей власти, а если и был готов согласиться на «римскую» формулу, то только при условии наделения себя императорским достоинством владыки Римской империи. Наконец, поняв, что излишняя медлительность может привести его к политической изоляции, в 1203 г. он передал папе хрисовул, согласно которому вся Болгария отныне считалась собственностью папы[1135].

В ответ в 1204 г. апостолик прислал в Болгарию корону со скипетром для царя (но не императора!) Калояна и паллиум для своего Болгарского примаса Василия (а не патриарха!). Это не смутило болгарина, который попрежнему именовал своего архиепископа Болгарским патриархом. Его отношения с Римом никак не залаживались, поскольку сознание Калояна выросло на византийских примерах «симфонии властей», и он не собирался всерьез считать папу фигурой, стоявшей выше себя – царя и императора. Византийскоболгарские отношения вскоре породят новый и неожиданный союз, который, наверное, мог бы родиться раньше при более глубокой и тонкой политике Константинополя и Тырново[1136].

Но вернемся к Византии. Жадность и легкомыслие Алексея III привели к тому, что даже самые близкие и верные ему люди вынуждались силой обстоятельств к апостасии. Взятый болгарами в плен, протостратор Мануил Камиц напрасно взывал с просьбами о выкупе к царю. Наконец, боярин Хрис внес за него деньги, и полководец справедливо просил василевса возместить тому средства, потраченные для выкупа. Царь оставил и эту просьбу без ответа, и тогда Камиц вместе с Хрисом подняли восстание и овладели Пелагонией и Пелопоннесом.

Бороться с ними император отправил зятя Алексея Палеолога, но справиться с мятежниками удалось не мечом, а хитростью. Василевс тайно передал Хрису, что готов выдать за него свою внучку Феодору, и тот в 1201 г. сложил оружие, передав завоеванные с Мануилом Камицем области. Сам Мануил долго отбивался от правительственных войск, но в конце концов был вынужден также сдаться на милость царя. Его василевс простил, но обманул Хриса, не выполнив своих обещаний о замужестве внучки[1137].

Если теперь, замирившись с Болгарией и подавив апостасии, Алексей III по легкомыслию рассчитывал, что все худшее позади, то его расчет был ошибочен изначально. С Запада уже приближался вал 4го Крестового похода, неожиданно призванного обеспечить права на царство его племянника Алексея Ангела.

Глава 3. Новые короли Иерусалима и война в Леванте

Ситуация на Востоке также не оставалась неизменной в эти годы. Смерть Саладина, оставившего после себя 17 сыновей и одну дочку, внесла разброд между турками. Свое государство покойный султан разделил между тремя сыновьями. Старший сын, 22летний надменный альАфдаль, получил Дамаск и претендовал на то, чтобы возглавить династию Айюбидов. АльЗахир взял в наследство Алеппо, а третий сын Утман – Египет. Но правая рука Саладина, его брат МелиальАдиль, правивший в Джазире (Северозападная часть Месопотамии), в скором времени сумел подмять под себя племянников.

Пока родственники покойного Саладина ревниво наблюдали друг за другом, на Северовостоке созревал заговор, целью которого являлось привести Зангидов в лице Изза адДина при поддержке БекТимура и Ортокидов к власти. В эту минуту лишь счастливая «случайность» спасла детей Саладина: какието наемные убийцы покончили разом и с Изза адДином, и с БекТимуром. Повсеместно ходили упорные, и, очевидно, небезосновательные слухи, что их направляла рука альАдиля. На время наследники убитых правителей НурадДин Арслан и Аксункур притихли, хотя всем стало очевидно, что былое единство исламского мира дало глубокую трещину.

Пользусь минутой, альАдиль решил действовать решительно, тем паче что его племянники никаких талантов по управлению своими землями не демонстрировали. Сойдясь с Утманом, он воспользовался некомпетентностью альАфдаля и в 1196 г. захватил власть в Дамаске. Вслед за этим альЗахира признали султаном династии, но, конечно же, его владычество было номинальным на фоне могущественного дяди. А в ноябре 1198 г. и эта искусственная декорация была сорвана рукой судьбы: на охоте альЗахир упал с лошади и спустя несколько дней скончался.

АльАфдаль не стал терять время, немедленно прибыл в Египет и стал во главе правительства. Он тут же направил войска на Дамаск, но не учел опыта и дипломатической хитрости своего дяди, который не только отбил все атаки врагов, но в скором времени перессорил их между собой. От безысходности альАфдаль вновь признал власть дяди над собой, а тот в конце 1201 г. принял наконец титул султана[1138].

Когда умер Утман, альАдилю отошел и Египет. В результате к 1202 г. альАдиль восстановил империю Саладина и внешнее единство исламского мира. Тем не менее для него все еще сохранялась опасность войны с Зенгидами, владевшими остальной частью Месопотамии, турками Анатолии, а также правителями Армении и Грузии. Чтобы не распылять сил, он охотно пошел на перемирие с пилигримами, которое с небольшими перерывами действовало вплоть до 1217 г.[1139]

Пока турок раздирали войны и междоусобицы, положение христиан в Леванте ничуть не улучшилось, что не удивительно: ведь крестоносное движение напрочь разметало те почти добрососедские отношения, которые несколько веков подряд (хотя и в перерывах между частыми войнами) образовались на Востоке. До Крестовых походов мусульмане жили с покоренными христианами более чем мирно. Многие христианские обычаи были переняты сарацинами, например почитание Пресвятой Богородицы. В Палестине и Сирии являлось нормой вещей, когда мусульмане приходили в христианский храм на Литургию и молились вместе с греками, сирийцами и армянами. В странах Ислама христиане пользовались почти полным набором прав мусульман и очень часто занимали высокие государственные должности. Ведь они, как и евреи, считались по Корану «людьми Писания», а потому отношение к ним было несравнимо более мягким, чем к язычникам.

Единственно им запрещались торжественные процессии по улицам мусульманских городов с ношением крестов и звоном колоколов, дабы не заглушать голоса муэдзинов. Кроме того, христианам не разрешалось ношение оружия и шерстяных поясов – вместо них полагалось одевать кожаные. Нередко случалось, что сами христиане привлекали мусульман в качестве крестных и посаженных отцов. Одним словом, до Крестовых походов отсутствовали основания и причины для смертельной вражды между представителями двух мировых религий. Что, конечно, не исключало отдельных эксцессов и общей, хотя и мягкой, но настойчивой политики постепенной исламизации христианского населения[1140].

Все это было в прошлом. А после разорения Иерусалима, бесчисленных погромов мусульман, жесточайшего террора в отношении турок христиане сами стали объектом постоянного преследования сарацин. Конечно, латиняне, выросшие и проживавшие в Леванте, старались микшировать ситуацию, не желая находиться в состоянии нескончаемой войны. Жизнь неизбежно брала свое, а потому плохой мир с сарацинами ценился ими выше доброй ссоры, хотя бы и за веру. Однако пилигримы, прибывающие из Европы, были гораздо более нетерпимы к своим врагам, что приводило к резкой смене декораций в отношениях с мусульманами и между самими пилигримами. Кроме того, война за Гроб Господень тесно переплелась с борьбой за власть между латинянами, которую не останавливали даже поражения первых трех Крестовых походов и утрата Иерусалима. И, как и раньше, не было такой силы, которая могла бы соединить их в единый, мощный кулак.

Титулярный король Святого города Генрих Шампанский и Гвидо де Лузиньян, правивший Кипром до 1194 г., не выходили за границы враждебного нейтралитета. Проблема усугублялась еще и тем, что в силу невыясненных причин Генрих Шампанский не был коронован по установленному обряду. А потому в глазах, к примеру, де Лузиньяна и поддерживающих его пизанцев не считался легитимным правителем Иерусалимского королевства – пусть даже и титулярным.

Лишь смерть в мае 1194 г. Гвидо на Кипре положила конец этому соперничеству. Преемником покойного стал его старший брат Готфрид, но тот не желал оставаться на острове и вернулся во Францию. Нисколько не смутившись, пилигримы Кипра пригласили на освободившийся престол его старшего брата Амори I де Лузиньяна (1195—1205), пребывавшего в Яффе. Тот оказался миролюбивее и предложил объединить семьи брачным союзом между детьми; в результате его малолетний сын Гуго де Лузиньян (1194—1218) был обручен с Алисой (1195—1246) – юной дочерью Генриха Шампанского.

Правда, мирные инициативы вовсе не означали, что Амори готов признать над собой власть Генриха в полном объеме, а потому решил искать в другом месте признания за собой королевского достоинства. В Рим к папе обращаться он не пожелал, справедливо опасаясь отказа, к Византийскому императору тоже, т.к. был абсолютно уверен в отказе. Тогда его взор пал на Германию, куда вскоре и отправилось посольство. Разумеется, Генрих VI, как император Западной империи, имел право наделить Амори королевским венцом. Тем более что прекрасно понимал все выгоды создавшегося положения – в грядущем Крестовом походе, который затевал германец, вассал в статусе короля, да еще и Кипра, был ему жизненно необходим. А потому уже в октябре 1195 г. посол Амори Ренье Джебейльский принес Генриху VI вассальную клятву от имени своего господина. А в сентябре 1197 г. на Кипре уже германский посол епископ Конрад Хильдесхаймский вручил Амори скипетр от имени императора. Так Амори I де Лузиньян стал первым Кипрским королем[1141].

Тем временем Боэмунд III Антиохийский (1163—1201) бессильно взирал на то, как турки завоевывают его последние замки в долине Оронто, не рассчитывая более на помощь короля. Триполи, спасенный прибытием норманнского флота, перешел под власть Боэмунда IV (1187—1233), его младшего сына. Но сам Боэмунд III вскоре попался в западню: царь Киликийской Армении Левон II, о котором говорилось выше, пригласил его к себе в гости и там арестовал, потребовав, чтобы князь признал ленное подчинение Антиохии его власти; тот от безысходности согласился.

Правда, жители города, среди которых было много греков и итальянцев, категорически отказались признавать власть армянина, объявили о самоуправлении и обратились за помощью к королю Генриху Шампанскому. И тот в скором времени примирил стороны, добившись некоего компромисса: сын Боэмунда III Раймунд IV (1199—1221) женился на Алисе Армянской (1182—1234), племяннице и наследнице Левона II, и на короткое время, с 1205 по 1208 г., станет князем Антиохии[1142].

Было очевидно, что без военной помощи Запада пилигримы Утремера не имеют никаких шансов на существование – вследствие постоянных войн они имели хронический недокомплект в вооруженных силах. И правители последних латинских государств не раз с мольбой обращались к Европе. Но, пожалуй, никогда еще их единоверцы не были так равнодушны к судьбе Святой земли, как сейчас. Предыдущий Крестовый поход разорил Англию, а король Филипп Август, используя момент, присоединил к своим владениям Нормандию и теперь защищал ее от британцев. Иными словами, ему было не до Востока.

Напрасно папа Целестин III взывал к монархам Европы – по иронии судьбы на его зов откликнулся только Германский король Генрих VI Гогенштауфен, отлученный Западной церковью за пленение Ричарда Львиное Сердце. Тем не менее его посланцы прибыли в Рим и предложили услуги своего правителя. Папа не стал сопротивляться, и вскоре его легаты посетили Сицилию, где пребывал Генрих VI, передав благословение понтифика.

И тот не стал терять времени. Уже 31 мая 1195 г. в Бари, где был созван Рейхстаг, Генрих VI взял в руки крест и поклялся не только собрать новую крестоносную армию, но и за собственный счет вооружить полторы тысячи рыцарей и столько же оруженосцев. Пример короля вызвал всеобщее воодушевление: за полгода, с осени 1195 по весну 1196 г., было организовано несколько имперских съездов, на которых дворяне и аристократы торжественно пообещали принять участие в освобождении Иерусалима. Подъем духа был необыкновенный![1143]

Но германец напрасно надеялся, что этот благородный жест позволит ему рассчитывать на положительное решение самого важного для него вопроса – присоединения Сицилии к Германии и принятия закона о наследственном праве членов его семьи на императорское достоинство. Собственно говоря, ради этой цели король и затеял новое крестоносное предприятие. Однако Римский папа никак не желал уступать остров, который, согласно прежним договоренностям с норманнами, принадлежал ему. А германские аристократы категорически отказали королю в другой просьбе, согласившись в виде моральной компенсации короновать малолетнего сына Генриха VI Фридриха II (1194—1250).

Поскольку же поход уже был объявлен, отступать становилось невозможно. В конце концов, размышлял король, быть может, в случае удачного исхода он и сможет предъявить права на Сицилию – разве победитель не вправе рассчитывать на некоторые преференции?! И вот уже в конце 1196 г. – начале 1197 г. были сформированы две армии, готовые двинуться в поход. Одной предводительствовали герцог Саксонский Бернхард III (1180—1212) и герцог Брабантский Генрих I (1183—1235), другой – архиепископ Майнцский Конрад Виттельсбахский и юный Валеран III (1175—1126), граф Лимбургский. В 1197 г. германцы сели на суда и отправились на Восток[1144].

Но их прибытие в Акру 22 сентября 1197 г. не вызвало радости у греческого населения, опасавшегося, что теперь сарацины точно начнут мстить всем христианам без разбора. Местные латиняне также с тревогой смотрели на попытки немцев, горящих жаждой победы, начать войну с турками, с которыми они сами с таким трудом толькотолько наладили относительно мирное существование.

И действительно, пришлые германцы вовсе не собирались считаться с правами и интересами местного христианского населения и, даже не предупредив «сеньора Иерусалима», как они называли титулярного короля, пошли в атаку на турков. Но альАдиль, призвав всех мусульман позабыть об обидах и объединиться, уже собрал под своими руками более 60 тысяч воинов и выдвинулся навстречу германцам, угрожая взять их в кольцо. К стыду немецких пилигримов, слух о приближающейся армии турок вверг их в хаос и панику. Рыцари немедленно оставили свои позиции, не придав значения тому факту, что обрекают пехоту на тотальное уничтожение. Положение спас Генрих Шампанский, сумевший организовать оборону крестоносной армии под Акрой[1145].

Этот достойный воин мог, без всякого сомнения, заглушить недовольства, но, к горькому сожалению крестоносцев и местных христиан, 10 сентября 1197 г. внезапно погиб, случайно выпав из окна своего дворца во время приема пизанского посольства. Вместе с ним погиб его карлик Алый, пытавшийся в последний момент удержать короля за одежду. Смерть Генриха была едва ли восполнимой потерей для Латинского Востока – короля все любили и уважали, как мудрого, осторожного и благородного правителя.

Срочно начали искать преемника покойному королю. Было очевидно, что вдовакоролева не в состоянии править королевством, две ее маленькие дочери от брака с Генрихом также никак не могли помочь в разрешении этого династического вопроса. Предложили было некоего Рауля Фокамберга из СентОмера, но против его кандидатуры резко выступили рыцарские ордена. Буквально днями после этого с Кипра прибыл архиепископ Конрад Майнцский (1130—1200), урожденный пфальцграф Баварии фон Виттельсбах, прелат Западной империи и доверенное лицо императора Генриха VI. Онто и предложил заключить брачный союз Амори Кипрского с Изабеллой, благо, что первая жена Амори, Эшива д’Ибелин (1160—1196), буквально только что перед этим скончалась. Разумеется, у Конрада и его сеньора были куда более тонкие и долгоиграющие расчеты, чем просто объединение сил в Леванте. Поскольку Амори I Кипрский считался вассалом Западного императора, то отныне и Иерусалимское королевство по факту признавало над собой власть Генриха VI[1146].

Предложение было очень заманчивым для всех, кроме Иерусалимского патриарха, которого, впрочем, не поддержало его же священство. И даже Римский папа, благословивший этот брак, который был зключен в январе 1198 г. в Акре. Для Изабеллы это был уже четвертый по счету как женщины, и третий – как королевы. Так Амори I Кипрский стал Иерусалимским королем Амори II де Лузиньяном (1197—1205). Свершилась мечта семейства де Лузиньянов, вернувших себе титул королей Святого города. А 27 сентября 1197 г. от малярии внезапно скончался на Сицилии император Генрих VI. И хотя всего лишь год назад Германия признала королевское достоинство его малолетнего сына Фридриха II, теперь князья выбрали королем Филиппа Швабского (1198—1208), убедив того отказаться от слов присяги, ранее данной племяннику.

Но тут же оппозиция с тайного содействия Ричарда Львиное Сердце объявила королем Оттона IV Брауншвейгского (1175—1218), внука Английского короля Генриха II. Таким образом, в Германии одновременно оказалось три (!) монарха. По существу, Западная империя распалась: Италия тут же заявила о своей самостоятельности, в самой Германии области поделились на два лагеря. Римский папа Иннокентий III предпочел на время сделать паузу, не поддержав, но и не отказав в признании ни одной из сторон. О каком Крестовом походе в этих условиях могла идти речь!? [1147]

Оставшись без союзников, германцы не имели никаких шансов на успех и потерпели поражение от альАдиля у Яффы. Но вскоре получили подкрепление, и когда султан вновь встретился с ними в бою, победа на этот раз досталась тевтонам. Однако они напрасно надеялись, что к ним на помощь придут остальные пилигримы. Буквально в это же время последние французские крестоносцы, все еще находившиеся на Востоке после окончания 3го Крестового похода, начали отправляться домой, во Францию[1148].

К чести оставшихся германцев, они не пали духом и решили осенью того же года занять Сидон и Бейрут, чтобы потом идти на Иерусалим. В типично «германском» стиле они решили отказаться от быстрых действий, предпочтя систематическое овладение внутренними территориями. Эта стратегия принесла им быстрый успех – указанные выше города удалось взять почти без потерь. Но когда они дошли до Тороно, то прежний бич крестоносцев – раздоры среди вождей и отсутствие единого руководства сыграли и на сей раз злую шутку. Осажденный гарнизон был готов сдаться, но среди крестоносцев не сформировалось единого мнения на сей счет – многие категорически не хотели отказываться от возможной богатой добычи и желали штурма. Кроме того, германцы никак не мирились с франками Утремера, отряды которых присоединились к их войску[1149].

В результате пилигримы переругались друг с другом, а дошедшая до них весть о смерти короля Генриха VI и смутах в Германии решила вопрос самым категоричным образом. Вслед за германцами осаду города, которая продолжалась с 28 ноября 1197 г. по 2 февраля 1198 г., сняли и сирийские франки. Остатки крестоносцев ушли к Тиру, вернулись домой или пополнили ряды защитников последних крестоносных твердынь. И нет ничего удивительного в том, что как только немцы сели на корабли, король Амори II без промедления затеял переговоры с альАдилем о мире. Договор был заключен 1 июля 1198 г. сроком на 5 лет и 8 месяцев. Яффа осталась за мусульманами, Бейрут и Жибле – за крестоносцами[1150].

Правда, в скором времени ситуация вновь обострилась – в 1202 г. в гавань Акры пристала фламандская эскадра под руководством шателена Брюгге Жана Нельского, а спустя всего несколько дней прибыл из Марселя небольшой отряд рыцарей во главе с епископом Готье Отенским и графом Гигом III де Форе (1160—1204). Вслед за ними на кораблях венецианцев приплыли и французские рыцари, во главе которых находились граф Этьен дю Перш, граф Робер де Монфор и Рено II, граф Дампьерский.

Хотя всего их насчитывалось несколько сотен воинов, рыцари уверяли, что представляют собой лишь малую часть новой крестоносной армии, которая уже прибыла в Зару – скоро мы коснемся деталей ее продвижения и самой цели нового похода. А потому горели желанием немедленно двинуться на турок и покрыть себя неувядаемой славой. Стоит ли говорить, что осторожный Амори II, прекрасно разбирающийся в ситуации, начал отговаривать их от поспешных действий, предложив обождать главные силы? В ответ Рено Дампьерский в лицо обозвал короля трусом и направился со своими соратниками в Триполи, дабы поступить туда на службу и начать военные действия против мусульман.

Как и следовало ожидать, ничего хорошего из этой затеи не вышло. Эмир Джабалы, через земли которого шли рыцари, был мирным человеком, поддерживавшим прекрасные отношения с соседямихристианами. Он тут же предложил Рено с его товарищами приют и пропитание, пока будет соблюдена формальность – получена охранная грамота от его сюзерена азЗахира Халебского. Но граф не пожелал ждать и двинулся дальше мимо Лактании, эмир которой заманил крестоносцев в ловушку и перебил. Оставшихся, которые попали в плен, как обычно, продали в рабство.

Чтобы сгладить этот инцидент, Амори II и альАдиль в сентябре 1204 г. заключили новый мирный договор сроком на 6 лет. Хотя инициатива исходила от Иерусалимского короля, султан также не желал новой войны. Он даже уступил пилигримам Яффу и Рамлу, надеясь таким способом расширить весьма выгодную для него торговлю с сирийским побережьем. Увы, для короля это была последняя дипломатическая победа. 1 апреля 1205 г. он внезапно скончался в Акре в возрасте 50 лет после обеда, на котором была подана белая кефаль. Возможно, это было банальное отравление.

После этого его королевство разделилось: Кипр достался сыну Амори от первого брака Гуго I де Лузиньяну (1205—1218), а Иерусалимское королевство попало в руки Изабеллы, которая, как вдова, нисколько не возражала против регентства. Но буквально через 4 дня после смерти мужа внезапно скончалась и она. Как следствие, королевой Иерусалима была объявлена ее дочь от брака с Конрадом Монферратским Мария (1205—1212), которой исполнилось 13 лет. Регентом королевства с общего согласия баронов был назначен Жан д’Ибеллин (1179—1236), правитель Бейрута, старший брат покойной Изабеллы[1151].

Глава 4. 4й Крестовый поход против Византии

Все это было прелюдией нового Крестового похода, мысль о котором не давала покоя новому Римскому папе Иннокентию III – 37летнему активному, образованному и энергичному понтифику. Горячий сторонник крестоносного движения, он долго анализировал причины неудач предыдущих Крестовых походов и пришел к некоторым важным для себя выводам. В первую очередь это касалось богословских основ самого крестоносного движения. И в своих официальных актах понтифик подтвердил, что каждый крестоносец получит полное прощение грехов на Небесах, но при условии – важное уточнение – «покаяния в сердце и вслух». Иными словами, указал, что раскаяние за совершенные ранее грехи должно носить искренний характер. За счет этого существенного дополнения папа надеялся покончить с неблаговидным нравственным фоном, бывшим неотъемлемой частью предыдущих Крестовых походов.

Но этого оказалось мало, и Иннокентий III установил правило, согласно которому спасение души крестоносцев возможно лишь по прохождению определенного времени, проведенного ими на Востоке в войне за Гроб Христовый. Этот мотив также совершенно понятен – папа хотел избежать ситуаций, когда участие в Крестовом походе или выход из него определялись самими участниками по собственному желанию.

Затем апостолик решил централизовать финансовые расходы на подготовку похода, введя специальный налог в размере 1/40 на все доходы Западной церкви и 1/10 на доходы папства. Он также повсеместно поставил сундуки для пожертвований со стороны прихожан, заложив основу последующей практики продажи индульгенций. Апостолик объявил, что не только те, кто с оружием в руках защищает веру, имеют право на спасение, но даже рядовые обыватели, если пожертвуют на святое дело спасения Иерусалима от неверных.

Наконец, найдя (и не безосновательно), что вечные ссоры и противоречия, раздиравшие особ королевской крови, стали причиной поражений крестоносцев на Востоке, папа пожелал подчеркнуть церковный характер Крестовых походов, заявив, что отныне единственным их руководителем является исключительно Римский епископ[1152].

Буквально вслед за этим он засыпал своими посланиями потенциальных участников будущего предприятия и даже подал пример – за счет Апостольской кафедры соорудил и снарядил боевой корабль, снабдив его экипажем и продовольствием. Освобождение Святой земли стало заветной мечтой Иннокентия III, и 15 августа 1198 г. папа своей буллой призвал к новому Крестовому походу.

«Вслед за достойной сожаления потерей земель Иерусалима, вслед за плачевной резней христиан, вслед за прискорбным нашествием на земли, на которых стояли ноги Христа и куда Господь, наш Царь, снизошел до начала времен, чтобы дать нам путь ко спасению на земле, вслед за позорным падением из наших рук животворящего Креста Господня, Святейший престол скорбит, тревожась о столь многих бедах. Он рыдает и вопиет так, что от непрестанного крика охрипло горло его, и от беспрерывного плача затуманились очи его. Святейший престол продолжает взывать, вздымая голос свой, подобный трубному гласу, желая поднять все христианские народы на Христову битву и отплатить за посрамление Распятия. Гроб Господень, которому пророк предсказал славу, ныне осквернен нечестивыми и обесславлен», – писал он.

Желая подогреть чувства верующих, понтифик даже привел в документе придуманный им самим монолог мусульманина, обращенный к христианам Запада. «Где Бог ваш, Который не может освободить ни Себя, ни вас от рук наших? Смотрите! Мы осквернили ваши святыни. Смотрите! Мы взяли то, о чем вы так страстно мечтали, с первым штурмом мы овладели и ныне удерживаем против вашей воли те места, откуда пошло ваше суеверие. Мы уже ослабили и разбили галльских копьеносцев, мы уничтожили труды англичан, мы во второй уже раз сдержали мощь германцев, мы укротили гордых испанцев. И хотя вы пытаетесь собрать против нас все силы, до сих пор вам ничего не удалось. Где же тогда Бог ваш?»[1153]

Более того, папа употребил аргумент, неизвестный его предшественникам, а именно: грядущее неминуемое наказание за неучастие в Крестовом походе в деле возвращения Богу Его земли. Некоторые идеи на сей счет звучат уже в его булле «Post miserabile» (1198 г.): «Каждый, кто в ситуации столь большой необходимости откажет в службе Иисусу Христу, когда предстанет перед Его судом, что сможет ответить Ему в свое оправдание?»

Дальнейшее развитие эта идея получила в частной переписке с королями Англии и Франции. «Поразмысли, дражайший сын, – писал понтифик, – тщательно поразмысли над тем, что если какойто мирской король, будучи выброшенным из своего земельного владения, попадет в плен, если его вассалы ради освобождения своего короля не выставят не только свои вещи, но и себя, разве, когда тот будет освобожден и учинит суд, не не посчитает их достоойными осуждения в неверности, предательстве короля или даже оскорблении величества, и не приговориттодних к повешению, не поразит других мечом, и не выдумает ли до сих пор неслыханные смертельные пытки, которыми мучительно уничтожит плохих людей, а добро их отдаст комунибудь из верных? Разве подобным образом Иисус Христос, король королей и господин господ, рабом которого ты себя не отрицаешь, который дал тебе царство, который дал тебе жизнь и движение и все, что у тебя есть, ибо у тебя нет ничего, что бы ты не получил от Него в качестве дара, не осудит тебя за порок неблагодарности или даже преступление неверности, если, когда Он выброшен из земли, которую Он приобрел ценой своей крови, и когда сарацины держат у себя захваченное древо Креста, не пренебрежешь помочь Ему?»[1154].

Надо сказать, папа использовал весь арсенал средств, чтобы пробудить в латинском рыцарстве боевой дух. Ссылаясь на законы покойного Фридриха I Барбароссы, понтифик подтвердил следующие преимущества, ранее дарованные крестоносцам: освобождение от всех налогов и повинностей, неприкосновенность имущества, отсрочка выплаты процентов по долгам. В заключение говорилось буквально следующее: «Мы же, вспомоществуемые милосердием всемогущего Бога и авторитетом блаженных апостолов Петра и Павла, властью, которую нам, хотя и недостойно, даровал Бог вязать и решать, всем, кто возьмет на себя труд лично или издержками, даруем полное отпущение их грехов, в которых они исповедались с сокрушенным сердцем. И в воздаяние праведных обещаем вечное спасение как тем, которые приняли не личное участие, но на свой счет и соответственно имуществу и званию поставили надлежащих воинов, так и тем, которые, хотя на чужой счет, отправились в поход лично»[1155].

Однако этот призыв был слабо услышан в Англии и в Германии, которая еще не отошла от предыдущего похода. И только Франция в лице Тибо III (1198—1201), графа Шампани, Людовика де Блуа (1191—1205), графа Блуа и Клермона, а также Балдуина I (1195—1205) или Бодуэна, графа Фландрии и Геннегау, по обыкновению, поддержала папу[1156]. В ноябре 1199 г. граф Тибо Шампанский организовал очередной рыцарский турнир, на который съехались его друзья. Среди них присутствовали и знатные особы. Как племянник короля Ричарда Львинное Сердце, граф Тибо горячо пропагандировал идею нового крестоносного предприятия. И его слова, помноженные на призывы папы Иннокентия III, возымели успех. В скором времени образовалась устойчивая «инициативная группа», которая привлекала для пропаганды известного подвижника Фулька из Нейи[1157].

Среди аристократов наиболее преданным крестоносному движению лицом по праву считался Балдуин Фландрский. 28летний молодой человек, нежно любящий свою жену, он был прямым потомком тех рыцарей, которые принимали участие во всех без исключения походах пилигримов в Святую землю. Характерно, что в будущий поход он отправится со своей женой, Марией Шампанской (1174—1205), которая в пути подарит ему наследницу Жоан (1200—1244)[1158].

Тем не менее не графу Фландрии выпало играть главную роль. В Суассоне и Компьене указанные выше вожди будущего похода провели несколько собраний, на которых было решено отдать руководство и организацию в руки графа Тибо Шампанского, который не только приходился племянником Французскому и Английскому королям, но и родным братом покойному Иерусалимскому королю Генриху II Шампанскому[1159].

Надо сказать, что организаторы похода не зря привлекли к своей миссии Фулька Нейского. Сила его проповеди была такова, что падшие женщины рвали на себе волосы и отрекались от своего постыдного занятия. Другие люди уверяли, что он может изгонять бесов, предрекать будущее и исцелять болящих, и народ часто раздирал его подрясник на части и берег лоскутки, как святыню. Как утверждал сам Фульк, он благословил на Крестовый поход не менее 200 тысяч человек из самых разных слоев общества, каждый из которых внес свою лепту в организацию и финансирование 4го Крестового похода[1160].

Франция в очередной раз поддержала свою репутацию «солдата Бога»[1161]. Поскольку двое из названных французских аристократов принадлежали к королевскому дому, постепенно число рыцарей, согласившихся участвовать в 4м Крестовом походе, резко возросло. В числе французских рыцарей значились такие известные фигуры, как граф Гуго IV де СенПоль (1165—1205), графы Готье III (1190—1205) и Жан Бриеннские, Манассия Лилльский, Ренар де Дампьерр, Матье де Монморанси, Гуго и Роберт де Борн, Рено Бульонский, Готфрид Першский, Рено Монмерльский, Симон Монфорский и Готфрид де Виллардуэн, маршал Шампанский[1162].

Некоторую активность проявила и Германия. Здесь наиболее популярными проповедниками 4го Крестового похода стали: Мартин, аббат монастыря Пэрисе, что в Эльзасе, епископ Конрад Хальберштадтский и граф Бертольд II Каценеленбогенский (1183—1217).

В Северной Италии желающих вступить в крестовое братство собирал князь Бонифаций Монферратский (1192—1207), имевший тесные связи с Левантом. А когда речь зашла о денежных средствах, папа в очередной раз показал пример, введя в 1200 г. новый разовый налог в размере 2,5 % церковных доходов для организации похода[1163].

Весь 1200 г. организаторы похода провели в переговорах и подготовке плана кампании. Было принято два принципиальных решения. Вопервых, двигаться к Палестине морским путем, как это сделали рыцари 3го Крестового похода. И, вовторых, направляться не к Иерусалиму, а к Египту. При внешней нелогичности избрания такого пункта назначения это была единственно верная стратегия. После 3го Крестового похода и концентрации власти в руках альАдиля Иерусалим стал играть откровенно второстепенную роль на фоне других центров исламского мира. Несмотря на его духовную важность, как святыни, изолированное положение Святого города означало, что его стратегическое, политическое и экономическое значение стало ограниченным[1164].

Взятие Иерусалима, конечно, резко подняло бы дух христиан в Святой земле. Но затем, как показали минувшие события, крестоносцы неизбежно должны были столкнуться с проблемой изоляции Святого города. Это понял еще Ричард Львиное Сердце, и потому новые предводители пилигримов сделали выводы из чужих ошибок и решили подорвать Ислам снизу, захватив Египет и обеспечив за этот счет последующее неизбежное падение Иерусалима. Нельзя также забывать, что при всем богатстве Антиохии и Акры, как торговых центров, им было очень далеко до славы Александрии, которая очевидно доминировала в мире караванных и морских путей[1165].

План был, без сомнения, хорош, но не учитывал одну важную деталь. Морские перевозки армии являлись чрезвычайно дорогостоящим предприятием и были по карману лишь венценосным особам, располагавшим финансами самых могущественных и богатых государств Европы. А нынешние вожди Крестового похода при всем своем богатстве таких возможностей не имели. Поэтому пришлось обращаться за помощью к Венеции, имевшей большой морской флот.

Еще в августе 1198 г. папа в своей булле по поводу организации 4го Крестового похода недвусмысленно дал понять, что отправляет своего легата Соффредо именно в Венецию, поскольку шансы найти помощь в вечно ссорящихся между собой Пизе и Генуе крайне невелики. Как вскоре выяснится, это была тяжелая ошибка, обусловившая множество последующих проблем.

В первую неделю Великого поста 1201 г. в Венецию прибыла группа рыцарей во главе с маршалом Франции Жоффруа де Виллардуэном (1150—1218), изложивших свою просьбу на заседании Большого совета Республики. Через 8 дней они получили ответ: Венеция согласна предоставить сроком на 1 год суда для перевозки 4500 рыцарей и такого же количества коней, 9 тысяч оруженосцев, 20 тысяч пеших воинов, а также обеспечивать крестоносцев продовольствием в течение 9 месяцев при условии уплаты 85 тысяч серебряных монет.

Дож Венеции, 84летний и почти слепой Энрико Дандоло (1108—1205), гениальный политик и абсолютно циничный человек, поклялся на Евангелии в соблюдении Республикой всех своих обязательств. Кроме того, Дандоло пообещал, что Венеция выставит за свой счет 50 галер с вооруженными солдатами при условии выделения ей половины от всех завоеванных крестоносцами земель. Стороны договорились, что ровно через год, весной 1202 г., все крестоносцы соберутся в Венеции для начала Крестового похода. Партнеры направили послов в Рим, и папа Иннокентий III благословил начинание. Казалось бы, произошел редкий случай единения замыслов и проявления самопожертвования[1166].

В действительности же венецианцы и их дож Дандоло уже обманули пилигримов – они совершенно не собирались воевать с мусульманами. В то время, когда Большой совет Республики принимал послов крестоносцев, в Каире был заключен тайный договор между турками и венецианцами, в котором последние ясно обещали нейтралитет во время любой войны против своих торговых партнеров. Как точно отметил один автор, нужды торгового мира всегда шире вопросов веры, и никакая война не станет помехой торговле, если на кону высокий доход.

Еще Саладин был вынужден объясняться перед Багдадом, почему в период самых ожесточенных военных столкновений с крестоносцами итальянские купцы беспрепятственно ведут торговлю в Египте. А некий арабский путешественник, современник тех далеких событий, изумленно писал в своем дневнике: «Ни одного христианского торговца не задержали и не остановили на мусульманских землях. Они всегда остаются в безопасности, будь то мир или война». И венецианцам не было никакого дела до высокой цели Крестового похода, когда опасность угрожала их торговым интересам в Леванте[1167].

Двойная игра издавна была присуща тороватым венецианцам, и не случись того, что произошло в ходе 4го Крестового похода, неизвестно, как сложилась бы дальнейшая история. Но в любом случае венецианцы едва ли довели бы дело до прямого столкновения пилигримов со своими торговыми союзниками. Не исключено также, что уже тогда старый ненавистник Константинополя Энрико Дандоло задумывался над тем, каким образом использовать столь мощную силу, как крестоносная армия, против Византии. Успех данного предприятия сулил Венеции не только полную свободу от перемен курсов византийской политики, болезненных для рынка, но и обеспечивал абсолютную торговую монополию на Средиземноморье. Пока же они заключали договор и с крестоносцами и с турками, прагматично рассуждая, что лучше иметь возможность выбора, чем не иметь ее вовсе[1168].

Кроме того, сами не заметив, вожди движения согласились на то, что обязательства венецианцев по перевозке вступают в силу лишь тогда, когда все крестоносцы соберутся в Венеции. Не говоря уже о том, что сбор всех участников являлся весьма сомнительным по своей возможности, еще менее уверенно можно было предположить, что пилигримы из разных стран будут отплывать непременно из Венеции. И действительно, часть рыцарей решила отплыть из Марселя, что сразу же создавало трудности в отношениях с венецианцами. Иначе говоря, договор был заключен на крайне невыгодных для крестоносцев условиях, о чем, разумеется, Дандоло был осведомлен изначально[1169].

Пока шли сборы, крестоносцы понесли тяжелую утрату – скончался граф Шампани Тибо III (1179—1201), и теперь на первое место выдвинулся Итальянский князь Бонифаций, маркграф (иногда его называли маркизом) Монферратский. Прошло назначенное время, и первые отряды крестоносцев начали прибывать в Венецию, где их ждали некоторые неприятные сюрпризы. Вопервых, венецианцы обязывали каждого рыцаря заключать свой индивидуальный договор с Республикой, дублируя ранее оговоренные условия. И, вовторых, якобы во избежание конфликтов с местным населением крестоносцев поселили на острове Лидо в получасе пути от Венеции. Однако этот остров был совершенно незаселен и явно не приспособлен для проживания на нем большого количества людей.

И тут впервые латиняне почувствовали коварство своих союзников – как только подошел второй срок уплаты средств за оказываемые услуги, республиканцы потребовали 60 тысяч монет (25 тысяч уже были внесены ранее). Но крестоносцы готовы были уплатить только половину, т.е. 30 тысяч, поскольку количество прибывших рыцарей с солдатами не превышало 12 тысяч человек – явно меньше запланированной ранее численности. Получилось, что крестоносцы вынуждены были нести дополнительные расходы из расчета на каждого воина, а это оказалось им не по силам. И тогда Венецианское правительство прекратило подвоз продовольствия. В лагере рыцарей начался голод и болезни, крестоносцы начали промышлять разбоем и грабежом, а некоторые вообще удалились домой[1170].

В августе 1202 г. в Венецию прибыл маркграф Монферратский. Хитрость Энрико Дандоло не удивила его, и, встретившись с ним, Бонифаций решил совместно с дожем изменить ранее намеченные планы. Дело в том, что царевич Алексей, сын ослепленного императора Исаака II Ангела, неоднократно обращался с просьбой о помощи к сестре Ирине, супруге короля Филиппа Швабского. И хотя свобода Алексея Ангела со временем уже не стеснялась – царь Алексей III даже освободил его из тюрьмы, юноша решил при помощи пизанцев бежать из Константинополя. Впрочем, говорили, что деньги для бегства брата дала сама Ирина.

В 1201 г. на лодке он добрался до Сицилии, где его уже ожидал отряд телохранителей, немедленно доставивших Алексея к сестре. С тех пор каждый день королева молила мужа помочь отцу и вызволить его из темницы, сумев растопить сердце Филиппа. Правда, тот не собирался воевать ради Ангелов, но обещал помочь связями по дипломатической линии[1171].

Осенью того же года, когда приготовления к 4му Крестовому походу шли полным ходом, Алексей Ангел добрался до Рима, где имел аудиенцию у папы. В скором времени при помощи Германского короля Ангел нашел союзника в лице Бонифация Монферратского, два брата которого Конрад и Ренье состояли на византийской службе и были женаты на царевнах из царского дома. Сам собой в умах родственников родился план восстановления нарушенных Алексеем III Ангелом Комнином прав Алексея на императорство. Конечно, для этого нужно было заручиться поддержкой венецианцев, папы Иннокентия III и тайно изменить план 4го Крестового похода, вынужденно направив пилигримов в Константинополь вместо Египта. Поэтому для планов Бонифация тяжелое положение крестоносцев на острове Лидо было только на руку. Он и Дандоло просто летели навстречу замыслам друг друга.

С папой дела обстояли не так просто. Следует отметить, что среди специалистов так до сих пор и не сложилось единого мнения относительно того, знал ли Иннокентий III о тайной игре Дандоло и Бонифация. Нередко справедливо утверждают, что при внешнем преклонении перед понтификом венецианцы и вожди крестоносцев не считали нужным во всем согласовывать свои планы с Римом. И потому в какойто момент времени папа утратил нить управления 4м Крестовым походом. И резкая оценка Иннокентием III последующих событий, о которых мы будем говорить ниже, звучала из уст понтифика совершенно искренне[1172].

Тем не менее нельзя забывать, что Иннокентий III являлся одним из самых могущественных Римских епископов за всю историю папства. Это была не та фигура, с которой можно не церемониться. Поэтому едва ли можно поверить, что папа был обманут и разыгран «вслепую» маркграфом Монферратским и дожем. С другой стороны, нужно избежать иной крайности выставлять понтифика тайным организатором всей этой трагичной истории. Наверняка Иннокентий III о многом догадывался, чтото знал, и как человек опытный, практичный, был не против решить некоторые стратегические вопросы чужими руками. Но, безусловно, не теряя при этом достоинства Апостольской кафедры. А потому искренне негодовал по поводу актов вандализма, которые случились по пути движения крестоносного воинства. Однако, по одному справедливому замечанию, было бы лучше, если бы папа не просто просил крестоносцев не нападать на христиан, а высказал прямое и категоричное неприятие Римской кафедрой таких действий[1173].

Можно не сомневаться в том, что первоначально папа Иннокентий III не был расположен к царевичу Алексею Ангелу, за которого просил Филипп Швабский и его супруга. Вопервых, отношение апостолика к спорящим за королевский титул Германии лицам к тому времени коренным образом изменилось. Вдовствующая королева Констанция признала протекторат папы над Сицилией и своим малолетним сыном Фридрихом II.

Оттон IV Брауншвейгский (1175—1218) не стал возражать против принятия Иннокентием III в свои владения всей Северной Италии, никак не отреагировав на заключенный Римом Нейсский конкордат и уступив папе Равеннский экзархат, Пентаполис, герцогство Сполето, а также Тосканскую и Анконскую марку. Остался лишь Филипп Швабский, не желавший разменивать вожделенный титул на земли, которого папа в 1201 г. отлучил от Церкви. И хотя это почти никак не проявилось вовне, обращаться в такой ситуации к папе за помощью королю явно было не с руки. А, вовторых, Иннокентий III прекрасно понимал, что в случае фронтального противостояния с византийцами Крестовый поход далеко не продвинется, и его мечта вернуть Иерусалим под сень креста не сбудется.

Но вскоре все резко изменилось. Началось с того, что отношения Рима с императором Алексеем III Ангелом окончательно расстроились. Еще в ноябре 1199 г. апостолик был вынужден подвергнуть критике Византийского царя за нежелание помочь крестоносцам в грядущем походе. Он предупредил василевса, что его небрежение навлечет на него же гнев Божий. На что Алексей III ответил, что Римский император, каковым он является, стоит выше папской власти (!) и вовсе не обязан действовать по директивам Апостольской кафедры. Разве можно было говорить такие слова автору доктрины «Двух мечей», полагавшему, что Римский епископ подобен Солнцу, а император – Луне: весьма наглядное сравнение, позволяющее даже неразвитому уму понять, чей сан выше?!

Тем не менее, смирив свой гнев (но не забыв нанесенной ему обиды), папа ответил: «Вашему величеству известно, насколько смогли мы своим письмом обратить ко благу Ваше императорское величество. Выражаем надежду, что Вы помните наш совет относительно надлежащего образа действий, а мы со своей стороны помним, что призывали Вас не менее к единению Церквей и оказанию помощи Иерусалиму. Да направит Ваш разум Тот, кто в Своей руке держит сердца и души земных властителей, чтобы Вы последовали нашим советам и рекомендациям и стали действовать так, чтобы заслуженно стяжать славу имени Господню, пользу всему христианству и спасение собственной душе»[1174].

Увы, Византийский император не сделал никаких выводов для себя из письма Римского епископа. И в таких условиях замена Алексея III его племянником, целиком и полностью обязанным своим царством Римской кафедре, показалась Иннокентию III не столь уж нелепой идеей. Отсюда был всего один шаг до признания Константинопольским патриархом властных прерогатив Римского понтифика. Но для этого нужно было резко скорректировать путь движения пилигримов, что открыто санкционировать Иннокентий III никогда бы не посмел. Поэтому Бонифаций озадачился вопросом: как сделать так, чтобы поход пошел по иному маршруту, но как бы сам собой, в силу внешних обстоятельств[1175].

Однако маркграфу было далеко до Дандоло. Хитрый венецианец просчитал на несколько ходов вперед, думая над тем, как получить максимальную прибыль от всей этой истории. Конечно же, Алексею Ангелу и Бонифацию Монферратскому была обещана помощь, но в воцарении юноши дож видел только первый, а не конечный этап похода против Византии. А настоящая цель Дандоло заключалась в полном уничтожении ненавистного царства ромеев.

15 августа 1202 г. Дандоло собрал Совет, на котором предложил временно простить крестоносцам недостающие 34 тысячи марок, а пока использовать их в интересах Венеции, втайне направив на венгерский город Зару, который являлся торговым конкурентом Республики. Как говорят, вражда между жителями Зары и венецианцами была настолько сильной, что фактически стороны вели между собой не только торговую, но и вооруженную войну: топили суда друг друга, убивали моряков, поощряли грабеж и т.п.[1176] Поэтому у венецианцев были совершенно определенные желания разделаться с венграми. И они решили сделать это руками крестоносцев.

Фактически после этого крестоносцы становились наемниками Венеции, пусть даже и на короткий срок. Таким способом венецианцы убивали сразу двух зайцев: чужими руками захватывали столь желанный для них венгерский город, «повязывая» крестоносцев кровью, и загоняли пилигримов в безвыходное положение.

Из Зары для рыцарейнаемников единственный путь был не в Египет, а в Константинополь, поскольку другого способа обеспечить себя продовольствием для латинян просто не существовало. Конечно, если венецианцы в нужное время объявят крестоносцам, что не в состоянии более выступать в роли их агента по снабжению или потребуют уплаты суммы оставшегося долга. Разумеется, это была тайна за семью печатями, которую никто на Совете разглашать не собирался. Знал ли Бонифаций Монферратский о том, что до Константинополя крестоносцам уготована роль захватчиков Зары – достоверно неведомо. Скорее всего, и он был только частично посвящен в планы хитроумного дожа[1177].

Когда Совет Республики одобрил основной план Дандоло, тот внес некоторые технические коррективы. В частности, для больших гарантий он решил сам сопровождать пилигримов в походе на венецианских судах. А из опасения, что оглашение секретного пункта решения Совета (официальное решение касалось только отсрочки уплаты долга) может вызвать негативную реакцию крестоносного воинства, решено было максимально закамуфлировать намерения венецианцев внешними причинами, поставив рыцарей перед свершившимся фактом[1178].

Но, объективно говоря, эти меры предосторожности были излишними – многие крестоносцы не обладали таким запасов нравственных качеств, чтобы с ходу отвергнуть предложения, сулящие им материальную выгоду. Достаточно было выдержать лишь верный тон и не оскорбить их какимлибо неприятным намеком. Мысль уничтожить Византию уже много лет витала на Западе. Даже во время 1го Крестового похода, когда общий настрой был более возвышенным, чем сейчас, Константинополь едва не пал жертвой пилигримов. Затем на него заглядывался Фридрих I Барбаросса и его сын Генрих VI. В сознании французских рыцарей византийцы также уже давно являлись первой и последней причиной неудач последних крестоносных мероприятий, и жажда мести обуревала их. Не отставал и Рим, где греков называли не иначе как «схизматики». Насилие, совершенное Алексеем III над братом, служило прекрасным поводом для легального нападения крестоносцев на «Новый Рим»[1179].

Ничего не говоря об истинных целях путешествия, венецианцы посадили пилигримов на корабли и целый месяц бесцельно крейсировали по Адриатике. 10 ноября 1202 г. корабли подступили к Заре, и рыцарям было сказано, что это – единственный пункт, где можно перезимовать. Здесь произошел один любопытный эпизод, замечательно иллюстрирующий многоцветие отношений, царящих в лагере пилигримов. Представитель папы в походе кардинал Пьетро Капуано, сопровождавший крестоносцев, прекрасно понимал, в какой ситуации те оказались. Его попытки уговорить венецианцев перевезти рыцарей в Александрию не увенчались успехом – дож совершенно не желал простить долг Республике. И тогда легат, по сути, благословил нападение на Зару. Но сам папа был настроен против этого начинания. Не успели пилигримы разбить лагерь у стен города, как их догнало послание Иннокентия III, в котором тот категорически запрещал им нападать на христианские земли[1180].

Наверное, понтифик действительно не желал этого скандала, но невольно закрадывается мысль: мог ли не знать этот Римский епископ, что никакой альтернативы у крестоносцев уже не осталось?! Что в ноябре месяце никакой иной гавани, способной обеспечить их пребывание в течение зимних месяцев, просто нет? И если да, то какую ценность имеет этот запрет? В любом случае, было уже слишком поздно чтото предпринять для избежания будущей трагедии…

Как и следовало ожидать, запрет папы не произвел никакого практического действия на крестоносцев, и штурм Зары начался. На всякий случай ни дож, ни Бонифаций, ни папский легат не вышли на палубу корабля, когда крестоносцы начали атаку венгерского города, который пал 24 ноября, в день святого Грисогона, особо почитавшегося в Заре.

Разгром был страшный: рыцари убивали венгров и продавали в рабство, как скот, церкви были разрушены и полностью ограблены. Папский легат поспешил покинуть крестовое воинство, и среди латинских клириков стали слышны звуки заговорившей совести – ведь всетаки венгры были христианами и даже принимали участие в предыдущих Крестовых походах.

Узнав о происшедшем, Иннокентий III направил пилигримам новое предупреждение, что при последующих грабежах христианского населения он просто отлучит от Церкви весь Крестовый поход до последнего человека. Конечно, он был разгневан, поскольку, пойдя на приступ Зары, крестоносцы уже проигнорировали опасность навлечь на себя гнев Апостольской кафедры. Но Иннокентий III затем успокоился и принял раскаяние французов. Характерно, что венецианцы и не подумали поступать таким же образом, и понтифик действительно отлучил их от Церкви, что, впрочем, не привело ни к каким практическим последствиям[1181].

Понимая, что сам становится игрушкой в чужих руках, Иннокентий III писал рыцарям, желая привести их в чувство: «И вот золото ваше превратилось в металл, когда, отвратившись от чистоты планов и свернув со своей дороги на неправедный путь, вы, можно сказать, сняли руку с плуга. И когда вам нужно было поспешать к истекающей млеком и медом земле, вы отправились прочь, уйдя в пустыню. Вы можете принести дьяволу первые плоды своего паломничества и пролитой ради демонов крови вашей и ваших братьев. Вы напали на город и горожан, нанеся оскорбление Распятому, и своим чудовищным изобретательством заставили их сдаться»[1182].

Но, дабы смягчить тон, папа тут же отметил в своем послании: «Я дал приказ находящимся в лагере епископам освободить вас от анафемы, если вы искренне покаетесь»[1183]. Для понтифика все было предельно ясно – оставаясь на прежних ригоричных позициях, он рисковал совершенно утратить нить управления Крестовым походом, который и так выходил изпод его контроля.

В Заре в первый раз кроваво проявились противоречия между венецианцами и французами. Последние правильно поняли, что их используют в качестве военной рабочей силы, и уже через 3 дня после захвата Зары пилигримы и республиканцы столкнулись на узких улицах города. Яростно лязгали мечи, летели копья, свистели стрелы арбалетов – почти целый день шли бои по всему городу, в которых погибло множество воинов – говорят, до 100 человек[1184].

После этого часть рыцарей оставила лагерь крестоносцев, вернувшись на родину. Другие самостоятельно отправились в Сирию, чтобы по примеру предшественников найти там свою скорую гибель. Так, блистательный рыцарь Рено де Монмирай открыто заявил, что взял крест не для того, чтобы воевать с христианами, и сразу после этого покинул лагерь крестоносцев[1185]. А остальные латиняне направили посольство в Рим, дабы разрешить конфликт и узнать отношение папы к минувшим инцидентам.

При встрече понтифик пожурил вождей пилигримов, сказал, что ему известно, изза чьих прегрешений (чьих же?) им пришлось действовать таким образом, и проявил сочувствие к нелегкой судьбе крестоносного воинства. В заключение он попросил рыцарей более не отвлекаться от намеченной цели, не грабить христианские земли и сохранять мир между собой. Если раньше можно было говорить, что понтифик не знал о тайном плане венецианцев, то теперь эта мысль утрачивала какоелибо основание. Любой, имеющий даже слабые познания в географии, мог без труда понять, что Крестовый поход двинется дальше не к Египту, а в Константинополь.

Примирительный тон апостолика и его желание показать, будто Риму ничего не известно об изменении маршрута, не могло обмануть Дандоло. Иннокентий III прямо говорил вождям Крестового похода, что «греки виновны во многих преступлениях против Бога и Церкви, а особенно император Алексей III, совершивший злодеяние над своим братом». И хотя дальше понтифик оговорился, будто не дело «богомольцев» наказывать византийцев за эти преступления, умные люди догадались, что получили практически приказ разделаться с Константинополем. Или как минимум индульгенцию на случай захвата города[1186]. Впрочем, закулисная дипломатия оставалась неизвестной для широкой массы крестоносцев – пока еще «на поле» играли только ведущие игроки, формирующие общеевропейскую политику по своим планам.

Наступила холодная зима, и крестоносцам в Заре, лишенным нужного количества продовольствия, было очень неуютно. Проблема усугубилась еще и тем, что жители Зары получили внезапную подмогу в лице жителей Гаэты, корабли которых проплывали вскоре после описанных событий. Сплитский архиепископ Бернард успешно провел с ними переговоры, и соединенные силы венгров и итальянцев напали на венецианцев, засевших на полуострове Вранец, и всех перебили. После этого венгры вернулись в Зару и восстановили укрепления города. Опасаясь второго взятия Зары, их архиепископ инициировал мирные переговоры с Венецией, которые успешно завершились в 1204 г. подписанием мирного договора.

Правда, договор этот был в буквальном смысле слова кабальным для Зары. Архиерей города теперь должен был утверждаться патриархом Градо, правитель города – венецианским Советом, а сами венгры обязались ежегодно выплачивать Республике довольно крупную дань. В качестве гарантии соблюдения условий этого «мирного» договора венгры отправили в Венецию 30 заложников[1187]. Едва ли можно подумать, что все это творили христиане…

Разумеется, для Венеции это было не более чем промежуточное звено плана; основные события были еще впереди. Едва ветер разогнал гарь с разрушенных домов Зары, дож Дандоло обратился к вождям латинян со следующим официальным предложением. «У греков, – сказал он, – есть много плодородной и изобильной земли. Если бы нам удалось найти хороший повод и отправиться туда, мы могли бы обеспечить себя всем необходимым, а оттуда двинуться против турок».

Его поддержал присутствовавший на совещании маркиз Монферратский – видимо, роли были распределены заранее, – и сказал, что видел в Германии при королевском дворе сына императора Исаака II Алексея Ангела, у которого царь Алексей III предательским путем украл власть. «Тот, кто смог бы заполучить к себе этого молодого человека, – подытожил латинянин, – легко бы сумел двинуться на Константинополь и взять там съестные припасы и прочее, поскольку молодой человек является законным императором»[1188].

Видимо, предложение не вызвало негативной реакции, поскольку уже в январе 1203 г. в Зару прибыло посольство от Филиппа Швабского и Алексея Ангела. На суд крестоносцев вынесли два акта: договор между Германским королем и Византийским царевичем, а также соглашение между Венецией и крестоносцами о завоевании Константинополя (!). Король писал, что за восстановление своих нарушенных прав Алексей Ангел сполна оплатит рыцарям их подвиг в размере 200 тысяч монет. Безусловно, Ангелу очень помогло заступничество папы Иннокентия III, которому он пообещал принять западный Символ Веры и латинские обряды. И мнение понтифика, поддержавшего права Алексея, на этот раз не осталось безызвестным для вождей латинян.

Кроме того, Алексей обещал в случае воцарения помочь в освобождении Святой земли. Он поклялся выставить армию в количестве 10 тысяч воинов и обеспечить крестоносцев продовольствием на всем пути следования[1189]. Венеции обещалась единовременная выплата 10 тысяч монет из казны Византии, а также возмещение убытков ее купцов за последние 30 лет. Все же некоторые простые рыцари были поражены тем, как резко и неожиданно изменилась цель похода – их с трудом убедили продолжить кампанию, ссылаясь на то, что ближайшим за этим пунктом назначения станет Египет[1190].

В феврале 1203 г. крестоносцы получили новое папское послание, демонстрирующее перемену настроений Иннокентия III. С одной стороны, в нем содержался старый запрет нападать на христианские земли. Но, с другой, содержались слова, позволяющие считать, что такое разрешение для конкретного случая уже получено. Так, в частности, папа писал: «Никоим образом нельзя вторгаться и учинять насилие на христианских землях, если только вам не будут злонамеренно препятствовать путешествию, или же если возникнет некое справедливое или необходимое дело, для выполнения которого вы можете действовать иным образом, согласно наставлениям Апостольской кафедры»[1191]. Если это написано не под ситуацию с Алексеем Ангелом с его предложением, то для чего?!

В первой половине апреля 1203 г. крестоносцы были посажены на корабли и препровождены на остров Корфу, где состоялось подписание соглашения с царевичем Алексеем Ангелом. Тот уверял рыцарей, что никакой войны не будет, поскольку население столицы с нетерпением ожидает своего законного властителя, и около 600 византийских кораблей уже готовы перейти на его сторону. Чтобы подкрепить свои слова, царевич подписал множество расписок на общую сумму 450 тысяч монет – фантастические деньги, не обеспеченные ничем. После этого вопрос о походе на Константинополь был окончательно решен.

Конечно, Алексей III быстро узнал о приближении крестоносной армии к стенам своей столицы и направил посольство с целью уточнить планы пилигримов – в нем еще жила надежда, что нападение на Константинополь можно не допустить. Латиняне ответили византийским послам, что у них находится законный наследник царского престола Алексей Ангел, а потому предложили василевсу добровольно отречься от власти и передать ее племяннику. Естественно, византийцы ответили отказом и вернулись в Константинополь.

Тогда дож Дандоло предложил снарядить 10 галер, на одну из них посадить Алексея Ангела и, барражируя вдоль берегов византийской столицы, спрашивать у местных жителей, готовы ли те признать в нем законного императора. Так и поступили, но результаты столь странного «опроса» разочаровали пилигримов: ромеи громогласно отвечали, что не знают такого императора, а их законный царь – Алексей III Ангел Комнин[1192].

Если Энрико Дандоло надеялся хоть както легализовать нападение крестоносцев на Константинополь, то эта затея провалилась, что, впрочем, никого не смутило – машина войны была запущена, а алчность латинян разожжена. Когда последние формальные затруднения между ними и Алексеем Ангелом были улажены, крестоносцы задумались о способе, каким можно обеспечить его царствование. Поскольку выяснилось, что никто из константинопольцев не встречает царевича радостными улыбками, и вообще население города крайне враждебно относится к пилигримам, помощи изнутри столицы ждать не приходилось. Но и взять такой мощный и хорошо укрепленный город с 30 тысячами воинов казалось верхом самонадеянности. Однако делать нечего – крестоносцам оставалось двигаться только вперед, если они не хотели погибнуть голодной смертью.

Забыв обо всех прежних клятвах и еще действующих договорах, презрев какиелибо права византийцев самостоятельно определять своего царя, крестоносцы начали подготовку к захвату города. 25 мая 1203 г. они решили штурмовать Константинополь. Единственным слабым звеном обороны византийцев являлось отсутствие флота, способного защитить столицу с моря – результат коррупции родственников Алексея III, продавших корабельные снасти и разворовавших государственные средства[1193]. Поэтому опытные вожди пилигримов решили начать атаку с моря. Пока латиняне строили планы штурма, наступила короткая передышка, ничего не изменившая в настроении сторон.

Наконец, 8 июля 1203 г. латиняне начали штурм башни Галата и цепи, замыкающей вход в бухту Золотой Рог, и достигли быстрого успеха, дойдя до Влахернского дворца. Поразительно, но почти никто не оказал им сопротивления. Византийцы пришли в негодование от бездействия Алексея III, уличные ораторы и многие клирики на улицах открыто обвиняли василевса и правительство в измене и предлагали гражданам взять в руки оружие. В скором времени набралось до 70 тысяч добровольцев из числа рядовых жителей, желавших защитить родной город. Если бы их возглавил настоящий император и воин, участь латинян была бы решена, но царь ничего не предпринимал, по легкомыслию полагая, что ничего страшного Константинополю не грозит.

Но город продолжал волноваться, и, опасаясь худшего, 17 июля 1203 г. Алексей III сделал вылазку, отбросив латинян от Влахерн, причем в бою отличился его зять Феодор Ласкарис. А затем, по обыкновению, предался торжествам, упустив выгоды быстрой победы. Константинопольцы, которым было больно видеть бездействие императорской армии, потребовали от Алексея III новых активных действий против крестоносцев. В противном случае они обещали – конечно, это было не более чем угроза – венчать на царство Алексея Ангела.

Однако для Алексея III этого оказалось довольно – посчитав свое положение безнадежным (!), он решил оставить столицу, бросив в ней царицу Ефросинью и детей[1194]. Позднее, уже после падения Константинополя в 1204 г., он воссоединится со своей супругой, но будет взят в плен крестоносцами, которые отправят его вместе с Ефросиньей в качестве подарка Германскому королю. Умрет Алексей III в Никее в 1211 г., приняв перед кончиной монашеский постриг[1195].

Узнав о бегстве царя, крестоносцы начали очередной штурм Константинополя, пробив тараном стену у Царских сходней. А на море с венецианских кораблей арбалетчики обстреливали редких защитников городских стен. Удивительно, но престарелый Энрико Дандоло, которому исполнилось к тому времени уже почти 90 лет (!), на носу передней галеры вел своих соотечественников в бой. Когда корабль подошел к берегу, он, несмотря на стрелы и опасность, потребовал, чтобы его первым высадили на землю Константинополя, что и произошло. Конечно, это был настоящий подвиг, воодушевивший венецианцев и остальных латинян, и они захватили 25 крепостных башен византийской столицы[1196].

Возможно, мужественный Феодор Ласкарис еще мог бы отбить нападение, но отсутствие царя и полная дезорганизация войска сделали свое дело – византийцы повсеместно отступали. Захватывая Константинополь, крестоносцы немедленно поджигали его, так что вскоре все пространство от Влахернского холма до Евергетского монастыря пылало в огне пожара[1197].

Когда о бегстве Алексея III стало известно в городе, население Константинополя бросилось в темницу и извлекло из нее ослепленного Исаака II Ангела, которого вновь объявили Римским царем. А чтобы не продолжать войны с крестоносцами, делегация города, явившаяся в лагерь пилигримов, предложила разделить царскую власть между отцом и сыном, признав царевича новым императором Алексеем IV Ангелом[1198].

Так завершилось бесславное правление Алексея III Ангела Комнина. Но радость византийцев по поводу окончания войны с Западом была преждевременной – они не догадывались, что 4й Крестовый поход еще не завершился.

XII. Императоры Исаак II (1203—1204), повторное правление, и Алексей IV (1203—1204) Ангелы

Глава 1. Неисполненные обязательства. Конец династии

Итак, Алексей III убежал в Девельт, царицу Ефросинью бросили в тюрьму, а на престол взошел ослепленный Исаак II Ангел – беспрецедентный случай в истории Византийской империи, и его сын Алексей IV. Все население столицы потекло к Большому царскому дворцу, чтобы воздать поклонение новым императорам.

Пока византийцы гадали, каким будет новое царствование, крестоносцы предались отдыху, совершенно забыв о своем намерении освобождать Гроб Господень. Даже когда через несколько дней после минувших событий к их вождям прибыл свергнутый Иконийский султан Хосров I и попросил помощи в возврате уже своего трона, узурпированного его младшим братом Сулейманшахом (1196—1204), латиняне ответили отказом. Хотя, очевидно, восстановление Хосрова I могло им сильно помочь в последующем освобождении Палестины и Египта. Они ссылались на то, что еще не получили должного вознаграждения от императора Алексея IV за оказанную услугу[1199]. Очень характерный момент.

Через несколько дней во дворец явились вожди крестоносцев, напомнившие Исааку II об обязательствах Алексея IV. Важная деталь – «просьба» об уплате суммы долга прозвучала откровенным ультиматумом. Маршалл Виллардуэн потребовал от Исаака II подтвердить обещания сына. А затем перечислил их: поставить всю Византийскую империю в повиновение Риму (!), от которого она якобы некогда отпала, выдать 200 тысяч марок серебром, предоставить гарантии тому, что крестоносцев будут обеспечивать продовольствием в течение 1 года, и сформировать для войны в Египте армию численностью 10 тысяч солдат.

Исаак II ответствовал, что оказанная пилигримами услуга чрезвычайно велика, но даже если он продаст всю Византийскую империю, у него не хватит денег, чтобы рассчитаться с латинянами. Завязался долгий разговор, в ходе которого рыцари буквально заставили старикаимператора подтвердить обязательства сына[1200].

Делать нечего: императорслепец приказал собрать все золото, находящееся в казне, а также имущество, конфискованное у Ефросиньи и ее родственников, и передать его латинянам, но это было каплей в море. Тогда по приказу василевса было совершено святотатство – со святых икон сдирали золотые оклады и драгоценные камни, изымали из храмов золотые сосуды и переплавляли в слитки, также последовавшие в лагерь крестоносцев[1201].

Интересно, но и при дележе этой добычи венецианцы выгадали больше всех. Из 100 тысяч монет, которые с великим трудом Алексей IV сумел собрать к сентябрю 2003 г., ровно половину венецианцы получили по договору с крестоносцами, согласно которому им отходила Ѕ всех завоеваний в ходе 4го Крестового похода. А из оставшейся суммы они забрали еще 36 тысяч – задолженность рыцарей перед ними за обещанное, но так и не поставленное венецианцами продовольствие[1202].

Оставшаяся мизерная сумма, из которой французы еще высчитали средства, затраченные на флот, поступила в распоряжение рядовых пилигримов, что вызвало у них откровенное разочарование. Вскоре в лагере латинян наступил настоящий голод, а цены на продовольствие били все возможные рекорды.

Естественно, в таких условиях крестоносцы искали любой повод, чтобы напасть на пригороды Константинополя. Но и византийцы не могли простить латинянам христианам разграбления своих святынь. Осквернение храмов, воспринятое на первый взгляд равнодушно константинопольцами, вызвало целый ряд нападений рядовых ромеев на ни в чем не повинных пизанцев и других европейцев, проживавших в Константинополе. Естественно, те бросились в Перей искать защиты у французов и венецианцев. В свою очередь крестоносцы составили несколько отрядов и напали на сарацин, мирно живущих в византийской столице, и ограбили их мечеть.

В ответ уже мусульмане взялись за оружие. Но месть сарацин много превысила степень обиды, нанесенной им западными христианами: они почемуто решили, что латиняне и византийцы действуют заодно против сынов Ислама, а потому бросились поджигать Константинополь. Пламя начало быстро пожирать дома и храмы, портики и дворцы и дошло до Храма Святой Софии. Целые кварталы столицы выгорели дотла, включая Константинопольский рынок и ипподром[1203].

Наконец, пожар удалось погасить, и Исаак II, которого весьма волновал факт нахождения Алексея III в Девельте, обратился за помощью к крестоносцам, чтобы те помогли задержать свергнутого брата. Маркграф Бонифаций Монферратский, к которому была обращена просьба, тут же заявил, что стоимость услуги оценивается в 16 кентариев золота (почти полтонны в весовом эквиваленте) – совсем немало! Но делать нечего, Исааку II пришлось соглашаться. Алексей IV Ангел с крестоносцами двинулся в поход по Фракии, где скрывался дядя, обобрал до нитки вместе с латинянами фракийские города, спустился до Кипселл и оттуда вернулся в Константинополь, но уже другим человеком.

В течение путешествия, длившегося 3 месяца, он легко дал себя убедить латинянам и льстивым вельможам, что его отец не способен удержать управление государством в своих руках – не случайно византийцы в свое время отвергли его, а собственный брат ослепил. И будто только 20летний Алексей IV, незапятнанный ничем, имеющий мощную поддержку со стороны Римского папы и крестоносцев, может считаться единственным легитимным Византийским императором.

Царский дворец никогда не был тем местом, где можно надежно спрятать секреты. И, разумеется, Исаак II вскоре узнал о переменах в умонастроениях сына, к тому же тот и не собирался особенно скрывать свои планы. Уже вскоре на официальных величаниях имя Алексея IV начали провозглашать на первом месте, а Исаака II – на втором. Надо сказать, оба василевса были достойны друг друга – словно какоето помешательство овладело ими. Молодой император все дни проводил в компаниях со своими латинскими друзьями. Напившись, рыцари под дружный смех снимали с головы царя Алексея IV императорскую корону и надевали по очереди на себя, а василевсу взамен нахлобучивали на лоб шапку «капуцин». В это же время старый царь занимался с сомнительными иноками астрологией и гаданиями. А те, изображая целителей, водили своими пальцами у его пустых глазниц, обещая, будто скоро тот снова станет зрячим[1204].

Однако веселье – весельем, а срок уплаты крестоносцам обещанных 100 тысяч монет и платы за покорение Фракии истекал. Для решения этого вопроса цари решили обложить всех жителей Константинополя специальным налогом, и особенно взялись за имущество Церкви и богатых аристократов. Но и после таких тиранических способов сбора денег долг висел над их головами дамокловым мечом. Тогда Алексей IV созвал вождей крестоносцев и открыл им, что византийцы ненавидят его за дружбу с латинянами, и если западные друзья покинут молодого царя, то он наверняка погибнет.

Василевс просил их остаться у Константинополя до марта 2004 г., пообещав оплатить сполна все расходы и венецианцев, и остальных латинян, а потом совместно с ними двинуться дальше в Левант. В лагере пилигримов возникли жаркие споры: ктото призывал немедленно отправиться в Сирию, другие указывали, что начинать поход осенью – бессмысленное занятие. А потому нужно остаться на острове Корфу до весны и получить обещанное вознаграждение и продовольствие. Решающее слово опять оказалось за венецианцами, заключившими новое соглашение[1205].

Однако, не получая обещанного вознаграждения, голодные пилигримы без особых церемоний начали промышлять грабежом мирных жилищ и святых храмов, что, конечно, привело к локальным боевым столкновениям. Наконец, дошло до того, что представители рядовых константинопольцев явились в царский дворец и потребовали от своих императоров, чтобы те, если им дорого отечество, организовали людей на борьбу с ненавистными латинянами. Увы, это был глас вопиющего в пустыни: Алексей IV даже в мыслях представить себе не мог, чтобы поднять меч на своих друзей и союзников, а Исаак II посоветовал сыну не обращать внимания на требования простолюдинов. Продемонстрировав своим друзьям свою лояльность, Алексей IV сумел выпросить у крестоносцев очередную отсрочку уплаты оставшейся суммы долга[1206].

Духовное обнищание политической элиты Византии в этот момент проявилось со всей очевидностью: никто, кроме протовестиария Алексея Дуки Мурцуфла, не рискнул идти наперекор царской воле. Только он во главе отдельных отрядов византийцев смело нападал на грабительские шайки латинян и, не боясь ничего, убивал захватчиков, считающих уже Константинополь своим городом[1207].

Все же византийцы заставили Алексея IV вспомнить, что он является их императором, а не латинским вождем, а потому тот однажды предпринял попытку проявить характер. Когда к нему явились в очередной раз послы крестоносцев с требованием выплаты долга, василевс заявил, что уже сполна уплатил рыцарям за их былые услуги и более не намерен давать им денег. Обескураженные послы вернулись в лагерь, и тогда дож Дандоло вызвался усмирить строптивого юношу. Он явился к месту переговоров в сопровождении четырех галер, где его уже ждал Алексей IV верхом на лошади. Старик припомнил царю, что своим царствованием он обязан во всем им, людям Запада, на что василевс дерзко ответил: «Я вам больше ничего не должен!» – «Дрянной мальчишка, – вскричал дож, – мы вытащили тебя из грязи, мы тебя и втолкнем туда обратно!»

Нет сомнений в том, что для Дандоло это был прекрасный повод начать открытую войну и погубить ненавистную Византию. До сих пор он терпеливо ждал, когда алчность крестоносцев столкнется с упрямством византийцев, которых все более и более опутывали новыми долговыми соглашениями сомнительного характера. Он с присущим ему коварством плел сети своей интриги, постепенно приучая остальных пилигримов к мысли о неизбежности силой забрать у византийцев то, что по праву принадлежит им. И дождался своего, т.е. категоричного отказа Алексея IV выполнять условия договора.

Переполнилась и мера народного терпения византийцев, и, чтобы не потерять власти, Алексей IV негласно разрешил своим подданным уничтожить венецианский флот. Както ночью византийцы направили на латинские корабли свои суда, начиненные горючими веществами, но по случайности крестоносцы заметили их и подняли тревогу; атаку удалось отбить. Попытки продолжались еще 15 дней подряд, но так же безуспешно. Это было все, на что оказался способен Алексей IV[1208].

Не удивительно, что 25 января 2004 г. в храме Святая София само собой состоялось народное собрание, на котором был поднят вопрос об избрании нового царя. Помимо простых граждан, туда силой заставили явиться патриарха с архиереями и синклит. Некоторые сановники предлагали не торопиться с выбором нового василевса, ссылаясь на то, что, безусловно, латиняне будут всеми силами помогать Алексею IV – своему должнику. А это неминуемо вызовет войну. Но никто не хотел даже слушать об этом. Теперь вопрос стоял только о кандидатуре императора. По чьейто инициативе предложили объявить Римским царем некоего молодого человека по имени Николай Канавос, и того даже помазали на царство помимо его воли.

Об этом вскоре стало известно во дворце, где в те минуты испускал дух Исаак II Ангел; от этого известия он тут же скончался. Растерявшийся Алексей IV немедленно вызвал к себе для совета маркграфа Бонифация Монферратского, который предложил ввести крестоносное воинство в город. Однако этот план стал известен византийцам – Алексей Дука Мурцуфл, пользовавшийся почти абсолютным доверием молодого императора и выступавший в качестве посредника в его переговорах с Бонифацием Монферратским, сам же и огласил тайную договоренность царя с латинянами.

Используя выпавший ему шанс, Мурцуфл собрал сановников, родственников, царскую гвардию и предложил им выполнить волю народа. Глубокой ночью он вошел к царю и с наигранной заботой объявил тому, что константинопольцы вместе с солдатами рвутся во дворец, намереваясь предать Алексея IV казни за измену. Тот пришел в ужас и попросил протовестиария спасти его. Мурцуфл провел царя в тайную комнату дворца, где их уже ждали остальные заговорщики. Ноги и руки Алексея IV тотчас же сковали цепями, а его бросили в темницу. Мурцуфл возложил на себя знаки императорского достоинства.

5 февраля 1204 г. вошедшие сановники провозгласили его императором римлян Алексеем V Дукой Мурцуфлом. Новый василевс отправился с отрядом царских телохранителей в Святую Софию, где арестовал несчастного Николая Канавоса, ставшего жертвой обстоятельств. Но еще был жив Алексей IV. Свергнутому императору дважды добавляли яд в питье, но молодая натура не поддавалась его воздействию. Тогда по приказу Мурцуфла Алексея IV задушили петлей. Теперь у Алексея V Дуки Мурцуфла не оставалось конкурентов. Зато появились могущественные враги в лице крестоносцев[1209].

Внединастический император

XIII. Император Алексей V Дука Мурцуфл (1204)

Глава 1. «Зачем Ты поразил нас, Господи, и нет нам избавления!»

Поразительно, но человек, убивший обоих царей, был им обязан жизнью. Как свидетельствует современник, еще в начале предыдущего царствования Мурцуфл был посажен в тюрьму и провел в ней 7 лет. Причина этого банальна – он относился к редким женолюбам и дважды разводился со своими супругами и имел бесчисленное количество кратких связей. Последней любовью Мурцуфла, которой он страстно домогался, стала дочь царя Алексея III Евдокия. И попытка Мурцуфла добиться руки царской дочери, не одобренная василевсом, была квалифицирована как оскорбление императорского величества, что стало причиной его долгого пребывания в темнице. И только воцарение Исаака II и Алексея IV спасло его. По просьбе какихто сановников – наверняка знатных родственников, цари распорядились освободить заключенного. С тех пор он стал считаться доверенным лицом молодого василевса[1210].

Сама принадлежность к фамилии Дук свидетельствовала о том, что Алексей V происходил из знатного аристократического рода, давшего Византии нескольких императоров. А прозвище «Мурцуфл» прикрепилось к нему изза густых черных бровей, сходившихся у переносицы. Это был человек решительный, воинственный, циничный и хитрый, владевший всем арсеналом орудий дворцовых интриг. При всем том Алексей V обладал определенной житейской мудростью, стараясь никогда не поступать опрометчиво, но вначале обдумывал дела, а потом уже брался за их решение.

Крайне недоверчивый к людям, что, впрочем, вполне объяснимо, он сразу поставил на должность секретологофета своего бывшего тестя Филокалия. Но тот, испугавшись ответственности, сказался больным подагрой и старался не посещать заседания синклита. Поэтому василевсу пришлось в одиночку справляться с бедами, обрушившимися на Византию[1211].

Поскольку царская сокровищница оказалась пустой, император обложил всех лиц в сане кесарей и севастократоров, занимавших в правление династии Ангелов высшие государственные должности, тяжелейшим налогом. А вырученные деньги обратил не на выплату долгов крестоносцам, а на нужды самого Византийского государства. Это было смело и разумно, но при условии, что с крестоносцами удастся замириться. А именно этого василевс и не собирался делать. Не раз сталкиваясь в бою с латинянами, Мурцуфл ошибочно решил, что они – откровенно слабый противник, которого без особого труда можно победить.

В первые же дни своего царствования Мурцуфл начал нападать на отряды грабителейкрестоносцев, смело бросаясь в самую гущу свалки. Но его оценка боеспособности рыцарей была явно ошибочной, в чем пришлось убедиться на собственном опыте. Както раз Алексей V во главе небольшого отряда столкнулся с крестоносцами графа Балдуина I Фландрского, и после короткой схватки византийцы бежали; сам царь едва не погиб. Но хотя он и успел вырваться из кольца врагов, знаменитая икона Богородицы, всегда сопровождавшая византийцев в походах, досталась пилигримам[1212].

Опасаясь, что это поражение может сломить дух константинопольцев, Алексей V скрыл ото всех, что потерял святыню, и убеждал соотечественников, будто одержал победу. А икона якобы находится в тайном месте. Узнав об этом, пилигримы снарядили галеру, поставили на ее носу икону и проплыли мимо городских стен. Возмущенные византийцы потребовали от императора объяснений. Чтобы спасти свою честь, Мурцуфл торжественно пообещал отомстить латинянам[1213].

Тем временем атмосфера между крестоносцами и византийцами раскалилась добела. Дож Венеции созвал совет, на который помимо вождей крестоносцев были приглашены западные клирики. Поскольку все давно уже свыклись с заманчивой мыслью о неизбежности захвата столь желанного Константинополя, дело на совете свелось к отысканию «легальных» оснований для этой войны. Логика крестоносцев была проста, схоластична и незамысловата: Алексей IV являлся законным императором, и тот, кто убил его, не вправе именовать себя властителем Византийской империи. Если византийцы признали Алексея V Дуку Мурцуфла Римским царем, следовательно, они такие же соучастники убийства (!) законного василевса, как и сам Мурцуфл.

Согласившись со сказанным на совете, западные епископы только добавили, что вдобавок ко всему греки уклонились от повиновения Риму, а потому война против них является справедливой. Следовательно, Византийская империя должна быть завоевана и преподнесена Римскому папе, который за это дарует всем крестоносцам полное отпущение грехов[1214]. «Замечательное» умозаключение!

Но латиняне все еще не решались открыто объявить войну, поскольку опасались крепостных стен Константинополя и непредсказуемости прямого штурма. Однако и примирение становилось невозможным: на все попытки крестоносцев обязать Алексея V признать долги предыдущих императоров тот отвечал неизменным отказом. Тогда неутомимый дож Дандоло придумал коварную ловушку. Он вызвал Мурцуфла на переговоры и вместе с другими вождями крестоносцев приплыл на галере к берегу Козьмодемьяновского монастыря, где его ожидал василевс. Дандоло от лица всех латинян потребовал немедленной уплаты 50 кентариев золота и добавил еще несколько обидных для византийцев требований.

Возможно, Мурцуфл мог выговорить какието встречные условия и отсрочку уплаты средств – не зря же он приехал на переговоры? Да и пыл его от последнего поражения несколько поостыл. Но тут внезапно выяснилось, что крестоносцы вовсе не собирались решать спор миром, а приготовили засаду. С ходу изза ближайшего холма выскочил отряд конных рыцарей и понесся на царя и его свиту. По счастливому стечению обстоятельств самому Алексею V удалось спастись – судьба пока еще благоволила к нему, но некоторые сопровождавшие царя лица попали в плен[1215].

После этого стало ясно, что война неизбежна. Как разбойники перед очередным налетом, крестоносцы заранее определили доли добычи каждого из участников. Было решено, что все, добытое в Константинополе, подлежит равному распределению. Кроме того, 6 французов и 6 венецианцев соберутся вместе и определят порядок избрания Латинского императора, который будет по праву владеть Византийской империей. Он же получит ј часть всей добычи. Затем 12 французов и 12 венецианцев очертят границы новых феодов и распределят их между участниками битвы. Им же поручалось продумать вопрос об обязанностях владельцев этих феодов перед своим новым сеньором – Латинским императором[1216].

Буквально на следующий день, утром 9 апреля 2004 г., флот крестоносцев выстроился в ряд по всему протяжению городских стен от Евергетского монастыря до Влахернского дворца. Алексей V также изготовился к бою, организовав свой наблюдательный пункт на кургане Пантепопского монастыря – оттуда открывался хороший обзор поля сражения. Целый день крестоносцы обстреливали византийскую столицу из своих орудий, но ответный огонь греков из камнеметов причинил им большой урон; к вечеру латиняне с потерями отступили.

Радостные горожане ликовали на стенах Константинополя, а некоторые даже оголяли задние части тела и демонстрировали их латинянам, чем приводили тех в бешенство. В лагере крестоносцы решили организовать общую проповедь, и епископы, поднимая дух и повышая мотивацию крестоносцев, внушали им, что «греки – хуже евреев», а потому их следует убивать на месте. Чтобы соблюсти «благочестие», было решено выгнать из лагеря всех женщин легкого поведения, а крестоносцам – исповедаться и причаститься[1217].

12 апреля 2004 г. штурм продолжился, и вскоре крестоносцам удалось, высадившись на берег, ворваться в одну из крепостных башен Константинополя. Еще один мощный натиск – византийцы побежали, а крестоносцы ворвались в город и рассыпались по улицам. Участь Константинополя была решена. Император еще пытался организовать какоето сопротивление в столице, но жители спешили выбраться из нее, чтобы спасти свои жизни[1218].

Тогда Алексей V Мурцуфл решил бежать и, посадив на корабль бывшую царицу Ефросинью и ее дочь, свою возлюбленную Евдокию, отплыл из города. Позднее, в 1205 г., он будет ослеплен бывшим императором Алексеем III, а потом взят в плен латинянами, которые привезут его в Константинополь и там умертвят, вменив ему убийство императора Алексея IV[1219].

Но в Константинополе еще оставались люди, не желавшие добровольно сдаваться латинянам. Некий неизвестный молодой человек из фамилии Дук и Феодор Ласкарис, зять императора Алексея III, ночью отправились в Святую Софию, где предложили клирикам выбрать из них царя. После короткого обсуждения епископы остановились на кандидатуре Феодора Ласкариса, и патриарх Иоанн Каматир тут же венчал его императорским венцом. Сразу после этого новый царь попытался собрать последних защитников столицы, выйдя вместе с патриархом к Miliarium Aureum – золотой колонне между императорским дворцом и Храмом Святой Софии[1220].

Но его ждало разочарование – деморализованные византийцы отказывались сражаться. Император обратился за помощью к царской гвардии – варягам, но и те потребовали громадную сумму денег за свои ратные услуги, которых, конечно, у Феодора Ласкариса просто не было в наличии[1221]. Поняв, что все кончено, император Феодор Ласкарис покинул Константинополь и отправился в Никею, надеясь там создать очаг сопротивления латинянам[1222].

Разумеется, вождей 4го Крестового похода ни в коем разе нельзя причислять к сонму героев человечества. Более того, по отношению к объекту своего посягательства они едва ли могут занимать более почетное место, чем Аларих, Аттила, Гензерих. «Искусное государственное устройство, римское право, разрабатывавшееся дальновидными императорами, глубоко укоренившееся могущество законов, почтенная древность и образованность Церкви, значительный капитал знаний по всем отраслям, а равно преуспеяние искусства и промышленности, благосостояние городов, все еще процветавших, и естественные источники богатств, какие еще давала сама страна, все это обеспечивало за Римской империей первенствующее место среди остальных государств тогдашнего мира. Слепая случайность, а затем логика фактов сделали латинян разрушителями культурного государства, которое являлось единственным живым преемником греческих и римских преданий в христианском их видоизменении»[1223].

Беззащитность мирных жителей только раззадорила крестоносцев, этих «мужей крови», и с раннего утра они бросились грабить город. Каждый крестоносец захватил себе по произвольному выбору дом и делал с его обитателями и имуществом что хотел. Убийства беззащитного населения, насилие над женщинами, продажа в рабство детей, помноженные на пьянство и грабежи, стали в те дни обычными картинами[1224]. Когда константинопольцы увидели въехавшего в ворота столицы маркграфа Бонифация Монферратского, они бросились к нему с просьбой прекратить разбой. Но тот ответил, что обещал войску отдать Константинополь на разграбление на 3 дня и не намерен отменять своего приказа[1225].

Открылось нестерпимое зрелище, настоящее скотство: врываясь в храмы, латиняне сбрасывали наземь Святые Дары и разбивали иконы, с которых снимали украшения. Как сказал современник, «что претерпел в древности Христос, быв обнажен и поруган, то же самое Он претерпел и теперь». Драгоценности, хранящиеся в храмах, уже не помещались в руках, и тогда туда ввели лошаков (!), на которых грузили награбленное имущество. Некоторые животные, поскользнувшись, падали и ломали ноги на гладких полах православных храмов, и их закалывали тут же; кровь заливала церкви. Желая развлечься, крестоносцы посадили на сопрестолие Храма Святой Софии продажную женщину. Им не уступало и западное духовенство, соблазнившееся легкой возможностью резко поправить финансовые дела своих аббатств[1226].

Пьяные латиняне разили своими мечами не только животных, но и рядовых византийцев, даже не пытавшихся оказать им сопротивление. Как писал один крестоносец, непосредственный свидетель тех событий, «греков убивали направо и налево; убитых и раненых было столько, что не сосчитать»[1227].

Начались массовые насилия в монастырях и в городе – латиняне не разбирались, кто перед ними: женщина, девица или монахиня. На улицах повсеместно был слышан женский плач и пьяный хохот крестоносцев. Другие латиняне хозяйственно отбирали из пленных византийцев рабов, которых тут же связывали веревками. И это были христиане, воины Креста! «О, город, город, око всех городов, предмет рассказов во всем мире, зрелище превышемирное, кормитель церквей, вождь веры, путеводитель Православия, попечитель просвещения, вместилище всякого блага! И ты испил чашу гнева от руки Господней, и ты сделался жертвой огня. Кто спасет тебя? Кто утешит тебя? Кто сжалится над тобой?»[1228]

Современник продолжал свое печальное описание: «Они (т.е., крестоносцы. – А. В.) обшаривали груди женщин, надеясь найти там спрятанные украшения или золото, распускали волосы и срывали головные уборы, швыряя обездоленных и обкраденных на землю. Повсюду слышны были стоны, плач и причитания. Везде творилось бесчинство. Если на комто находили драгоценности, эти поборники зла готовы были надругаться над самой природой. Они убивали новорожденных и целомудренных, обнажали пожилых женщин, насиловали старух. Они пытали монахов, били их кулаками, истязали кнутами. Кровь лилась на священные Алтари и могилы, на которых вместо Агнца, принесшего Себя в жертву за весь мир, людей закалывали, словно овец, или обезглавливали, и злодеи истребляли невинных»[1229].

Прекрасный город святого и равноапостольного Константина Великого пал и подвергся страшному, вандальному разрушению. Пылали в огне пожаров дома и храмы, трупы валялись по улицам. А грабеж продолжался – все, что можно было забрать и унести, стало добычей латинян. Крестоносцы никому не давали пощады, и из Константинополя тянулись редкие цепочки нищих византийцев в оборванных одеждах. На выходе их обыскивали латиняне, проверявшие, не осталось ли чтонибудь под рубищами. Если их взор находил молодую женщину, ее вырывали из толпы и на месте насиловали[1230].

Те беженцы, которым удалось спастись, молили Бога за то, что Он даровал им спасение, поскольку участь их соотечественников в Константинополе была ужасной. Дни и ночи напролет пьяные латиняне шатались по улицам Константинополя, выискивая новые жертвы. Многие из них возили на лошадях изнасилованных уже ими женщин, наготу которых прикрывали широкими покрывалами. Святые иконы употреблялись для сидения и в качестве подножных скамеек.

В Храме Святой Софии крестоносцы обнаружили множество святынь, тут же расхищенных ими. Остался краткий перечь этих великих христианских реликвий: две части Креста Господня, наконечник копья, которым Спаситель был пронзен в бок, два гвоздя, которыми прибивали Его тело к Кресту, Терновый венец Христа, плащаницу, в которую обернули Его тело, снятое с Креста, сосуд с кровью Господа и т.д.[1231] Как подсчитали, к тому времени в Константинополе находилось до 3600 святых мощей, и теперь подавляющее большинство из них оказались захваченными крестоносцами[1232].

Хотя формально существовали целых три Римских императора – Алексей III, Алексей V и Феодор I Ласкарис, самой Византийской империи более не существовало. Как казалось в ту минуту, она никогда не воскреснет, навеки сгинув во мраке грядущих времен. А на обширных просторах некогда великой и могучей Византии раскинулась Латинская империя – лоскутное государство, состоявшее из множества различных княжеств, графств, баронств, правители которых признали себя вассалами нового, Латинского императора.

Отчего же стала возможной эта Вселенская трагедия? Очевидно, что такие объяснения, как «слабость режима», «отживший строй» и т.п., в принципе неприемлемы и ошибочны: напомним, что Византия была и оставалась в числе крупнейших мировых держав не только в культурном и церковном отношении, но также в военном и экономическом.

Конечно же, глобальный конфликт между Византией и западным миром был неизбежен, покольку в сознании людей той эпохи двух Империй, как и двух Церквей, не могло существовать по определению. Когда все попытки естественного воссоединения показали свое бессилие, конкуренция неизбежно должна была привести к прямому противостоянию (но уже не культурному, а военнополитическому), что периодически проявлялось и раньше в малых масштабах.

Кроме того, совпало сразу несколько обстотельств, каждое из которых вполне могло быть нейтрализовано в единственном числе или все совокупно, но при императорахтитанах, какими были, в частности Комнины, но не являлись Ангелы или внушавший ужас тиран Андроник I. Сюда следует отнести Крестовые походы, создание в Леванте латинских государств крестоносцев и резкая смена привычной картины культурных взаимоотношений между мусульманским Востоком и Византией. Кроме того, конец XII в. ознаменовался изменением политической карты Балкан, где при поддержке венгров возникло самостоятельное государство сербов, а также образовалось новое государство болгар[1233].

Как следствие, уровень налоговых повинностей резко вырос, что сопровождалось запустением национальной торговли и обнищанием казны, вынужденной не только покрывать расходы на «круговые» войны – Византия, по сути, в течение нескольких лет пребывала в осаде, – но почувствовавшей на себе руку мздоимцев и расхитителей, которые оставались безнаказанными.

Нет, конечно, пышность царского двора, расходы на армию и Церковь, взяточничество чиновников и т.п. являлись обычными атрибутами византийской жизни. Но при благочестивых царях, на самом деле представлявших собой «живой закон», эти сомнительные по нравственной составляющей явления неизменно микшировались. Да и сами расходы на войну воспринимались византийцами с пониманием – никто и не ставил под сомнение мотивы действий Ираклия Великого, Василия Македонянина, Алексея I Комнина. Такие императоры являлись стержнем византийской государственности, нравственного консерватизма, присущей ромеям привязанности к формам жизни, выработанным жизнью и освященным преданием, стариной и обычаем.

Но когда помимо всех военных, экономических и социальных бед прибавилась смертная «чехарда» с царским троном, сопровождавшаяся ранее невиданными, омерзительными картинами публичного цареубийства, когда один за другим василевсы сменяли друг друга на троне, попутно предавая отечество ради собственной выгоды, народное сознание надломилось. По самым минимальным подсчетам, в Константинополе находилось не менее 80 тысяч вооруженных людей, но народ не хотел воевать за царскую власть, с которой ассоциировалось само государство, она оказалась для него чужой. Византия пала, поскольку в ту минуту уже не представляла собой Империю, а лишь механическую совокупность разных лиц, групп, кланов…

Глава 2. Латинская империя

Как быстро выяснилось, крестоносцы вовсе и не собирались воссоздавать некогда единую Священную Римскую империю – казалось бы, наиболее логичный вывод из минувших событий. Но главные воители Византии не относились к числу лиц, для которых эта проблема казалась актуальной. В последние столетия на титул «Римского императора» претендовал, как правило, только Германский король, который не участвовал в 4м Крестовом походе. А без него, если речь шла о воссоздании Священной Римской империи, ни проводить выборы Латинского императора, ни производить раздел земель Византии было невозможно с точки зрения правовой логики. Да и предполагать, будто французы, итальянцы и венецианцы будут озадачиваться его желаниями, было совершенно невозможно. Вместо этого, по примеру Утремера, где уже два столетия существовали Иерусалимское королевство, Антиохийское и Эдесское княжества, графство Триполи, было решено организовать политическую жизнь и на развалинах Византии.

Как уже говорилось выше, перед штурмом Константинополя латиняне квалифицировали всех византийцев преступниками, «соучастниками» Алексея V в убийстве императора Алексея IV. И как преступники они автоматически утрачивали право собственности на свое же имущество и земли, подлежащие разделу между пилигримами. Поэтому в первую очередь вожди латинян начали раздел имперских земель. Были переписаны все области, принадлежавшие Византии, а затем рыцари приступили к их дележу. Как и прежде, венецианцы получили наибольшие выгоды. К ним отошли Диррахий, Ионийские острова, многие острова Эгейского моря, области в Пелопоннесе, остров Крит, гавани во Фракии и Галлиполи и области во Фракии. Храм Святой Софии был также отдан в руки венецианским клирикам[1234].

Затем дело дошло до выборов Латинского императора. Всем казалось вполне естественным, что новое государство должно было иметь своего главу. При этом в основу выбора Латинского императора положили «договорную» теорию, согласно которой монарх является лишь «первым среди равных» и получает свои полномочия от вассалов.

Крестоносцы собрались в Святой Софии и вначале решили бросить жребий – поставили четыре чаши и в одну из них положили Святые Дары. Было решено, что тот, кто вытащит их, и станет императором. Но дож Дандоло, авторитет которого чрезвычайно вырос среди крестоносцев, убедил всех решить вопрос голосованием – как принято на Большом совете Венецианской республики. И при подсчете голосов выбор пал на графа Балдуина I Фландрского (1204—1205), которого втайне Дандоло и продвигал. Как рассказывают, именно дожслепец, добровольно отказавшийся баллотироваться в Латинские императоры, пожелал поставить Балдуина. Тихий и скромный, послушный его воле, граф Фландрии максимально подходил Дандоло.

Балдуин соответствовал и второму тайному критерию хитрого венецианца – его исконные владения Латинского императора находились вдалеке от Венеции. Логика простая – в случае конфликта он не сможет направить против республики свои войска. Наконец, граф нравился клирикам и соответствовал стереотипу религиозного мышления западного христианина, поскольку был на редкость благочестивым. По крайней мере, на фоне остальных латинян. И даже ежедневно проводил время в священных песнопениях[1235].

Вслед за этим пришел черед и Константинопольского латинского патриарха. По условиям предварительного соглашения было решено, что если Латинским императором станет француз, то патриарх обязательно должен быть из венецианцев, и наоборот. Так и произошло – вскоре в Константинополь прибыл некий клирик Томазо Морозини (1204—1211) – маленький и непомерно толстый человек, а вместе с ним и свита из духовных лиц. Морозини под восторженные крики крестоносцев был провозглашен Константинопольским «патриархом». Он и венчал Балдуина в Святой Софии императорской короной 16 мая 1204 г.[1236]

Затем этот греконенавистник и редкий сребролюбец приказал вскрыть гробницы древних Римских царей и вынести из них все драгоценности. Осквернению подверглась и гробница святого императора Юстиниана I Великого, тело которого оказалось нетронутым тлением. Но данное обстоятельство не остановило грабителей. Вслед за этим «патриарх» повелел переплавить медные статуи, украшавшие Константинополь – прекрасная иллюстрация культуры западных клириков[1237]. Только медная квадрика коней, ныне украшающая площадь святого Марка в Венеции, была сохранена по просьбе Дандоло – тот являлся более тонкой натурой[1238].

После окончания торжеств граф Балдуин Фландрский отправил послание папе, в котором уведомлял Иннокентия III о захвате Константинополя, подчинении Риму «схизматиков» и своем избрании Латинским императором.

Забыв о том, что официально он был против похода на Константинополь, Иннокентий III проникновенно ответил, что «радуется о Господе содеянному чуду для хвалы и славы Его имени, для пользы и чести Апостольского престола и для выгоды и возвеличивания христианского народа». Понтифик призвал все духовенство (как западное, так и восточное, поскольку папа полагал себя кафоличным главой всей Церкви), всех государей и все народы подчиниться Балдуину и защищать его. Однако останавливать 4й Крестовый поход на Константинополе папе очень не хотелось, для чего имелись веские причины.

Вопервых, понтифик искренне полагал, что теперь сам собой должен стать вопрос о единой Священной Римской империи, которая, как он полагал, имеет только одного главу – его самого, как преемника апостола Петра; мысли вождей Крестового похода на этот счет пока еще не были ему известны.

Вовторых, хотя сердце его переполнялась радостью оттого, что «Божья кара» пала на «схизматиков»византийцев, но все же в глазах остального европейского мира крестоносцы воевали с христианами и благословил их Римский папа. Едва ли это способствовало духовному авторитету Апостольской кафедры. Только продолжение 4го Крестового похода и взятие Иерусалима могло реабилитировать и папу, и крестоносцев.

Поэтому папа Иннокентий III выразил надежду, что, создав себе надежную базу в Константинополе, пилигримы могут с чистой душой отправиться в Египет, а оттуда в Иерусалим, дабы достойно закончить свое начинание. В другом письме Балдуину понтифик прямо написал: «Хотя нам, конечно, приятно, что Константинополь вернулся к повиновению своей матери, святой Римской церкви, однако, нам приятнее, если бы Иерусалим был возвращен под власть христианского народа».

Каково было, вероятно, его разочарование, когда он узнал, что лишь малая толика участников 4го Крестового похода решила выполнить свой долг пилигрима до конца. Так, в Сирию прибыл Готье де Монбельяр, женившийся вскоре на дочери Амори II Лузиньяна Бургони, и граф Бертольд II фон Катценельнборген вместе со своим товарищем Эрихом Германцем. Наоборот, множество сирийских франков (более сотни рыцарей и около 10 тысяч колонистов), уставших ждать помощи из Европы, отправились в Латинскую империю, надеясь на лучшее будущее[1239].

Более того, папа испытал первое недоумение и гнев, когда узнал, что его собственный легат Петр СенМарсельский без всякого согласования с понтификом издал от лица Римского епископа декрет, по которому все крестоносцы, принявшие участие в штурме Константинополя, освобождались от обязанности продолжать путь в Святую землю. Таким образом стало всем очевидным, что 4й Крестовый поход не имеет никакого отношения к войне с Исламом и единственной его целью являлось завоевание земель, принадлежащих христианам. Трудно представить событие, которое могло бы так унизить Апостольскую кафедру и уронить ее честь[1240].

Настроение понтифика еще более ухудшилось, когда он узнал подробности захвата Константинополя и содержание договора о разделе Византийской империи. Понтифика разочаровала та немаловажная деталь, что в договоре ни словом не был упомянут Римский папа, да и Балдуин не спешил просить у Рима признания своего императорского титула. Даже новый латинский патриарх был избран без консультаций с папой – немыслимая дерзость, вопиющее игнорирование прав Римского епископа в глазах Иннокентия III[1241].

Чтобы понять гнев, овладевшим папой, нужно иметь в виду, что Иннокентий III относился к числу самых могущественных Римских пап, каких видела история. В одном из своих писем понтифик писал: «Мы признаем за избирателями право и власть выбора короля… Мы должны признать право, которое основывается на древнем обычае, в особенности потому, что это право было им дано самим Апостольским престолом, который в лице великого Карла перенес Римскую империю от греков к германцам. Но зато следует, чтобы государи признавали, что нам принадлежит право и власть разбирать личность. Нам, обязанным помазать, посвящать и венчать. Потому что правильно, чтобы исследование лица принадлежало тому, кому принадлежит возложение рук. Как! Если бы князья вздумали возвысить в достоинство королясвятотатца, отлученного от Церкви, тирана, слабоумного, еретика или язычника, то неужели мы должны бы были его помазать, посвятить и венчать на царство? Это невозможно»[1242].

По мнению Иннокентия III, Господь предоставил апостолу Петру для управления не только Церковь, но и весь мир[1243]. Еще в 1200 г. Иннокентий III следующим образом прокомментировал прерогативы Рима: «Известно, что императорская власть подчиняется Апостольскому престолу. Изначально императорская власть через папство и ради него была перенесена из Греции, и папство как инициатор переноса императорской власти – лучший ее защитник. Император получает свое достоинство от папы, принимает от него благословение, коронуется им и возводится в сан. Это признал император Генрих VI, когда после получения короны от папы, нашего предшественника, после временного отпадения вернулся и просил папу опять водворить его вместе с золотой имперской державой на императорский престол»[1244].

Поэтому легко объяснимо, что его новое письмо вождям Крестового похода резко отличалось от предыдущих посланий: «Вы не пощадили ничего святого и не смотрели ни на возраст, ни на пол. Вы предались разврату, прелюбодеянию и дебошам перед лицом всего мира. Вы погрязли в своих греховных страстях, оскорбляя не только замужних женщин, но и женщин и дев, посвященных Спасителю. Вам было мало императорских сокровищ и имущества богатых и бедных, но вы захватили даже богатства Церкви и принадлежащее ей. Вы крали серебряные плиты алтарей, врывались в ризницы и забирали сосуды»[1245]. Это было обвинение, граничащее с анафемой и, безусловно, первый признак резкого охлаждения отношений между Римом и Латинской империей.

Таким образом, Латинская империя лишилась вследствие ссоры с Римской кафедрой необходимой духовной поддержки. А в связи с тем, что ее вожди и впоследствии не горели желанием положительно решить вопрос об объединении в единое христианское государство, они отторгли от себя потенциальную военную помощь многих европейских держав и, главное, Германского императора. Это было более чем опрометчиво, поскольку силы крестоносцев были слишком малы, чтобы подчинить себе хотя и разорванную на части, но все еще сильную духом и превосходящую их культурой и традицией ромейскую нацию, попрежнему заселявшую завоеванные территории Византийской империи.

«В своем упоении победой завоеватели 1204 года не могли предвидеть, какими ничтожными будут плоды их предприятия, и их победа так же ослепила и современников. Четвертый Крестовый поход стал худшим преступлением против человечества. Он не только привел к уничтожению и разбазариванию бесценных сокровищ прошлого, преданно хранимых Византией, не только нанес смертельный удар цивилизации, все еще живой и великой на тот момент времени, но стал и актом величайшей политической глупости. Он не принес никакой помощи христианам в Палестине. Напротив, он лишил их потенциальных союзников. Он сорвал всю оборону христианства. В масштабе всей мировой истории результат оказался абсолютно катастрофичным»[1246].

Пройдет немного времени, и дух Византии начнет пробуждаться, чтобы воскресить уже, казалось бы, окончательно стертую со страниц истории Великую Державу…

Примечания

1

Вриенний Никифор. Исторические записки. М., 1997. Кн. 1. Гл. 1, 2. С. 25, 26.

2

Герцберг Г.Ф. История Византии. М., 1896. С. 234.

3

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 202, 203.

4

Пселл Михаил. Хронография. Михаил VI. Исаак I Комнин// Пселл Михаил. Хронография. Краткая история. СПб., 2003. Гл. XLV—XLIX. С. 157—159.

5

Там же. Михаил VI. Исаак I Комнин. Гл. LIX—LXI. С. 162, 163.

6

Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории церковногосударственных отношений в Византии. М., 1902. С. 99, 103.

7

Там же. С. 105, 106.

8

Шаландон Фердинанд. Алексей Комнин. История правления 1081—1118. СПб., 2017. С. 224, 225.

9

Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории церковногосударственных отношений в Византии. С. 109—111.

10

Безобразов П.В. Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл// Безобразов П.В. Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл. Любарский Я.Н. Михаил Пселл: личность и творчество. СПб., 2001. С. 95, 96.

11

Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории церковногосударственных отношений в Византии. С. 117.

12

Пселл Михаил. Хронография. Михаил VI. Исаак I Комнин. Гл. LXV. С. 164.

13

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. В 2 т. Т. 2. СПб., 2004. С. 103.

14

Безобразов П.В. Очерки византийской культуры. М., 2020. С. 57.

15

Безобразов П.В. Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл. С. 97.

16

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 2. С. 105, 106.

17

Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории церковногосударственных отношений в Византии. С. 104, 105.

18

«Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци». Книга XXI, 116—118. М., 1968. С. 116, 117.

19

Пселл Михаил. Хронография. Михаил VI. Исаак I Комнин. Гл. LXVII, LXX. С. 165, 166.

20

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 206.

21

«История Византийской империи»/ под ред. С.Д. Сказкина. В 3 т. Т. 2. М., 1967. С. 279.

22

Пселл Михаил. Хронография. Михаил VI. Исаак I Комнин. Гл. LXXIV—LXXVIII. С. 167—169.

23

Там же. Михаил VI. Исаак I Комнин. Гл. LXXXI, LXXXII. С. 169.

24

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 1. Гл. 3. С. 27.

25

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 2. С. 110.

26

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. СПб., 2004. С. 208, 209.

27

Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории церковногосударственных отношений в Византии. С. 152.

28

Там же. С. 156, 157.

29

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. М., 2010. С. 267, 268.

30

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. М., 2020. С. 56.

31

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 240.

32

Пселл Михаил. Хронография. Константин X Дука. Гл. II. С. 173.

33

Там же. Константин X Дука. Гл. XVI—XVIII. С. 177.

34

Там же. Константин X Дука. Гл. XXVI. С. 179.

35

Аннинский Александр. История Армянской церкви (до XIX века). Кишинев, 1900. С. 171, 172.

36

Васильевский В.Г. Византия и печенеги (1048—1094)//Васильевский В.Г. Избранные труды по истории Византии. В 2 кн. М., 2010. С. 32—35.

37

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 216, 217.

38

Там же. Т. 1. С. 218, 219.

39

Успенский Ф.И. История Византийской империи. В 5 т. Т. 4. М., 2002. С. 46.

40

Альфан Луи. Великие империи варваров. М., 2006. С. 281.

41

Ализаде Айдын Ариф оглы. Хроники мусульманских государств I—VII веков хиджры. М., 2004. С. 211.

42

Аннинский Александр. История Армянской церкви. С. 174.

43

Альфан Луи. Великие империи варваров. С. 286, 287.

44

Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 т. Т. 1. СПб., 1998. С. 465, 466.

45

Мюллер А. История Ислама. В 4 т. Т. 3. М., 2004. С. 117, 118.

46

«Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци». Кн. XXIV, 135, 136. С. 128, 129.

47

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 121, 122, 129.

48

Там же. Т. 3. С. 131, 132.

49

Ализаде Айдын Ариф оглы. Хроники мусульманских государств I—VII веков хиджры. С. 384, 385.

50

Петросян Ю.А. Османская империя. М., 2003. С. 14, 15.

51

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. М., 2017. С. 20—24.

52

Ализаде Айдын Ариф оглы. Хроники мусульманских государств I—VII веков хиджры. С. 213, 217.

53

Дози Рейнхарт. Мавританская Испания. М., 2018. С. 387—391.

54

Ализаде Айдын Ариф оглы. Хроники мусульманских государств I—VII веков хиджры. С. 236—242.

55

Дози Рейнхарт. Мавританская Испания. С. 538, 539.

56

Норвич Джон. Нормандцы в Сицилии. Второе норманнское завоевание 1016—1130. М., 2005. С. 119.

57

Там же. С. 139—142.

58

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 580.

59

Виллани Джованни. Новая хроника, или история Флоренции. Кн. 4, 19. СПб., 2019. С. 102, 103.

60

Пселл Михаил. Хронография. Евдокия. Роман IV. Книга IV. С. 182.

61

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 220—222.

62

Пселл Михаил. Хронография. Евдокия. Роман IV. Гл. VI—IX. С. 182, 183.

63

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 240.

64

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 49.

65

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 224, 225.

66

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 240.

67

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 1. С. 466.

68

Кэри Брайан Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. М., 2018. С. 202, 203

69

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 240.

70

Пселл Михаил. Хронография. Евдокия. Роман IV. Гл. XIII—XVII. С. 185, 186.

71

Кэри Брайан Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. С. 204, 205.

72

Норвич Джон. Нормандцы в Сицилии. Второе норманнское завоевание 1016—1130. С. 187—191.

73

Кэри Брайан Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. С. 205.

74

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 241.

75

Кэри Брайан Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. С. 211, 212.

76

Хэлдон Джон. История византийских войн//Хэлдон Джон. История Византии. История византийских войн. М., 2007. С. 396—398.

77

Кэри Брайан Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. С. 210.

78

Там же.

79

Хэлдон Джон. История византийских войн//Хэлдон Джон. История Византии. История византийских войн. С. 400, 401.

80

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 1. Гл. 15. М., 1997. С. 46, 47.

81

Кэри Брайан Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. С. 213.

82

Там же. С. 215.

83

Хэлдон Джон. История византийских войн. С. 408—410.

84

Кэри Брайан Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. С. 224.

85

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 1. С. 467.

86

Петросян Ю.А. Османская империя. С. 13, 14.

87

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 1. Гл. 18. С. 50, 51.

88

«Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци». Кн. XXIV, 141. С. 133.

89

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 123.

90

Пселл Михаил. Хронография. Евдокия. Роман IV. Гл. XXVI—XXVIII. С. 188, 189.

91

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 1. Гл. 21. С. 54, 55.

92

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 228.

93

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 1. Гл. 22, 24, 25. С. 56, 59—63.

94

Пселл Михаил. Хронография. Евдокия. Роман IV. Гл. XXXIII—XLIII. С. 190—193.

95

Успенский Ф.И. История Византийской империи.Т. 4. С. 51.

96

«Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци». Кн. XXV, 141. С. 133.

97

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 1. Гл. 22. С. 56, 57.

98

Пселл Михаил. Хронография. Михаил VII. Гл. III—V. С. 233.

99

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 244.

100

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 2. Гл. 1. С. 64.

101

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 2. С. 116.

102

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 234.

103

Васильевский В.Г. Византия и печенеги (1048—1094). С. 40, 41.

104

Державин Н.С. История Болгарии. М.—Л., 1946. С. 98.

105

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 247.

106

Васильевский В.Г. Византия и печенеги (1048—1094). С. 41, 42.

107

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 89, 90.

108

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 1. С. 470.

109

Васильевский В.Г. Избранные труды по истории Византии. Т. 1. С. 425.

110

Там же. Т. 1. С. 429, 430.

111

Вильгельм Апулийский. Деяния Роберта Гвискара. Кн. 3, 340—390 // «Хроники Сицилийского королевства». М., 2021. С. 60, 61.

112

Готфрид Малатерра. О деяниях Рожера, графа Калабрии и Сицилии, и его брата, герцога Роберта Гвискара. Кн. 3. Гл. VII—XI // «Хроники Сицилиского королевства». С. 165—169.

113

Вильгельм Апулийский. Деяния Роберта Гвискара. Кн. 3, 485—500. С. 64.

114

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 241, 242.

115

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 2. Гл. 5. С. 68, 69.

116

Там же. Кн. 2. Гл. 9—12. С. 74—79.

117

Там же. Кн. 2. Гл. 14, 17, 19—23. С. 82, 90, 93—99.

118

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 71.

119

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 236, 237.

120

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 3. Гл. 15. С. 127, 128.

121

Пселл Михаил. Хронография. Михаил VII. Гл. XVIII. С. 200.

122

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 3. Гл. 18—24. С. 130—136.

123

Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории церковногосударственных отношений в Византии. С. 154, 155.

124

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 4. Гл. 1. С. 139, 140.

125

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 243.

126

Вриенний Никифор. Исторические записки. Предисловие. С. 17.

127

Рансимен С. Восточная схизма//Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998. С. 52.

128

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 3. Гл. 2. СПб., 1996. С. 119.

129

Дилль Ш. Византийские портреты. М., 1994. С. 217, 218.

130

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 3. Гл. 25. С. 136, 137.

131

Чернявский С.Н. Алексей Комнин – спаситель Византийской империи. СПб., 2013. С. 107—110.

132

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 4. Гл. 5—18. С. 145—159.

133

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 1. Гл. 7—9. С. 69—74.

134

Васильевский В.Г. Руссковизантийские отрывки//Васильевский В.Г. Избранные труды по истории Византии. Кн. 1. С. 451.

135

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 4. Гл. 31. С. 168, 169.

136

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 217.

137

Вриенний Никифор. Исторические записки. Предисловие. С. 20.

138

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 215.

139

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 248, 249.

140

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 4. Гл. 30. С. 168.

141

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 243.

142

Вильгельм Апулейский. Деяния Роберта Гвискара. Кн. 4, 20—30. С. 71.

143

Бармин А.В. Полемика и схизма. История Греколатинских споров IX—XII веков. М., 2006. С. 221, 222.

144

Готфрид Малатерра. О деяниях Рожера, графа Калабрии и Сицилии, и его брата, герцога Роберта Гвискара. Кн. 3. Гл. XXII, XXIII. С. 175, 176.

145

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 250, 251.

146

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 219.

147

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 2. Гл. 8. С. 107, 108.

148

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 1. С. 255, 256.

149

Лебек Стефан. Происхождение франков. М., 1993. С. 62.

150

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 39.

151

Фавье Робер. Капетинги и Франция. СПб., 2001. С. 133.

152

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 31.

153

Лоран Ф. Состояние Западной церкви в XI в. Характер реформы и борьбы Григория VII со светской властью//История Средних веков. От Карла Великого до Крестовых походов (768—1096 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. СПб. – М., 2001. С. 544, 545.

154

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139 гг. М., 2012. С. 77.

155

Канторович Эрнст. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М., 2014. С. 115.

156

Норвич Джон. История папства. М., 2014. С. 134.

157

Колесницкий Н.Ф. Священная Римская империя: притязания и действительность.

158

Норвич Джон. История папства. С. 144, 145.

159

Гергей Е. История папства. М., 1996. С. 108.

160

Иванов К.А. Средневековое папство и его представители. М., 2014. С. 157, 158.

161

Ламберт Херсфельдский. Анналы. М., 2013. С. 89, 90.

162

Гергей Е. История папства. С. 102.

163

Иванов К.А. Средневековое папство и его представители. С. 164—166.

164

Ламберт Херсфельдский. Анналы. С. 129.

165

Арнульф Миланский. Деяния архиепископов Миланских, или Книга недавних деяний. Кн. 5. // «Хроники Италии». СПб., 2020. С. 84.

166

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139 гг. С. 380.

167

Ламберт Херсфельдский. Анналы. С. 152.

168

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 223.

169

Альберт Штаденский. Анналы. Часть VI. М, 2020. С. 238.

170

Ламберт Херсфельдский. Анналы. С. 159, 160.

171

Арнульф Миланский. Деяния архиепископов Миланских, или Книга недавних деяний. Кн. 5. С. 85.

172

Эккерхард из Ауры. Всеобщая хроника. М., 2018. С. 427.

173

«Послание Генриха IV к Римской церкви» // История Средних веков. От Карла Великого до Крестовых походов (768—1096 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 581.

174

Иванов К.А. Средневековое папство и его представители. С. 174.

175

Норвич Джон. История папства. С. 147.

176

Бруно. О Саксонской войне// «Немецкие анналы и хроники X—XI столетий». М., 2012. С. 496.

177

Комнин Анна. Алексиада. Книга I. Гл. 13. С. 82.

178

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139 гг. С. 394.

179

«Послание Гильдебранда к епископам Германии от 22 февраля 1076 г.» // История Средних веков. От Карла Великого до Крестовых походов (768—1096 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 583.

180

Канторович Эрнст Хартвиг. Два тела короля. Исследование по Средневековой политической теологии. С. 76.

181

Иванов К.А. Средневековое папство и его представители. С. 176.

182

Виллани Джованни. Новая хроника, или история Флоренции. Кн. 4, 21. С. 106, 107.

183

Бруно. О Саксонской войне. С. 500.

184

«Письмо Гильдебранда ко всем сословиям Германии в марте 1076 г.» // История Средних веков. От Карла Великого до Крестовых походов (768—1096 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 585.

185

«Послание Гильдебранда к Герману, епископу Метца от 15 марта 1081 г.» //Там же. С. 586—591.

186

Бруно. О саксонской войне. С. 510, 511.

187

Колесницкий Н.Ф. Священная Римская империя: притязания и действительность.

188

Гергей Е. История папства. С. 103, 104.

189

Ламберт Херсфельдский. Анналы. С. 176, 177.

190

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 42—44.

191

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139 гг. С. 403.

192

Норвич Джон. История папства. С. 149.

193

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 232, 233.

194

Арнульф Миланский. Деяния архиепископов Миланских, или Книга недавних деяний. Кн. 5. С. 87.

195

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139 гг. С. 404.

196

Лоран Ф. Состояние Западной церкви в XI в. Характер реформы и борьбы Григория VII со светской властью. С. 546—548.

197

Эккерхард из Ауры. Всеобщая хроника. С. 431.

198

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 237, 238.

199

Ландульф Старший. Миланская история. Кн. 3// «Хроники Италии». С. 228.

200

Колесницкий Н.Ф. Священная Римская империя: притязания и действительность.

201

Норвич Джон. История папства. С. 150.

202

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 48, 49.

203

Ландульф Старший. Миланская история. Кн. 3. С. 230.

204

Аугсбургские анналы//Немецкие анналы и хроники X—XI столетий. М., 2012. С. 201.

205

Альберт Штаденский. Анналы. Часть VI. С. 243, 244.

206

Гергей Е. История папства. С. 109.

207

«Декрет о Божьем мире» Клермонского собора 1096 г. //История Средних веков. От Карла Великого до Крестовых походов (768—1096 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 677—679.

208

Копылов А.Ф. Борьба императора Генриха V с Церковью по поводу вопроса об инвеституре. Влияние духовенства в западноевропейском обществе первой половины Средних веков. Варшава, 1865. С. 31, 57.

209

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139 гг. С. 480, 481.

210

Копылов А.Ф. Борьба императора Генриха V с Церковью по поводу вопроса об инвеституре. Влияние духовенства в западноевропейском обществе первой половины Средних веков. С. 66, 67, 71, 72.

211

Там же. С. 74, 75, 83, 84.

212

Там же. С. 142—150.

213

Норвич Джон. История папства. С. 158, 159.

214

Гергей Е. История папства. С. 115.

215

Копылов А.Ф. Борьба императора Генриха V с Церковью по поводу вопроса об инвеституре. Влияние духовенства в западноевропейском обществе первой половины Средних веков. С. 188—193.

216

Норвич Джон. История папства. С. 161.

217

Эккерхард из Ауры. Всеобщая хроника. С. 506.

218

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139 гг. С. 509, 510.

219

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 69, 70.

220

Гергей Е. История папства. С. 116, 117.

221

Аугсбургские анналы. С. 204.

222

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). М., 2008. С. 639.

223

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 3. Гл. 9. Кн. 6. Гл. 11. С. 133, 196.

224

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. Т. 2. С. 118.

225

Шаландон Фердинанд. Алексей Комнин, история правления 1081—1118. СПб., 2017. С. 34, 35.

226

Вриенний Никифор. Исторические записки. Кн. 1. Гл. 12. С. 41, 42.

227

Там же. Кн. 2. Гл. 7. С. 72.

228

Лебедев А.П. История Византии. М., 2005. С. 361—364.

229

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. М., 2020. С. 50, 51.

230

Комнина Анна. Алексиада. Кн. 11. Гл. 3. С. 324, 326.

231

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 258, 259.

232

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 3. Гл. 2. С. 120.

233

Там же. Кн. 3. Гл. 4. С. 122, 123.

234

Чернявский С.Н. Алексей Комнин – спаситель Византийской империи. С. 154, 155.

235

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 3. Гл. 5. С. 125.

236

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 257.

237

Рансимен С. Восточная схизма. С. 52.

238

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 245, 246.

239

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. СПб.—М., 2013. С. 30, 31.

240

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 3. Гл. 6. С. 127.

241

Норвич Джон. История Венецианской республики. М., 2009. С. 105, 106.

242

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 3. Гл. 10. С. 134, 135.

243

Готфрид Малатерра. О деяниях Рожера, графа Калабрии и Сицилии, и его брата, герцога Роберта Гвискара. Кн. 3. Гл. XXVII. С. 179, 180.

244

Хэлдон Джон. История византийских войн. С. 423—425.

245

Вильгельм Апулейский. Деяния Роберта Гвискара. Кн. 4, 450—500. С. 82, 83.

246

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 253.

247

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 34.

248

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 134, 136.

249

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 5. Гл. 2. С. 158,159.

250

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 36.

251

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 252, 254, 260, 264.

252

Там же. С. 254, 265.

253

Вильгельм Апулийский. Деяния Роберта Гвискара. Кн. 5, 210—225, 385. С92, 96.

254

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 109.

255

Дилль Ш. История Византийской империи. М., 1947. С. 106.

256

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 126, 127.

257

Карпов С.П. История Трапезундской империи. СПб., 2007. С. 74, 75.

258

Чернявский С.Н. Алексей Комнин – спаситель Византийской империи. С. 248—250.

259

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 155, 156.

260

Там же. Т. 3. С. 158, 159.

261

Гибб Гамильтон. Дамасские хроники крестоносцев. М., 2009. С. 17.

262

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 6. Гл. 10. С. 192, 193.

263

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. СПб., 1998. С. 18, 19.

264

«Богомильство»// Православная энциклопедия. Т. 5. М., 2002. С. 471, 472.

265

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 101—103.

266

Васильевский В.Г. Византия и печенеги (1048—1094). С. 56.

267

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 7. Гл. 2. С. 206, 207.

268

Там же. Кн. 7. Гл. 3, 4. С. 211—213.

269

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 106, 107.

270

Васильевский В.Г. Византия и печенеги (1048—1094). С. 92.

271

Рансимен С. Восточная схизма. С. 53, 54, 60.

272

Васильевский В.Г. Византия и печенеги (1048—1094). С. 95.

273

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. М., 2005. С. 17, 18.

274

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 7. Гл. 6, 7. С. 215—217.

275

Там же. Кн. 7. Гл. 8. С. 218—221.

276

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 108, 109.

277

Там же. Т. 4. С. 113.

278

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 8. Гл. 1, 2. С. 228—230.

279

Там же. Кн. 8. Гл. 5, 6. С. 236, 238.

280

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 112.

281

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 8. Гл. 7, 8. С. 239—242.

282

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 263, 264.

283

Шаландон Фердинанд. Алексей Комнин, история правления 1081—1118. С. 217, 218, 226, 227.

284

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 9. Гл. 2. С. 248,249.

285

Шаландон Фердинанд. Алексей Комнин, история правления 1081—1118. С. 115, 116.

286

Чернявский С.Н. Алексей Комнин – спаситель Византийской империи. С. 358.

287

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 9. Гл. 6—10. С. 253—262.

288

Там же. Кн. 10. Гл. 3—5. С. 267— 274.

289

Там же. Кн. 14. Гл. 7. С. 393, 394.

290

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 123.

291

Лебедев А.П. Смуты в византийской иерархии и общее ее состояние в IX, X и XI вв. Гл. 7.

292

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 128, 129.

293

Лебедев А.П. Смуты в византийской иерархии и общее ее состояние в IX, X и XI вв. Гл. 7.

294

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 10. Гл. 1. С. 264, 265.

295

Лебедев А.П. История Византии. С. 417.

296

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 14. Гл. 8. С. 396.

297

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 126.

298

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 15. Гл. 9. С. 422, 423.

299

Там же. Кн. 3. Гл. 8. С. 130, 131.

300

Дилль Ш. История Византийской империи. С. 112.

301

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 124.

302

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 135.

303

Лебедев А.П. История Византии. С. 420, 421.

304

Соколов И.И. Состояние монашества в Византийской церкви с середины IX до начала XIII века (842—1204). СПб., 2003. С. 149.

305

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной церкви от конца XI до середины XV века. С. 93—96, 97.

306

Грибовский В.М. Народ и власть в Византийском государстве. Опыт историкодогматического исследования. СПб., 1897. С. 379, 380.

307

Там же. С. 378—379.

308

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 23, 24.

309

Портный В.Л. Крестовые походы в Палестину 1095—1291. Аргументы для привлечения к участию. СПб., 2016. С. 36, 27, 44—49.

310

Лучицкая С.И. Крестовые походы: идея и реальность. СПб., 2019. С. 110—112.

311

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т.V. С. 143.

312

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. М., 2013. С. 22, 23.

313

Рансимен С. Восточная схизма. С. 64.

314

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). М., 2008. С. 640, 644.

315

Эйкен Гейнрих. История и система средневекового миросозерцания. М., 2010. С. 297, 298.

316

Кло Андре. Харун арРашид и времена «Тысячи и одной ночи». СПб., 2012. С. 164—171.

317

Перну Режин. Крестоносцы. СПб., 2001. С. 13, 14.

318

Крей Огаст. Первый Крестовый поход. М., 2020. С. 302.

319

Виймар Пьер. Крестовые походы. Миф и реальность Священной войны. СПб., 2008. С. 45.

320

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. М., 2018. С. 150, 151.

321

Монусова Е. История Крестовых походов. М. – СПб., 2010. С. 8, 9.

322

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 157, 158.

323

Лучицкая С.И. Крестовые походы: идея и реальность. С. 220—231.

324

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 44.

325

Эйкен Гейнрих. История и система средневекового миросозерцания. С. 296.

326

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 128.

327

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. М., 2005. С. 21, 22.

328

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. С. 105.

329

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 45.

330

Рансимен С. Восточная схизма. С. 80.

331

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 641, 642.

332

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. СПб., 1895. С. 24.

333

Державин Н.С. История Болгарии. М.—Л., 1946. С. 105, 106.

334

Крей Огаст. Первый Крестовый поход. С. 67, 68.

335

Рансимен С. Восточная схизма. С. 65.

336

Грановский А.В. Крестовые походы. В 2 т. Т. 1. СПб., 2013. С. 44.

337

Крей Огаст. Первый Крестовый поход. С. 99—101.

338

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 147.

339

Монусова Е. История Крестовых походов. С. 29.

340

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 137.

341

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 28, 29.

342

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. Песнь 1 (34). СПб., 2007. С. 46.

343

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. С. 130.

344

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. М., 2001. Гл. 2.

345

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 36—39.

346

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 70, 71.

347

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 39—41.

348

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 32.

349

Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история. Кн. 1. Гл. 8. СПб., 2020. С. 55, 56.

350

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 47.

351

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. В 2 частях. Часть 1. СПб., 1903. С. 2.

352

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 49.

353

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 44, 45.

354

Там же. С. 47—49.

355

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. С. 141.

356

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 50, 51.

357

Комнина Анна. Алексиада. Кн. 10. Гл. 8. С. 282.

358

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 130.

359

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. Часть 1. С. 194.

360

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. Песнь 2 (71). С. 84.

361

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 54, 55.

362

Виймар Пьер. Крестовые походы. Миф и реальность Священной войны. С. 61.

363

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 99.

364

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 61.

365

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 200.

366

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. М., 2010. С. 159.

367

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. Часть 1. С. 4.

368

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 60.

369

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 207.

370

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 105, 106.

371

Монусова Е. История Крестовых походов. С. 40, 41.

372

Крей Огаст. Первый Крестовый поход. С. 146, 147.

373

Доманин А.А. Крестовые походы. Под сенью Креста. М., 2010. С. 134, 135.

374

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 106.

375

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 45.

376

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 68—71.

377

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 62, 63.

378

Гуринов Е.А., Нечитайлов М.В. Войска и войны Латинского Востока: графство Эдесское. М., 2018. С. 18, 19.

379

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 271.

380

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 73.

381

Доманин А.А. Крестовые походы. Под сенью Креста. С. 137, 138.

382

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. С. 187, 188.

383

Крей Огаст. Первый Крестовый поход. С. 166.

384

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 109, 110.

385

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 75.

386

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 113, 114.

387

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 218.

388

Виймар Пьер. Крестовые походы. Миф и реальность Священной войны. С. 75, 76.

389

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 50.

390

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 74.

391

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 79.

392

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 123—125.

393

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. Песнь 13 (68). С. 399.

394

Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история. Кн. 1. Гл. 16. С. 71.

395

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. С. 199, 200.

396

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 76, 77.

397

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 54.

398

Портный В.Л. Крестовые походы в Палестину 1095—1291. Аргументы для привлечения к участию. С. 99—107.

399

Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история. Кн. 1. Гл. 20. С. 75.

400

Гибб Гамильтон. Дамасские хроники крестоносцев. С. 34, 35.

401

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 141, 142.

402

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. М., 2010. С. 51.

403

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. Песнь 19 (109, 111). С. 564.

404

Рансимен С. Восточная схизма. С. 67, 69.

405

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 94, 95.

406

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 136—138.

407

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 155, 156.

408

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 96.

409

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. Часть 1. С. 7, 8.

410

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. С. 237, 238.

411

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 61.

412

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 89.

413

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 53.

414

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 92.

415

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. Песнь 3 (7, 8). С. 94.

416

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 245, 246.

417

Монусова Е. История Крестовых походов. С. 66.

418

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. Песнь 18 (105). С. 532.

419

Рансимен Стивен. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. С. 250.

420

Вильгельм Тирский. Осада и взятие Иерусалима. Кн. 8. Гл. V, XX // История Средних веков. Крестовые походы (1096—1291 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 175, 181.

421

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. Песнь 20 (144). С. 614.

422

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 116.

423

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. Часть 1. С. 13, 14.

424

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 118.

425

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 140.

426

Скарлакидис Харис К. Святой Свет. Чудо в Святую Субботу на Гробе Господнем. Афины, 2011. С. 112—150.

427

Браунворт Ларс. Краткая история Крестовых походов. М., 2020. С. 132, 133.

428

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 119—121.

429

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. М., 2020. С. 15—19.

430

Аннинский Александр. История Армянской церкви (до XIX века). С. 174—176.

431

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 83—85.

432

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 11. Гл. 10, 11. С. 313, 314, 316.

433

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 187—189.

434

Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история. Кн. 2. Гл. 6. С115.

435

Ордерик Виталий. Церковная история. Кн. 10// История Средних веков. Крестовые походы (1096—1291 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 233, 234.

436

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 273.

437

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 261.

438

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 78, 79.

439

Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история. Кн. 2. Гл. 18—21. С. 130—133.

440

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 105.

441

Там же. С. 75.

442

Там же. С. 93, 94.

443

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. СПб., 2002. С. 54.

444

Там же. С. 94—104.

445

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. С. 192.

446

Гуринов Е.А., Нечитайлов М.В. Войска и войны Латинского Востока: графство Эдесское. СПб., 2018. С. 238—243.

447

Виймар Пьер. Крестовые походы. Миф и реальность Священной войны. С. 207, 208, 213.

448

Рансимен С. Восточная схизма. С. 80.

449

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 306, 307.

450

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 51.

451

Рансимен С. Восточная схизма. С. 72, 73.

452

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 148.

453

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 147.

454

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 267, 268.

455

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 147, 148.

456

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 52, 53.

457

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. С. 268.

458

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 148, 149.

459

Сугерий, аббат СенДени. Жизнь Людовика VI Толстого, короля Франции (1108—1137). М., 2006. Гл. X. С. 66—68.

460

Там же. Гл. X. С. 70, 71.

461

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. СПб., 1868. С. 53, 54.

462

Рансимен С. Восточная схизма. С. 82, 83.

463

Норвич Джон. История папства. С. 159, 160.

464

Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016—1130. С. 307—311.

465

Доманин А.А. Крестовые походы. Под сенью Креста. С. 195, 196.

466

ДобиашРождественская О.А. Эпоха Крестовых походов и ее герои. М., 2017. С. 145, 146.

467

Сьюард Десмонд. Монахи войны. История военномонашеских орденов от возникновения до XVIII века. М., 2016. С. 18—22.

468

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 185, 186.

469

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 450, 451.

470

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 12. Гл. 5, 6. С. 330—332.

471

Карпов С.П. История Трапезундской империи. С. 77.

472

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 241.

473

Шаландон Фердинанд. Алексей Комнин. История правления 1081—1118. С. 113, 114.

474

Комнин Анна. Алексиада. Кн. 3. Гл. 7. С. 129.

475

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 262, 263.

476

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина// Хониат Никита. История со времен царствования Иоанна Комнина. Т. 1. Рязань, 2003. Гл. 2. С. 18.

477

Там же. Гл. 2. С. 20, 21.

478

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 265, 266.

479

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 12. С. 59, 60.

480

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов // Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Рязань, 2003. Кн. 1. Гл. 4. С. 18.

481

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 2. С. 21.

482

Там же. Гл. 3. С. 24, 25.

483

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 253, 254.

484

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 456.

485

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. СПб., 2004. С. 21—23.

486

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 227, 228.

487

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 4. С. 26, 27.

488

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 163, 164.

489

Рансимен С. Восточная схизма. С. 85, 86.

490

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 171, 172.

491

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 1. Гл. 3. С. 16, 17.

492

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 463.

493

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 4. С. 28, 29.

494

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 126, 127.

495

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 175—177.

496

Там же. С. 236.

497

Браунворт Ларс. Краткая история Крестовых походов. С. 151—154.

498

Рансимен С. Восточная схизма. С. 86.

499

Градовский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 233.

500

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 1. Гл. 4, 5. С. 18, 19.

501

Сугерий, аббат СенДени. Жизнь Людовика VI Толстого, короля Франции (1108—1137). Гл. XXXII. С. 134, 135.

502

Норвич Джон. История папства. С. 166—168.

503

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 133, 134.

504

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194). М., 2005. С. 26—29.

505

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 226, 227.

506

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 232, 233.

507

Норвич Джон. История папства. С. 175, 176.

508

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 9. С. 44.

509

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 229.

510

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 223, 224.

511

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 1. Гл. 6. С. 20, 21.

512

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 6. С. 33, 34.

513

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 232.

514

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 181.

515

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 125.

516

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 104.

517

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 234.

518

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 57, 58.

519

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 7. С. 38—40.

520

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 230.

521

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 217.

522

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 8. С. 42, 43.

523

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 31, 34.

524

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 36—39.

525

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 191, 192.

526

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 192, 193.

527

Градовский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 236.

528

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 237, 238.

529

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 222, 223.

530

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 9. С. 45—48.

531

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 49, 50.

532

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 10. 48, 49.

533

Градовский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 240.

534

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 127, 128.

535

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 212—214.

536

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194). М., 2005. С. 93,115.

537

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 239, 240.

538

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 10. С. 50, 51.

539

Там же. Гл. 11. С. 51, 52.

540

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 1. Гл. 10. С. 29.

541

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 11, 12. С. 53—55, 58.

542

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 1. Гл. 10. С. 31.

543

Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Гл. 12. С. 59, 60.

544

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. В 7 т. Т. 6. М., 2008. С. 348.

545

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 61.

546

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 285.

547

Кленшан де Филипп дю Пии. Рыцарство. СПб., 2004. С. 86.

548

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 16. С. 103.

549

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 276.

550

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина//Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 1. Кн. 7. Гл. 2. С. 218.

551

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 5. Гл. 7. С. 174.

552

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 1. Гл. 3. С. 71, 72.

553

Там же. Кн. 7. Гл. 7. С. 233, 234.

554

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 1. С. 32.

555

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 241.

556

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 3. С. 34.

557

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 116.

558

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 3. С. 35, 36.

559

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 52.

560

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 6. С. 500, 501.

561

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 195—199.

562

Батишев Д.А. «Священная война» в контексте Крестовых походов. М., 2012. С. 78—82.

563

Там же. С. 108.

564

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 266—269.

565

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 4, 5. С. 37—39.

566

Там же. Кн. 2. Гл. 5. С. 40.

567

Там же. Кн. 2. Гл. 6. С. 42, 43.

568

Там же. Кн. 2. Гл. 7. С. 45—49.

569

Там же. Кн. 2. Гл. 8. С. 51—53.

570

Там же. Кн. 2. Гл. 11. С. 58.

571

Рансимен С. Восточная схизма. С. 77.

572

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 271.

573

Гибб Гамильтон. Дамасские хроники крестоносцев. С. 195—197.

574

Гуринов Е.А., Нечитайлов М.В. Войска и войны Латинского Востока: графство Эдесское. С. 175, 176.

575

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 250.

576

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 137, 138.

577

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 253, 254.

578

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XI.

579

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 110,114, 115.

580

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 278.

581

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 117, 121, 122.

582

Девриз Келли, Дикки Йен, Догерти Мартин, Джестайс Филлис, Йоргенсен Крис, Павкович Майкл. Великие сражения крестоносцев (1097—1444). М., 2009. С. 76, 77.

583

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 279, 280.

584

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 128.

585

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 12. С. 60.

586

Там же. Кн. 2. Гл. 13. С. 62.

587

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 126, 127.

588

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 14. С. 63—65.

589

Там же. Кн. 2. Гл. 15. С. 66, 67.

590

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 127, 128.

591

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 16. С. 68, 69.

592

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 282.

593

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 17. С. 70, 71.

594

Одо Диогильский. «О странствовании Людовика VII, Французского короля, на Восток». Кн. 3 // «История Средних веков: Крестовые походы (1096—1291 гг.)/ сост. М.М. Стасюлевич. С. 282.

595

Флори Жан. Алиенора Аквитанская, непокорная королева. СПб., 2012. С. 53—55.

596

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. В 2 частях. Часть 1. С. 200.

597

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 129, 130.

598

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 286.

599

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 153, 154.

600

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 278, 279.

601

Флори Жан. Алиенора Аквитанская, непокорная королева. С. 58.

602

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 288, 289.

603

Гибб Гамильтон. Дамасские хроники крестоносцев. С. 200, 201.

604

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 230, 231.

605

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 292.

606

Гибб Гамильтон. Дамасские хроники крестоносцев. С. 206, 207.

607

Флори Жан. Алиенора Аквитанская, непокорная королева. С. 58, 59.

608

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XI.

609

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. М., 2010. С. 52.

610

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 159, 160.

611

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 291.

612

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 293.

613

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XI.

614

Эйкен Гейнрих. История и система средневекового миросозерцания. С. 311.

615

Бернард Клервоский. О размышлении. Кн. II. Гл. 1: 1, 4. М., 2017. 42, 44.

616

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 138, 139.

617

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 136.

618

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 127.

619

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 264.

620

Васильевский В.Г. Из истории Византии в XII веке//Васильевский В.Г. Избранные труды по истории Византии. Кн. 2. М., 2010. С. 428.

621

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 3. С. 80, 81.

622

Там же. Кн. 3. Гл. 4. С. 82.

623

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 2. Гл. 4. С. 96.

624

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 5. С. 83, 84.

625

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 265.

626

Рансимен С. Восточная схизма. С. 93, 94.

627

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 139—141.

628

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 139.

629

Васильевский В.Г. Из истории Византии в XII веке. С. 440, 441.

630

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 146, 147.

631

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 66.

632

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. Часть 1. С. 201.

633

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 266, 268.

634

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 149, 150.

635

Васильевский В.Г. Из истории Византии в XII веке. С. 469.

636

Эйкен Гейнрих. История и система средневекового миросозерцания. С. 230, 231.

637

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. СПб., 2010. С. 51, 56.

638

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 269, 270.

639

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 174, 175.

640

Там же. С. 159.

641

Там же. С. 171, 174.

642

Норвич Джон. История папства. С. 186, 187.

643

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 76.

644

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 721, 723.

645

Норвич Джон. История папства. С. 190, 191.

646

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 188, 189.

647

Норвич Джон. История папства. С. 192, 193.

648

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 59, 60.

649

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 190, 191.

650

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 2. Гл. 7. С. 106 – 108.

651

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 6. С. 351.

652

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 200, 201.

653

Норвич Джон. История папства. С. 194, 195.

654

Рапп Франсис. Священная Римская империя германской нации. С. 187.

655

Норвич Джон. История папства. С. 196, 197.

656

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. С. 88.

657

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. СПб., 2003. С. 55, 56.

658

Там же. С. 58—61.

659

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. С. 104, 105.

660

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. С. 71, 72.

661

Норвич Джон. История папства. С. 201.

662

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 261, 262.

663

Там же. С. 264, 265.

664

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. С. 78, 79.

665

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 268, 269.

666

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. С. 121, 122.

667

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 738—740.

668

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. С. 125, 126.

669

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. С. 85, 86.

670

Рансимен С. Восточная схизма. С. 90.

671

«Анналы Ромуальда Салернского» // «Хроники Сицилийского королевства». С. 308.

672

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 266, 267.

673

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. С. 134, 135.

674

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 300, 301.

675

«Анналы Ромуальда Салернского». С. 318, 319.

676

Там же. С. 314—316.

677

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. С. 142, 146.

678

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 79.

679

«Анналы Ромуальда Салернского». С. 333—336.

680

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 294.

681

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. С. 149.

682

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 63—66.

683

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 278, 279.

684

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 743.

685

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. С. 137.

686

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 281.

687

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 147—150.

688

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 308, 309.

689

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 298.

690

Там же. Т. 4. С. 318.

691

Васильевский В.Г. Из истории Византии в XII веке. С. 465, 466.

692

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 6. С. 86.

693

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 292.

694

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 7. С. 87, 88.

695

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 2. Гл. 7. С. 104.

696

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 10. С. 94, 95.

697

Там же. Кн. 3. Гл. 11. С. 97, 98.

698

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 319.

699

Хэлдон Джон. История византийских войн. С. 428, 429.

700

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 319—322.

701

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 4. Гл. 3. С. 146.

702

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 5. Гл. 17. С. 195, 196.

703

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. Книга XXI. М., 1997. С. 62.

704

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 6. Гл. 5. С. 207, 208.

705

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 169.

706

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 241, 242.

707

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 323, 324.

708

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 187, 188.

709

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 69.

710

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 297, 298.

711

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 336.

712

Там же. С. 340, 341.

713

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 301, 302.

714

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 67.

715

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 344.

716

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 247.

717

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 305.

718

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 246.

719

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 348.

720

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 69.

721

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 248.

722

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 306, 307.

723

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 4. Гл. 18. С. 145.

724

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 308.

725

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 354.

726

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 310.

727

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 69.

728

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 15. С. 102.

729

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 340.

730

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 4. Гл. 23. С. 156, 157.

731

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 344.

732

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 4. Гл. 18. С. 146.

733

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 342.

734

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 363.

735

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 314.

736

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 3. Гл. 5. С. 127.

737

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 5. Гл. 4. С. 166, 167.

738

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 3. Гл. 5. С. 130.

739

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 364.

740

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 329.

741

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 316, 318.

742

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 369.

743

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 65, 66.

744

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 323.

745

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 71.

746

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 253.

747

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 346.

748

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 376.

749

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 325, 326.

750

Баха АдДин. Саладдин, победитель крестоносцев. М.—СПб., 2009. Часть 1. Гл. 8. С. 40, 41.

751

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 11, 12, 62, 63.

752

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 329.

753

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 384.

754

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 75.

755

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 72.

756

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 76, 77.

757

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 334, 335.

758

Рансимен Стивен. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. С. 396, 397.

759

Владимирский А.В. Саладин, победитель крестоносцев. М., 2013. С. 63, 64, 66.

760

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 81, 82.

761

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 182, 183.

762

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 81, 82.

763

Там же. С. 85—87.

764

Михаил Сириец. Хроника. Кн. 19. Гл. 11// Из хроники Михаила Сирийца: Письменные памятники Востока. 1976—1977. М., 1984. С. 77.

765

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 103, 104.

766

Владимирский А.В. Саладин, победитель крестоносцев. С. 68, 79.

767

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 111, 112.

768

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 208, 209.

769

Владимирский А.В. Саладин, победитель крестоносцев. С. 81, 85.

770

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 294, 295.

771

Там же. С. 301, 302.

772

Михаил Сириец. Хроника. Кн. 20. Гл. 1. С. 78.

773

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 332.

774

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 356.

775

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 6. Гл. 3. С. 196.

776

Хэлдон Джон. История византийских войн. С. 436, 437.

777

Михаил Сириец. Хроника. Кн. 20. Гл. 5. С. 83.

778

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 75.

779

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 310.

780

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 337.

781

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 122, 123.

782

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 307, 308.

783

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 129.

784

Там же. С. 132—134.

785

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 79.

786

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 196, 197.

787

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 310.

788

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной Церкви от конца XI до середины XV века. СПб., 1998. С. 99, 100.

789

Там же. Кн. 2. Гл. 10. С. 57, 58.

790

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 2. Гл. 3. С. 92, 93.

791

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 4. Гл. 16. С. 141, 142.

792

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 6. Гл. 2. С. 200.

793

Там же. Кн. 6. Гл. 2. С. 200, 201.

794

Там же. Кн. 6. Гл. 2. С. 201, 202.

795

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Византийские представления об исламе// Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. М., 2018. С. 457, 458.

796

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 109—112.

797

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 2. Гл. 18. С. 71.

798

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной церкви от конца XI до середины XV века. С. 113, 114.

799

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 6. Гл. 8. С. 215, 216.

800

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 123.

801

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 7. Гл. 3. С. 222.

802

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 305.

803

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 4. Гл. 21. С. 152.

804

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 7. Гл. 5. С. 225, 226.

805

«Правила Святых Апостол и Святых Отец с толкованиями». М., 2000. С. 189—192.

806

Соколов И.И. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела// Соколов И.И. Свт. Григорий Палама, архиепископ Фессалоникийский, его труды и учение об исихии. Никифор Влеммид, византийский ученый и церковный деятель XIII в. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела. СПб., 2004. С. 169.

807

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной церкви от конца XI до середины XV века. С. 117.

808

Соколов И.И. Лекции по истории Грековосточной церкви. От Торжества Православия в 843 г. до падения Константинополя в 1453 г. В 2 т. Т. 2. СПб., 2005. С. 84, 85.

809

Аннинский Александр. История Армянской церкви (до XIX века). С. 188—208.

810

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 107.

811

Успенский Ф.И. Богословское и философское движение в Византии в XI и XII вв. // Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. История крестовых походов. М., 2001. С. 203.

812

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 345.

813

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 7. Гл. 7. С. 235—237.

814

Харрис Джанатан. Византия. История исчезнувшей Империи. М., 2017. С. 276.

815

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 242.

816

Асмус Михаил, священник. Образный мир Леонтия, пресвитера Константинопольского//Библия и христианская древность. Т. 2. Вып. 10. Сергиев Посад, 2021.

817

Новиков Василий. Отношения Церкви и государства в Византии по данным богослужебных текстов.

818

Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации. Латинский Запад и православный Восток. М., 2007. С. 140.

819

Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997. С. 123—127.

820

Асмус Валентин, протоиерей. Всемирное воздвижение Честного и Животворящего Креста (Эортологический этюд)// «Имперское возрождение». № 1. 2004. С. 58.

821

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Нижний Новгород, 2003. С. 438.

822

Грабар А. (А.Н.). Император в византийском искусстве. М., 2000. С. 202.

823

Каждан А.П. Два дня из жизни Константинополя. СПб., 2002. С. 94.

824

Константин Багрянородный. Об управлении Империей. Предисловие. С. 35.

825

Василик В.В. Церковь и Империя в византийских церковнопоэтических памятниках. СПб., 2016. С. 307.

826

Там же. С. 308.

827

Там же. С. 335—337.

828

Грабар А. (А.Н.). Император в византийском искусстве. С. 127.

829

Каждан А.П. Два дня из жизни Константинополя. С. 93.

830

Там же. С. 92.

831

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 5. Гл. 3. С. 162, 163.

832

«Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима, епископа ДалматинскоИстрийского». В 2 т. Т. 2. М., 2000. С. 170.

833

Дагрон Жильбер. Император и священник. Этюд о византийском «цезаропапизме». С. 147, 148.

834

Богородский А.Я. Еврейские цари// «Еврейские цари и первосвященники»/сост. Р.А. Андреев. М., 2011. С. 380, 381, 432, 433.

835

Савва Н. Московские цари и Византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти Московских государей. Харьков, 1901. С. 68, 69.

836

Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации. Латинский Запад и православный Восток. С. 153, 158.

837

Попов Николай, протоиерей. Император Лев VI Мудрый и его царствование. С. 98.

838

«Второе послание святого отца нашего Григория, папы Римского, о святых иконах» // ДВС. В 4 т. Т. 4. СПб., 1996. С. 327, 328, 330.

839

Острогорский Г.А. Эволюция византийского обряда коронования // Византия. Южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа / Сборник статей в честь В. Н. Лазарева. Москва, 1973.

840

Лебедев А.П. Очерки внутренней истории Византийсковосточной Церкви в IX, X и XI веках. С. 64.

841

Чекалова А.А., Даркевич В.П. Культура Византии IV—XII вв. Быт и нравы. Прикладное искусство. М., 2010.

842

Савва Н. Московские цари и Византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти Московских государей. С. 90.

843

Беляев Д.Ф. Byzantina. Очерки, материалы и заметки по византийским древностям. В 2 кн. Кн. 2. СПб., 1893. С. 37, 41, 43.

844

Там же. С. 72.

845

Там же. С. 77—79, 82.

846

Там же. С. 83, 84.

847

Савва Н. Московские цари и Византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти Московских государей. С. 168, 169.

848

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 89.

849

«Правила Святых Вселенских Соборов с толкованиями». С. 505 – 506.

850

«Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима, епископа ДалматинскоИстрийского.Т. 1. С. 558, 559.

851

Савва Н. Московские цари и Византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти Московских государей. С. 74.

852

Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации. Латинский Запад и православный Восток. С. 163, 164.

853

Иоанн, иеромонах. Обрядник Византийского двора (De cerimoniis aulae Byzantinae) как церковноархеологический источник. М., 1895. С. 91.

854

Там же. С. 98.

855

Соколов И.И. О византинизме в церковноисторическом отношении // Соколов И.И. Сочинения. СПб., 2003. С. 89.

856

Савва Н. Московские цари и Византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти Московских государей. С. 78.

857

«Правила Святых Вселенских Соборов с толкованиями». С. 489.

858

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнина. Кн. 6. Гл. 2. С. 198.

859

Лебедев А.П. Церковноисторические повествования из давних времен христианской Церкви. СПб., 2004. С. 62, 63.

860

Сергеевич В.И. Русские юридические древности. В 3 т. Т. 2. СПб., 1893. С. 484.

861

Успенский Ф.И. История Византийской Империи. Т. 3. С. 734, 735.

862

Фазоли Джинна. Короли Италии. СПб., 2007. С. 91.

863

Павлов А.С. Курс церковного права. СПб., 2002. С. 143.

864

Никодим (Милаш), епископ ДалматинскоИстрийский. Правила Православной Церкви. В 2 т. Т. 1. М., 2001. С. 161, 162.

865

Савва Н. Московские цари и Византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти Московских государей. С. 64.

866

«Правила Святых Поместных соборов с толкованиями». С. 432.

867

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 88.

868

Грабар А. (А.Н.). Император в византийском искусстве. С. 107.

869

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной церкви от конца XI до середины XV века. С. 89, 90.

870

Новиков Василий. Отношения Церкви и государства в Византии по данным богослужебных текстов.

871

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Византийские представления об исламе// Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. М., 2018. С. 448.

872

Лебедев А.П. Церковноисторические повествования из давних времен христианской Церкви. С. 61, 62.

873

Хониат Никита. Царствование Алексея Порфирородного, сына царя Мануила// Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 1. Гл. 1. С. 238, 239.

874

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 352, 353.

875

Хониат Никита. Царствование Алексея Порфирородного, сына царя Мануила. Гл. 3. С. 242—244.

876

Там же. Гл. 4. С. 244.

877

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 357, 358.

878

Хониат Никита. Царствование Алексея Порфирородного, сына царя Мануила. Гл. 4. С. 245, 246.

879

Там же. Гл. 5. С. 246, 247.

880

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 357.

881

Хониат Никита. Царствование Алексея Порфирородного, сына царя Мануила. Гл. 6. С. 250—252.

882

Там же. Гл. 7. С. 252—255.

883

Там же. Гл. 8. С. 256, 257.

884

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 361.

885

Хониат Никита. Царствование Алексея Порфирородного, сына царя Мануила. Гл. 9. С. 258—260.

886

Там же. Гл. 10. С. 260—262.

887

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 316.

888

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 364, 365.

889

Хониат Никита. Царствование Алексея Порфирородного, сына царя Мануила. Гл. 12. С. 266—268.

890

Там же. Гл. 13. С. 269, 270.

891

Там же. Гл. 14. С. 271—273.

892

Там же. Гл. 17. С. 278.

893

Там же. Гл. 15. С. 274, 275.

894

Там же. Гл. 16. С. 276—278.

895

Там же. Гл. 17. С. 280—282.

896

Там же. Гл. 18. С. 282—286.

897

Хониат Никита. Царствование Андроника Комнина// Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 1. Кн. 2. Гл. 13. С. 359.

898

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 55—58.

899

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 281.

900

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 64, 65.

901

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 15, 16. С. 102, 103.

902

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 66—68.

903

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 285.

904

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 3. Гл. 17, 18. С. 104—107.

905

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 73, 74.

906

Там же. С. 76, 77.

907

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 5. Гл. 11. С. 183, 184.

908

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 91, 92.

909

Там же. С. 94, 95.

910

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 6. Гл. 1. С. 197.

911

Хониат Никита. Царствование Мануила Комнина. Кн. 4. Гл. 5. С. 154, 155.

912

Хониат Никита. Царствование Алексея Порфирородного, сына царя Мануила. Гл. 2. С. 241, 242.

913

Хониат Никита. Царствование Андроника Комнина. Кн. 1. Гл. 2, 3. С. 293—297.

914

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 129, 130.

915

Хониат Никита. Царствование Андроника Комнина. Кн. 1. Гл. 1. С. 131, 132.

916

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 346, 347.

917

Харрис Джанатан. Византия. История исчезнувшей Империи. С. 279.

918

Хониат Никита. Царствование Андроника Комнина. Кн. 2. Гл. 6. С. 340, 341.

919

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 132—135.

920

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 486.

921

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 318.

922

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 138, 139.

923

Хониат Никита. Царствование Андроника Комнина. Кн. 2. Гл. 4. С. 335, 336.

924

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 151.

925

Хониат Никита. Царствование Андроника Комнина. Кн. 1. Гл. 6. С. 303, 304.

926

Там же. Кн. 1. Гл. 11. С. 322.

927

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 141—143.

928

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 487.

929

Хониат Никита. Царствование Андроника Комнина. Кн. 1. Гл. 7. С. 307—310, 316.

930

Там же. Кн. 2. Гл. 2. С. 329, 330.

931

Там же. Кн. 2. Гл. 10, 11. С. 349—354.

932

Там же. Кн. 2. Гл. 12. С. 357, 358.

933

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. С. 158—161.

934

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 282.

935

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела// Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 2. Рязань, 2003. Кн. 3. Гл. 1. С. 70.

936

Там же. Кн. 1. Гл. 7. С. 32, 33.

937

Там же. Кн. 3. Гл. 6. С. 95—98.

938

Там же. Кн. 1. Гл. 4. С. 16, 17.

939

Соколов И.И. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела. С. 189.

940

Там же. С. 181.

941

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 7. С. 98, 99—102.

942

Соколов И.И. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела. С. 158—161.

943

Суворов Н.С. Учебник церковного права. М., 2004. С. 425.

944

Там же. С. 192, 193.

945

Соколов И.И. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела. С. 162, 163.

946

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 2. Гл. 4. С. 56, 57.

947

Соколов И.И. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела. С. 177—180.

948

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 1. Гл. 5. С. 19, 20.

949

Там же. Кн. 1. Гл. 1, 3. С. 6, 7, 15, 16.

950

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 340.

951

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 1. Гл. 2. С. 9—11.

952

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 168.

953

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 324.

954

Иречек К.Ю. История болгар. С. 298.

955

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 386, 387.

956

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 1. Гл. 4. С. 18, 19.

957

Иречек К.Ю. История болгар. С. 301, 302.

958

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 389.

959

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 1. Гл. 6. С. 24—27.

960

Там же. Кн. 1. Гл. 7. С. 29, 30.

961

Там же. Кн. 1. Гл. 7. С. 33, 34.

962

Там же. Кн. 1. Гл. 8. С. 35, 36.

963

Там же. Кн. 1. Гл. 10. С. 40—42.

964

Иречек К.Ю. История болгар. С. 302.

965

Там же. С. 303.

966

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 346.

967

Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху Крестовых походов. СПб., 2014. С. 35, 36.

968

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. СПб., 2002. С. 168, 169.

969

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 318, 319.

970

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 199.

971

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 378.

972

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 201.

973

Владимирский А.В. Великий Саладин, победитель крестоносцев. С. 121.

974

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 383, 384.

975

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 200.

976

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 170.

977

Девриз Келли, Дикки Йен, Догерти Мартин, Джестайс Филлис, Йоргенсен Крис, Павкович Майкл. Великие сражения крестоносцев (1097—1444). С. 105, 106.

978

Владимирский А.В. Великий Саладин, победитель крестоносцев. С. 99.

979

Бернард Казначей. Тивериадская битва и взятие Иерусалима Саладдином// История Средних веков. Крестовые походы (1096—1291 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 151—153.

980

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 387, 388.

981

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 174, 175.

982

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 392, 393.

983

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 209.

984

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 176.

985

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 168.

986

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 384.

987

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. М., 2020. С. 9.

988

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 155, 156.

989

Норвич Джон. История папства. С. 212.

990

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 360.

991

«Хроника Риккардо из СанДжермано»// «Хроники Сицилийского королевства». С. 355—357.

992

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 349.

993

Сивери Жерар. Филипп Август. СПб.—М., 2013. С. 77, 78.

994

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 214, 215.

995

Эплби Джон Тейт. Англия времен Ричарда Львиное Сердце (1189—1199). М., 2018. С. 16—18.

996

Грановский А.В. История короля Ричарда I Львиное Сердце. М., 2007. С. 43.

997

Рестон Джеймс. Священное воинство. М., 2007. С. 121, 122.

998

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 162.

999

«Ордонанс о Саладдиновой десятине» // История Средних веков. Крестовые походы (1096—1291 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 370.

1000

Эплби Джон Тейт. Англия времен Ричарда Львиное Сердце (1189—1199). С. 22, 23.

1001

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 377.

1002

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 413.

1003

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 22.

1004

Там же. С. 25, 26.

1005

Баха АдДин. Саладин, победитель крестоносцев. Часть 2. Гл. 60. С. 160—165.

1006

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 417.

1007

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. С. 198.

1008

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 212, 213.

1009

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 29, 30.

1010

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 401, 402.

1011

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 30.

1012

Салимбене де Адам. Хроника. F 210 c. М., 2004. С. 16, 17.

1013

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 408, 409.

1014

Владимирский А.В. Великий Саладин, победитель крестоносцев. С. 310.

1015

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 32.

1016

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 378.

1017

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 129, 130.

1018

Флори Жан. Ричард Львиное Сердце. Корольрыцарь. СПб., 2017. С. 117—119.

1019

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 160, 161.

1020

Флори Жан. Ричард Львиное Сердце. Корольрыцарь. С. 124, 125.

1021

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 365, 366.

1022

Грановский А.В. История короля Ричарда I Львиное Сердце. С. 123.

1023

Сивери Жерар. Филипп Август. С. 84.

1024

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 162.

1025

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства (1130—1194 гг.). С. 368, 369.

1026

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 164.

1027

Сивери Жерар. Филипп Август. С. 86, 87.

1028

Флори Жан. Ричард Львиное Сердце. Корольрыцарь. С. 141, 142.

1029

ДобиашРождественская О.А. Крестом и мечом. Приключения Ричарда I Львиное Сердце. М., 2009. С. 44, 45.

1030

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 48.

1031

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 436.

1032

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 202.

1033

ДобиашРождественская О.А. Крестом и мечом. Приключения Ричарда I Львиное Сердце. С. 50, 51.

1034

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 50.

1035

Арнольд Любекский. Крестовый поход Фридриха I Барбароссы// История Средних веков. Крестовые походы (1096—1291 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 375, 376.

1036

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XIII.

1037

Куглер Бернар. История Крестовых походов. С. 221, 222.

1038

Баха АдДин. Саладдин, победитель крестоносцев. Часть 2. Гл. 76. С. 198, 199.

1039

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 94.

1040

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 184—186.

1041

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 407.

1042

Арнольд Любекский. Крестовый поход Фридриха I Барбароссы. С. 378, 379.

1043

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 409.

1044

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 187, 188.

1045

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 410, 411.

1046

Сивери Жерар. Филипп Август. С. 87—89.

1047

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 209.

1048

Флори Жан. Ричард Львиное Сердце. Корольрыцарь. С. 156, 157.

1049

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XVII.

1050

Сивери Жерар. Филипп Август. С. 90, 91.

1051

Баха АдДин. Саладдин, победитель крестоносцев. Часть 2. Гл. 115, 116. С. 274—277.

1052

Флори Жан. Ричард Львиное Сердце. Корольрыцарь. С. 172, 173.

1053

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 244—249.

1054

Там же. С. 261, 262.

1055

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 450.

1056

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XVI.

1057

Флори Жан. Ричард Львиное Сердце. Корольрыцарь. С. 183.

1058

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 450, 451.

1059

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 61, 62.

1060

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 272, 277, 278.

1061

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 453, 454.

1062

Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху Крестовых походов. С. 39, 40.

1063

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 65, 66.

1064

Там же. С. 68.

1065

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 296—299.

1066

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 457, 458.

1067

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 311—314.

1068

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 71, 72.

1069

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 459, 460.

1070

Рестон Джеймс. Священное воинство. С. 326—329.

1071

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 74, 75.

1072

Эплби Джон Тейт. Англия времен Ричарда Львиное Сердце (1189—1199). С. 118, 128, 129.

1073

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 198—201.

1074

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 1. С. 464, 465.

1075

Эплби Джон Тейт. Англия времен Ричарда Львиное Сердце (1189—1199). С. 250.

1076

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 78, 79.

1077

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 3. С. 84.

1078

Иречек К.Ю. История болгар. С. 304.

1079

Там же. С. 304, 305.

1080

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 2. Гл. 2. С. 50, 51.

1081

Там же. Кн. 3. Гл. 1. С. 72,73.

1082

Там же. Кн. 3. Гл. 2. С. 74, 75.

1083

Там же. Кн. 3. Гл. 2. С. 76, 77, 80.

1084

Там же. Кн. 3. Гл. 5. С. 91—94.

1085

Там же. Кн. 3. Гл. 4. С. 86—88.

1086

Иречек К.Ю. История болгар. С. 305.

1087

Хониат Никита. Царствование Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 8. С. 104—107.

1088

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 330.

1089

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела//Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 2. Кн. 1. Гл. 1. С. 112.

1090

Там же. Кн. 1. Гл. 1. С. 113.

1091

Там же. Кн. 1. Гл. 1. С. 114.

1092

Там же. Кн. 3. Гл. 10. С. 224.

1093

Там же. Кн. 1. Гл. 2. С. 116, 117.

1094

Там же. Кн. 1. Гл. 3. С. 119.

1095

Там же. Кн. 1. Гл. 3. С. 120—122.

1096

Там же. Кн. 1. Гл. 3. С. 123, 124.

1097

Там же. Кн. 1. Гл. 4. С. 127, 128.

1098

Там же. Кн. 1. Гл. 5. С. 129, 130.

1099

Там же. Кн. 1. Гл. 6. С. 131, 132.

1100

Иречек К.Ю. История болгар. С. 308, 309.

1101

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 1. Гл. 6. С. 133.

1102

Там же. Кн. 1. Гл. 7. С. 134, 135.

1103

«Хроника Риккардо из СанДжермано». С. 365, 366.

1104

Норвич Джон. История Сицилии. М., 2018. С. 132, 133.

1105

Аннинский Александр. История Армянской церкви (до XIX века). С. 208—210.

1106

Куглер Бертран. История Крестовых походов. С. 270, 271.

1107

Аннинский Александр. История Армянской церкви (до XIX века). С. 212.

1108

Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху Крестовых походов. С. 40, 41.

1109

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 506, 507.

1110

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 96.

1111

Аннинский Александр. История Армянской церкви (до XIX века). С. 213.

1112

Грановский А.В. Крестовые походы. В 2 т. Т. 2. СПб., 2013. С. 8.

1113

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 1. Гл. 7. С. 137.

1114

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 332.

1115

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 1. Гл. 8. С. 138—141.

1116

Там же. Кн. 2. Гл. 2. С. 146, 147.

1117

Там же. Кн. 3. Гл. 5. С. 197, 198.

1118

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 483.

1119

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 2. Гл. 2. С. 150, 151.

1120

Там же. Кн. 2. Гл. 3. С. 153, 154.

1121

Там же. Кн. 2. Гл. 4. С. 155—160.

1122

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 333.

1123

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 2. Гл. 6. С. 166, 167.

1124

Там же. Кн. 2. Гл. 6. С. 168, 169.

1125

Там же. Кн. 3. Гл. 1. С. 174—177.

1126

Там же. Кн. 3. Гл. 2. С. 180, 181.

1127

Там же. Кн. 3. Гл. 2. С. 183, 184.

1128

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийсковосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 121—124.

1129

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 4. С. 189, 190.

1130

Там же. Кн. 3. Гл. 5. С. 194.

1131

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 336.

1132

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 7. С. 207, 208.

1133

Иречек К.Ю. История болгар. С. 310—313.

1134

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 4. С. 436.

1135

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 501.

1136

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. М., 2001. С. 131, 132.

1137

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 7. С. 209, 210.

1138

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 82, 83.

1139

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 524, 525.

1140

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. Часть 1. С. 150, 172, 183.

1141

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 84, 85.

1142

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 6, 7.

1143

Куглер Бертран. История Крестовых походов. Т. 2. С. 274.

1144

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 9.

1145

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 196.

1146

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 94.

1147

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 503, 504.

1148

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XVIII.

1149

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 198.

1150

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 12.

1151

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 100, 101.

1152

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 508, 509.

1153

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. М., 2010. С. 38, 39.

1154

Портных В.Л. Крестовые походы в Палестину 1095—1291. Аргументы для привлечения к участию. СПб., 2016. С. 68, 69.

1155

«Послание папы Иннокентия III о Крестовом походе»// История Средних веков. Крестовые походы (1096—1291 гг.)/ под ред. М.М. Стасюлевича. С. 421— 423.

1156

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 234, 235.

1157

Рансимен Стивен. Королевство Акры и последние Крестовые походы на Святой земле. С. 104, 106.

1158

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 99.

1159

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 18.

1160

Куглер Бертран. История Крестовых походов. С. 281.

1161

Дюрюи Виктор. История Франции с древнейших времен. В 2 т. Т. 1. Минск, 2014. С. 13.

1162

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XIX.

1163

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 19.

1164

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 525.

1165

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 123, 124.

1166

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя//Жуанвилль Жан де Виллардуэн Жоффруа де. История Крестовых походов. М., 2008. С. 33—35.

1167

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 105.

1168

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 177.

1169

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 512.

1170

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 239, 240.

1171

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 9. С. 211, 212.

1172

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 513.

1173

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 113, 114.

1174

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 160.

1175

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 246, 247.

1176

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. Книга XXIV. С. 69.

1177

Левченко М.В. История Византии. М.—Л., 1940. С. 224, 25.

1178

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 43.

1179

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 340.

1180

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 187.

1181

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю С. 513.

1182

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 199, 200.

1183

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 250, 251.

1184

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 49.

1185

Рансимен Стивен. Королевство Акры и последние Крестовые походы на Святой земле. С. 112, 113.

1186

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 347.

1187

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. Книга XXIV. С. 70, 198.

1188

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. М., 1986. Гл. XVII. С. 15.

1189

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 9. С. 215.

1190

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 252, 254.

1191

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 215, 216.

1192

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. XLI. С. 31, 32.

1193

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 58—60.

1194

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. L, LI. С. 39.

1195

Хониат Никита. О событиях после взятия Константинополя//Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 2. Гл. 12. С. 302.

1196

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 184, 185.

1197

Хониат Никита. Царствование Алексея Комнина, брата Исаака Ангела. Кн. 3. Гл. 10. С. 222, 223.

1198

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 72, 73.

1199

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LII. С. 40.

1200

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 74, 75.

1201

Хониат Никита. Вторичное царствование Исаака Ангела вместе с сыном Алексеем//Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Гл. 1. С. 227, 228.

1202

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LVI. С. 42.

1203

Хониат Никита. Вторичное царствование Исаака Ангела вместе с сыном Алексеем. Гл. 2. С. 230, 231.

1204

Там же. Гл. 3. 234, 235.

1205

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 76, 77.

1206

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LVIII. С. 43.

1207

Хониат Никита. Вторичное царствование Исаака Ангела вместе с сыном Алексеем. Гл. 4. С. 238, 239.

1208

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LIX, LX. С. 44, 45.

1209

Хониат Никита. Вторичное царствование Исаака Ангела вместе с сыном Алексеем. Гл. 5. С. 240—243.

1210

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LII. С. 40.

1211

Хониат Никита. Царствование Алексея Дуки Мурцуфла//Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 2. Гл. 1. С. 244, 245.

1212

Там же. Гл. 1. С. 246.

1213

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LXVI, LXVII. С. 49, 50.

1214

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 83, 84.

1215

Хониат Никита. Царствование Алексея Дуки Мурцуфла. Гл. 2. С. 247.

1216

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 86.

1217

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LXXI, LXXII, LXXIII. С. 51—53.

1218

Хониат Никита. Царствование Алексея Дуки Мурцуфла. Гл. 2. С. 248, 249.

1219

Хониат Никита. О событиях после взятия Константинополя// Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 2. Гл. 9. С. 290.

1220

Рансимен Стивен. Королевство Акры и последние Крестовые походы на Святой земле.С. 118.

1221

Хониат Никита. Царствование Алексея Дуки Мурцуфла. Гл. 3. С. 250, 251.

1222

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LXXIX. С. 57.

1223

Грегоровиус Фердинанд. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). М., 2009. С. 220, 221.

1224

Левченко М.В. История Византии. С. 228, 229.

1225

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 270.

1226

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 290.

1227

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 89.

1228

Хониат Никита. Царствование Алексея Дуки Мурцуфла. Гл. 4, 5. С. 252—257.

1229

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. С. 388.

1230

Хониат Никита. О событиях после взятия Константинополя. Гл. 2, 3. С. 267—270.

1231

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. LXXXI. С. 59.

1232

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. С. 177.

1233

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. М., 2003. С. 359, 360.

1234

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 114.

1235

Хониат Никита. О событиях после взятия Константинополя. Гл. 6. С. 276—278.

1236

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 193.

1237

Хониат Никита. Из Константинопольской истории//Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. Т. 2. Гл. 1, 2. С. 334, 335.

1238

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. С. 274.

1239

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 201, 202.

1240

Рансимен Стивен. Королевство Акры и последние Крестовые походы на Святой земле. С. 124.

1241

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 119, 120.

1242

Жанэ Поль. История государственной науки в связи с нравственной философией. В 2 т. Т. 1. СПб., 1876. С. 250—251.

1243

Суворов Н.С. Курс церковного права. В 2 т. Т. 1. Ярославль, 1889. С. 92.

1244

Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации. Латинский Запад и православный Восток. М., 2007. С. 89.

1245

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. V. С. 171.

1246

Рансимен Стивен. Королевство Акры и последние Крестовые походы на Святой земле. С. 125.

Content

Алексей Величко
"13-й апостол" Византии и Крестовые походы

Династия Комнинов

I. Император Исаак I Комнин (1057—1059)

Глава 1. Конец Керуллария. Тихий дворцовый переворот

Династия Дук

II. Император Константин X Дука (1059—1067)

Глава 1. Слабость царской власти и торжество «византийского папизма»

Глава 2. Турки и норманны

III. Царица Евдокия (1067) и император Роман IV Диоген (1068—1071)

Глава 1. Тайный план императрицы. Битва при Манцикерте и трагедия царской четы

IV. Императоры Михаил VII Дука Парапинак (1071—1078) и Никифор III Вотаниат (1078—1081)

Глава 1. «Смутное время» и бессильный царь

Глава 2. Новое «Смутное время» и завершение династии Дук

Глава 3. Борьба за инвеституру на Западе. Каносса и Вормс

Династия Комнинов

V. Император Алексей I Комнин (1081—1118)

Глава 1. Надежда Римского государства

Глава 2. Надежды почти не осталось. Страшный 1091 г.

Глава 3. Византия возрождается. «Тринадцатый апостол»

Глава 4. Предвестие грядущих бурь…

Глава 5. 1й Крестовый поход

Глава 6. Политическая мозаика Леванта: союзники и враги

Глава 7. Император и три женщины. Анна и Иоанн Комнины. Смерть Алексея I

VI. Император Иоанн II Комнин (1118—1143)

Глава 1. «Семейный заговор». Войны на Западе

Глава 2. «Немного я пробыл в царских чертогах…» Императорсолдат

Глава 3. Последние годы. Выбор царя

VII. Император Мануил I Комнин (1143—1180)

Глава 1. «Новый Юстиниан»

Глава 2. 2й Крестовый поход

Глава 3. Война с Сицилией

Глава 4. Западная стратегия. Попытки воссоединения Кафолической Церкви

Глава 5. Венгерские комбинации царственного паладина

Глава 6. Восточная политика

Глава 7. Царь – богослов, ученый и канонист

Приложение. «Царьсвященник, защитник и глава Церкви»

VIII. Император Алексей II Комнин (1180—1183)

Глава 1. Протосеваст против узурпатора

Глава 2. Царственные жертвы

IX. Император Андроник I Комнин (1183—1185)

Глава 1. Авантюрист и предатель

Глава 2. Тиран и убийца

Династия Ангелов

X. Император Исаак II Ангел (1185—1195)

Глава 1. Император поневоле

Глава 2. Второе Болгарское царство

Глава 3. 3й Крестовый поход

Глава 4. Неудачи Болгарской войны. Заговоры и самозванцы

XI. Император Алексей III Ангел Комнин (1195—1203)

Глава 1. Похититель императорской власти и разоритель царских гробниц

Глава 2. Позоры и бесчестья

Глава 3. Новые короли Иерусалима и война в Леванте

Глава 4. 4й Крестовый поход против Византии

XII. Императоры Исаак II (1203—1204), повторное правление, и Алексей IV (1203—1204) Ангелы

Глава 1. Неисполненные обязательства. Конец династии

Внединастический император

XIII. Император Алексей V Дука Мурцуфл (1204)

Глава 1. «Зачем Ты поразил нас, Господи, и нет нам избавления!»

Глава 2. Латинская империя

Примечания