Митрополит Иларион (Алфеев)

Евангелие от Матфея. Исторический и богословский комментарий

Том 1. Главы 1—12

РЕКОМЕНДОВАНО К ПУБЛИКАЦИИ ИЗДАТЕЛЬСКИМ СОВЕТОМ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

ИС Р18-815-0557

© Митрополит Иларион (Алфеев), 2019

© Издательский дом «Познание», 2019

© ООО «РК Галерия», макет, 2019

Предисловие

Каждый, кто впервые берет в руки Новый Завет, прежде всего обращает внимание на то, что история Иисуса Христа изложена в нем четыре раза от лица четырех разных авторов, которые во многих случаях повторяют друг друга почти дословно. Почему так произошло? И почему необходимо было в одной и той же книге два, три или четыре раза изложить одни и те же события?

Чтобы понять этот феномен, мы должны обратиться к той эпохе, когда создавались Евангелия. Согласно общепринятому в современной библейской науке мнению, все Евангелия были написаны во второй половине I в. Это было время становления христианской Церкви, когда она начала распространяться довольно быстро.

Первыми по времени составления письменными памятниками, впоследствии вошедшими в корпус Нового Завета, были, как предполагают многие ученые, не Евангелия, а Послания апостола Павла, написанные по разным случаям и адресованные разным церковным общинам или отдельным лицам. Характерно, что автор Посланий никогда не цитирует Евангелия в качестве литературного источника, тогда как Ветхий Завет цитируется достаточно обильно. Это могло быть связано с тем, что Евангелий в четко зафиксированном письменном виде на момент появления Посланий апостола Павла еще не существовало или что они не получили универсального хождения внутри Церкви.

Распространение Благой Вести началось практически сразу на греческом языке – основном языке той «ойкумены» (вселенной), внутри которой происходило распространение христианства. Как известно, Иисус и Его ученики говорили на арамейском, тогда как все письменные источники, касающиеся Его жизни и служения, дошли до нас на греческом.

Этот феномен связан с тем, что целью создания письменного корпуса повествований об Иисусе Христе было распространение христианства не в иудейской, а в языческой, преимущественно грекоязычной среде. Конфликт между Иисусом и иудеями, возникший при Его жизни, после Его смерти не прекратился. Ученики быстро почувствовали бесперспективность проповеди христианства в иудейской среде и, в значительной степени под влиянием Павла, приняли решение сосредоточиться на проповеди среди язычников (Деян. 15:1—34). Именно тогда и появилась нужда в письменной фиксации тех повествований о Нем, которые до тех пор существовали в устном предании.

Греческий термин «Евангелие» буквально означает «Благая Весть» и применяется к той вести, которая была принесена Иисусом и зафиксирована Его учениками. При этом каждое Евангелие надписано именем конкретного автора. В греческом оригинале эти надписания звучат так: по Матфею, по Марку, по Луке и по Иоанну[1]. Иными словами, это не Благая Весть каждого из четырех авторов, а Благая Весть Иисуса Христа по версии или в изложении одного из четырех евангелистов.

Четыре Евангелия нередко сравнивают с четырьмя портретами одного и того же человека, написанными разными художниками. Каждый из них видит черты своего героя по-своему. Один художник пишет его в профиль, другой – в фас, один дает оплечное, другой – поясное изображение, третий рисует героя в полный рост. Отличаться могут фон, одежда, антураж, даже черты лица. И тем не менее герой остается одним и тем же.

Настоящая книга является первым томом толкования на Евангелие от Матфея. Это Евангелие в корпусе Нового Завета занимает первое место. Как правило, именно с него начинается знакомство читателя с Новым Заветом.

Предлагаемое читателю толкование не является самостоятельной работой. Оно основано на шеститомной серии «Иисус Христос. Жизнь и учение» и является переработкой того материала из этой серии, который относится к Евангелию от Матфея.

Данная серия была задумана как биографическое исследование, поскольку ее центральной темой была человеческая история Иисуса, а не изложение православной христологии – учения об Иисусе как Боге и Человеке с описанием имевших место ересей и их опровержения Церковью. В то же время, постоянное внимание обращалось на богословское содержание евангельской истории.

Однако Иисус не был обычным человеком: Он был воплотившимся Богом. И все детали Его человеческой истории имеют прямое отношение к тому Откровению, которое Бог дал людям через Него как Своего Единородного Сына. Сквозь Его человеческие черты проступают черты лика Божия; Его человеческое слово является словом Божиим, обращенным к людям. Именно это придает Его личности и учению совершенно особую, исключительную значимость.

В предисловии к первому тому серии «Иисус Христос. Жизнь и учение» мы говорили о том, что евангельскую историю Иисуса Христа с точки зрения интерпретации можно сравнить с коллекцией сокровищ двухтысячелетней давности, находящейся в сейфе под двумя замками. Чтобы прикоснуться к этим сокровищам, необходимо, прежде всего, открыть сейф, а чтобы его открыть, требуются два ключа. Один ключ – это вера в то, что Иисус был полноценным Человеком со всеми свойствами реального человека из плоти и крови. Однако необходим еще второй ключ – вера в то, что Иисус был воплотившимся Богом. Без этого ключа сейф не откроется, и сокровища не засверкают изначальным блеском: евангельский образ Христа не предстанет перед читателем во всей своей сияющей красоте.

В нашем исследовании о жизни и учении Христа были использованы оба ключа. Они же используются в настоящем толковании на Евангелие от Матфея. В нем мы обращаем внимание, прежде всего, на то, как богочеловеческая личность Иисуса раскрывается через евангельский текст. Мы указываем на исторический контекст описываемых в нем событий, а также на параллели с другими тремя Евангелиями. Нередко мы обращаемся к толкованиям отцов Церкви, а в отдельных случаях – также к мнениям современных исследователей. Такой подход позволяет рассмотреть евангельский текст в различных ракурсах, познакомиться с разными его интерпретациями.

Введение

1. Евангелия и их изучение

Происхождение Евангелий

Что мы знаем о евангелистах, о времени создания Евангелий, о последовательности, в которой они появлялись? Наиболее ранние сведения на этот счет содержатся у автора II в. Иринея Лионского:

Матфей издал у евреев на их собственном языке писание Евангелия, в то время как Петр и Павел в Риме благовествовали и основали Церковь. После их отшествия Марк, ученик и переводчик Петра, предал нам письменно то, что было проповедано Петром. И Лука, спутник Павла, изложил в книге проповеданное им Евангелие. Потом Иоанн, ученик Господа, возлежавший на Его груди, также издал Евангелие во время пребывания своего в Ефесе Азийском[2].

Этот текст принадлежит человеку, который поставил перед собой задачу изложить церковное Предание в противовес многочисленным возникавшим в то время ересям. Текст показывает, что уже во II в. существовало устойчивое представление о том, как создавались четыре Евангелия, и об их авторах. Первое, от Матфея, по словам Иринея, было написано на еврейском языке при жизни апостолов Петра и Павла. После их смерти свои Евангелия составили Марк, ученик и «переводчик» (или «толкователь»[3]) Петра, и Лука, ученик Павла. Последним по времени появилось Евангелие от Иоанна.

Несколько иную, хотя и весьма похожую версию происхождения Евангелий излагает Климент Александрийский (II в.), чье мнение приводит церковный историк IV в. Евсевий Кесарийский. По словам Климента, «первыми написаны Евангелия, где есть родословные»[4], то есть от Матфея и Луки. Как и Ириней, Климент считает Евангелие от Иоанна последним по времени появления: «Иоанн, последний, видя, что те Евангелия возвещают земные дела Христа, написал, побуждаемый учениками и вдохновленный Духом, Евангелие духовное»[5]. Относительно Евангелия от Марка Климент говорит:

Петр, будучи в Риме и проповедуя Христово учение, излагал, исполнившись Духа, то, что содержится в Евангелии. Слушавшие, – а их было много, – убедили Марка, как давнего Петрова спутника, помнившего все, что тот говорил, записать его слова. Марк так и сделал и вручил это Евангелие просившим. Петр, узнав об этом, не запретил Марку, но и не поощрил его[6].

К IV в. и на Востоке, и на Западе представление о том, что Евангелия составлялись в том порядке, в каком они размещены в рукописной традиции, стало универсальным. Блаженный Иероним в конце IV в. писал о четырех евангелистах:

Первым из всех был Матфей, сборщик податей по прозванию Левий, написавший Евангелие на еврейском языке, может быть, ради тех, главным образом, которые из числа иудеев уверовали во Христа и уже не хотели служить сени закона, место которой заступила истина Евангелия. Вторым был Марк, толкователь (interpres) апостола Петра и первый епископ Александрийской Церкви; он сам хотя и не видел Господа Спасителя, но из того, что слышал в проповеди учителя своего, изложил события, заботясь более об их правильной передаче, чем об изложении их по порядку. Третьим является Лука, врач, по народности сириец из Антиохии, что известно по Евангелию; он в то же время был учеником апостола Павла. Он составил свою книгу в Ахайе и Беотии (2 Кор. 8:18), передавая наиболее известное и описывая, как он сам заявляет во вступлении, более слышанное от других, чем виденное самолично. Последний – Иоанн, апостол и евангелист, которого Иисус любил более всех и который, возлежа на персях (Ин. 13:23; 21:20), напоялся влагой чистейшего учения, и который один только удостоился услышать известный возглас с креста: «Се, Матерь твоя!» (Ин. 19:27)… Принимать должно только четыре Евангелия, а все апокрифические измышления должно предоставить скорее мертвым еретикам, чем живым чадам Церкви[7].

В церковной традиции Матфей и Иоанн считаются апостолами от двенадцати, а Марк и Лука – апостолами от семидесяти. О том, что Иисус, помимо двенадцати, избрал еще семьдесят апостолов, говорится в Евангелии от Луки (Лк. 10:1), и сам этот факт может свидетельствовать в пользу принадлежности Луки к числу семидесяти. Если Марк и Лука были апостолами от семидесяти, значит, они могли быть очевидцами, по крайней мере, некоторых из описанных ими событий, а не только воспроизводили рассказы Петра или других апостолов. В то же время, ссылка Луки на «бывших с самого начала очевидцами и служителями Слова» (Лк. 1:2) как на основной источник информации, которым он пользовался, заставляет предположить, что сам он не был в их числе. По крайней мере, он не был очевидцем жизни и служения Иисуса «с самого начала».

В течение веков четыре Евангелия были объектом благоговейного почитания в Церкви, и даже само количество евангелистов считалось священным. Четырех евангелистов сравнивали с четырьмя частями света; их изображения размещались на «парусах» крестово-купольных храмов, каждая стена которых была обращена к одной из частей света – востоку, западу, северу или югу. Писания четырех евангелистов были многократно истолкованы отцами Церкви. На протяжении, по крайней мере, одиннадцати веков истории Византийской империи (IV–XV вв.), в течение более пятнадцати веков на Западе (IV–XIX вв.), в течение девяти веков на Руси (X–XIX вв.) Евангелия были самым цитируемым источником, по «индексу цитируемости» не сопоставимым ни с одним другим литературным памятником.

Вопрос о том, как согласуются между собой повествования четырех евангелистов и существует ли между ними взаимозависимость, занимал христианских авторов уже в III в. Попытки критического анализа евангельского текста (не в смысле критики содержащихся в нем утверждений, а в смысле сравнительного анализа повествований различных евангелистов) предпринимались уже в древнюю эпоху, в частности, в трудах Оригена (III в.) и Иоанна Златоуста (IV в.). Блаженный Августин (IV–V вв.) предпринял систематический труд по сопоставлению повествований четырех евангелистов, выявлению и разъяснению разночтений между ними. Его трактат «О согласии евангелистов» не утратил своей значимости до сего дня.

Расцвет «библейской критики» как науки, сосредоточенной на изучении текста Библии и контекста, в котором появлялись отдельные библейские книги, относится к XIX–XX в., когда вся Библия, в том числе четыре Евангелия, стала объектом скрупулезного изучения. Это изучение велось под влиянием разных факторов, нередко на основе предвзятых идеологических установок, но в своей совокупности оно дает богатейший материал для глубокого и всестороннего понимания источников. При этом данные библейской критики не только не опровергли, но наоборот, во многих случаях убедительно подтвердили те представления об отдельных книгах Библии и их авторах, которые на протяжении веков хранились в церковной традиции.

«Синоптическая проблема»

Из четырех Евангелий три – от Матфея, Марка и Луки – в библейской науке называются синоптическими, поскольку содержат много сходного материала. Термин «синоптики» означает, в переводе с греческого, «совместно смотрящие»: это наименование указывает на значительное сходство трех Евангелий, наличие в них общего материала.

Во многих случаях между тремя евангелистами (или между двумя из трех) наблюдается такая степень текстуальной близости, что это заставило ученых думать либо о наличии у них общего литературного источника, либо о заимствовании ими фрагментов текста друг у друга. К примеру, если сравнить рассказы о призвании двух учеников у Матфея (Мф. 4:18) и у Марка (Мк. 1:16), то легко заметить, что фраза «ибо они были рыболовы» присутствует в обоих Евангелиях: один автор, следовательно, должен был заимствовать текст у другого, либо оба должны были опираться на общий источник – будь то письменный или устный.

Есть места, где у всех трех евангелистов имеется одна и та же синтаксическая ошибка, то есть во всех трех случаях построение фразы не соответствует правилам греческого языка, например: «Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, – тогда говорит расслабленному…» (Мф. 9:6; Мк. 2:10; Лк. 5:24).

Тождественными бывают и так называемые άπαξ λεγάμενα (букв. «единожды сказанные») – слова или выражения, которые в Новом Завете или даже во всей Библии употребляются лишь один раз, в одном конкретном месте. К таковым относится, например, фраза: «И смеялись над Ним» (Мф. 9:24; Мк. 5:40; Лк. 8:53).

Цитаты из Ветхого Завета нередко подвергаются одинаковым изменениям у всех трех синоптиков. Например, пророчество Малахии об Иоанне Предтече в оригинале звучит так: «Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною» (Мал. 3:1). Во всех синоптических Евангелиях этот текст приведен в следующей редакции: «Вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою» (Мф. 11:10; Мк. 1:2; Лк. 7:27).

В то же время, между тремя синоптическими Евангелиями немало различий. Существенно отличается, например, текст Нагорной проповеди в Евангелии от Матфея (гл. 5–7) от так называемой Проповеди на равнине в Евангелии от Луки (гл. 6). Заповеди Блаженства у Луки примерно вдвое короче, чем у Матфея. Молитва «Отче наш» у Луки также изначально была короче. В течение веков, в результате корректировки текста в рукописях эта молитва у Луки приобрела почти тот же вид, что она имеет у Матфея, то есть те фразы, которых там недоставало, были постепенно дополнены по Евангелию от Матфея. Но изначально разница была более существенной.

Во многих местах изречения Иисуса даются одним евангелистом более подробно, чем другим. Например, у Матфея Иисус говорит: «Зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме» (Мф. 5:15). Параллельный текст у Луки звучит так: «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет» (Лк. 8:16).

Таким образом, с одной стороны, в текстах синоптических Евангелий имеет место определенная несогласованность, происходящая от того, что евангелисты писали по памяти и не воспроизводили события с абсолютной точностью. С другой стороны, между синоптиками существует значительное сходство, в том числе и текстуальное, свидетельствующее, по мнению ученых, о существовании между ними литературной зависимости.

О том, как создавался евангельский текст, и о взаимозависимости между евангелистами-синоптиками существует обширная литература, содержащая немало гипотез. Долгое время, вплоть до середины XIX в., считалось, что самым ранним по времени появления было Евангелие от Матфея. Однако в ХХ в. большинство исследователей склонилось к тому, что Евангелие от Марка появилось первым, а Матфей и Лука пользовались им в качестве источника.

Это доказывают, в частности, тем, что Матфей и Лука согласны между собой в хронологии тех евангельских событий, которые у них общие с Марком, но отличаются в тех местах, которых нет у Марка. В подтверждение данной гипотезы ссылаются также на краткость этого Евангелия, содержащего всего 661 стих, тогда как Евангелие от Матфея содержит 1068 стихов, а от Луки – 1149. Именно с Марком, как предположительно первым по времени составления Евангелием, связывают ключевой момент перехода от устного к письменному преданию.

Другое доказательство первенства Марка базируется на сравнительном анализе параллельных мест Марка и Матфея. Этот анализ показывает, что в ряде случаев Матфей опускает имеющиеся у Марка упоминания о таких человеческих качествах Иисуса, которые могут показаться несоответствующими Его Божественному достоинству. Из этого делается вывод, что Матфей писал позже Марка и редактировал его текст в сторону большего соответствия церковному учению.

Однако такой вывод напрашивается только в том случае, если принимать первенство Марка за аксиому. С таким же успехом, исходя из гипотезы о первенстве Матфея, можно говорить о том, что Марк писал после него и по каким-то собственным соображениям добавлял к своему повествованию те упоминания о человеческих качествах Иисуса, которые у Матфея отсутствуют.

В течение всего ХХ в. наиболее распространенной теорией взаимозависимости трех синоптических Евангелий была «теория двух источников», согласно которой, текст синоптических Евангелий базируется на Евангелии от Марка и еще одном гипотетическом общем первоисточнике: его называют «источником Q». Гипотеза о существовании такого источника родилась в немецких протестантских кругах на основе слов Папия Иерапольского (II в.), сохранившихся в записи церковного историка IV в. Евсевия Кесарийского, согласно которым, «Матфей записал изречения (λόγια) на еврейском наречии, и переводили их, кто как мог»[8]. Из этих слов сделали вывод о том, что протоевангелие представляло собой сборник, включавший только изречения Иисуса, без рассказа о Его жизни, смерти и воскресении. Со временем гипотеза получила широкое признание в немецкой и англоязычной среде, включая многих католических богословов.

Под Q понимают общий первоисточник, который, как предполагали, включал в себя около 230 изречений Иисуса, присутствующих у Матфея и Луки, но отсутствующих у Марка. Некоторые ученые считали, что источник Q изначально носил устный характер и лишь впоследствии получил письменную фиксацию. Высказывались – и до сих пор высказываются – разнообразные догадки о языке и составе Q, месте и времени его написания, его литературном жанре. Предполагают, вслед за Папием, что он мог быть составлен на еврейском языке, а затем был переведен на греческий. При «воссоздании» Q используют также изречения из апокрифического «Евангелия от Фомы».

Появление «гипотезы Q», принимавшейся за аксиому большинством исследователей в области Нового Завета в течение всего ХХ в., было результатом не только сравнительного анализа текстов трех синоптических Евангелий. В немалой степени оно было связано с представлением о том, что лишь часть евангельского материала «восходит к историческому Иисусу», тогда как другая часть является плодом деятельности позднейших редакторов. Значительные усилия были, соответственно, направлены на выявление в Евангелиях изречений, которые «могли восходить к Иисусу». С этой целью учеными производилась декомпозиция евангельского текста – расчленение его на части ради отделения предполагаемого аутентичного ядра от позднейших напластований и комментариев.

Объем исследований в данном направлении поистине неисчерпаем. При этом ни одно из исследований, нацеленных на декомпозицию текста, не основано собственно на текстологии Нового Завета, так как все ученые работают с одним и тем же дошедшим до нас текстом. Выводы касательно аутентичности тех или иных фрагментов текста основаны не на работе с текстом, а на изначально принятых идеологических предпосылках, позволяющих отнести одну часть текста к категории аутентичных изречений Иисуса или повествований о Нем, а другую – к позднейшим напластованиям.

Мы не будем входить в подробности научной дискуссии относительно источника Q, а также относительно того, что в Евангелии «восходит к историческому Иисусу», а что могло явиться плодом позднейшей интерпретации. Вся эта дискуссия не основана ни на чем, кроме догадок и предположений. К настоящему моменту в научном сообществе все более внятно раздаются голоса в пользу того, что источник Q – не более чем фантом, изобретенный теми учеными, которые решили доказать себе и миру, что Иисус был обычным учителем нравственности, оставившим после Себя сборник нравоучительных сентенций; лишь много десятилетий спустя Его стали обожествлять, а Его смерти придали искупительный смысл. Источник Q был необходим для доказательства правоты этих ученых; его отчаянный поиск не дал никаких результатов, и тогда его просто сконструировали путем вычленения отдельных изречений из канонических и неканонических Евангелий.

Общепринятыми в современной науке являются следующие данные, касающиеся соотношения текстуального материала между синоптиками: 90 % материала Евангелия от Марка присутствует в Евангелии от Матфея и более 50 % – в Евангелии от Луки. При этом буквальных совпадений около 51 % между Евангелиями от Марка и от Матфея и около 53 % – между Евангелиями от Марка и от Луки. Эти цифры, как казалось ученым ХХ в., должны с неизбежностью приводить к мысли о взаимной литературной зависимости трех евангелистов или о наличии у них общих первоисточников.

Однако современные исследования вносят коррективы в это представление. Ученые, в частности, указывают на существенную методологическую ошибку, которая в значительной степени определила всю гигантскую работу, проделанную в области новозаветных исследований за последние двести с лишним лет. Эта ошибка связана с «литературным типом мышления»[9], основывающимся на представлении о том, что в ранней Церкви происходил интенсивный процесс создания разного рода письменных источников об Иисусе. С этими письменными источниками якобы и работали редакторы и компиляторы, такие как Матфей, Марк, Лука и Иоанн, составлявшие свои повествования из имевшихся лоскутов, но подвергавшие первоначальный материал интенсивной переработке в целях, соответствовавших их собственным интересам и интересам местных церковных общин, которые они представляли.

При таком подходе не учитывается тот факт, что на раннем этапе предания об Иисусе должны были распространяться по преимуществу, если не исключительно, в устной форме, и это было связано с характерными особенностями той культуры, внутри которой происходил процесс создания Евангелий. Для этой культуры наиболее естественным способом распространения информации была ее устная передача: те или иные рассказы и предания переходили «из уст в уста». Существенную роль при этом играла память, поскольку для того, чтобы транслировать то или иное предание, его необходимо было запомнить.

Предания об Иисусе хранились внутри одной группы – Его учеников и последователей. Эти предания были зафиксированы как в памяти отдельных свидетелей, так и в коллективной памяти всей общины. При этом многие предания имели вербально фиксированный характер: это должно относиться, прежде всего, к речам Иисуса, которые передавались из уст в уста слово в слово, подобно тому, как современный человек передает другим людям стихотворный текст. Притчи Иисуса, Его поучения, даже такие длинные, как Нагорная проповедь, в течение какого-то времени могли существовать только в форме устных преданий, но это никоим образом не сказывалось на точности их передачи и воспроизведения.

В силу этих обстоятельств у нас, с одной стороны, нет не только возможности, но и права подвергать сомнению достоверность информации, содержащейся в Евангелиях, а с другой – нет оснований воспринимать процесс создания Евангелий исключительно как процесс редактирования письменных текстов. Следовательно, гипотезы и теории, подобные «теории двух источников», отходят на второй план и теряют свою значимость. Существовал ли в действительности источник Q или нет, не имеет решающего значения.

«Противоречия» в Евангелиях

Важным элементом устной традиции является вариативность, то есть наличие различных вариантов передачи одного и того же текста. Одинаковый смысл может быть передан при помощи разных терминов, выражений, идиом. По-разному могут быть расставлены смысловые акценты.

Все евангельские повествования можно условно поделить на два типа: нарратив (повествование), то есть рассказ о событиях из жизни Иисуса, и изречения Иисуса – Его поучения, притчи и афоризмы. Сказанное выше о вербально фиксированной форме, в которой передавались предания, относится, прежде всего, ко второму типу повествования, то есть к прямой речи Иисуса. В этом типе вариативность присутствует в меньшей степени. Когда же она присутствует, это нередко связано с тем, что одни и те же или похожие мысли Иисус излагал в разных ситуациях; следовательно, вариативность была особенностью Его собственной речи.

Если же говорить о повествовательном блоке, то здесь вариативность объясняется прежде всего тем, что истории из жизни Иисуса дошли до нас в пересказе нескольких свидетелей (двух, трех или четырех), которые могли расходиться в деталях. По этой причине мы иной раз имеем несколько вариантов одной и той же истории, которая каждым из евангелистов передана по-своему.

При этом практически во всех случаях сохраняется тот важнейший принцип, который позволил Церкви не сшивать четыре свидетельства в одно повествование, тем самым элиминируя возможные недоумения в связи с наличием разногласий, а сохранить четыре Евангелия в том виде, в каком они были написаны. Этот принцип очень простой: расходясь между собой в деталях, евангелисты никогда не разногласят по существу.

Так, например, рассказывая о насыщении пяти тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами (Мф 14:13–21; Мк. 6:32–44; Лк. 9:10–17; Ин. 6:1—13), евангелисты расходятся между собой в идентификации места, где это произошло; диалоги между Иисусом и учениками приводятся в разных вариантах; детали, присутствующие у одного евангелиста, отсутствуют у другого. Но все основные элементы чуда у четырех евангелистов совпадают: чудо происходит в вечернее время; количество хлебов, рыб и людей у всех четырех евангелистов одинаково (пять, две и около пяти тысяч соответственно); последовательность событий дается та же самая. Перед нами типичный случай одной и той же истории, рассказанной четырьмя людьми, из которых два были вероятными свидетелями чуда, а два записали рассказ со слов свидетелей: расходясь в деталях, все четыре рассказчика сходятся в существе дела.

Наличие разногласий между евангелистами в деталях при сходстве по существу говорит не против, а, наоборот, в пользу достоверности описываемых ими событий. Если бы речь шла о мистификации, авторы, несомненно, позаботились бы о том, чтобы сверить информацию. Расхождения свидетельствуют о том, что никакого сговора между евангелистами не было:

Чтобы лучше представить себе механизм возникновения подобных расхождений в рассказах евангелистов, представим себе, например, дорожно-транспортное происшествие, свидетелями которого стали несколько человек. Естественно, что их показания неизбежно будут разниться – не по сути, но в частностях, просто в силу того, что каждый обладает собственным восприятием и видением дела. Будучи едины в том, что касается фиксации факта как такового, свидетели всегда привносят в рассказ о нем индивидуальное понимание происшедшего. Подобная вариативность свидетельских показаний ни в коей мере не ставит под сомнение реальность самого события, но, напротив, способствует объективной реконструкции истинной картины. То же самое можно утверждать и в отношении свидетельств евангелистов… Изредка встречающееся разноречие в их повествованиях лишь свидетельствует о подлинности текстов: ведь если бы последние были подделаны, то фальсификаторы в первую очередь озаботились бы устранением всех возможных несовпадений[10].

Ключевым в этом отрывке является слово «свидетель». Многие исследователи определяют жанр Евангелий как свидетельство очевидцев. Один из ведущих современных исследователей Нового Завета отмечает, что свидетельские показания отличаются от обычного исторического повествования: они представляют собой «разновидность исторического документа, важнейший признак которого, как формы человеческого высказывания, – то, что свидетельство требует доверия к себе». Мы можем доверять или не доверять свидетелю, но ошибкой является стремление некоторых исследователей рассматривать доверие к свидетельствам как препятствие на пути свободного поиска истины, которую историк должен устанавливать и проверять независимо от чьих-то слов. На самом деле именно свидетельство для историка – «уникальное и уникально ценное средство познания исторической реальности». В контексте же изучения Евангелия свидетельство становится категорией, позволяющей не только документировать жизнь Иисуса, но и видеть, «как в истории Иисуса раскрывает Себя Бог… Таким образом, свидетельство – категория, позволяющая нам читать Евангелие и как исторический, и как богословский документ»[11].

Отличие свидетеля от обычного историка, хронографа, летописца заключается в том, что свидетель совсем не всегда ставит перед собой задачу объективно, отстраненно, последовательно и исчерпывающе описать те или иные события. Он говорит о том, что видел, и его рассказ, окрашенный личным отношением к происходившему, не имеет той систематичности и последовательности, которой мы ожидаем от историков и летописцев. Беспристрастных свидетелей не бывает: как правило, свидетели либо сочувствуют своему герою, либо наоборот. Свидетели никогда не являются в полной мере сторонними наблюдателями: они воспринимают себя участниками события, даже если не участвовали в нем напрямую; вспоминая событие, человек переживает и вольно или невольно интерпретирует его.

В христианской перспективе свидетель – не просто очевидец. Он не только пересказывает события: он несет ответственность за истинность своих показаний. Не случайно греческое слово μάρτυς, буквально означающее «свидетель», в христианской традиции прочно закрепилось за мучениками. Свидетельство об Иисусе Христе во многие эпохи означало готовность не только говорить о Нем и жить по Его заповедям, но и пострадать и умереть за Него. Не случайно и то, что большинство апостолов, в том числе те, чьи свидетельства легли в основу евангельских рассказов, закончили свою жизнь мучениками.

Свидетельства похожи не столько на фотографии, сколько на портреты, в которых отражается не только модель, но и личность художника. Евангелие – это тот образец, по которому Церковь определяет аутентичность других портретов Иисуса, написанных в последующие столетия: некоторые из этих портретов верны образцу, некоторые нет.

Где в Евангелиях грань между историческими фактами и их интерпретацией? По какому критерию можно отделить реальные исторические события от их трактовки тем или иным свидетелем? Думается, если бы Иисус хотел снабдить Своих последователей абсолютно достоверными, неопровержимыми и научно доказуемыми фактами, касающимися Его жизни, Он бы нашел для этого способ. Если с самых первых дней Своего общественного служения Он избрал учеников для того, чтобы они запоминали то, что Он говорил и делал, чтобы впоследствии они могли передать это потомкам, значит, в этом был определенный умысел. Значит, Сам Иисус доверил именно им, а не кому-то другому передачу того, что хотел сказать.

Об этом говорит святой Ириней Лионский во II в. в знаменитом, часто цитируемом тексте, посвященном церковному Преданию:

…Не до́лжно искать у других истины, которую легко получить от Церкви, ибо апостолы, как богач в сокровищницу, вполне положили в нее все, что относится к истине, так что всякий желающий берет из нее питие жизни. Она, именно, есть дверь жизни, а все прочие учители суть воры и разбойники. Посему должно избегать последних, но с величайшим тщанием избирать то, что относится к Церкви, и принимать предание истины. Что же? Если бы возник спор о каком-нибудь важном вопросе, то не надлежало ли бы обратиться к древнейшим Церквам, в которых обращались апостолы, и от них получить, что есть достоверного и ясного относительно настоящего вопроса? Что, если бы апостолы не оставили нам Писания? Не должно ли было следовать порядку Предания, преданного тем, кому они вверили Церкви?[12]

Эти слова содержат ответ тем еретикам древности, которые оспаривали монополию Церкви на интерпретацию учения Иисуса, доказывая, что эта интерпретация доступна широкому кругу лиц, в том числе выходящему за пределы корпорации Его прямых последователей. Вопреки гностикам, Ириней подчеркивал, что Сам Иисус избрал апостолов, чтобы доверить им передачу Своего послания; Сам Иисус создал Церковь, чтобы она была продолжательницей Его дела и хранительницей Его учения, передавая его из поколения в поколение. Если же Он доверил продолжение Своего дела конкретной группе лиц, то почему какая-то иная группа должна иметь право на передачу и интерпретацию Его учения?

Слова Иринея также свидетельствуют о важности того изначального устного предания, которое было положено в основу письменных источников. В наше время люди, как правило, не способны в точности воспроизвести то, что они восприняли на слух: в лучшем случае человек может пересказать то, что слышал, близко к тексту. Большинство из нас привыкло к письменному тексту, и, чтобы запомнить услышанное, мы должны это записать в блокнот, ноутбук или айфон. В древнем мире существовала совершенно иная культура восприятия устного слова. Большинство людей не умело читать, и все книги, в том числе Священное Писание, воспринимались на слух. Широко распространенной была практика заучивания наизусть священных текстов. Те иудеи, к которым Иисус обращался в синагогах после прочтения отрывка из Писания, в большинстве своем были неграмотными. При этом они могли знать наизусть значительные фрагменты текста или даже целые библейские книги.

Первоначально те изречения Иисуса и рассказы из Его жизни, которые потом легли в основу письменного текста Евангелий, распространялись в устной форме. Но мы можем предположить, что, по крайней мере, в отношении изречений это была вербально фиксированная форма, которая при передаче воспроизводилась более или менее дословно. Изречения Иисуса и истории из Его жизни апостолы рассказывали своим ученикам, а те заучивали наизусть и передавали следующим поколениям учеников. В какой-то момент пришло время положить все эти разнообразные устные предания на бумагу (точнее, на папирус или пергамент), придать им форму законченных повествований.

Новый Завет был создан в определенную историческую эпоху, на определенном этапе развития Церкви. Это был этап начального становления того церковного Предания, которое продолжило свою жизнь в следующих поколениях христиан. Уникальность этого этапа, отраженного на страницах новозаветных писаний, заключается в том, что тогда еще были живы апостолы, «бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова» (Лк. 1:2). Именно к ним восходит основная часть свидетельств об Иисусе и их первоначальных интерпретаций. В этом – непреходящее значение Нового Завета и особенно четырех Евангелий, в качестве основного источника сведений о жизни и учении Иисуса Христа.

Время написания Евангелий

Когда были написаны Евангелия? В научной критике XIX в., стремившейся представить Евангелия как продукт творчества уже вполне сформировавшихся христианских общин, время их составления относилось к 1-й половине II в. При этом авторство очевидцев, апостолов, исключалось как заведомо невозможное. Исследователи ХХ в. сдвинули время написаний Евангелий на конец I в., однако и в этом случае практически исключается вероятность свидетельств из первых рук.

Что говорят нам сами Евангелия о времени своего появления на свет?

Отправным пунктом можно взять начало Евангелия от Луки: «Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях…» (Лк. 1:1). Из этих слов следует, что Лука был далеко не первым евангелистом.

Лука был также автором Книги Деяний апостольских, являющейся прямым продолжением его Евангелия и написанной после Евангелия. Таким образом, перу Луки принадлежит дилогия, состоящая из книги о жизни и учении Иисуса и книги о ранних годах жизни Церкви, включая миссионерские труды апостола Павла. Книга Деяний заканчивается словами: «И жил Павел целых два года на своем иждивении и принимал всех, приходивших к нему, проповедуя Царствие Божие и уча о Господе Иисусе Христе со всяким дерзновением невозбранно» (Деян. 28:30–31). Эти слова являются ясным свидетельством того, что на момент окончания Лукой обеих книг апостол Павел был еще жив и находился в добром здравии.

Более того, нигде в Деяниях не упоминается – ни прямо, ни косвенно – о разрушении Иерусалима в 70 г. Автор Деяний упоминает об убийстве Стефана (Деян. 7:58–60), о гонениях Ирода «на некоторых из принадлежащих к Церкви» и убийстве по его приказу Иакова, брата Иоаннова (Деян. 12:1–2), но ничего не говорит об убийстве Иакова, «брата Господня», – событии, которое должно было быть отмечено в летописи жизни Церкви, если бы она была составлена после него.

Учитывая, что Иаков, брат Господень, был казнен в 62–63 г., а Павел – между 64 и 68 гг., наиболее вероятным временем составления Евангелия от Луки следует считать 50-е или самое начало 60-х гг. При этом ссылку Луки на то, что многие в его время уже «начали составлять» аналогичные повествования, можно интерпретировать в том смысле, что процесс написания Евангелий тогда не был завершен, но, несомненно, уже начался, причем евангелисты, по крайней мере, некоторые, знали о трудах друг друга. Окончательный вид Евангелия могли приобрести несколько позже, их редактирование и пополнение могло продолжаться вплоть до конца I в. Но несомненно, что основное ядро синоптических Евангелий сформировалось не позднее 60-х гг., то есть не позднее 20–30 лет после описанных в них событий.

2. Евангелие от Матфея

Первым среди четырех и в рукописной традиции, и в современных изданиях Нового Завета стоит Евангелие от Матфея. Его нередко называют «Евангелием Церкви», прежде всего, потому, что в ранней Церкви оно пользовалось значительно большей известностью, чем Евангелия от Марка и Луки. В начале II в. на него уже ссылался Игнатий Богоносец, а в первой половине III-го Ориген написал на него полный комментарий. В IV в. полный комментарий на него составил Иоанн Златоуст. По сравнению с Евангелием от Марка Евангелие от Матфея значительно длиннее, прежде всего, благодаря включению большого количества материала, отсутствующего у Марка (в частности, родословной и повествований о рождении Иисуса в главах 1–2, Нагорной проповеди в главах 5–7).

Автор Евангелия – иудей, хорошо знакомый с иудейской средой и традиционным для этой среды толкованием Ветхого Завета. Обильное цитирование Ветхого Завета характерно и для других евангелистов, однако Матфей выделяется среди них тем, что наиболее последовательно проводит мысль об исполнении ветхозаветных пророчеств в жизни Иисуса как обетованного Мессии.

Существует гипотеза о том, что Евангелие от Матфея было написано на еврейском языке. Она основывается на вышеприведенных словах Папия Иерапольского («Матфей записал изречения на еврейском наречии, и переводили их, кто как мог»[13]), а также на ряде других древних источников, включая сочинения Блаженного Иеронима. Что именно представляли из себя эти «изречения», остается загадкой. Существуют некоторые апокрифические Евангелия (такие как «Евангелие от Фомы»), написанные в форме изречений Иисуса. Однако по содержанию эти изречения существенно отличаются от тех, что вошли в канонические Евангелия.

Можно ли отождествить «изречения» с Нагорной проповедью и другими поучениями Иисуса, вошедшими в Евангелие от Матфея? Однозначного ответа современная наука не дает, хотя Нагорная проповедь, несомненно, представляет собой цельный материал, содержащий прямую речь Иисуса и вставленный в повествовательную ткань Евангелия. Нельзя исключить, что в какой-то момент этот текст существовал отдельно – может быть, и на еврейском языке. Однако никаких следов существования еврейского текста Евангелия от Матфея до настоящего времени обнаружить не удалось. Греческий текст этого Евангелия не содержит в себе признаков перевода с иного языка.

Евангелие от Матфея по композиции отличается от двух других синоптических Евангелий. Значительное место отведено речам Иисуса. Таких речей в нем насчитывается пять: Нагорная проповедь (Мф. 5:3–7:27); наставление ученикам (Мф. 10:5—42); поучение в притчах (Мф. 13:3—52); еще одно наставление ученикам (Мф. 18:3—35); пророчества и притчи о последних временах (Мф. 24:3—25:46). Каждая из этих речей сшивается с последующим повествованием посредством формулы: «Когда Иисус окончил слова сии» (Мф. 7:28; 19:1) или иной подобной (Мф. 11:1; 13:53; 19:1). За пятым поучением следуют слова евангелиста: «Когда Иисус окончил все слова сии…» (Мф. 26:1). Таким образом, Матфей делает особый акцент на учительном служении Иисуса, встраивая несколько пространных речей в повествовательную ткань.

Матфей в большей степени, чем другие евангелисты, акцентирует царское достоинство Иисуса. Не случайно в первом же стихе он называет Его «сыном Давидовым», подчеркивая Его происхождение из царского рода:

Матфей показывает Мессию Царем – коронованным, отвергнутым и грядущим снова. В этом Евангелии, как ни в каком другом, Иисус изображен в царских красках. Его происхождение определяется по царской линии Израиля, Его жизни угрожает завистливый царь, волхвы с Востока приносят младенцу Иисусу царские подарки, а Иоанн Креститель провозглашает Его Царем и возвещает, что приблизилось Его Царство. Даже искушения в пустыне достигают своего апогея, когда сатана предлагает Христу во владение все царства мира. Нагорная проповедь являет собой манифест Царя, чудеса подтверждают Его царские регалии, а многие из притч раскрывают тайны Его Царства. В одной из притч Иисус сравнивает Себя с сыном царя, а позже царственно входит в Иерусалим. Перед лицом смерти на кресте Он предрекает Свое будущее правление и заявляет о власти над ангелами небесными. Последние Его слова утверждают, что Ему дана всякая власть на небе и на земле (Мф. 28:18)[14].

Текст Евангелия от Матфея свидетельствует о том, что его главным адресатом были читатели из среды иудеев. Это подтверждается многочисленными примерами. В частности, Матфей называет Иерусалим «святым городом» (Мф. 4:5). Марк и Лука наверняка пояснили бы, о каком городе идет речь; для Матфея же и его читателей ясно, что святой город – это Иерусалим, потому что для евреев другого «святого города» во вселенной не было, так же как не было другого храма кроме храма Иерусалимского.

В Евангелии от Матфея немало арамейских слов, оставленных без перевода, например: «Кто скажет брату своему “рака” – повинен геенне огненной» (Мф. 5:22); «Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6:24). Заимствования из еврейского или арамейского языка встречаются и у Марка, однако Марк, как правило, их переводит (например, Мк. 5:41), а Матфей в ряде случаев считает это излишним, так как, очевидно, его читателям, в отличие от читателей Марка, значение этих слов было известно.

Многие события из жизни Иисуса представлены у Матфея как исполнение ветхозаветных пророчеств. Аллюзии на Ветхий Завет и цитаты из него мы встречаем и у других евангелистов, однако их удельный вес у Матфея значительно больше: в его Евангелии мы находим около 60 таких цитат и аллюзий, тогда как, например, у Марка их втрое меньше.

В Евангелии от Матфея присутствуют параллелизмы, свойственные семитской литературе. Например: «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф. 10:39). Параллелизм в особенности свойствен еврейской поэзии: так во многих псалмах стихи четко разделяются на две части, параллельные одна другой (например, в Псалме 50). Очевидно, что эти параллелизмы отражают одну из драгоценных, сохраненных Матфеем, особенностей устной речи Иисуса.

Характерным для еврейской поэзии приемом является использование той или иной фразы в качестве рефрена. У Матфея при воспроизведении речи Иисуса многократно повторяются такие формулы, как, например, «по плодам их узнаете их» (Мф. 7:16, 20), «там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 8:12; 13:42; 22:13), «горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры» (Мф. 23:13–15, 23, 25, 27), «безумные и слепые» (Мф. 23:17, 19). Эти рефрены также отражают одну из особенностей речи Иисуса.

Примером, подтверждающим, что Евангелие от Матфея было адресовано преимущественно еврейской аудитории, являются слова Иисуса: «Молитесь, чтобы не случилось бегство ваше зимою или в субботу» (Мф. 24:20). Упоминание о субботе имело значение только для евреев, для которых бегство в субботу означало нарушение заповеди субботнего покоя.

Евангелие от Матфея начинается с того, чем заканчивается Ветхий Завет. Последняя книга раздела «Невиим» (Пророки) – Книга Малахии[15] – завершается пророчеством, которое в христианской традиции толкуется как относящееся к Иоанну Крестителю. С рождения Иисуса и проповеди Иоанна Крестителя начинает свое повествование Матфей. Может быть, именно это, а также общая направленность Евангелия от Матфея, адресатом которого служили прежде всего христиане из иудеев, стала причиной того, что это Евангелие было поставлено в каноне Нового Завета на первое место, как бы соединяя Ветхий Завет с Новым.

Тема взаимосвязи между двумя Заветами – одна из центральных у Матфея. Именно в его изложении Иисус строит Свое главное поучение – Нагорную проповедь – на сопоставлении предлагаемых Им нравственных постулатов с заповедями закона Моисеева: «Вы слышали, что сказано древним… А Я говорю вам…» (Мф. 5:21, 27, 33, 38, 43). При этом только у Матфея Иисус говорит: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить… Доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Мф. 5:17–18). Только у Матфея Иисус подчеркивает важность ветхозаветного закона, тогда как у других двух синоптиков этот мотив фактически отсутствует.

Более того, у Матфея Иисус, хотя и критикует фарисеев, все-таки говорит о том, что их надо слушаться: «На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте, по делам же их не поступайте» (Мф. 23:2–3). Ни в одном другом Евангелии мы не найдем подобного совета.

Споры Иисуса с фарисеями, запечатленные в Евангелии от Матфея, часто касаются тематики, связанной с интерпретацией ветхозаветного закона. Подобные споры вели между собой представители различных школ раввинистической мысли Его эпохи. Отражение этих споров можно видеть в словах Иисуса о клятве храмом или золотом храма, жертвенником или даром, который на нем, о десятине с мяты, аниса и тмина; о внешности и внутренности чаши или блюда (Мф. 23:16–26). Для читателей Марка и Луки данная проблематика не имела значения, тогда как предполагаемый читатель Матфея должен был знать, в каком контексте Иисус развивал Свои мысли.

Автор Евангелия от Матфея в церковной традиции отождествляется с апостолом от двенадцати, известным под именем Матфея или Левия Алфеева (Мф. 9:9; Мк. 2:14). О его жизни из Евангелия ничего не известно, кроме того, что до призвания Иисусом он был сборщиком податей (Лк. 5:27–29). Ириней Лионский датирует Евангелие от Матфея временем, когда Петр и Павел основывали церковь в Риме[16], следовательно, периодом между 45 и 65 гг. Евсевий Кесарийский со ссылкой на Оригена сообщает, что Евангелие от Матфея было написано по-еврейски и предназначалось для христиан из иудеев[17]. Поводом к написанию Евангелия, согласно Евсевию, послужил отъезд Матфея из Палестины[18].

Несмотря на эти свидетельства древних авторов, большинство современных исследователей склоняется к тому, что Евангелие от Матфея появилось после Евангелия от Марка и после разрушения Иерусалима в 70 г. Весьма живучей оказалась гипотеза Б. Стритера о том, что Евангелие от Матфея было написано около 85 г. по Р.Х. в Антиохии. Главным аргументом в пользу такой датировки является то, что в словах Иисуса, приведенных у Матфея, содержится ясное указание на разрушение Иерусалимского храма (Мф. 24:1–2). Однако наличие пророчеств о разрушении Иерусалима в текстах Евангелий отнюдь не означает, что они были написаны после этого события.

Среди мест, с которыми могло быть связано происхождение Евангелия, ученые, помимо Антиохии, называли Тир или Сидон в Финикии, Кесарию Палестинскую, целый ряд других городов, областей, научных центров. Высказывалась гипотеза о связи Евангелия от Матфея с Ямнией – иудейским городом недалеко от границы с Сирией, где располагался крупный центр фарисейской учености: якобы полемика с этим центром доминирует в первом Евангелии.

Весьма распространен взгляд, согласно которому Матфей «ремоделировал» Евангелие от Марка в соответствии с нуждами той церковной общины, к которой он принадлежал. Возможным местом написания Евангелия в таком случае объявляется Сирия, где были сильны иудейские традиции, а временем – 80-е или 90-е гг. Автор Евангелия, согласно этому взгляду, не мог быть Матфеем, апостолом от двенадцати. Однако практически на любой аргумент в пользу такой гипотезы находятся контраргументы.

В последнее время ученые все чаще склоняются к датировке Евангелия от Матфея периодом, предшествующим 70 г. по Р. Х. Этот пересмотр господствовавшего на протяжении всего ХХ в. взгляда во многом связан с более внимательным отношением к внутренним данным самого евангельского текста. Все чаще задают вопросы о том, зачем было Матфею, если он действительно писал свое Евангелие после 70 г., упоминать обычаи и обряды, которые после разрушения Иерусалимского храма вышли из употребления, например, принесение дара к жертвеннику (Мф. 5:23–24), сбор налога на храм (Мф. 17:24–27), клятву храмом и жертвенником (Мф. 23:16–22)? Тот факт, что в Евангелии от Матфея семь раз упоминаются саддукеи, о которых после 70 г. ничего не слышно, также свидетельствует в пользу более раннего происхождения этого Евангелия.

Принятое за аксиому в течение всего ХХ в. представление о том, что Марк является первоисточником Матфея, было неоднократно и небезуспешно оспорено. Если исходить из того, что раннехристианская Церковь постепенно освобождалась от зависимости от иудаизма и становилась все более открытой к язычникам (а именно такая тенденция подтверждается Деяниями апостольскими, где жизнь Церкви в первом поколении описывается достаточно подробно), то почему Евангелие, адресованное христианам из иудеев, создается позднее Евангелия, адресованного христианам из язычников? Почему нельзя предположить, что Матфей, писавший для первого поколения христиан, делал особый акцент на связи между иудейской традицией и учением Иисуса, тогда как Марк, писавший позже для общины, освободившейся от иудейских влияний, опускал то, что было непонятно христианам из язычников?

Следует также обратить внимание на то, что большинство рассказов, которые являются общими у Марка и Матфея, у Матфея изложены гораздо короче (в среднем на треть). Так, например, рассказ об исцелении прокаженного у Марка включает подробности, отсутствующие у Матфея (Мк. 1:40–45; Мф. 8:1–4). Чуду исцеления кровоточивой женщины Матфей посвящает три стиха (Мф. 9:20–22), Марк – десять (Мк. 5:25–34). Можно привести и другие подобные примеры. Сам по себе этот факт не говорит в пользу первенства ни Марка, ни Матфея. Он скорее указывает на самостоятельный труд обоих евангелистов, не сличавших свои повествования одно с другим.

Евангелие от Матфея – единственное из четырех, в котором дважды упоминается Церковь (Мф. 16:18; 18:17). Это единственное Евангелие, в котором употреблена крещальная формула: «во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (Мф. 28:19). В этом некоторые ученые видят подтверждение датировки Евангелия от Матфея концом I в., когда Церковь, по их мнению, уже создала свою достаточно развитую литургическую традицию, включавшую крещальные и евхаристические формулы. Матфей, согласно этому взгляду, адаптировал Евангелие от Марка в свете позднейшей литургической традиции Церкви.

Однако и этот взгляд может быть оспорен. Термин «Церковь» многократно встречается в Посланиях апостола Павла, написанных в 50-е и первой половине 60-х гг. Появление этого термина в Евангелии от Матфея, следовательно, вовсе не означает, что оно было написано позже других Евангелий.

Что же касается крещальной формулы, то она, согласно Матфею, принадлежит Иисусу и должна была употребляться в Церкви с самого начала. Из Деяний апостольских мы знаем, что крещение и Евхаристия были тем изначальным формообразующим элементом, на котором строилась жизнь Церкви в первые же месяцы и годы после воскресения Иисуса (Деян. 1:41–42). При крещении должна была использоваться формула, восходившая к Самому Иисусу, а при совершении Евхаристии – слова, которые Он произнес на Тайной Вечере: их доносят до нас в достаточно единообразной форме все три евангелиста-синоптика (Мф. 26:26–28; Мк. 14:22–24; Лк. 22:17–20).

У нас есть все основания считать, что и крещение, и Евхаристия первичны по отношению к фиксированному письменному тексту любого из четырех Евангелий. Следовательно, присутствие в Евангелии от Матфея крещальной формулы вовсе не говорит в пользу его более позднего происхождения по отношению к Евангелию от Марка.

Нам представляется второстепенным вопрос о том, появилось ли Евангелие от Матфея раньше или позже Евангелия от Марка. Есть своя логика в предположении, что Евангелие от Марка было дополнено Матфеем и адаптировано для иудейского читателя. Но имеются и веские основания в пользу более раннего происхождения Евангелия от Матфея, стоящего на первом месте во всех древних кодексах Четвероевангелия. Вполне вероятно, что именно Евангелие для иудеев как наиболее «архаичное» и было первым по времени появления. Учитывая ссылку Луки на «многих», начавших составлять повествования, можно полагать, что к числу этих многих относился и Матфей. Следовательно, и его Евангелие (пусть даже и не в окончательной редакции) должно было появиться не позднее середины 60-х гг.

Глава 1

1. Родословие Иисуса Христа

1Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова.

2Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его; 3Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; 4Арам родил Аминадава; Аминадав родил Наассона; Наассон родил Салмона; 5Салмон родил Вооза от Рахавы; Вооз родил Овида от Руфи; Овид родил Иессея; 6Иессей родил Давида царя; Давид царь родил Соломона от бывшей за Уриею; 7Соломон родил Ровоама; Ровоам родил Авию; Авия родил Асу; 8Аса родил Иосафата; Иосафат родил Иорама; Иорам родил Озию; 9Озия родил Иоафама; Иоафам родил Ахаза; Ахаз родил Езекию; 10Езекия родил Манассию; Манассия родил Амона; Амон родил Иосию; 11Иосия родил Иоакима; Иоаким родил Иехонию и братьев его, перед переселением в Вавилон.

12По переселении же в Вавилон, Иехония родил Салафииля; Салафииль родил Зоровавеля; 13Зоровавель родил Авиуда; Авиуд родил Елиакима; Елиаким родил Азора; 14Азор родил Садока; Садок родил Ахима; Ахим родил Елиуда; 15Елиуд родил Елеазара; Елеазар родил Матфана; Матфан родил Иакова; 16Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос.

17Итак всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов.

Термином «родословие» в русском переводе передается греческое выражение βίβλος γενέσεως (соответствующее еврейскому תולדות tôləḏôṯ): буквально оно означает «книга происхождения», «книга родословия» или «книга бытия» (в славянском переводе «книга родства»). В Септуагинте слово γένεσις употребляется в качестве названия Книги Бытия – первой книги Библии; в самом же тексте Книги Бытия оно употребляется, когда речь идет о «происхождении» неба и земли (Быт. 2:4) и о «родословии» Адама (Быт. 5:1)[19]. Вольно или невольно евангелист проводит параллель между, с одной стороны, сотворением мира и человека, а с другой – пришествием в мир Богочеловека Иисуса Христа. В отношении к Иисусу термин γένεσις указывает на такой же тип «родословия», которым обладал Адам: как у Адама не было земного отца, но Бог был его Создателем и Отцом, так и у Иисуса не было земного отца.

«Книга родства» Иисуса Христа содержит длинный перечень имен – Его предков по плоти. Перечень представлен в непривычной для современного читателя форме: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его» (Мф. 1:2). Завершается этот перечень следующими словами: «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос. Итак всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов» (Мф. 1:16–17).

Текст этот ставит перед читателем множество вопросов. Почему Иисус в первом же стихе Евангелия назван Сыном Давидовым, Сыном Авраамовым? Почему жизнеописание Иисуса начинается с Его родословной? Почему родословная Иисуса в действительности оказывается родословной Иосифа? В чем смысл разделения родословной на три части, каждая по четырнадцать родов?

К этим вопросам добавляются другие, возникающие при сравнении приводимого Матфеем списка имен с родословной, содержащейся у Луки (Лк. 3:23–38), а также с книгами Ветхого Завета, в которых упоминаются перечисляемые в обеих родословных персонажи. Почему Матфей и Лука расходятся между собой по многим позициям? Почему в родословной цепи, приведенной Матфеем, отсутствует несколько звеньев из-за пропуска нескольких имен, легко восстанавливаемых по ветхозаветным книгам?

Отвечая на эти вопросы, прежде всего отметим, что Матфей называет Иисуса «Христом», то есть Помазанником Божиим, с первой же строки представляя Его как обещанного пророками Мессию. В отличие от Марка, который в первом стихе своего Евангелия говорит об «Иисусе Христе, Сыне Божием» (Мк. 1:1), Матфей делает акцент не на Его Божественном, а на Его человеческом происхождении, называя Иисуса Христа Сыном Давида и Сыном Авраама. В то же время он, как и Марк, подчеркивает Его мессианскую роль, употребляя термин «Христос» наряду с личным именем Иисус.

Термин «сын» при этом используется в том смысле, в каком он употреблялся в еврейской традиции. В языке Ветхого Завета «сыном» назывался любой потомок мужского рода, включая внуков, правнуков, праправнуков и далее. Необходимо отметить, что родословные – списки имен предков того или иного человека – имеют в Библии важнейшее значение[20]. Вся Книга Чисел состоит по преимуществу из списков имен, ничего не говорящих современному читателю, но, несомненно, важных для авторов книги. Необходимость включения родословных списков в Книгу Чисел и другие части Библии была обусловлена тем, что родословная воспринималась отнюдь не просто как перечень имен, помогающий установить происхождение того или иного лица. Родословная прежде всего указывала на наследие, которое несет в себе каждый человек; она вплетала его имя в неразрывную цепь имен, восходящую к отцу еврейского народа Аврааму и через него – к отцу всех народов Адаму. Приводя имена предков Иисуса, евангелист желал подчеркнуть тот факт, что Он был реальным Человеком, Чье имя вплетено в непрерывную вязь человеческих имен.

Евангелие от Матфея было адресовано прежде всего иудеям, и автор этого Евангелия ставил перед собой задачу вписать Иисуса в контекст не просто человеческой истории, а истории конкретного народа, представителями которого были он сам, его герои и его читатели. Для того, чтобы последние могли воспринять Иисуса как своего, надо было представить Его прежде всего потомком ключевых персонажей истории еврейского народа, как она отражена на страницах исторических книг Ветхого Завета.

Современники Иисуса называли себя «семенем Авраамовым», с гордостью говоря о себе: «отец наш Авраам» (Ин. 8:33–39). Имя Авраама пользовалось в еврейском народе непререкаемым авторитетом: именно с ним Бог заключил Завет, на основании которого евреи считали себя богоизбранным народом. Этот Завет в христианской перспективе переосмысливается как Ветхий, в противовес Новому, заключенному через Иисуса Христа, «сына» Авраамова.

Тема взаимосвязи между Ветхим и Новым Заветами – лейтмотив Евангелия от Матфея. Родословная Иисуса по Евангелию от Матфея покрывает около двух тысяч лет ветхозаветной истории, из которых одна тысяча приходится на период от Давида до Иисуса. Начиная свое Евангелие с родословной, Матфей тем самым подчеркивает, что служение Иисуса является продолжением этой истории.

Не менее важно было сразу же показать мессианское происхождение Иисуса. Читатели Матфея хорошо знали, что Мессия должен был произойти от колена Иудова, согласно пророчеству: «Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов» (Быт. 49:10). В пророчестве Валаама Мессия представлен как потомок Иакова (Израиля): «Вижу Его, но еще нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова, и восстает жезл от Израиля» (Числ. 24:17). Иаков был отцом Иуды, а Авраам его прадедом.

В Книге пророка Исаии обетование Мессии связывается с домом Иакова (Ис. 2:2–4). В той же книге Мессия назван «отраслью от корня Иессеева» (Ис. 11:1). Иессей, происходивший из Вифлеема Иудейского, был отцом царя Давида (1 Цар. 17:12), о котором в Ветхом Завете неоднократно говорится как о том, из чьего рода произойдет Мессия.

В мессианском смысле толковались слова Нафана, обращенные к Давиду от лица Бога: «Когда же исполнятся дни твои, и ты почиешь с отцами твоими, то Я восставлю после тебя семя твое, которое произойдет из чресл твоих, и упрочу царство его. Он построит дом имени Моему, и Я утвержу престол царства его навеки. Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном» (2 Цар. 7:12–14). В том же смысле воспринимали стихи из псалма: «Я поставил завет с избранным Моим, клялся Давиду, рабу Моему: навек утвержу семя твое, в род и род устрою престол твой» (Пс. 88:4–5). Наконец, не менее важно пророчество Иеремии: «Вот, наступают дни, говорит Господь, и восставлю Давиду Отрасль праведную, и воцарится Царь, и будет поступать мудро, и будет производить суд и правду на земле. Во дни Его Иуда спасется и Израиль будет жить безопасно; и вот имя Его, которым будут называть Его: Господь оправдание наше!» (Иер. 23:5–6).

Таким образом, Мессия, согласно пророчествам, должен был быть прямым потомком Давида[21], а потому упоминание о Давиде было необходимо для автора родословной Иисуса. Выражение «сын Давидов» многократно встречается у Матфея и в параллельных повествованиях других синоптиков. Сыном Давидовым называли Иисуса те, кто обращался к Нему с просьбой об исцелении (Мф. 9:27; 15:22; 20:30–31). К Иисусу применяли выражение «Христос, Сын Давидов» (Мф. 12:23); при входе в Иерусалим Его встречали словами «Осанна Сыну Давидову» (Мф. 21:9). Уверенность иудеев в том, что Мессия должен произойти из рода Давидова, подтверждают слова фарисеев: «Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова?» (Ин. 7:42). Синоптики зафиксировали спор Иисуса с иудеями о том, является ли Мессия Сыном Давидовым:

Когда же собрались фарисеи, Иисус спросил их: что вы думаете о Христе? чей Он Сын? Говорят Ему: Давидов. Говорит им: как же Давид, по вдохновению, называет Его Господом, когда говорит: сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих? (Пс. 109:1) Итак, если Давид называет Его Господом, как же Он Сын ему? (Мф. 22:41–45; ср. Мк. 12:35–37; Лк. 20:40–44).

Как видно из этого повествования, Иисус не опровергал уверенность иудеев в том, что Мессия должен произойти из рода Давидова. Но Он подчеркивал, что по отношению к Давиду Мессия является Господом: Он не только прямой потомок Давида, но и его Господь.

После воскресения Иисуса эту тему продолжили апостолы, сделав ее одной из центральных в своих доказательствах мессианской роли Иисуса. В Деяниях апостольских приводится речь Петра, произнесенная в день Пятидесятницы и имеющая программный характер: в ней Петр излагает суть того Евангелия, которое он и апостолы намереваются проповедовать. Важное место в этом изложении отводится Давиду:

Ибо Давид говорит о Нем: видел я пред собою Господа всегда, ибо Он одесную меня, дабы я не поколебался… Мужи братия! да будет позволено с дерзновением сказать вам о праотце Давиде, что он и умер и погребен, и гроб его у нас до сего дня. Будучи же пророком и зная, что Бог с клятвою обещал ему от плода чресл его воздвигнуть Христа во плоти и посадить на престоле его, он прежде сказал о воскресении Христа, что не оставлена душа Его в аде, и плоть Его не видела тления. Сего Иисуса Бог воскресил, чему все мы свидетели (Деян. 2:25, 29–32).

Существенное место тема Давида занимает и в проповеди апостола Павла. В своих посланиях он дважды обращается к ней (Рим. 1:3; 1 Тим. 2:8), а Книга Деяний доносит до нас одну из его устных проповедей:

…Поставил им царем Давида, о котором и сказал, свидетельствуя: нашел Я мужа по сердцу Моему, Давида, сына Иессеева, который исполнит все хотения Мои. Из его-то потомства Бог по обетованию воздвиг Израилю Спасителя Иисуса… И мы благовествуем вам, что обетование, данное отцам, Бог исполнил нам, детям их, воскресив Иисуса, как и во втором псалме написано: Ты Сын Мой: Я ныне родил Тебя. А что воскресил Его из мертвых, так что Он уже не обратится в тление, о сем сказал так: Я дам вам милости, обещанные Давиду, верно. Посему и в другом месте говорит: не дашь Святому Твоему увидеть тление. Давид, в свое время послужив изволению Божию, почил и приложился к отцам своим, и увидел тление; а Тот, Которого Бог воскресил, не увидел тления (Деян. 13:22–23, 32–37).

Отметим, что, хотя Евангелие от Матфея в корпусе Нового Завета стоит на первом месте, приведенные речи апостолов Петра и Павла, скорее всего, хронологически предшествуют этому Евангелию, так как знаменуют собой самое начало апостольской проповеди. Упоминания о происхождении Иисуса из рода Давидова в посланиях апостола Павла также, по всей вероятности, предшествуют Евангелию от Матфея.

Родословные всегда велись по мужской линии – от отца к сыну и далее. У Матфея этот порядок строго выдержан. И форма, в которой представлена родословная, и сами включенные в нее имена заимствованы из книг Ветхого Завета. Некоторые заимствования почти буквальны (например, Мф. 1:3–6 соответствует 2 Пар. 2:10–12 и Руф. 4:18–22).

Четыре женщины, упомянутые в родословии Матфея, были женами тех, чьим прямым потомком, согласно Матфею, был Иисус. О том, почему их имена включены в родословие, существуют различные мнения. В двух случаях женщины, упоминаемые Матфеем, не были законными женами мужчин, от которых родился сын, включенный в родословную: это Фамарь, с которой согрешил Иуда, приняв ее за блудницу (Быт. 38:13–30), и Вирсавия, жена Урии, с которой согрешил Давид (2 Цар. 11:2—27). Руфь упоминается, возможно, потому, что ее отношениям с Воозом посвящена в Библии целая книга (Руф. 2:1–4:16).

Наибольшую загадку из упоминаемых Матфеем женщин представляет Рахава. Многими исследователями она отождествляется с Раав-блудницей, упоминаемой в Книге Иисуса Навина (Нав. 2:1-24; 6:16). Однако нигде в Ветхом Завете не сказано, что Раав вышла замуж за Салмона. Возможно, Матфей опирался на какие-то иные, небиблейские источники или имел в виду не ту Раав, о которой говорится в Библии.

Почему Матфей приводит родословную Иосифа, если, согласно тому же евангелисту, Иосиф не был физическим отцом Иисуса? Ответ на этот вопрос вытекает из обычая иудеев, согласно которому отцом ребенка считался муж его матери, даже если ребенок родился не от него. Обручившись с Марией, которая была беременна (Лк. 2:5), Иосиф принял на себя обязательство по воспитанию Ее будущего Ребенка. Не будучи физическим отцом Ребенка, он был Его законным отцом, почему Иисуса даже в зрелом возрасте продолжали называть «сыном Иосифовым» (Лк. 4:22; Ин. 1:45).

При сличении родословной из Евангелия от Матфея с библейскими книгами, повествующими об истории иудейских царей, обращает на себя внимание опущение Матфеем трех царей между Иоарамом и Озией – Охозии, Иоаса и Амасии. Очевидно, это опущение было сделано с целью достичь священного числа 14 при перечислении поколений между Давидом и переселением вавилонским. Для Матфея символизм чисел имел большее значение, чем историческая последовательность имен. Возможно также, что желание во что бы то ни стало достичь искомого числа 14 в каждом хронологическом отрезке было связано с тем, что числовое значение еврейских букв, при помощи которых записывается имя «Давид», в сумме составляло 14.

Матфей не случайно делит родословную на отрезки от Авраама до Давида, от Давида до переселения в Вавилон и от переселения в Вавилон до Христа. В этой конструкции Авраам, Давид и Христос становятся своего рода опорными столпами, именами-символами, на которых держится все здание.

Родословные Иисуса Христа у Матфея и Луки существенно отличаются одна от другой, совпадая только в том отрезке, который содержит имена от Авраама до Давида. Далее же Матфей следует «царской» линии, перечисляя царей Иудейских, как они упомянуты в Ветхом Завете, а Лука приводит иную линию. Разногласие в родословиях сохраняется от Давида до Салафииля, у Матфея через 16 поколений, у Луки – через 20. Линии сходятся на Салафииле и Зоровавеле, которые присутствуют в списках обоих евангелистов (Мф. 1:12; Лк. 3:27), но затем родословные снова расходятся вплоть до Иосифа, мужа Марии. Даже имя отца Иосифа у евангелистов оказывается разным: у Матфея он назван Иаковом, у Луки – Илием (Мф. 1:15–16; Лк. 3:23).

Ученые обращают внимание на то, что Матфей при построении родословной Иисуса Христа следует в основном данным 1-й Книги Паралипоменон, тогда как Лука не знаком с этой книгой. Родословная в Евангелии от Луки базируется на иных библейских источниках и в целом, по мнению исследователей, более точно соответствует исторической действительности, по крайней мере, в отношении периода до Вавилонского пленения[22].

Наличие двух родословных привлекало внимание еще раннехристианских авторов, пытавшихся объяснить разногласия между евангелистами при помощи отсылок к иудейским законам, в частности, к закону левирата: согласно этому закону, если один из братьев умирал бездетным, другой брат должен был взять его жену, «и первенец, которого она родит, останется с именем брата его умершего, чтобы имя его не изгладилось в Израиле» (Втор. 25:5–6). В Ветхом Завете, в том числе в Септуагинте, это называлось «восставить имя брата своего» (Втор. 25:7); в Новом Завете при ссылке на этот закон употребляется выражение «восстановить семя брата своего» (Мф. 22:24; Мк. 12:19; Лк. 20:28). Ветхозаветное предписание в данном случае имеет ясную цель: закон вводится для того, чтобы имя умершего бездетным «не изгладилось в Израиле». Следовательно, имя этого человека должно было войти в родословную того, чьим физическим отцом был не он, а его брат.

Законом левирата объяснял наличие двух родословных Юлий Африкан (III в.), слова которого приводит Евсевий Кесарийский:

Имена поколений в Израиле исчисляли или по природе, или по закону: по природе, когда имелось преемство законных сыновей; по закону, когда по смерти бездетного брата его брат своему чаду давал имя умершего… Поэтому из лиц, упоминаемых в этом родословии, некоторые были законными наследниками своих отцов по природе, другие же рождены были одними отцами, а по имени принадлежали иным. Упоминали же тех и других: и действительных отцов, и тех, кто были как бы отцами. Таким образом, ни то, ни другое Евангелие не ошибается, исчисляя имена по природе и по закону. Потомки Соломона и Нафана до того переплелись между собой вследствие «воскрешения» бездетных, вторых браков и «восстановления семени», что одни и те же лица справедливо могли считаться детьми и мнимых, и действительных их отцов. Оба повествования совершенно правильны и доходят до Иосифа путем извилистым, но верным[23].

Этот извилистый путь, а точнее, два пути привели, по мнению Африкана, двух евангелистов к двум разным отцам Иосифа, один из которых был таковым по закону, другой по плоти. Соглашаясь с мнением Африкана, Евсевий Кесарийский замечает: «Если же такова родословная Иосифа, то и Мария должна была происходить из одного с ним колена, ибо, по закону Моисееву, не дозволялось вступать в брак лицам разных колен. Предписывалось брать жену из того же города и из того же родства, чтобы наследство не переходило от одного колена к другому»[24].

Этому толкованию следует и Иоанн Дамаскин (VIII в.). Вслед за Африканом он говорит о том, что две параллельных линии потомков Давида в какой-то момент дошли до Иакова и Илия, которые «оказались братьями по матери: Иаков из племени Соломона, Илий же из племени Нафана. Илий, происходивший из племени Нафанова, умер бездетным; жену его взял за себя Иаков, брат его, происходивший из племени Соломона, и восставил семя брату своему и родил Исида. Итак, Иосиф по естеству есть сын Иакова, из рода Соломонова; а по закону – сын Илия, из рода Нафанова». Дамаскин отмечает: «Святые евангелисты Матфей и Лука ясно показали, что Иосиф происходит из племени Давидова; но Матфей производит Иосифа от Давида через Соломона, Лука же через Нафана. О роде же Святой Девы и тот, и другой умолчали»[25].

Между тем, в последние столетия получила достаточно широкое хождение гипотеза о том, что у Луки приводится родословная Марии, а не Иосифа. Впервые она была выдвинута гуманистом Анниусом Виттербосским (1432–1505) и впоследствии была принята многими учеными. Согласно этой гипотезе, Илий, упоминаемый у Луки сразу после Иосифа, был не отцом Иосифа, а отцом Марии, и все последующие имена составляют Ее, а не его родословную. Гипотеза Анниуса позволяет более элегантно, чем в случае с законом левирата, выпутаться из кажущейся неразрешимой загадки двух родословных.

Косвенное подтверждение этой гипотезы усматривают в той форме, в какой родословная представлена у Луки. Список имен начинается со слов: «Иисус, начиная Свое служение, был лет тридцати, и был, как думали, Сын Иосифов, Илиев» (Лк. 3:23). Выражением «как думали» евангелист как будто бы хотел защититься от возможных упреков в неточности. Кроме того, в греческом тексте Евангелия от Луки к имени Иосифа в родословной не приставлен артикль τοΰ, тогда как все другие имена даны с определенным артиклем. Это может означать, что Иосиф как мнимый отец Иисуса как бы противопоставляется реальным предкам Иисуса по материнской линии. В таком случае текст следует понимать в том смысле, что Иисус был, как думали, Сыном Иосифа, на самом же деле, Сыном (потомком) Илия и прочих упомянутых лиц – предков Марии.

Существенным отличием родословной Луки от родословной Матфея является то, что он доводит ее не до Авраама, а до Адама и Бога. Этим Лука, адресовавший свое Евангелие не бывшим иудеям, а бывшим язычникам, подчеркивал универсальный характер миссии Иисуса: Он – Сын не только Авраамов и Давидов, но прежде всего Адамов и Божий (Лк. 3:38). Выражение «Сын Адамов» практически тождественно многократно используемому Самим Иисусом выражению «Сын Человеческий», так как Адам в ветхозаветной традиции воспринимался как первый человек и символ всего человечества. А выражение «Сын Божий» подчеркивает, что, будучи вписан в конкретную человеческую родословную, и, следовательно, будучи полноценным Человеком, Иисус был одновременно и Богом.

Мы не будем вдаваться в дальнейшие подробности дискуссии о разнице между двумя родословными, а также в исследование гипотез об их предполагаемых источниках[26]. Скажем лишь о том, что родословные в обоих Евангелиях имеют не столько историческую, сколько богословскую значимость. Раннехристианские авторы усматривали в родословной Иисуса прямую связь с учением об искуплении человечества Иисусом как Богом и Спасителем. Иоанн Златоуст в IV в. говорил:

Сын Безначального Отца, Сын истинный, благоволил назваться Сыном Давидовым, чтобы тебя сделать сыном Божиим, благоволил иметь раба Своим отцом, чтобы тебе, рабу, сделать отцом Владыку. Видишь, какое благовестие уже в самом начале? Если же сомневаешься в своем богосыновстве, то уверься в нем, слыша, что было с Ним. Ведь по человеческому рассуждению гораздо труднее Богу стать Человеком, нежели человеку сделаться сыном Божиим. Итак, когда слышишь, что Сын Божий есть Сын Давидов и Авраамов, то не сомневайся уже, что и ты, сын Адамов, будешь сыном Божиим[27].

В этих словах – ответ тем читателям Нового Завета, которые задаются вопросом о том, для какой цели два евангелиста включили родословную Иисуса в свои повествования. У каждого человека есть своя родословная, возводящая его к далеким предкам и через них – к общему праотцу всех людей, Адаму. В этом смысле все люди являются родственниками, и все человечество – единой семьей. Именно так воспринимается человечество в христианстве. Вписав себя в человеческую родословную, Бог воплотившийся стал полноправным членом человеческого рода, а люди, по словам Симеона Нового Богослова (XI в.), «стали братьями и сродниками Его по плоти»[28].

Однако, если у евангелиста Матфея прежде всего подчеркивается родство Иисуса с Его братьями по плоти – представителями еврейского народа, то у Луки мы находим более универсалистский подход. В то же время и тот, и другой евангелисты, при всей разнице в расстановке акцентов, однозначно воспринимают Иисуса как Сына Человеческого и Сына Божия одновременно, и пришествие Его в мир воспринимают как событие, имеющее отношение как к богоизбранному еврейскому народу, так и ко всему человечеству в целом.

2. Рождество

18Рождество Иисуса Христа было так: по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святаго.

19Иосиф же, муж Ее, будучи праведен и не желая огласить Ее, хотел тайно отпустить Ее.

20Но когда он помыслил это, – се, Ангел Господень явился ему во сне и сказал: Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святаго; 21родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их.

22А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: 23се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, что значит: с нами Бог.

24Встав от сна, Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою, 25и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус.

Словом «рождество» в данном случае переведен уже известный нам греческий термин γένεσις («рождение», «происхождение»), встречающийся в первом же стихе Евангелия от Матфея.

«Се, Дева во чреве приимет и родит Сына»

Как понимать действие Святого Духа в рождении Иисуса и в чем смысл рождения Иисуса от Девы без участия мужа? Для евангелистов, пишущих об этом, смысл очевиден: Иисус родился сверхъестественным образом потому, что Он был не только Сыном Давида и Сыном Авраама, не только Сыном Человеческим, но и Сыном Божиим. Как Сын Человеческий Он рождается от Марии – представительницы человеческого рода. Но как Сын Божий Он рождается от Самого Бога по действию Святого Духа.

При этом Иисус никогда и нигде в Новом Завете не называется Сыном Святого Духа: Он Сын Бога Отца; Святой Дух лишь принимает участие в Его рождении, сходя на Марию, но не является Его родителем. Максим Исповедник ссылается на мнение «некоторых мужей», согласно которым, от Святого Духа, «словно от семени мужа», Иисус получил душу, «плоть же была образована из девственных кровей»[29]. Современные исследователи толкуют рождение от Девы более обобщенно: «Не следует понимать девственное рождение как высказывание о биологическом процессе зачатия: оно указывает на существо личности Иисуса в Его уникальном отношении к Богу как Сына Божия»[30].

В последующей церковной традиции сложилось устойчивое представление о том, что Иисус родился от Девы без участия мужа потому, что сам акт зачатия сопряжен с грехом, тогда как Сын Божий был свободен от греха. Из евангельского повествования это не явствует: здесь говорится о том, что Сын Девы «спасет людей Своих от грехов их», но не говорится о греховности самого акта зачатия ребенка от мужчины и женщины. Между тем, представление о том, что акт зачатия сопряжен с грехом, присутствует уже в Ветхом Завете; оно выражено, в частности, в известных словах псалма: «Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя» (Пс. 50:7). Речь идет не о греховности полового общения между мужчиной и женщиной: подобная идея скорее противоречит Библии, чем вытекает из нее. Речь идет о той греховной наследственности, которая передается через акт зачатия от одного человека к другому, от отца к сыну.

Эта тема присутствует в Новом Завете у апостола Павла, который проводит параллель между Адамом и Христом: «Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут… Первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий… Первый человек – из земли, перстный; второй человек – Господь с неба» (1 Кор. 15:22, 45, 47). Именно Павел развивает учение о том, что «как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили» (Рим. 5:12). Более чем вероятно, что евангелист Лука, будучи спутником Павла, был знаком и с Павловыми Посланиями, написанными до его Евангелия, и с их идеями, которые Павел мог высказывать в устной форме. Возможно, решение продлить родословную Иисуса до Адама и Бога было принято Лукой под влиянием учения Павла о параллелизме между первым Адамом и вторым Адамом – Христом.

Пророчество Исаии, которое приводится в Евангелии от Матфея, взято из греческого перевода Семидесяти, где действительно употреблено слово «Дева» (παρθένος). В дошедшем до нас еврейском тексте Библии здесь стоит слово naby ‘alma, означающее «молодая женщина». Уже во II в. на это расхождение обратили внимание церковные писатели: полемизируя с Трифоном-иудеем, который относил пророчество Исаии к царю Езекии, а не к Иисусу, Иустин настаивает на правильности чтения Семидесяти, где говорится о рождении Иисуса от Девы[31]. Иустин даже выдвигает теорию сознательной порчи иудеями текста Священного Писания. Однако гипотеза о том, что текст Септуагинты в указанном случае содержит оригинальное чтение, тогда как евреи в эпоху после Иисуса Христа сознательно испортили текст, дабы максимально отдалить его от христианского понимания, заменив слово П51ЛП botula (дева) словом naby ‘alma, не имеет текстуальных подтверждений.

Вне зависимости от изначального чтения пророчества Исаии, для нас очевидно, что учение о рождении Иисуса от Девы было интегральной частью христианской керигмы (проповеди) с самого начала – по крайней мере, с того момента, до которого мы можем проследить истоки этой керигмы, то есть с появления новозаветных Писаний. Матфей и Лука придали этому учению литературную форму, а Иоанн и Павел вставили его в богословскую раму. Правда, ни в корпусе писаний Иоанна, ни в Посланиях Павла не говорится прямо о рождении Иисуса от Девы. Однако оба апостола, как и Матфей и Лука, уверены в том, что Иисус есть Сын Божий и что Его пришествие в мир имело необычный, сверхъестественный характер. Представление о девственном рождении Иисуса прекрасно вписывается в это богословское видение.

«И он нарек Ему имя: Иисус»

Имя «Иисус» (ישׁוע yēšûa‘ как сокращенный вариант יהושׁוע yəhôšûa‘) в переводе с еврейского буквально означает «Господь есть спасение»[32]. Кроме того, оно созвучно и самому еврейскому слову ועה yəšû‘ā «спасение»[33]: у Матфея слова «ибо Он спасет людей Своих от грехов их» являются прямым толкованием значения этого имени. У обоих евангелистов имя Иисус воспринимается как «нареченное Ангелом прежде зачатия Его во чреве» (Лк. 2:21). Однако у Матфея Ангел возвещает это имя Иосифу во сне, тогда как у Луки Ангел возвещает его Марии наяву. Отметим, что в Евангелии от Матфея имя «Иисус» встречается около 150 раз – примерно столько же, сколько в Евангелиях от Марка и Луки вместе взятых[34].

Не всякому современному читателю понятно, почему пророчество о наречении имени «Еммануил» (Эммануил) исполняется в наречении имени «Иисус». Это становится понятным в контексте библейского понимания имени. В Ветхом Завете имя воспринималось не просто как условное обозначение того или иного лица или предмета или как совокупность звуков и букв, позволяющих отличить одного человека от другого. На языке Библии имя указывает на основные характеристики своего носителя, являет его глубинную сущность[35]. Бог в Ветхом Завете называется многими именами, при этом одно – יהוה Yahwē (Яхве, Иегова, Господь) – воспринимается как Его собственное имя[36]. Оно фактически отождествляется с Самим Богом и представляет собой святыню, окруженную особым почитанием. В послепленный период евреи даже перестают произносить это имя вслух в знак особого почтения к нему.

Ветхозаветное богословие имени в полной мере отражено в Новом Завете. Описанные в Евангелиях от Матфея и Луки явления Ангела Захарии, Марии и Иосифу имеют прямое отношение к богословию имени. Во всех трех случаях благовестие состоит из двух частей: Ангел сначала говорит о рождении сына, а затем о том, каким именем он должен быть наречен. Захарии Ангел говорит: «Не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь имя ему: Иоанн» (Лк. 1:13). К Марии Ангел приходит шесть месяцев спустя с аналогичной вестью: «Не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус». Наконец, Иосифу Ангел является во сне со словами: «…родит же Сына, и наречешь Ему имя: Иисус».

Наречение Ангелом имени Иисусу имеет особое значение. В самом имени «Иисус» присутствует священное имя Яхве (Господь), которое теперь приобретает дополнительный обертон: подчеркивается не величие, не могущество и не слава Яхве, но Его спасительная сила. Можно сказать, что новозаветное благовестие начинается с появления нового имени Божия, которое генетически связано со священным именем Яхве, однако указывает на наступление новой эры во взаимоотношениях между Богом и человечеством. Отныне Бог для людей – не «Ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода» (Исх. 20:5), а Тот, Кто «спасет людей Своих от грехов их».

Имя «Эммануил», буквально означающее «с нами Бог», не созвучно имени Иисус, но семантически связано с ним: в обоих именах присутствует упоминание о Боге. Можно сказать, что два имени – разные по форме, но похожие по содержанию. Именно поэтому наличие обоих имен в одном и том же повествовании не вызывало вопросов ни у евангелиста Матфея, писавшего для тех, кто еще знал еврейский язык, ни у его первоначальных читателей.

К сказанному следует добавить, что во времена Иисуса многие евреи имели по два имени, из которых второе представляло собой скорее прозвище, чем имя собственное. Таким вторым именем в Евангелиях стало для Иисуса прозвище «Христос» (Помазанник), с каким Он вошел в историю.

Имя «Эммануил», однако, тоже сохранилось в церковной традиции, в частности, в некоторых литургических гимнах, а также в иконографии. «Спасом Эммануилом» называется такой иконографический тип, когда Иисус изображается в виде отрока с длинными волосами. Этот тип, присутствующий на фресках римских катакомб и мозаиках Равенны, получил достаточно широкое распространение в Византии и на Руси.

«Но когда он помыслил это»

В Евангелии от Луки рассказывается о том, как Марии явился Ангел Гавриил, о Ее смущении при виде его (Лк. 1:26–29), о Ее диалоге с ним (Лк. 1:30–38), о Ее пребываии у Елисаветы (Лк. 1:39–56). Из какого источника Лука мог почерпнуть сведения об этих событиях? Ответ напрашивается сам собой: о беседе с Ангелом ученикам Иисуса могла сообщить много лет спустя Сама Дева Мария. Такая гипотеза не кажется неправдоподобной, если учесть, что после воскресения Иисуса апостолы «единодушно пребывали в молитве и молении, с некоторыми женами и Мариею, Материю Иисуса» (Деян. 1:12). Потрясенные смертью Иисуса и еще находясь под впечатлением от Его воскресения, они могли расспрашивать Марию о Его рождении и ранних годах жизни. Какие-то из этих рассказов впоследствии (а может быть, прямо в момент произнесения) были записаны.

Если в рассказе Луки о рождении Иисуса центральное место отведено Деве Марии, то совсем иную картину мы наблюдаем в повествовании Матфея. Здесь центральной фигурой является не Мария, а Иосиф. Мы узнаем из этого Евангелия не только о поступках, но и о мыслях Иосифа (Мф. 1:20), о том, как он получал откровение во сне (Мф. 1:22) и как ему трижды являлся Ангел (Мф. 1:20; 2:13, 19). Иосиф представлен как источник принятия решений: именно он после явления Ангела во сне берет Марию и Младенца и отправляется с ними в Египет; он же принимает решение сначала о возвращении в землю Израилеву, а затем о поселении в Галилее. Все это говорит о том, что наиболее вероятным источником информации для Матфея является Иосиф.

Каким образом эта информация была получена Матфеем? К моменту выхода Иисуса на проповедь Иосифа, по-видимому, уже не было в живых, поэтому прямое соприкосновение между ним и Матфеем практически исключено. Но были в живых «братья Иисуса», которые после Его смерти и воскресения играли заметную роль в жизни христианской общины. Не мог ли, например, Иаков, брат Господень, передать Матфею и другим ученикам то, что когда-то слышал от Иосифа о рождении Иисуса? Такую версию никак нельзя исключить, тем более, что именно с Иаковом церковное предание связывает появление памятника, в котором говорится о рождении и детских годах Марии и о рождении от Нее Иисуса. Значительная часть «Протоевангелия Иакова» тематически перекликается с первыми главами Евангелий от Луки и Матфея[37].

«Протоевангелие Иакова» относится к числу апокрифов, не вошедших в канон Нового Завета. Появилось оно предположительно около середины II в., и апостол Иаков, как считают ученые, не мог быть его автором. Тем не менее, изложенное в нем предание вполне могло в каких-то своих частях восходить к «брату Господню», а через него – к Иосифу. Несмотря на откровенно апокрифический характер, памятник ценен тем, что представляет собой первую попытку синхронизации двух различных евангельских повествований о рождении Иисуса. При этом памятник во многих моментах дополняет повествования Матфея и Луки различными подробностями. Вот, например, как описывается реакция Иосифа, когда он увидел, что Мария беременна:

Шел уже шестой месяц, и тогда Иосиф вернулся после плотничьих работ и, войдя в дом, увидел Ее беременною. И ударил себя по лицу, и упал ниц, и плакал горько, говоря: как теперь буду я обращаться к Господу Богу моему, как буду молиться о Девице этой, ибо я привел Ее из храма девою и не сумел соблюсти?.. И встал Иосиф, и позвал Марию, и сказал: Ты, бывшая на попечении Божием, что же ты сделала и забыла Господа Бога Своего? Зачем осквернила Свою душу, Ты, которая выросла в Святая святых и пищу принимала от Ангела? Она тогда заплакала горько и сказала: чиста Я и не знаю мужа. И сказал ей Иосиф: Откуда же плод в чреве Твоем? Она ответила: Жив Господь Бог мой, не знаю Я, откуда[38].

Эта история не вошла в новозаветный канон, но она стала фактически частью церковного предания через богослужение. В православном богослужении в канун Рождества мы находим такой текст, составленный как бы от лица Иосифа:

Марие, что дело сие, еже в Тебе зрю? Недоумею и удивляюся, и умом ужасаюся: отай бо от мене буди вскоре, Марие, что дело сие, еже в Тебе вижу? За честь, срамоту: за веселие, скорбь: вместо еже хвалитися, укоризну ми принесла еси. Ктому не терплю уже поношений человеческих: ибо от иерей из церкве Господни яко непорочну Тя приях, и что видимое?[39]

Богослужебные тексты Православной Церкви – не просто комментарий к Евангелию: нередко они повествуют о том, о чем Евангелие умолчало. В рассказе Матфея о рождении Иисуса от Девы многое осталось за кадром. Евангелист умолчал, в частности, о личной драме Иосифа: можно только догадываться о его переживаниях, сомнениях, о том, что он мог говорить своей Невесте, когда обнаружил, что Она «имеет во чреве». «Протоевангелие Иакова», а вслед за ними и богослужебные тексты пытаются в поэтической форме восстановить диалог между Иосифом и Марией. Можно относиться к текстам подобного рода как к поэтическому вымыслу, церковной риторике, а можно увидеть в них нечто большее – стремление проникнуть в чувства и переживания тех людей, чьими руками творилась священная история.

«Се, Ангел Господень явился ему во сне»

В начальных главах Евангелий от Матфея и Луки, описывающих события, связанные с рождением Иисуса, большую роль играют Ангелы. О явлениях Ангелов людям многократно повествуется в Ветхом Завете. Ангелы воспринимались не только как посланники Божии, вестники Божественной воли, но и как участники человеческой истории. Ангелы служат связующим звеном между миром людей и горним миром, в котором пребывает Бог. Участие Ангелов в событиях, связанных с рождением Иисуса, подчеркивает Его Божественное происхождение. С первых же глав двух евангельских повествований Иисус предстает как обетованный Мессия, рождение Которого приветствует ангельское воинство.

Отметим также, что в Евангелии от Матфея Иосиф четырежды получает откровение во сне (Мф. 1:20–23; 2:13, 19, 22). Откровения во сне также получают волхвы (Мф. 2:12) и жена Пилата (Мф. 27:19). Итого Матфеем описано шесть случаев откровений во сне, что отличает Матфея от трех других евангелистов, у которых подобные откровения вообще не упоминаются. Ученые усматривают в этом влияние ветхозаветной традиции, в которой снам придается большое значение[40].

Глава 2

1. Поклонение волхвов

1Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: 2где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему.

3Услышав это, Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним. 4И, собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них: где должно родиться Христу? 5Они же сказали ему: в Вифлееме Иудейском, ибо так написано через пророка: 6и ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет Вождь, Который упасет народ Мой, Израиля.

7Тогда Ирод, тайно призвав волхвов, выведал от них время появления звезды 8и, послав их в Вифлеем, сказал: пойдите, тщательно разведайте о Младенце и, когда найдете, известите меня, чтобы и мне пойти поклониться Ему. 9Они, выслушав царя, пошли. И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец. 10Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою, 11и, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну.

12И, получив во сне откровение не возвращаться к Ироду, иным путем отошли в страну свою.

Рассказ евангелиста Матфея об обстоятельствах, связанных с рождением Иисуса, интересен не только с исторической, но и прежде всего с богословской точки зрения. Этот рассказ подчеркивает особый характер рождения Иисуса от Девы как события, выходящего за рамки обычной человеческой истории. И родословие Иисуса, и явления Ангелов, и сны Иосифа, и другие детали повествования иллюстрируют главную весть: Бог вмешался в человеческую историю, послав на землю Мессию, в пришествии Которого нашли свое исполнение надежды и чаяния богоизбранного народа.

«Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском»

Иисус, согласно Матфею, родился в Вифлееме. В Евангелии от Луки местом рождения Иисуса тоже называется Вифлеем. Однако объясняют это евангелисты по-разному.

Матфей не упоминает, откуда родом были Мария и Иосиф. Он утверждает, что Иисус «родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода» (Мф. 2:1). Именно в Вифлееме, «войдя в дом», находят Марию с Младенцем волхвы, пришедшие с востока (Мф. 2:11), и именно Вифлеем и его окрестности становятся местом кровавой драмы – избиения младенцев по приказу Ирода (Мф. 2:16). Далее следует история бегства Иосифа и Марии в Египет и возвращения в Иудею, после чего Иосиф, «получив во сне откровение, пошел в пределы Галилейские и, придя, поселился в городе, называемом Назарет» (Мф. 2:22–23).

Вся эта история, как мы можем предположить, продолжалась не менее трех лет, учитывая возраст убитых Иродом младенцев, к которому надо прибавить время на путешествие Святого Семейства в Египет и обратно. Из рассказа следует, что Матфей считал Вифлеем родным городом Иосифа, так как там находился его дом. Переселение в Назарет представлено как вынужденная мера.

Лука рисует иную картину. Он начинает свое повествование с рассказа о родителях Иоанна Предтечи: Захарии, священнике «из Авиевой чреды», и его жене Елисавете «из рода Ааронова» (Лк. 1:5). Их дом находился «в нагорной стране, в городе Иудином» (Лк. 1:39). Именно туда пришла Дева Мария, чтобы приветствовать Елисавету. Под городом Иудиным мог пониматься любой город, исторически принадлежащий колену Иудину, однако не позднее VI в. установилась традиция отождествления «города Иудина» с селением Айн-Карем, находящимся на юго-западе от Иерусалима (ныне в черте города)[41].

При этом сама Мария, согласно Луке, жила в «городе Галилейском, называемом Назарет» (Лк. 1:26). Об Иосифе тоже говорится, что он был «из Галилеи, из города Назарета». В Вифлееме оба они, Иосиф и Мария, оказались из-за переписи: Иосиф пришел «в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова». Рождение Младенца произошло в Вифлееме, но не в доме, а в хлеву: на это указывают слова «и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице» (Лк. 2:4–7). Слово «ясли» (φάτνη) указывает не на детскую колыбель, а на кормушку для скота, в которую был положен родившийся Младенец за неимением другого, более достойного места. В рассказе о поклонении Младенцу пастухов дважды упоминается Младенец, «лежащий в яслях» (Лк. 2:12, 16). Таким образом, согласно Луке, у Иосифа не было дома в Вифлееме, и даже места в гостинице для Иосифа и Марии не нашлось.

Далее следуют повествования об обрезании Иисуса и наречении Ему имени, а затем о принесении Его в храм. Повествования завершаются словами: «И когда они совершили все по закону Господню, возвратились в Галилею, в город свой Назарет» (Лк. 2:39). Таким образом, у Луки промежуток между рождением Иисуса и возвращением Святого Семейства в свой родной город Назарет немногим превышает сорок дней (да и вряд ли можно было дольше прожить в хлеву).

Чье повествование в большей степени соответствует действительности и кто дает более точную информацию о том, где находился родной дом Иосифа: Матфей или Лука? Исследователи отвечают по-разному. Нельзя исключить, что Лука в данном случае более точен, потому что приводимая им геолокация событий, связанных с рождением Иисуса, более детально проработана.

Говоря о разногласиях между Матфеем и Лукой в описании событий, связанных с историей рождения Иисуса, Блаженный Августин пишет:

Относительно города Вифлеема Матфей и Лука согласны. Но каким образом и по какой причине в него пришли Иосиф и Мария, Лука повествует, а Матфей опускает… Каждый евангелист так составляет свою речь, чтобы ряд повествования не казался с каким-либо пропуском: умалчивая о том, о чем не желает говорить, так соединяет повествуемое с тем, о чем говорил, что то и другое кажется следующим друг за другом непосредственно. Но так как один говорит о том, о чем другой умолчал, то тщательно рассмотренный порядок показывает, где именно произошло это умолчание. И таким образом становится понятным, что там, где Матфей говорил о волхвах, получивших повеление во сне не возвращаться к Ироду и другим путем возвратившихся в свою страну, там он пропустил то, что Лука сообщил бывшее с Господом в храме и слова Симеона и Анны; и с другой стороны, там, где Лука опустил повествование об отправлении в Египет, о котором рассказывает Матфей, он ввел как будто непосредственно бывшее затем возвращение в Назарет[42].

Августин, таким образом, считает два повествования о Рождестве Христовом не взаимоисключающими, а взаимодополняющими. По его мнению, Матфей лишь опускает ту историю прихода Марии с Иосифом в Вифлеем, которую излагает Лука, а Лука, в свою очередь, опускает целую серию событий, описанных Матфеем. Тем не менее, как мы видели, при всем желании невозможно полностью гармонизировать повествования двух евангелистов.

В чем причина расхождений между ними? Думается, в том, как каждый из евангелистов осмысливает описываемые события с богословской точки зрения. Мы не должны забывать о том, что Евангелия – не просто жизнеописания или исторические хроники. Каждое Евангелие – это, прежде всего, богословский трактат, в котором жизнь Иисуса помещается в определенный богословский контекст.

Евангелие – это своего рода словесная икона, в чем-то подобная византийским и древнерусским иконам «с клеймами». Особенностью таких икон является то, что в их центре размещено основное изображение, а по краям, в виде рамы, располагаются многочисленные окна (клейма) с различными побочными сюжетами. Если бы две иконы Рождества Христова создавались на основе двух евангельских повествований, то центральная композиция была бы одинаковой, а вот ряды клейм могли бы существенно различаться – как по содержанию, так и по количеству.

Лука, как представляется, знает гораздо больше деталей, касающихся истории рождения Иисуса. Эту историю он вправляет в другую историю – рассказ об обстоятельствах рождения Иоанна Крестителя. Две истории не только развиваются параллельно, но и содержат множество сходных элементов. Один и тот же Ангел, Гавриил, сначала является Захарии, отцу Предтечи, а затем Марии, Матери Иисуса. Захария, увидев Ангела, смутился (Лк. 1:12); Мария, увидев Ангела, также смутилась (Лк. 1:29). И к Захарии, и к Марии Ангел обращает слова: «Не бойся» (Лк. 1:13, 30). В обоих случаях Ангел говорит не только о рождении ребенка, но и о том, каким именем он должен быть наречен (Лк. 1:13, 31). Об Иоанне Ангел говорит: «Ибо он будет велик перед Господом» (Лк. 1:15); об Иисусе: «Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего» (Лк. 1:32). Захария спрашивает Ангела: «По чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных» (Лк. 1:18). Мария задает Ангелу вопрос: «Как будет это, когда Я мужа не знаю?» (Лк. 1:34). Елисавете наступает время родить, она рождает сына, на восьмой день его обрезывают и нарекают ему имя (Лк. 1:57–65). Марии наступает время родить, Она рождает Сына Своего Первенца (Лк. 2:6–7), Которого по прошествии восьми дней обрезывают и дают Ему имя (Лк. 2:21). Об Иоанне евангелист говорит: «Младенец же возрастал, и укреплялся духом, и был в пустынях до дня явления своего Израилю» (Лк. 1:80). А история рождения Иисуса завершается словами: «Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков» (Лк. 2:52).

Наряду с очевидным и сознательным параллелизмом двух историй[43], во многих деталях повествования Луки прослеживается мысль о том, что Иисус выше Иоанна. Иоанн чудесным образом рождается от двух бесплодных родителей, но Иисус рождается сверхъестественным образом от Девы и Духа Святого. Елисавета, мать Иоанна, приветствует Марию, Мать Иисуса, как старшую, хотя Мария значительно младше Своей родственницы по возрасту. При этом она называет Ее Матерью своего Господа (Лк. 1:43).

Рождение Иоанна становится семейным торжеством, и со словами благословения к новорожденному младенцу обращается его отец Захария: «И ты, младенец, наречешься пророком Всевышнего, ибо предъидешь пред лицем Господа приготовить пути Ему, дать уразуметь народу Его спасение в прощении грехов их…» (Лк. 1:76–77). Иисуса же на сороковой день по рождении благословляет пророк и старец Симеон, говоря: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля» (Лк. 2:29–32). Если в первом случае все действие происходит в доме Захарии, на глазах у родственников и друзей семьи, то во втором – событие совершается в храме Иерусалимском, вероятно, на глазах у множества посторонних людей. Если в благословении Захарии речь идет о народе Израильском, то в благословении Симеона – не только о нем, но также о язычниках и всех народах. К Симеону затем присоединилась Анна, которая «славила Господа и говорила о Нем всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме» (Лк. 2:38). Термины «спасение» и «избавление», имеющие в христианском богословии особое значение, применены только к Иисусу, но не к Иоанну.

Для Луки история рождения Иоанна Крестителя является той рамой, в которую вправлено повествование о рождении Иисуса. Матфей ту же историю вправляет в иную раму: ветхозаветных пророчеств, касающихся судьбы Израильского народа. Цитатами из Ветхого Завета сопровождаются и завершаются все основные эпизоды истории рождения Иисуса. При этом употребляются следующие формулы: «да сбудется сказанное Господом через пророка» (Мф. 1:22); «ибо так написано через пророка» (Мф. 2:5); «да сбудется реченное Господом через пророка» (Мф. 2:15); «тогда сбылось реченное через пророка» (Мф. 2:17); «да сбудется реченное через пророков» (Мф. 2:23). При помощи этих многократно повторяемых формул, у которых нет прямых аналогов ни в Ветхом Завете, ни в послебиблейской еврейской литературе[44], Матфей подчеркивает, что Иисус пришел во исполнение пророчеств: те или иные события Его жизни происходят, «да сбудется» сказанное в Ветхом Завете. Вся история рождения Иисуса изложена Матфеем так, чтобы подчеркнуть, что события развивались как бы по заранее написанному сценарию.

Соответственно, Вифлеем стал местом рождения Мессии не потому, что Мария с Иосифом пришли туда для участия в переписи, а во исполнение пророчества: «И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет Вождь, Который упасет народ Мой, Израиля» (Мф. 2:6). Матфей приводит лишь начало текста, который должен был быть известен его читателям. Полный текст звучит так:

И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою во Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных. Посему Он оставит их до времени, доколе не родит имеющая родить… И станет Он, и будет пасти в силе Господней, в величии имени Господа Бога Своего, и они будут жить безопасно, ибо тогда Он будет великим до края земли (Мих. 5:2–4).

Из дальнейших повествований евангелистов о земном служении Иисуса явствует, что в народе Он был известен как «пророк из Назарета Галилейского» (Мф. 21:33). Похоже, факт рождения Иисуса в Вифлееме не был известен никому из тех, кто сомневался в Его мессианском достоинстве на том основании, что «из Галилеи не приходит пророк» (Ин. 7:52). О рождении Иисуса в Вифлееме Иудейском (а не в Галилее) мы узнаем из обоих Евангелий, но нигде в Евангелиях не говорится о том, чтобы Сам Иисус или Его ученики упоминали этот факт в полемике с иудеями. Иоанн приводит вопрос иудеев: «Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова и из Вифлеема, из того места, откуда был Давид?» (Ин. 7:42). Но он не фиксирует никакого ответа ни со стороны Иисуса, ни со стороны Его учеников. Галилейское происхождение Иисуса было одним из факторов, способствовавших тому, что иудеи не признавали Его за Мессию: они не могли поверить, что какой-то Галилеянин (Мф. 26:69; Лк. 23:6) мог быть тем самым Мессией, которого предсказывали пророки и который, конечно же, должен был родиться в пределах Иудейских, в городе Давидовом[45].

Матфей ставил перед собой задачу ответить на эти недоумения и представить Иисуса прежде всего как Того, о Ком писали и говорили пророки. Вот почему для него было важно с самого начала показать, что Вифлеем был не просто местом, где Он родился в силу стечения обстоятельств, но городом, в котором находился дом Иосифа, Его законного отца.

Прообразами жизни Иисуса для Матфея становится целая серия ветхозаветных сюжетов и образов, включая Моисея и Самсона. Лука же излагает иную версию рождения Иисуса, ближайшим прообразом которой становится жизнь Иоанна Крестителя. Оба евангелиста, однако, сходятся в том, что Иисус родился в Вифлееме Иудейском, а воспитывался в Назарете Галилейском. Последнее подтверждается многочисленными приведенными выше эпизодами, в которых Иисус и Его ученики по Своему происхождению, воспитанию и говору однозначно связываются с Галилеей, а не Иудеей.

«Во дни царя Ирода»

Ирод Великий стал правителем Иудеи в 37 г. до Р. Х. Именно в его правление начинают разворачиваться события, описанные в Евангелиях от Матфея и Луки. Хотя Ирод в Евангелиях именуется царем, его власть не была абсолютна: фактически он управлял Иудеей от имени римлян, ставленником которых являлся.

Основным источником сведений об Ироде служат сочинения Иосифа Флавия, хотя о нем упоминает и целый ряд других источников. Отец Ирода Антипатр получил римское гражданство и в 47–48 г. до Р. Х. стал наместником Иудеи. Своего 25-летнего среднего сына Ирода он назначил правителем Галилеи. В 40 г. Ирод получил от римлян право на иудейский престол, но сумел овладеть им только в 37-м. Правление Ирода было отмечено многочисленными жестокостями, ярко описанными Иосифом Флавием. Смерть Ирода датируется, как правило, 4 г. до нашей эры, хотя некоторые исследователи эту датировку оспаривают.

Повествование о рождении Иисуса евангелист Лука начинает словами: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею» (Лк. 2:1). Квириний упоминается в целом ряде исторических источников, в том числе у Тацита, Флора и Иосифа Флавия. Последний говорит и о переписи, организованной Квиринием по повелению императора[46].

Датировка данной переписи представляет значительные трудности. Иосиф Флавий увязывает ее со смещением Архелая, которое произошло в 6 г. по Р. Х. Если верить Флавию, то именно тогда в Иудею отправился Квириний. Однако от предполагаемой даты рождения Иисуса этот год отстоит примерно на десять лет. Чтобы согласовать две хронологии, была выдвинута гипотеза о том, что Квириний был проконсулом Сирии дважды. Эта гипотеза в некоторой степени подтверждается надписью, найденной в окрестностях Рима во второй половине XVIII в.: в ней говорится о некоем человеке, который во времена Августа дважды был удостоен «триумфальных» отличий и был проконсулом в Асии и Сирии с Финикией. Весьма вероятно, что речь идет именно о Квиринии и что он был проконсулом в Сирии сначала при Ироде Великом, а затем еще раз – спустя десять лет после его смерти. В этом случае становится понятным и уточнение, сделанное Лукой: «Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею». Очевидно, перепись, упомянутая у Иосифа Флавия, была не первой.

Рассказ о начале проповеди Иоанна Крестителя в Евангелии от Луки датирован пятнадцатым годом правления Тиберия (Лк. 3:1). Тиберий правил Римской империей с 19 августа 14-го по 16 марта 37 г.: следовательно, выход Иоанна на проповедь можно отнести ко второй половине 29-го или первой половине 30-го г. Мы не знаем, сколько прошло времени между началом проповеди Иоанна и крещением от него Иисуса. Лука упоминает, что Иисус, начиная Свое служение, «был лет тридцати» (Лк. 3:23).

Летоисчисление «от Рождества Христова» было введено в Европе благодаря трудам латинского монаха Дионисия Малого, жившего в VI в. Он выбрал 754-й г. от основания Рима в качестве года рождения Иисуса Христа, что соответствовало данным 3-й главы Евангелия от Луки. Однако в 1-й главе того же Евангелия, рассказывая о событиях, непосредственно предшествовавших рождению Иисуса, Лука датирует эти события временем правления «Ирода, царя Иудейского» (Лк. 1:5). У Матфея также говорится о рождении Иисуса «во дни царя Ирода» (Мф. 2:1) и об избиении младенцев «от двух лет и ниже» по приказу Ирода (Мф. 2:16). Все эти события, следовательно, должны были произойти до смерти Ирода, как и бегство Иосифа и Марии с Младенцем в Египет. Только «по смерти Ирода» (Мф. 2:19), когда в Иудее уже царствовал сын Ирода Архелай (Мф. 2:22), Иосиф и Мария смогли вернуться из Египта.

Если исходить из того, что Ирод Великий умер в 4 г. до Р. Х., рождение Иисуса следует датировать 5-м или 6-м г. «до Рождества Христова». Именно такой датировки придерживается большинство современных ученых.

«Волхвы с востока»

В повествовании о приходе в Вифлеем волхвов с Востока обращает на себя внимание неконкретность евангелиста в описании их происхождения и рода занятий.

Термин «волхвы» (греч. μάγοι) в античной литературе употреблялся достаточно широко и мог обозначать в узком смысле жрецов зороастрийской религии или вавилонских жрецов-астрологов, в более широком – вообще астрологов или гадателей (магов).

Поскольку в рассказе речь идет о волхвах «с востока», можно предположить, учитывая географическое положение Вифлеема и Палестины, что они пришли из Персии или Вавилона. Иустин Философ (II в.) считает, что волхвы пришли из «Аравии»[47], однако в его времена этот географический термин употреблялся в обобщенном смысле и указывал на так называемую каменистую Аравию[48].

«Мы видели звезду Его на востоке»

Самые разные предположения существуют относительно звезды, которую волхвы «видели на востоке». Еще в 1614 г. известный астроном И. Кеплер предположил, что речь в Евангелии от Матфея шла о звезде, появившейся в результате соединения Юпитера и Сатурна в созвездии Рыб в 7 г. до Р. Х. Выдвигались и другие гипотезы, среди которых вспышка сверхновой звезды в год рождения Иисуса. Однако, учитывая, что звезда вела волхвов в конкретном направлении, можно предположить, что волхвы видели яркую комету, хвост которой был направлен таким образом, что как бы указывал им путь. Китайские источники отмечают три кометы: в 12, 5 и 4 г. до Р. Х. Комета 5 г. появилась в период между 6 марта и 9 апреля и наблюдалась в течение 70 дней в области созвездия Козерога[49]. Возможно, именно ее и увидели волхвы.

Появление звезды, знаменующей рождение Иисуса, и поклонение Иисусу волхвов уже в древней Церкви истолковывали как символ того, что христианству предстояло победить язычество и магию:

Звезда воссияла на небе ярче всех звезд, и свет ее был неизреченный, а новизна ее произвела изумление. Все прочие звезды, вместе с солнцем и луною, составили как бы хор около этой звезды, а она разливала свет свой на все. И было смущение, откуда это новое, непохожее на те звезды, явление. С этого времени стала падать всякая магия, и все узы зла разрываться, неведения проходить, и древнее царство распадаться: так как Бог явился по-человечески для обновления вечной жизни, и получало начало то, что было приготовлено у Бога[50].

«Принесли Ему дары: золото, ладан и смирну»

Дары волхвов резко контрастируют с той обстановкой, в которой родился Иисус. Они приносят ему золото, ладан и смирну, что указывает одновременно на царское и Божественное достоинство родившегося Младенца. Золото – неотъемлемый атрибут царского величия, но также и важный элемент убранства Иерусалимского храма. Ладан и смирна – благовонные вещества, используемые для воскурения фимиама во время жертвоприношения. Вероятно, описание поклонения волхвов у Матфея содержит в себе скрытую аллюзию на образы из Книги пророка Исаии:

Восстань, светись, [Иерусалим], ибо пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобою. Ибо вот, тьма покроет землю, и мрак – народы; а над тобою воссияет Господь, и слава Его явится над тобою. И придут народы к свету твоему, и цари – к восходящему над тобою сиянию. Возведи очи твои и посмотри вокруг: все они собираются, идут к тебе; сыновья твои издалека идут и дочерей твоих на руках несут. Тогда увидишь, и возрадуешься, и затрепещет и расширится сердце твое, потому что богатство моря обратится к тебе, достояние народов придет к тебе… Все они из Савы придут, принесут золото и ладан и возвестят славу Господа. Все овцы Кидарские будут собраны к тебе; овны Неваиофские послужат тебе: взойдут на алтарь Мой жертвою благоугодною, и Я прославлю дом славы Моей (Ис. 60:1–7).

В святоотеческой традиции дары волхвов получили символическое толкование. Приведем здесь толкование латинского автора V в. Григория Великого, папы Римского:

Ибо золото означает премудрость, по свидетельству Соломона, который говорит: «Вожделенное сокровище почиет во устах мудрого» (Притч. 21:20). Ладан выражает то, что он воспламеняет силу молитвы к Богу, по свидетельству псалмопевца, который говорит: «Да направится молитва моя, как фимиам, пред лице Твое» (Пс. 140:2). А смирна изображает умерщвление нашей плоти, поэтому святая Церковь говорит о своих подвижниках, сражающихся до смерти за Бога: «С перстов моих мирра капала» (Песн. 5:5). Итак, родившемуся Царю мы приносим золото, если при взгляде на Него мы блестим ясностью высшей премудрости. Приносим ладан, если на алтаре сердца сжигаем плотские помыслы святыми молитвенными усилиями, чтобы можно было благоухать приятным для Бога желанием небесного. Приносим смирну, если воздержанием умерщвляем плотские пороки[51].

2. Бегство в Египет

13Когда же они отошли, – се, Ангел Господень является во сне Иосифу и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе, ибо Ирод хочет искать Младенца, чтобы погубить Его. 14Он встал, взял Младенца и Матерь Его ночью и пошел в Египет, 15и там был до смерти Ирода, да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: из Египта воззвал Я Сына Моего.

Чтобы понять богословский смысл этого повествования, необходимо вспомнить, что в Ветхом Завете Израиль трактуется как прообраз Царства Божия, а Египет выступает в качестве символа зла и противления Богу. Противостояние Израиля и Египта проходит через весь Ветхий Завет. Одним из главных сюжетов книги Бытия является история Иосифа, которого братья из зависти продали в Египет, «но Бог был с ним, и избавил его от всех скорбей его, и даровал мудрость ему и благоволение царя Египетского фараона, который и поставил его начальником над Египтом и над всем домом своим» (Деян. 7:9-10). Центральным моментом Книги Исход является повествование об исходе народа Божия из Египта, земли рабства, в Израиль – землю обетованную.

Согласно евангелисту Матфею, Иосиф с Марией отправляется в Египет, «да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: из Египта воззвал Я Сына Моего» (Мф. 2:15). Здесь Матфей цитирует Книгу Осии, где говорится от лица Бога: «Когда Израиль был юн, Я любил его и из Египта вызвал сына Моего» (Ос. 11:1). Исход из Египта был главным событием в жизни Израильского народа: этому событию посвящено главное священное воспоминание – пасха. Матфей протягивает нить между этим событием и возвращением Святого Семейства в Иудею. Подобно Моисею, выведшему Израильский народ из египетского плена, Младенец Иисус возвращается в землю Израильскую после вынужденного пребывания в Египте.

Борьба между добром и злом, между Богом и диаволом, между Царством Божиим и миром сим – центральная тема всей евангельской истории. В эту борьбу Иисус оказывается вовлеченным сразу же после Своего появления на свет. Он еще ничего не совершил, а Его уже хотят убить. Он еще не научился говорить, а уже вынужден бежать в землю изгнания. Вся Его последующая жизнь будет отмечена непрекращающейся враждой мира сего по отношению к Нему. За все доброе, что Он сделал для людей, эта вражда воздаст Ему оскорблениями, лжесвидетельством, предательством, жестокими мучениями и в конце концов возведет Его на крест.

В святоотеческой традиции мы находим и иное понимание соотношения между Израилем и Египтом в истории детства Иисуса. Оно наиболее лаконично выражено Иоанном Златоустом в словах: «Палестина злоумышляет, а Египет принимает и спасает Того, против Кого злоумышляют»[52]. Иными словами, в новозаветной истории спасения Израиль и Египет как бы меняются местами: Израиль оказывается гонителем, а Египет спасителем. В этом усматривается глубокий символический смысл: евангельская история имеет отношение не только к Израильскому народу, но и ко всему миру, в том числе языческому, олицетворением которого является Египет.

3. Избиение младенцев

16Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался, и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов.

17Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию, который говорит: 18глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет.

Данный рассказ на протяжении многих веков вызывал вопросы, касающиеся как историчности описываемых в нем событий, так и их богословского смысла.

Относительно историчности избиения вифлеемских младенцев следует сказать о том, что, хотя оно не упоминается в исторических источниках I в., нет ничего невероятного в том, что такое событие могло иметь место. Жестокости Ирода, отраженные у Иосифа Флавия и других историков, были столь многочисленными, а его методы расправы с реальными и потенциальными соперниками столь изощренными, что, услышав о некоем претенденте на его трон, он вполне мог пожелать расправиться с ним таким образом. Говоря о последних годах царствования Ирода, Иосиф Флавий обращает особое внимание на его все возраставшую подозрительность, связанную с опасениями за свой трон. В частности, когда ему донесли, что в среде фарисеев распространились предсказания о том, «что по решению Предвечного власть будет отнята у Ирода и его потомства», он «распорядился казнить наиболее виновных фарисеев, а также своего евнуха Багою, равно как одного из наиболее красивых в то время прислужников своих, некоего Кара. Вместе с тем он распорядился предать казни также всех тех своих близких, которые поверили предсказанию и речам фарисеев»[53]. Иосиф приводит сведения и о других многочисленных жестокостях Ирода, в том числе о том, что он казнил трех своих сыновей[54].

В свете этих свидетельств избиение младенцев в Вифлееме вовсе не выглядит чем-то невероятным: если Ирод не остановился перед массовыми казнями в среде известных фарисеев и собственных родственников, почему он не мог покуситься на жизнь вифлеемских детей? Тем более, что избиение младенцев в Вифлееме и окрестностях было событием локального значения: Вифлеем был маленьким поселением, и вряд ли в нем и его окрестностях могло быть больше нескольких десятков младенцев от двух лет и ниже[55]. Такое событие вполне могло быть обойдено вниманием историков, но это не снижает его достоверность.

Рассказ об избиении младенцев имеет параллель в исторической литературе за пределами христианской традиции: об этом эпизоде упоминается в труде языческого автора Макробия «Сатурналии», написанном около 400 г. В нем говорится об императоре Октавиане Августе: «Так как он услышал, что среди мальчиков-двухлеток, которых приказал истребить в Сирии царь иудеев Ирод, оказался даже его сын, сказал: лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном»[56]. Конечно, можно предположить, что Макробий узнал об избиении младенцев Иродом из христианских источников, а рассказ о реакции на новость императора Августа был не более чем анекдотом. Тем не менее, наличие этого упоминания у Макробия служит косвенным подтверждением историчности повествования Матфея об избиении младенцев.

Что же касается богословского смысла истории избиения младенцев, то на него обращает внимание Иоанн Златоуст. Он отмечает, что «многие очень неразумно судят об этих детях и возмущаются несправедливостью их избиения», спрашивая: почему Бог попустил это? Златоуст отвечает на этот вопрос пословицей: «Обижающих много, а обижаемого нет ни одного». И поясняет: «Обиды, несправедливо претерпеваемые нами от кого бы то ни было, Бог вменяет нам или в отпущение грехов, или в воздаяние награды». Поэтому те, которые кажутся обиженными Богом, на самом деле вовсе не обижены. Умерщвленные Иродом дети за свои страдания получили от Бога награду на небесах, а Ирод «кончил жизнь тяжкой смертью – еще более жалкой, чем та, на которую он осудил младенцев, потерпев при этом бесчисленное множество и других страданий». В подтверждение своих слов Златоуст ссылается на Иосифа Флавия[57].

Вифлеемские младенцы, пострадавшие за Христа, «стали первыми Христовыми мучениками»[58]. В литургическом календаре Православной Церкви их память совершается на четвертый день после Рождества Христова[59].

4. Возвращение в землю Израилеву

19По смерти же Ирода, – се, Ангел Господень во сне является Иосифу в Египте 20и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его и иди в землю Израилеву, ибо умерли искавшие души Младенца.

21Он встал, взял Младенца и Матерь Его и пришел в землю Израилеву. 22Услышав же, что Архелай царствует в Иудее вместо Ирода, отца своего, убоялся туда идти; но, получив во сне откровение, пошел в пределы Галилейские 23и, придя, поселился в городе, называемом Назарет, да сбудется реченное через пророков, что Он Назореем наречется.

В Назарете Иосиф с Марией поселяются, согласно Матфею, не потому, что там был дом Иосифа, а во исполнение сказанного через пророков, «что Он Назореем наречется» (Мф. 2:23). Нигде в Ветхом Завете мы не находим пророчества о том, что Мессия будет назореем. Вряд ли, однако, евангелист ссылается на некий неизвестный нам источник, как думают некоторые ученые[60]. Скорее, здесь протягивается нить между судьбой Иисуса и историей рождения Самсона от Маноя и его неплодной жены, которой явился Ангел со словами: «Вот, ты неплодна и не рождаешь; но зачнешь и родишь сына… От самого чрева младенец сей будет назорей Божий» (Суд. 13:2–5).

Слово «назорей» в Ветхом Завете употреблялось для обозначения людей, дававших (как правило, на какой-то срок) обет вести аскетический образ жизни, в частности, не пить вина, не стричь волос и не прикасаться к мертвому телу (Числ. 6:1–7). В греческом тексте Евангелия от Матфея название галилейского города Назарет (Ναζαρέτ) становится созвучным слову «назорей» (ναζωραΐος). У соответствующих еврейских слов (ши Nasrat «Назарет» и τη nazir «назорей») нет точного соответствия[61]. Тем более очевидно на уровне греческого текста намерение евангелиста Матфея увязать место, куда поселился Иосиф с Марией и Младенцем после возвращения из Египта, с ветхозаветным обычаем назорейства[62].

Предпринимались попытки найти связь названия города Назарет и термина «назорей» в Евангелии от Матфея на уровне еврейского текста: слово πίή Nasrat «Назарет» созвучно знаменитому мессианскому титулу из пророчества Исаии – «отрасль[63]» (ίή neser) от корня Иессея (Ис. 11:1)[64]. На возможность такого понимания указывал уже Блаженный Иероним[65].

Высказывалась гипотеза о том, что Назарет был местом, где во II в. до Р. Х. поселилась группа назореев, в честь которых город и получил свое название[66]. Однако эта гипотеза не имеет подтверждения в исторических источниках.

Почему Матфею было необходимо указать на связь между назорейством и Иисусом? На первый взгляд, образ Иисуса мало подходит к описанию назорея; к этому описанию гораздо больше подходит образ Иоанна Крестителя. Думается, для евангелиста здесь важно показать преемственность опыта святости от Ветхого Завета к Новому. Образ жизни назорея однозначно ассоциировался со святостью (Числ. 6:8). Сразу же за ссылкой на пророчество о том, «что Он Назореем наречется», в евангелии от Матфея следует повествование об Иоанне Крестителе, который «имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, а пищею его были акриды[67] и дикий мед» (Мф. 3:4). Очевидно, Матфей хочет провести прямую связь между святостью в той форме, в какой она существовала в Ветхом Завете, и Иоанном Крестителем, а через него – с Иисусом.

Глава 3

1. Иоанн Креститель

1В те дни приходит Иоанн Креститель и проповедует в пустыне Иудейской 2и говорит: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное. 3Ибо он тот, о котором сказал пророк Исаия: глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему. 4Сам же Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, а пищею его были акриды и дикий мед.

5Тогда Иерусалим и вся Иудея и вся окрестность Иорданская выходили к нему 6и крестились от него в Иордане, исповедуя грехи свои.

7Увидев же Иоанн многих фарисеев и саддукеев, идущих к нему креститься, сказал им: порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? 8сотворите же достойный плод покаяния 9и не думайте говорить в себе: «отец у нас Авраам», ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. 10Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. 11Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем; 12лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым.

«В те дни приходит Иоанн Креститель»

Парадокс всех четырех Евангелий заключается в том, что «Евангелие Иисуса Христа, Сына Божия» начинается не с проповеди Иисуса Христа, а с проповеди другого лица. И формула, с которой Иисус начал Свою миссию: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 4:17), – принадлежит не Иисусу. Ее автор – Иоанн Креститель (Мф. 3:2), или Предтеча, с каким прозвищем он вошел в историю Церкви.

Проповедь Иоанна Предтечи не только предшествовала началу проповеди Иисуса, но и, несомненно, оказала на нее определенное влияние. Это влияние видно хотя бы из того, что Иисус начал Свою проповедь теми же словами, которые были лейтмотивом проповеди Иоанна Крестителя, тем самым сознательно подчеркивая преемственность Своего учения от учения Предтечи.

Наиболее краткое и емкое описание проповеди Предтечи мы находим в Евангелии от Марка:

Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов. И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои. Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед. И проповедывал, говоря: идет за мною Сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его; я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым (Мк. 1:4–8).

Из этого описания мы узнаем, что Иоанн был аскетом, жил в пустыне, проповедовал народу и сопровождал свою проповедь особым ритуалом – омовением в водах Иордана. Проповедь Иоанна, как явствует из Евангелия от Матфея, носила характер жесткого обличения, когда дело касалось фарисеев и саддукеев. Эту манеру обращения к фарисеям переймет от Иоанна Иисус, вплоть до вербальных совпадений, таких как оскорбительное обращение «порождения ехиднины» (Мф. 12:34; 23:33) и слова о том, что «всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Мф. 7:19).

Повествование Луки почти полностью соответствует рассказам Матфея и Марка, однако добавляет к ним дополнительные штрихи. Прежде всего, Лука представляет Иоанна как нового пророка: «В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря… был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне» (Лк. 3:1–2). Аналогичным образом, с использованием формулы «было слово Господне к…», начинаются книги пророков:

Слова Иеремии, сына Хелкиина… к которому было слово Господне во дни Иосии, сына Амонова, царя Иудейского, в тринадцатый год царствования его (Иер. 1:1–2).

В пятый день месяца (это был пятый год от пленения царя Иоакима), было слово Господне к Иезекиилю, сыну Вузия, священнику, в земле Халдейской, при реке Ховаре (Иез. 1:2–3).

Слово Господне, которое было к Осии, сыну Беериину, во дни Озии, Иоафама, Ахаза, Езекии, царей Иудейских… (Ос. 1:1).

И было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину (Ион. 1:1).

Слово Господне, которое было к Михею Морасфитину во дни Иоафама, Ахаза и Езекии, царей Иудейских, и которое открыто ему о Самарии и Иерусалиме (Мих. 1:1).

Лука – единственный из евангелистов, кто воспроизводит беседы Иоанна с разными категориями приходивших к нему людей: «Пришли и мытари креститься, и сказали ему: учитель! что нам делать? Он отвечал им: ничего не требуйте более определенного вам. Спрашивали его также и воины: а нам что делать? И сказал им: никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем» (Лк. 3:12–14). Как видим, отношение Иоанна к мытарям и воинам было гораздо более терпимым, чем к фарисеям и саддукеям.

В Евангелии от Иоанна рассказывается о том, как священники и левиты из Иерусалима пришли к Иоанну, чтобы выяснить, кто он такой и почему крестит в водах Иордана. Иоанн отвечает им: «Я крещу в воде; но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете. Он-то Идущий за мною, но Который стал впереди меня. Я недостоин развязать ремень у обуви Его» (Ин. 1:19–27). Эти слова Иоанна о себе самом почти полностью совпадают с приводимыми Марком.

Совокупное свидетельство четырех евангелистов дает нам достаточно полную картину того, что происходило на берегах Иордана перед тем, как там появился Иисус. Деятельность Иоанна Крестителя вызывала большой интерес среди иудеев, а его суровый аскетический облик привлекал к нему толпы народа. Проповедь Иоанна, насколько можно судить, носила прежде всего моралистический характер. Каждому классу людей Иоанн адресовал конкретные советы. К некоторым категориям лиц (а именно, к фарисеям и саддукеям) он относился с подчеркнутой строгостью. Активность Иоанна была не по душе фарисеям, отвечавшим ему взаимной антипатией. На их вопросы, тем не менее, Иоанн отвечал – прямо и коротко. Он понимал, что он не Мессия и не Илия-пророк. Главную цель своей миссии он видел в том, чтобы приготовить путь Тому, Кто сильнее его и Кому он недостоин развязать ремень обуви. Кто этот человек, Иоанн не знал до тех пор, пока Он не появился на берегу Иордана (Ин. 1:21).

«И крестились от него в Иордане»

В чем состояло «крещение Иоанново»? По форме оно мало напоминало ритуальные омовения, известные в ветхозаветной практике (подробное описание таких омовений содержится в главах 13–17 Книги Левит). Наиболее близкая параллель – практика общины ессеев, известная по сочинениям Иосифа Флавия и кумранским рукописям. Иосиф упоминает о принятии новых членов в общину через ритуальное омовение[68]. В кумранских рукописях омовение связывается с покаянием, очищением от грехов, соблюдением нравственной чистоты и вступлением в завет с Богом[69].

Несмотря на некоторые возможные параллели, крещение Иоанново имело ярко выраженные индивидуальные черты, делавшие его уникальным событием в жизни иудейской общины.

«Увидев же Иоанн многих фарисеев и саддукеев»

Во времена Иисуса в Палестине существовало несколько «сект» (партий), из которых в Евангелиях упоминаются две: фарисеи и саддукеи.

Термин «фарисеи» (Φαρισαίοι) происходит, как предполагают, от арамейского К’^’Ю prisaye[70], означающего «отделенные»[71]. О фарисеях времен Иисуса известно немногое[72]. Основным источником сведений об этой группе, помимо новозаветных писаний, являются труды Иосифа Флавия, который пишет, в частности, следующее:

Фарисеи ведут строгий образ жизни и отказываются от всяких удовольствий. Всему тому, что разум признает за благо, они следуют, считая разум лучшим охранителем во всех желаньях. Они выдаются своим почтительным отношением к людям престарелым и отнюдь не осмеливаются противоречить их предначертаниям. По их мнению, все совершающееся происходит под влиянием судьбы. Впрочем, они нисколько не отнимают у человека свободы его воли, но признают, что по предначертанию Божию происходит смешение Его желания с желанием человека, идти ли ему по пути добродетели или злобы. Фарисеи верят в бессмертие души и что за гробом людей ожидает суд и награда за добродетель или возмездие за преступность при жизни; грешники подвергаются вечному заключению, а добродетельные люди имеют возможность вновь воскреснуть. Благодаря этому они имеют чрезвычайное влияние на народ, и все священнодействия, связанные с молитвами или принесением жертв, происходят только с их разрешения[73].

Термин «саддукеи» (Σαδδουκαΐοι)[74] восходит к еврейскому צדוקים ṣḏûqîm[75] или к арамейскому צדוקיא

[76]. Термин, возможно, связан с именем первосвященника Садока. По другой версии, представленной в раввинистической традиции, термин «саддукеи» связан с именем другого Садока, ученика Антигона из Сохо[77].

Относительно саддукеев Иосиф Флавий отмечает, что по их учению «души людей умирают вместе с телом». Саддукеи, по словам Иосифа, «не признают никаких других постановлений, кроме постановлений закона. Они считают даже похвальным выступать против учителей своей собственной философской школы». Историк подчеркивает, что это учение «распространено среди немногих лиц, притом принадлежащих к особенно знатным родам», однако влияние их ничтожно: «когда они занимают правительственные должности, что случается, впрочем, редко и лишь по принуждению, то саддукеи примыкают к фарисеям, ибо иначе они не были бы терпимы простонародьем»[78].

К двум философским школам, упоминаемым в Евангелиях, Иосиф Флавий добавляет третью: ессеев[79]. Он описывает их как группу лиц мужского пола, которые живут обособленными общинами, имея общее имущество и не вступая в брак: в общей сложности их более четырех тысяч. Ессеи признают бессмертие души и совершают богослужение вне Иерусалимского храма, так как «не занимаются жертвоприношениями, признавая другие способы очищения более целесообразными»[80]. Существование ессеев подтверждается Кумранскими рукописями, найденными в пещерах на берегу Мертвого моря между 1947 и 1956 гг. Эти рукописи, содержащие отрывки из Ветхого Завета и оригинальные тексты, по мнению многих ученых, принадлежали общине ессеев. Некоторые исследователи усматривают связь между ессеями и Иоанном Крестителем, однако документальные подтверждения этой связи отсутствуют.

Учение ессеев не упоминается в Евангелиях. Что же касается фарисеев и саддукеев, то Иисус часто полемизировал с ними по тем или иным аспектам их учения. Иногда Он выступал арбитром в спорах, которые вели между собой представители различных направлений, или школ, внутри фарисейской партии. Такие споры, в частности, в Его времена велись между последователями Гиллеля и Шаммая – двух выдающихся раввинов из среды фарисеев, каждый из которых основал школу толкования Торы (закона Моисеева).

Оба раввина в своих толкованиях учитывали как письменные, так и устные источники, считая последние не менее значимыми, чем первые, и признавая за законоучителями право толкования закона. Однако два раввина существенно расходились в вопросах, касающихся применения принципов Торы на практике. Гиллель (он был примерно на 65 лет старше Иисуса) был достаточно либерален в толковании закона: он позволял многое, чего не позволяли другие учителя, в частности Шаммай. Последний (будучи младше Гиллеля лишь на одно поколение) отличался в своей интерпретации Торы значительно большим ригоризмом и буквализмом.

Оба учителя были еще живы на момент рождения Иисуса: Гиллель умер, когда Иисус был юношей, а Шаммай – около того времени, когда Иисус вышел на проповедь. Некоторые наставления Иисуса на нравственные темы, в частности, те, что приведены в Евангелии от Матфея, являются прямым отражением споров об интерпретации отдельных постановлений закона Моисеева – споров, которые во времена Иисуса вели представители двух школ: «дома Гиллеля» и «дома Шаммая».

Если о ессеях можно с достаточной уверенностью говорить как о религиозном движении, то группы фарисеев и саддукеев соединяли в себе черты религиозного движения, философской школы и политической партии. Название «секта» применяется к этим группам достаточно условно (термин αιρέσεις, используемый по отношению к ним и к ессеям Иосифом Флавием[81], может быть переведен как «ереси», «секты», «движения», «школы», «партии»). Способность фарисеев и саддукеев вступать в коалицию друг с другом подтверждается как Иосифом Флавием, так и евангельской историей. Ессеи, напротив, находились в оппозиции к обоим движениям.

Из совокупности имеющихся источников вырисовывается следующий образ фарисеев как организованной партии:

Фарисеи соблюдали закон Моисеев согласно своей интерпретации и пытались вовлечь в это других. Там, где можно было повлиять на правителей, фарисеи проталкивали свои подходы. С обычаями мира сего они были достаточно хорошо знакомы, чтобы вступать в советы и коалиции со своими противниками, когда того требовала ситуация и общая цель. В этом отношении они действовали как «объединение по политическим интересам». С другой стороны, соперничество с другими движениями было ожесточенным. Подогреваемое пылом религиозной убежденности, оно доводило до суровых взаимных обвинений[82].

Нарисовать достоверный портрет саддукейской партии сложнее, поскольку в отношении характерных особенностей этой партии мнения ученых существенно расходятся, а информации из источников слишком мало. Считается, что саддукеев было гораздо меньше, чем фарисеев, но в эту партию входили преимущественно представители знати. Некоторые первосвященники были саддукеями. В отличие от фарисеев, саддукеи не имели большого влияния на народ[83].

2. Крещение Иисуса

13Тогда приходит Иисус из Галилеи на Иордан к Иоанну креститься от него. 14Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? 15Но Иисус сказал ему в ответ: оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду. Тогда Иоанн допускает Его. 16И, крестившись, Иисус тотчас вышел из воды, – и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него. 17И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение.

Рассказ о крещении Иисуса от Иоанна содержится также в Евангелии от Марка, однако в более краткой версии (Мк. 2:9-11).

Лука не рассказывает отдельно о крещении Иисуса, но упоминает о том, что Он крестился вместе с народом: «Когда же крестился весь народ, и Иисус, крестившись, молился: отверзлось небо, и Дух Святый нисшел на Него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Мое благоволение!» (Лк. 3:21–22). Лука, таким образом, помещает Иисуса в толпу людей, которых крестит Иоанн, не выделяя крещение Иисуса как событие, совершённое отдельно от прочих крестившихся.

«Тогда приходит Иисус из Галилеи на Иордан к Иоанну»

Из всех трех свидетельств явствует, что крещение в Иордане было «пограничным» событием в биографии Иисуса, разделившим Его жизнь на «до» и «после». До крещения о Нем никто не знал: безвестный Сын плотника, Он пришел к Иоанну как один из многих, один из толпы. После крещения Иисус перестает быть незаметной фигурой, одним из толпы: о Нем узнают благодаря свидетельству Иоанна, сошествию на Него Святого Духа и голосу Отца, который слышит народ. Сразу же после крещения Иисус удаляется в пустыню, а затем возвращается к людям уже не как некий безвестный «Иисус из Назарета Галилейского» (Мр. 2:9), а как «Пророк, сильный в деле и слове пред Богом и всем народом» (Лк. 24:19), Которого даже родственники перестают узнавать. Главным событием, разделяющим эти два периода в жизни Иисуса, радикально отличные один от другого, является крещение.

С этого момента начинается Его путь к Голгофе. Почему для вступления на этот путь нужно было крещение? Если говорить об Иисусе как о Сыне Человеческом, то, возможно, Он пришел к Иоанну потому, что нуждался в некоем отправном пункте для своей миссии, нуждался – по-человечески – в благословении того, кто уже подобную миссию вел в преддверии Его собственной миссии. Как человек Он получает благословение от старшего, но в том Царстве Небесном, которое открывается именно с Его пришествием, Он, меньший, оказывается больше Иоанна (Мф. 11:11; Лк. 7:28).

В этом и смысл ответа Иисуса на вопрос Иоанна: «Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?». Отвечая: «Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду» (Мф. 3:15), – Иисус словом «теперь» (άρτι) подчеркивает временный, переходный характер той ситуации, в которой оказываются они оба – Иоанн, сознающий превосходство Иисуса и потому пытающийся воспрепятствовать Его крещению, и Иисус, Который принимает от Иоанна крещение, потому что видит в этом исполнение воли Отца.

Данная ситуация напоминает нам другой момент той же истории самоистощания Сына Божия, тоже связанный с водой: умовение ног ученикам на Тайной Вечере. Здесь в аналогичной роли оказывается Петр, который пытается воспрепятствовать Иисусу умыть его ноги, говоря: «Господи! Тебе ли умывать мои ноги?» Но Иисус отвечает ему: «Что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после» (Ин. 13:6–7). Параллелизм между двумя историями усматривает Григорий Богослов (IV в.), который дает следующее богословское истолкование события:

Креститель не принимает – Иисус настаивает. «Мне надобно креститься от Тебя» (Мф. 3:14), – говорит светильник Солнцу, глас – Слову, друг – Жениху, тот, кто выше всех рожденных женами (Мф. 11:11), – Рожденному прежде всякой твари (Кол. 1:15)… Ибо Креститель знал, что будет креститься мученичеством, или что у Него будут очищены не только ноги, как у Петра (Ин. 13:9). И «Ты ли приходишь ко мне?». И в этом пророчество. Ибо Креститель знал, что, как после Ирода будет неистовствовать Пилат, так за отошедшим Предтечей последует Христос. Что же Иисус? «Оставь теперь»… Ибо Иисус знал, что вскоре Сам будет Крестителем Крестителя[84].

Евангелисты описывают Иисуса как Человека, Который четко знает, что делает, идя по пути, предначертанному для Него Отцом. Это осознание не приходит к Нему в какой-то определенный момент: оно с самого начала Ему присуще. Уже двенадцатилетним отроком Он уверенно говорит о Боге как Своем Отце, о храме как месте, которое принадлежит Его Отцу (Лк. 2:49). Непоколебимое стремление исполнить волю Отца приводит Его на Иордан. То же стремление приведет Его на крест.

Не случайно уже в ранней Церкви крещение Иисуса воспринималось как прообраз Его крестной смерти. Сам Иисус употреблял термин «крещение» применительно к Своим страданиям и смерти: «Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится!» (Лк. 12:50). Учеников, пожелавших воссесть по правую и левую руку от Него, Он спрашивает: «Можете ли пить чашу, которую Я буду пить, или креститься крещением, которым Я крещусь?» (Мф. 20:22).

Крещение, совершаемое по заповеди Иисуса Его учениками, также воспринимается как образ Его смерти. Апостол Павел пишет: «Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть» (Рим. 6:3–4). Обращаясь к новокрещенным, Кирилл Иерусалимский (IV в.) говорит:

Вы произнесли спасительное исповедание и погружались троекратно в воду, и снова выходили из воды. И здесь вы символически изобразили тридневное погребение Христово. Ибо как Спаситель три дни и три ночи пробыл во чреве земли (Мф. 12:40), так и вы первым выходом из воды изобразили первый день, а погружением – первую ночь Христова пребывания в земле… И в то же время вы умирали и рождались, и эта спасительная вода была вам и гробом, и матерью. И одновременно произошло и то, и другое: и смерть, и рождение ваше вместе сочетались[85].

Если крещение Иоанново было «крещением покаяния для прощения грехов» (Мк. 1:4), то какое действие оно оказало на Иисуса? Евангелисты вполне однозначно представляют Иисуса Тем, Кто, будучи Сыном Человеческим и Сыном Божиим, имеет власть отпускать грехи (Мф. 9:6; Мк. 2:10; Лк. 5:24 и др.). Новозаветные авторы многократно, в разных формах подчеркивают, что «в Нем нет греха» (1 Ин. 3:5), напротив, Он – источник прощения грехов. По словам апостола Петра, Сын Божий «не сделал никакого греха… Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды» (1 Пет. 2:22, 24).

В свете этого учения схождение Сына Божия в воды Иордана можно понимать только в одном смысле: оно было необходимо для избавления человечества от греха. В русском Синодальном переводе 2-го Послания апостола Павла к Коринфянам мы читаем: «Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом» (2 Кор. 5:21). Более буквальный перевод звучит так: «Того, Кто не знал греха, Он сделал грехом за нас, чтобы мы стали праведностью Божией в Нем». Не имея греха, Иисус всецело отождествляет Себя с грешным человечеством, а потому принимает то крещение, которое другие принимали во очищение собственных грехов: принимает не по чему иному, как потому, что Он «берет на Себя грех мира» (Ин. 1:29).

Крещение в Иордане стало для Иисуса важным шагом на том пути умаления, самоистощания и самоуничижения (кенозиса), по которому Он дойдет до конца – до смерти крестной (Фил. 2:8). Этот путь начался с того, что Сын Божий стал Сыном Человеческим. Как Сын Человеческий Он вливается в толпу людей, ищущих отпущения грехов, становясь как бы одним из них для того, чтобы как Сын Божий взять на Себя бремя их грехов. Об этом говорит Иустин Философ в «Диалоге с Трифоном-иудеем», настаивая на том, что крещение было необходимо не для Иисуса, а для людей, которых Он должен был искупить от смерти:

И когда Иисус пришел к реке Иордану, где Иоанн крестил, и сошел в воду, то огонь возгорелся в Иордане; а когда Он вышел из воды, то Дух Святой, как голубь, слетел на Него… И мы знаем, что Он пришел к реке не потому, чтобы нуждался в крещении или в Духе, сошедшем на Него в виде голубя; также Он снизошел быть рожденным и распятым не потому, чтобы имел в этом нужду, но Он совершил это за род человеческий, который от Адама подпал смерти… Когда Иисус пришел к Иордану… то Дух Святой для людей… сошел на Него в виде голубя и в то же время пришел с небес голос, провещанный и чрез Давида, который как бы от своего лица говорил то, что имело быть сказанным Ему от Отца: «Ты Сын Мой, Я днесь родил Тебя» (Пс. 2:7)[86].

Иоанн Златоуст подчеркивает, что Иисус не нуждался в крещении – ни в Иоанновом, ни в каком-либо другом. Наоборот, «само крещение имело нужду в силе Христовой»[87]. В церковной традиции прочно установилось мнение, согласно которому Иисус, сойдя в воды Иордана, освятил их. По словам Игнатия Богоносца, Иисус «родился и крестился для того, чтобы Своим страданием очистить и воду»[88]. Ему вторит Григорий Богослов, утверждающий, что Иисус крестился, «чтобы освятить воды»[89]. Кирилл Александрийский подчеркивает, что Иисус «крестился отнюдь не как кающийся, но как очищающий согрешения и освящающий воды»[90].

История крещения Иисуса от Иоанна получила свое продолжение в церковной традиции. Прежде всего, это выразилось в празднике Богоявления, который поначалу включал в себя воспоминание рождения Иисуса от Девы и крещения от Иоанна, но уже в IV в. выделился в самостоятельное празднование Крещения Господня. Богослужебные тексты этого праздника содержат осмысление самого события крещения, роли Иоанна Крестителя, сошествия Святого Духа на Иисуса и других аспектов крещальной истории. Многочисленные ссылки на эту историю содержатся также в чинопоследова-нии (тексте) Таинства Крещения, совершаемого над всяким, кто желает вступить в Церковь.

Крещение Иисуса в Иордане нашло свое отражение также в иконографической традиции. На древних иконах, мозаиках и фресках Иисус, сошедший в воды Иордана, представлен полностью обнаженным. Это имеет глубокий богословский смысл, связывая Иисуса с первыми людьми – Адамом и Евой, которые до грехопадения «были оба наги… и не стыдились» (Быт. 2:25). Ощущение наготы как позора стало первым открытием Адама после того, как он вкусил от древа познания добра и зла (Быт. 3:10). С этого момента нагота становится символом незащищенности человека от диавола, символом его позора, ставшего следствием греховной жизни. Иисус через крещение восстанавливает человека в его первозданном достоинстве; нагота Иисуса символизирует изначальную чистоту человеческого тела, не оскверненного грехом.

Не случайно со времен апостола Павла образ одежды используется для указания на то изменение, которое происходит с верующим после принятия крещения: «Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись» (Гал. 3:27). Сам Христос становится той одеждой, в которую облекаются крестившиеся в Него, освобождаясь от нечистоты и наготы. По словам Григория Нисского, Бог сначала изгнал человека из рая, но через Христа снова призвал, снял с него «постыдный покров» – листья смоковницы – и облек «одеждой многоценной». Потому для Адама больше нет необходимости стыдиться и прятаться между деревьями рая[91]. «В крещении Иисусовом, – пишет Григорий, – все мы, совлекаясь грехов, как бы нищенского и из лоскутьев сшитого хитона, облекаемся в священную и прекраснейшую [одежду] пакибытия»[92].

«И увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь»

Что означает схождение Духа Святого на Иисуса после выхода Его из вод Иордана? В жизни Иисуса Дух Святой действует особым образом. От Духа Святого без участия мужа Дева Мария зачала Божественного Младенца. Иоанн пророчествует о том, что Иисус будет крестить Духом Святым и огнем. Сразу после крещения Дух поведет Иисуса в пустыню (Мф. 4:1; Мк. 1:12; Лк. 4:1). Духом Божиим Иисус будет изгонять бесов (Мф. 12:28). О Духе Святом Иисус скажет, что хула на Него не простится ни в сем веке, ни в будущем (Мф. 12:32; Мк. 3:29; Лк. 12:10). Обещание Святого Духа станет одной из главных тем прощальной беседы Иисуса с учениками (Ин. 14:16–17, 26; 15:26; 16:7—15). По воскресении Иисус дунет и скажет ученикам: «Приимите Духа Святого» (Ин. 20:22). А в день Пятидесятницы Дух Святой сойдет на учеников в виде огненных языков (Деян. 2:4).

Мы видели, что евангелисты представляют крещение Иисуса как поворотный момент в Его человеческой судьбе. Можно предположить, что в этот важный момент Своей жизни Иисус по-человечески нуждался не только в укреплении от Отца перед выходом на проповедь, но и в особом явлении Святого Духа. Поскольку Его служение будет сродни пророческому, Ему как Человеку необходимо то же вдохновение, каким обладали пророки, получавшие его от Духа Божия. В дальнейшем Он будет посылать Святого Духа ученикам, вдохновляя их на апостольское служение, но сейчас Он Сам нуждается в таком вдохновении.

В то же время, ошибочным является представление о том, что крещение в Иордане было для Иисуса событием психологического характера – что именно благодаря крещению Он осознал Свою особую миссию. Чрезмерная психологизация данного события чревата домыслами и спекуляциами касательно новой роли, которую Иисус якобы ранее не сознавал и взял на Себя лишь под воздействием Святого Духа.

Сознание Своего богосыновства и Своей особой миссии было присуще Иисусу с детства (Лк. 2:43–52). И хотя мы очень мало знаем о жизни Иисуса до крещения, у нас нет оснований предполагать, что она не представляла собой последовательного развития и поступательной подготовки к той цели, ради достижения которой Он пришел в мир. А сошествие Святого Духа на Иисуса, при всей важности этого события, не означает того, что ранее Святой Дух в Его жизни отсутствовал. Рассказы евангелистов Матфея и Луки о Его рождении свидетельствуют об обратном.

В истории крещения Иисуса сошествие Святого Духа является ключевым моментом. С этого момента начинается Его мессианское служение. В Деяниях апостольских приводится речь Петра, включающая такие слова: «Вы знаете происходившее по всей Иудее, начиная от Галилеи, после крещения, проповеданного Иоанном: как Бог Духом Святым и силою помазал Иисуса из Назарета, и Он ходил, благотворя и исцеляя всех, обладаемых диаволом, потому что Бог был с Ним» (Деян. 10:37–38). Одновременное упоминание крещения, помазания и Святого Духа может указывать на то, что именно в момент крещения, благодаря сошествию на Него Святого Духа, Иисус был явлен миру как Помазанник Божий, обетованный Мессия.

О сошествии Святого Духа на Иисуса упоминается в Евангелии от Иоанна, в котором рассказ о крещении отсутствует. Здесь приводятся слова Иоанна Крестителя об Иисусе: «Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем». Креститель подчеркивает: «Я не знал Его, но Пославший меня крестить в воде сказал мне: на Кого увидишь Духа сходящего и пребывающего на Нем, Тот есть крестящий Духом Святым» (Ин. 1:32–33). Дважды употребленный глагол «пребывать» указывает на то, что с момента крещения Святой Дух остается при Иисусе, постоянно пребывает с Ним.

Голубь как символ мира и кротости, но одновременно и символ спасения (Быт. 8:8—12), стал тем образом, в котором Святой Дух был явлен людям. Его сошествие на Иисуса в момент, когда звучал голос Отца, свидетельствующий о Сыне, стало видимым подтверждением единства трех Божественных Лиц, о Которых говорится в заключительных: стихах Евангелия от Матфея (Мф. 28:19).

«Сей есть Сын Мой возлюбленный»

Особого внимания заслуживают упоминания евангелистов о голосе Отца, прозвучавшем, когда Иисус выходил из воды. Этот момент – знаковый для того откровения о Боге, которое получило наименование Нового Завета. Он имеет прямое отношение к последним словам Иисуса, обращенным к ученикам: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (Мф. 28:19). Именно в тот момент, когда Иисус выходил из иорданских вод, людям впервые были явлены Отец, Сын и Святой Дух в Своем нераздельном единстве: Отец свидетельствовал о Сыне голосом с неба; Сын, выйдя из крещальных вод, молился Отцу; а Дух нисходил на Сына в виде голубя. «Итак, мы отчетливо видим Троицу: в голосе – Отца, в Человеке – Сына, в голубе – Духа Святого», – говорит Блаженный Августин[93].

Явление Бога Отца, описанное евангелистами, стоит в одном ряду с откровениями Бога, о которых рассказывается в Ветхом Завете. Во многих случаях Бог открывался людям именно посредством голоса, который они слышали. Адам и Ева в раю слышали голос Божий (Быт. 3:8, 10). На Синае «Моисей говорил, и Бог отвечал ему голосом» (Исх. 19:19). Голос Божий слышал Моисей над крышкой Ковчега Завета (Числ. 7:89). О пророке Илии говорится, что «был к нему голос» (3 Цар. 19:13). Некоторые из тех, кто слышал голос Божий, не сразу распознавали его, как, например, отрок Самуил, который не понял, Кто говорит с ним, потому что «еще не знал тогда голоса Господа» (1 Цар. 3:4–7).

В Евангелии от Иоанна говорится: «Бога не видел никто никогда» (Ин. 1:18). Эти слова относятся к Богу Отцу, Который никогда никому не являлся в видимом облике. Однако в отношении Бога Отца нельзя сказать, что Его «не слышал никто никогда», потому что Его голос прозвучал в тот момент, когда Сын Божий был явлен израильскому народу. На горе Преображения три ученика вновь услышат тот же голос, произносящий те же самые слова: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф. 17:5; Мк 9:7; Лк. 9:35).

Однако если на горе Отец свидетельствует о Сыне в третьем лице (то есть свидетельство обращено к спутникам Иисуса, а не к Нему Самому), то в рассказе о крещении Иисуса у Марка и Луки голос Отца обращается непосредственно к Иисусу: «Ты Сын Мой возлюбленный». Можно ли толковать это обращение как некое событие в истории взаимоотношений между Отцом и Сыном – как момент, когда Отец, обращаясь к Сыну, Которого Он послал в мир, публично свидетельствует о Своей любви к Нему для того, чтобы укрепить Его в предстоящем служении?

Тема взаимоотношений между Отцом и Сыном раскрывается на страницах евангелий в целой серии эпизодов и речей Иисуса. Неоднократно евангелисты рассказывают об обращениях Иисуса к Отцу. Но лишь дважды мы слышим, как Отец обращается к Сыну: первый раз – в момент крещения, по версии Марка и Луки. Второй случай упоминается у Иоанна. Когда перед Своей последней пасхой Иисус восклицает: «Отче! прославь имя Твое», – голос с неба отвечает Ему: «И прославил и еще прославлю» (Ин. 12:28). Оба эпизода имеют отношение к поворотным событиям в жизни Иисуса: первый связан с Его выходом на публичное служение, второй – с приближением к Иерусалиму, где Его ожидали арест, суд и смертная казнь.

В первом случае Иисус никак не отвечает на голос Отца и не комментирует Его слова. Во втором случае Иисус дает такое пояснение: «Не для Меня был глас сей, но для народа» (Ин. 12:30). Из этого мы можем заключить, что и в момент крещения свидетельство Отца, даже если было обращено к Сыну, было нужно не столько Сыну, сколько стоявшему вокруг народу. Однако нельзя исключить, что Сам Иисус как Человек нуждался в укрепляющем свидетельстве Отца в тот момент, когда Ему предстояло начать подвиг служения людям – тот подвиг, который увенчается Его смертью.

Глава 4

1. Искушение от диавола

1Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола, 2и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал.

3И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. 4Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих.

5Потом берет Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма, 6и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею. 7Иисус сказал ему: написано также: не искушай Господа Бога твоего.

8Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, 9и говорит Ему: все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне. 10Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи.

11Тогда оставляет Его диавол, и се, Ангелы приступили и служили Ему.

«Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола»

В 4-й главе Евангелия от Матфея в повествовании появляется новый персонаж – диавол.

В Ветхом Завете этот персонаж фигурирует в рассказе о грехопадении первых людей (Быт. 3:1—15). Там он назван «змием», но уже ветхозаветная традиция отождествила его с диаволом. В частности, в Книге Премудрости Соломоновой говорится о том, что «завистью диавола вошла в мир смерть» (Прем. 2:24): имеется в виду рассказ Книги Бытия об искушении Адама и Евы змием.

Под именем сатаны тот же персонах появляется в Книге Иова в качестве одного из «сынов Божиих», которые регулярно предстают перед Господом (Иов. 1:6; 2:1). С ним Бог вступает в диалог и спрашивает, обратил ли он внимание на праведность Иова. Сатана отвечает, что Иов праведен потому, что Бог «кругом оградил его и дом его и все, что у него». Бог сначала отдает в руки сатаны все имущество Иова и всех детей его, которые один за другим погибают, а потом и тело его, которое покрывается проказой (Иов. 1:8–2:7).

В 1-й книге Царств неоднократно упоминается «злой дух от Бога», или «злой дух от Господа» (1 Цар. 16:14–16, 23; 18:10; 19:9), который нападал на Саула и заставлял его бесноваться. В 3-й книге Царств Господь попускает «духа лживого» в уста пророков Ахавовых (3 Цар. 22:21–23). Наконец, в одном из псалмов Давид обращается к Богу с просьбой о наказании обидчика: «Поставь над ним нечестивого, и диавол да станет одесную его» (Пс. 108:6).

И в Книге Иова, и в Книгах Царств сатана, или злой дух, действует как будто по прямому повелению или с разрешения Бога. Ветхий Завет не пытался ответить на вопрос о происхождении сатаны и его взаимоотношениях с Богом. Однако начало Книги Иова показывает, что в представлении ветхозаветного писателя сатана был одним из сынов Божиих, находящимся в личном общении с Богом. Сатана действует в тех рамках, которые поставлены Богом, и вне этих рамок действовать не может. Он наносит человеку вред, и это Богом попускается.

В Книге пророка Захарии сатана противодействует великому иерею Иисусу, облаченному в запятнанные одежды (Зах. 3:1–3). Это пророчество в раннехристианской Церкви было воспринято как указание на Иисуса Христа, Чьи одежды запятнаны человеческими грехами[94]. Блаженный Феодорит (V в.) пишет:

Как тому Иисусу, когда он стал архиереем и ходатайствовал за народ, крайне противился губительный и лукавый диавол, так это же самый враг противодействовал опять Иисусу, Архиерею великому, по чину Мелхиседекову (Евр. 7:21), вземлющему грех мира (Ин. 1:29)… Когда же приступил диавол к Иисусу, Спасителю вселенной, от Него Самого как от Бога и Владыки приемлет он запрещение и слышит: отойди от Меня, сатана (Мф. 4:10)[95].

В Евангелиях диавол и демоны упоминаются многократно. Синоптические Евангелия содержат многочисленные повествования об изгнании Иисусом беса или бесов из одержимых. Силой изгонять бесов Иисус наделил Своих учеников (Мф. 10:8; Мк. 3:15; 6:13). В Евангелии от Луки Иисус, обращаясь к Петру, говорит: «Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас, как пшеницу, но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя» (Лк. 22:31–32).

Иисус упоминает о диаволе в притчах и в беседах с иудеями. В одной из притч диавол сравнивается с сеятелем, который посеял плевелы (Мф. 13:39). В другом месте Иисус говорит о том, что диавол уносит из сердца человека посеянное в нем слово Божие (Лк. 8:12). Иудеям Иисус говорит: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Говоря о Страшном суде, Иисус упоминает о вечном огне, уготованном «диаволу и ангелам его» (Мф. 25:41).

«И приступил к Нему искуситель…»

Наиболее краткая версия рассказа об искушении в пустыне содержится у Марка: «Немедленно после того Дух ведет Его в пустыню. И был Он там в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и ангелы служили Ему» (Мк. 1:12–13). Здесь присутствует и Дух, и ангелы, и сатана, и звери. Однако мы не узнаем никаких подробностей о том, в чем состояло искушение, продолжалось ли оно в течение всех сорока дней или в завершение этого срока.

Версия Марка полна загадок. Тема названа, но практически не раскрыта. Между тем, исследователи обращают внимание на символизм образов, содержащихся в этой версии, и на некоторый параллелизм между рассказом Марка об искушении в пустыне и словами Иисуса, обращенными к ученикам: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию» (Лк. 10:18). Когда и где Иисус мог видеть сатану, спадшего с неба? Не в пустыне ли, когда сатана искушал Его? В таком случае становится понятен не только богословский, но и исторический смысл повествования синоптиков об искушении в пустыне: в обоих повествованиях «речь идет о событии, которое не может быть адекватно описано языком повседневности: о победе над злом и воссиянии нового мира Божия. Уважение к таинственным реальностям требует того, чтобы о них говорили прикровенно. Но этот прикровенный язык – не более, чем указание на тайну; его использование ни в коей мере не является аргументом против присутствия исторического ядра в повествовании»[96].

По версии Луки, диавол сначала предлагал Иисусу превратить камни в хлебы, затем отвел Его на высокую гору и показал все царства мира, после чего повел в Иерусалим и поставил на крыле храма (Лк. 4:1—13). Лука уточняет, что в течение сорока дней Иисус «ничего не ел» (Лк. 4:2). Он не упоминает об ангелах, которые приступили к Иисусу по окончании искушения, но говорит лишь, что, «окончив все искушение, диавол отошел от Него до времени» (Лк. 4:13). В остальном повествование Луки почти идентично рассказу Матфея.

Термин πειρασμός, употребляемый обоими евангелистами (Марк пользуется родственным причастием πειραζόμενος – «искушаемый»), встречается в Новом Завете 21 раз и в большинстве случаев указывает не только на «искушение», но и на «испытание», «проверку». Так например, в 1-м Послании Петра говорится: «Возлюбленные! огненного искушения (τη έν ύμΐν πυρώσει), для испытания вам посылаемого (προς πειρασμόν ύμΐν γινομένη), не чуждайтесь» (1 Пет. 4:12). Уходя в пустыню на сорок дней, ведомый Святым Духом, Иисус как бы испытывает Свои силы, физические и духовные, перед выходом на проповедь. А диавол, со своей стороны, проверяет Его на прочность.

Описанная Матфеем и Лукой история ставит перед нами множество вопросов. Насколько буквально следует ее понимать? Происходило ли все действие в пустыне и было ли неким испытанием мысли для Иисуса или же действительно Иисус и диавол вместе ходили из пустыни в Иерусалим, поднимались на крыло храма, вместе восходили на гору? Что это за гора, с которой можно было увидеть «все царства мира»? В чем смысл библейских цитат в прямой речи Иисуса и диавола, по внешней форме похожей на ученый спор двух книжников?

Сама манера изложения материала, в чем-то напоминающая библейский рассказ о том, как змий искушал Адама и Еву (Быт. 3:1–5), заставляет нас воспринимать этот рассказ не как историческое повествование, а как обобщение особого духовного опыта, пережитого Иисусом в пустыне и явившегося следствием длительного поста. Источником информации здесь может быть только Сам Иисус, поведавший об этом опыте Своим ученикам. Других свидетелей не было. Приведенные выше слова Иисуса о сатане, спадшем с неба, и другие упоминания диавола в прямой речи Иисуса подтверждают предположение об Иисусе как основном источнике.

С таким взглядом не согласятся исследователи, стремящиеся вычленить образ исторического Иисуса из евангельского рассказа путем отсечения позднейших церковных напластований. Одни из этих исследователей считают, что история трех искушений – «мифологическая» обработка информации о том, что перед выходом на проповедь Иисус молился и постился[97]. Другие видят в этой истории «образный мидраш[98] с очень существенным библейским элементом, который следует предписать какому-то раннехристинскому сказочнику»[99].

В значительной степени этот взгляд базируется на отношении к самой фигуре диавола как вымыслу и мифу. Между тем, существование диавола является аксиомой и для Ветхого Завета, и для Нового, и для христианской Церкви. Сама смерть Иисуса на кресте и Его Воскресение будут истолкованы прежде всего как окончательная победа над диаволом. Первой же Его победой над ним является преодоление трех искушений.

Опыт, пережитый Иисусом в пустыне и изложенный тремя евангелистами, лежит за пределами историзма, рационализма и даже психологизма. Вот почему это повествование так трудно уместить в рамки поиска «исторического Иисуса». Русский философ С. Н. Трубецкой пишет:

Едва ли можно найти представление, более претящее современному миросозерцанию, чем представление о сатане или о царстве сатаны. Отсюда еще не следует, однако, чтобы научное или философское исследование об учении Христа могло обходить это представление, которому в жизни Христа соответствовал реальный нравственный опыт. Евангелия сообщают нам, что в начале своего служения, непосредственно после крещения, Иисус удалился в пустыню, где пребывал сорок дней в молитве и посте и был искушаем сатаною. Только близорукая критика может признавать невероятным этот рассказ евангельский, подтверждаемый столькими аналогиями, почерпнутыми из религиозной жизни множества подвижников самых различных времен и народов[100].

Рассуждая о природе опыта, описанного евангелистами, философ подчеркивает:

…Не покидая почвы несомненных психологических и нравственных фактов, мы полагаем, что даже и тот, кто не верит ни в Бога, ни в сатану, может вполне допускать возможность видений, в особенности для человека, живущего духовною жизнью, для постника, молитвенника, подвижника. Психологи или физиологи… могут объяснять по-своему и высшие проявления человеческой духовной жизни. Но если при объяснении внешних восприятий было бы нелепо ограничиваться одной ссылкой на физиологию нервной системы, то было бы еще более нелепо, говоря о духовной жизни человека, ограничиваться признаниями того, что и она имеет свой физический коррелят. Ясно, что ни историка, ни философа подобное утверждение еще ни на шаг не подвинет. Ибо если видеть во Христе только человека, только подвижника, подобного прочим, то и тогда историку христианства важно знать: сводятся ли данные видения Его лишь к случайному, болезненному возбуждению галлюцинирующего воображения вне всякой связи с духовною жизнью или же они являются как бы объективацией внутреннего духовного опыта, выражением реальных фактов и начал духовной жизни?..[101]

Версию, согласно которой Иисус вследствие длительного голода был подвержен галлюцинациям, мы оставим без комментариев, поскольку она не имеет никакого отношения к реальной ткани евангельского текста. Если бы евангелисты могли даже помыслить о возможности подобной интерпретации, они не включили бы этот рассказ в свои повествования. Между тем, тот факт, что он присутствует у всех трех синоптиков, сам по себе свидетельствует о значении, которое ему придавалось именно в качестве свидетельства о важном духовном опыте, пережитом Иисусом, о победе Иисуса над диаволом в самом начале Его мессианского пути, еще до Его выхода на общественное служение.

Эта победа, по версии Матфея и Луки, состоит из трех эпизодов, каждый из которых должен рассматриваться отдельно.

«Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами»

Что означает предложение превратить камни в хлебы и почему Иисус его отвергает? Прежде всего, мы должны указать на то, что, хотя Иисус впоследствии совершит множество чудес, в некоторых случаях Он будет отказываться от

совершения чуда. В Назарете к Иисусу обращаются местные жители со словами: «Сделай и здесь, в Твоем отечестве, то, что, мы слышали, было в Капернауме» (Лк. 4:23). Но Он не только отказывает Своим соотечественникам: евангелист подчеркивает, что он «не мог совершить там никакого чуда» (Мк. 6:5). Фарисеи будут неоднократно требовать от Него знамения. Но Он будет отвечать: «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Мф. 12:39; 16:4; Лк. 11:29). Когда Иисус будет пригвожден ко кресту, к нему будут с насмешкой обращаться: «Если Ты Сын Божий, сойди с креста» (Мф. 27:40). Но Он не сойдет с креста, не совершит чуда, которое могло бы заставить кого-то поверить в Его всемогущество. Иисус последовательно отказывается от совершения чуда для доказательства Своего всемогущества или Своей божественности, будь то по просьбе людей или по наущению диавола.

Чудо всегда совершается Иисусом ради людей, а не ради Самого Себя. Искушение превратить камни в хлебы ради собственного насыщения и удовлетворения естественного чувства голода Иисус отвергает, тогда как в дальнейшем без всякой просьбы со стороны будет чудесным образом умножать небольшое количество хлебов ради насыщения тысяч людей. Произойдет это, опять же, в пустыне.

Смысл первого искушения следует искать в изречении, процитированном Иисусом (часть его превратилась в поговорку «не хлебом единым»). Это изречение буквально заимствовано из Ветхого Завета, где Бог обращается к израильскому народу перед его вступлением в землю обетованную после сорокалетнего пребывания в пустыне:

И помни весь путь, которым вел тебя Господь, Бог твой, по пустыне, вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоем, будешь ли хранить заповеди Его, или нет; Он смирял тебя, томил тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои, дабы показать тебе, что не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет человек (Втор. 8:2–3).

Именно в этих словах лежит ключ к пониманию первого искушения. Сорокалетнее странствование народа Израильского в пустыне, где Бог томил его голодом, становится прообразом сорокадневного пребывания Иисуса в пустыне и голода, который Он испытал. Обращаясь к народу Израильскому, Бог напоминает ему о том, что источником жизни является не материальный хлеб, а Сам Бог и слово, исходящее из уст Его. Речь здесь идет не только о превосходстве духовного над материальным, о чем Иисус неоднократно будет говорить Своим ученикам, но и о роли Бога в жизни человека. Бог – Источник всякого блага – и материального, и духовного. Следование Его воле, вслушивание в Его слово – важнее материального богатства и физического насыщения. Голод физический может быть утолен хлебом, а голод духовный может быть удовлетворен только Богом. Итогом сорокадневного пребывания без пищи не может стать простое окончание телесного поста: им становится первая победа над искусителем, пытающимся поставить материальное выше духовного. Эта победа предшествует выходу Иисуса на проповедь, прообразом которого было вступление народа Израильского в землю обетованную.

Общепринятым в последующей христианской традиции является мнение о том, что диавол искушает Иисуса как Человека, а не как Сына Божия. Между тем, диавол дважды (у Матфея при первом и втором искушении, у Луки при втором и третьем) обращается к Иисусу со словами: «если Ты Сын Божий». Иоанн Златоуст толкует эти слова в том смысле, что диавол, видя Иисуса алчущим, «не может допустить, чтобы это был Сын Божий»[102]. С другой стороны, Иисус еще нигде не заявлял о том, что Он – Сын Божий, и вопрос диавола как бы предваряет те Его заявления о Себе Самом, которые Ему только предстоит сделать и которые будут вызывать негодование и недоумение у иудеев.

В повествовании о трех искушениях, как и в других евангельских эпизодах, невозможно отделить Человека Иисуса от Сына Божия. Диавол искушает Иисуса, воспользовавшись немощью Его человеческой плоти и чувством голода, которое Он испытывает именно как Человек. В то же время, отвечая диаволу, Иисус прямо называет Себя Богом: «Не искушай Господа Бога твоего». Все искушения Он отвергает и как Человек, и как Бог.

«Если Ты Сын Божий, бросься вниз»

Получив от Иисуса ответ на первое искушение в форме цитаты из Священного Писания, диавол, искушая Его вторично, сам цитирует Писание. Это соответствует библейскому пониманию диавола как обольстителя, который, искушая человека, пользуется привлекательными для него образами и апеллирует к тому, что для человека священно. Адама и Еву он искушал плодами дерева, приятного на вид, и словами: «будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3:5). Иисуса он пытается обольстить относящейся к Нему цитатой из Писания о том, что ангелы понесут Его на руках.

По своей смысловой нагрузке второе искушение сходно с первым: здесь опять Иисусу предлагается совершить чудо ради чуда. Однако если в первом случае мотивацией для принятия искушения, с точки зрения диавола, должно стать чувство физического голода, испытываемое Иисусом, то во втором случае соблазн связан с тем, что Иисусу предлагается осознать собственное всемогущество и проявить Себя в славе. Речь идет о мысленном искушении, которое Иисус отвергает со ссылкой на слова из Книги Второзакония, полностью звучащие так: «Не искушайте Господа, Бога вашего, как вы искушали Его в Массе» (Втор. 6:16). Это аллюзия на повествование из Книги Исход о том, как сыны Израилевы, истомленные жаждой в пустыне, искушали Господа, говоря: «Есть ли Господь среди нас, или нет?» (Исх. 17:1–7). В ответ на ропот народа Моисей по повелению Божию ударяет о скалу, и из нее истекает вода.

Скрытые библейские аллюзии являются тем контекстом, в котором развивается беседа между Иисусом и диаволом. События истории Израильского народа, на которые указывают цитаты из Библии, становятся прообразами новозаветных реалий. Не случайно вторая часть беседы (у Луки третья) происходит на крыле Иерусалимского храма – главной святыни Израильского народа. Историю этого народа знают оба собеседника.

«Всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне»

Из трех искушений третье (у Луки второе) является самым значительным по своей смысловой нагрузке: это искушение политической властью и могуществом. Диавол показывает Иисусу «все царства мира» и предлагает дать власть над ними. Условием ставится поклонение диаволу. Иисус отвергает искушение словами «отойди от меня, сатана», к которым прибавляет ссылку на Ветхий Завет: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». Это слегка измененная версия слов, дважды повторяющихся в Книге Второзаконие: «Господа Бога твоего бойся, и Ему одному служи» (Втор. 6:13; 10:20).

Искушение земной властью преследовало Иисуса на протяжении всего времени Его служения: оно было связано с представлением о Мессии как политическом вожде, который придет, чтобы освободить Израиль от иноземного ига и стать царем над Израилем.

Однако в данном случае диавол предлагает Иисусу политическую власть не только над Израилем, но над всеми царствами мира. Речь, следовательно, идет о более широком контексте понимания власти как таковой – не только в масштабах одной страны. Следует обратить внимание на то, как слова диавола переданы у Луки: «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое» (Лк. 4:6–7). В отличие от Матфея, Лука прямо говорит о «власти» (έξουσία) как предмете спора, и диавол в повествовании Луки претендует на то, что он не только обладает этой властью, но и дает ее, кому хочет.

О какой власти идет речь и почему Иисус отвергает ее? Ни Ветхому Завету, ни христианству никогда не было свойственно представление о том, что диавол имеет власть над миром. Будучи обманщиком, диавол обладает только иллюзорной властью, и если он этой властью торгует, то не потому, что ей обладает, а потому, что обманывает, выдавая себя за Бога. Иоанн Златоуст пишет:

Не удивляйся тому, что диавол, говоря с Христом, бросается то в ту, то в другую сторону. Подобно тому, как борцы, получив смертельную рану и обливаясь кровью, в беспамятстве мечутся во все стороны, так и он, пораженный уже первым и вторым ударами, начинает говорить без разбора, что пришло на ум, и таким образом приступает в третий раз к борьбе. И… так как диавол согрешил теперь уже против Бога Отца, называя вселенную, которая принадлежит Ему, своею, и осмелился выдавать себя за Бога, как будто бы он был зиждителем мира, то Христос наконец запретил ему…[103]

«Отойди от меня, сатана»

История трех искушений Иисуса, хотя и комментировалась отцами Церкви, не получила серьезного богословского толкования в святоотеческую эпоху. Ее толкование в основном сводилось к моралистическому призыву отвергать искушения диавола, подражая в этом Христу.

Между тем, в этой истории есть тот глубинный богословский и философский смысл, который прочитывается только в свете двухтысячелетней истории существования человечества после Христа. Не случайно рассказ о трех искушениях, не привлекавший какого-то особого внимания толкователей в святоотеческую эпоху, получил совершенно новое раскрытие в новое время, в частности, в русской религиозной мысли – у Ф. М. Достоевского, В. С. Соловьева и Н. А. Бердяева.

Достоевский рассматривает эту историю в «Легенде о Великом инквизиторе». В уста своего героя он вкладывает мысль о том, что в трех вопросах, заданных диаволом Иисусу, «совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле». Инквизитор говорит Иисусу:

Ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за тобой побежит человечество, как стадо, благодарное и послушное… Но Ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил Ты, если послушание куплено хлебами?.. Ты обещал им хлеб небесный, но, повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагодарного людского племени с земным? И если за Тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного?.. Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков для их счастия, – эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье… Ты не сошел с креста, когда кричали Тебе, издеваясь и дразня Тебя: «Сойди со креста и уверуем, что это Ты». Ты не сошел потому, что опять-таки не захотел поработить человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника пред могуществом…[104]

Религии свободы, принесенной на землю Иисусом, Великий инквизитор противопоставляет религию рабства, основанную на чуде, тайне и авторитете. Люди, говорит герой Достоевского, нуждаются не в свободе, а в рабском повиновении, не в хлебе небесном, а в хлебе земном. Они, как послушное стадо, пойдут за тем, кто даст им хлеб, покажет им чудо и явит авторитет.

Оставляя в стороне социальный пафос «Легенды о Великом инквизиторе» и его антикатолическую направленность, укажем на то, что имеет отношение к богословскому и философскому осмыслению истории трех искушений. В основе спора между Иисусом и диаволом лежит конфликт двух ценностных систем. С одной стороны, проповедь Царства Божия, учение о превосходстве духовного над материальным, представление о том, что следование за Богом должно быть свободным выбором человека, не основанным ни на материальных благах, ни на преклонении перед чудом. С другой стороны, набор ценностей, принадлежащих исключительно «миру сему»: материальное богатство (хлеб), чудо и земная власть.

Противопоставление между этими двумя ценностными системами проходит через все Евангелие. Иисус говорит народу: «Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон» (Ин. 12:31). Под князем мира сего подразумевается тот самый диавол, который искушал Его в пустыне. Иисус пришел для того, чтобы изгнать его из мира, освободить людей от его иллюзорной власти, напомнить им о том, что единственным властителем мира является Бог, а единственной системой ценностей, которой необходимо следовать, являются Божественные заповеди. Эта система будет раскрыта Им в Нагорной проповеди, особенно в начальной ее части – заповедях блаженства, а также в многочисленных притчах о Царстве Небесном.

Власти над всеми земными царствами Иисус предпочитает то Царство Небесное, которое не предполагает социального равенства и благоденствия в пределах земного бытия. Отвергая материальное богатство, чудо и земную власть, Иисус всему этому противопоставляет систему ценностей, основанную на единой абсолютной ценности и Источнике всех ценностей, каковым является Бог. Вместо всего, что предлагает человечеству диавол, Иисус предлагает людям Бога. Вместо земного благосостояния, власти и могущества Иисус избирает Бога, следование Которому предполагает отказ от земных ценностей в пользу ценностей духовных.

В истории трех искушений закладываются основные принципы, на которых будет строиться все последующее служение Иисуса. Он будет совершать чудеса, но не ради демонстрации Своего могущества. Он будет ставить духовное выше материального. Он отвергнет политическую власть ради власти духовной, отвергнет любое насилие над личностью ради свободного исповедания веры в Него и в Его Небесного Отца.

Почему Иисус должен был Сам пройти через искушение от диавола? Не достаточно ли было просто научить людей бороться с диаволом и побеждать его? По той же причине, по которой Иисус Сам был крещен, а не только заповедал ученикам крестить людей. Иисус всецело отождествляет Себя с человечеством. Судьба человечества и каждого конкретного человека связана с человеческой судьбой Иисуса, Который Сам проходит через испытания и искушения, чтобы потом через них проводить людей. В Послании к Евреям об этом говорится: «…как Сам Он претерпел, быв искушен, то может и искушаемым помочь» (Евр. 2:18).

Ключом к истории трех искушений, как и к другим историям, запечатленным на страницах Евангелий, является вера в то, что Иисус является одновременно Богом и Человеком. Искушения диавола Он отвергает не только как Бог, но и как Человек, тем самым доказывая, что каждый человек, которого будет искушать диавол, может отвергнуть искушение и сделать выбор в пользу Бога. В лице Иисуса «мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушен во всем, кроме греха» (Евр. 4:15). Он принял вызов диавола, не отказался пройти через искушения, но, реагируя на предложения искусителя, не совершил греха – ни делом, ни словом, ни мыслью.

2. «Галилея языческая»

12Услышав же Иисус, что Иоанн отдан под стражу, удалился в Галилею 13и, оставив Назарет, пришел и поселился в Капернауме приморском, в пределах Завулоновых и Неффалимовых, 14да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит: 15земля Завулонова и земля Неффалимова, на пути приморском, за Иорданом, Галилея языческая, 16народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет.

В Евангелии от Марка местом, где разворачивается начало общественного служения Иисуса, тоже оказывается Капернаум. Первое чудо, описанное Марком, – изгнание беса из одержимого, – происходит в Капернаумской синагоге (Мк. 1:21–28). О том, что в Капернауме была синагога, свидетельствуют археологические раскопки, благодаря которым были найдены развалины синагоги IV–V в. по Р. Х., построенной, по-видимому, на месте той самой синагоги, где неоднократно бывал Иисус[105]. Исцеление Иисусом тещи Петра тоже произошло в Капернауме, так как дом Петра находился там. Там же, вероятно, произошло и исцеление прокаженного (Мф. 1:40–44), после которого Иисус «не мог уже явно войти в город, но находился вне, в местах пустынных», куда к Нему приходили отовсюду (Мк. 1:45–46). «Через несколько дней» мы видим Иисуса вновь в Капернауме, где Он исцеляет расслабленного (Мк. 2:1—12).

Итак, согласно Матфею и Марку, местом начала служения Иисуса является Капернаум, куда Он приходит, «оставив Назарет» (Мф. 3:12). Почему Он решил оставить Назарет и поселился в Капернауме? Ответ мы находим в Евангелии от Луки, согласно которому, после искушения от диавола «возвратился Иисус в силе духа в Галилею; и разнеслась молва о Нем по всей окрестной стране. Он учил в синагогах их, и от всех был прославляем» (Лк. 4:14–15). Здесь ничего не говорится о том, в каких городах Галилеи Иисус проповедовал.

Первый подробно рассказанный Лукой эпизод связан с Назаретом, где Иисус «вошел, по обыкновению Своему, в день субботний в синагогу, и встал читать» (Лк.4:16). Поначалу Его проповедь была воспринята благосклонно, но очень скоро, когда Он заговорил о том, что «никакой пророк не принимается в своем отечестве», благосклонность сменилась гневом:

Поистине говорю вам: много вдов было в Израиле во дни Илии, когда заключено было небо три года и шесть месяцев, так что сделался большой голод по всей земле, и ни к одной из них не был послан Илия, а только ко вдове в Сарепту Сидонскую[106]; много также было прокаженных в Израиле при пророке Елисее, и ни один из них не очистился, кроме Неемана Сириянина[107]. Услышав это, все в синагоге исполнились ярости и, встав, выгнали Его вон из города и повели на вершину горы, на которой город их был построен, чтобы свергнуть Его; но Он, пройдя посреди них, удалился (Лк. 4:25–30).

Обратим внимание на то, что евангелист не выделяет какую-ту группу недовольных Иисусом, например, книжников и фарисеев. Он рисует яркую картину изменения настроения слушателей по мере того, как Иисус продолжал речь. В самом начале, как только Он закончил чтение и сказал, что пророчество исполнилось, «все засвидетельствовали Ему это, и дивились словам благодати, исходившим из уст Его» (Лк. 4:22). Когда же Он начал обличать их и рассказывать им истории о том, как Бог посылал пророков к язычникам и иноплеменникам, их настроение изменилось на противоположное, и они все исполнились ярости. Евангелист Марк в связи с данным эпизодом добавляет, что Иисус «не мог совершить там никакого чуда… И дивился неверию их…» (Мк. 6:5–6).

Этот же эпизод кратко изложен у Матфея, но происходит он значительно позже выхода Иисуса на проповедь (Мф. 13:53–58). У Луки же именно с него начинается служение Иисуса, и только после этого эпизода Иисус приходит в Капернаум (Лк. 4:31). Мы можем предположить, что поселение в Капернауме было вызвано необходимостью: в родном городе Иисуса не только не приняли, но и хотели убить. Кроме того, в Назарете жили родственники Иисуса, а отношения с ними, как мы увидим, у Него испортились после того, как Он вышел на проповедь.

Рассказывая о том, как Иисус поселился в Капернауме, евангелист Матфей ссылается на пророчество Исаии, согласно которому Галилея должна быть просвещена светом истинной веры. Упоминание о «Галилее языческой» дало повод некоторым ученым предположить, что язычники составляли в Галилее чуть ли не большинство населения[108]. Однако Матфей лишь цитирует слова из Книги пророка Исаии (Ис. 9:1–2), во времена которого действительно в Галилее проживало много язычников. К I в. нашей эры Галилея была заселена по преимуществу евреями; язычники в пропорциональном отношении составляли лишь незначительную часть от общего числа жителей области[109].

Все четыре Евангелия свидетельствуют о том, что основным местом проповеди и служения Иисуса была Галилея. Именно здесь Он произнес Свои главные проповеди и притчи, совершил наибольшее число чудес. В Иерусалим Он лишь приходил по праздникам, а в городах и селениях Галилеи жил и проповедовал. Это связано не только с тем, что Галилея была Его родной землей, где Он воспитывался и вырос. В других землях Его проповедь встречала еще меньший отклик, чем в Галилее.

Так, например, на другом берегу Иордана, в земле Гадаринской, появление Иисуса и совершённое Им чудо вызвало такой испуг, что «весь город вышел навстречу Иисусу; и, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их» (Мф. 8:34). В Самарии Его тоже принимали неохотно, «потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим» (Лк. 9:53). С Иудеей же и Иерусалимом связаны наиболее драматичные эпизоды земной жизни Иисуса.

По сравнению с Иудеей и Самарией Галилея оказалась менее враждебной к Его проповеди. Впрочем, и в Галилее Иисуса принимали не всегда и не везде. Из родного города Его выгнали. Крупных городов, таких как Тивериада и Сепфорис, Он, видимо, избегал[110], предпочитая небольшие города и селения. Перечисляя места, «в которых наиболее явлено было сил Его», Иисус упомянет Хоразин, Вифсаиду и Капернаум, однако будет с горечью укорять их за то, что они не покаялись в результате Его проповеди (Мф. 11:20–24).

3. «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное»

17С того времени Иисус начал проповедовать и говорить: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное.

Проповедь Иисуса началась с призыва к покаянию. Евангелист Марк, не уточняя название города, в котором началась проповедь Иисуса, повествует о том, как «пришел Иисус в Галилею, проповедуя Евангелие Царствия Божия и говоря, что исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие» (Мк. 1:14–15).

Мы уже обращали внимание на то, что Иисус начинает Свою проповедь со слов, которые впервые прозвучали из уст Иоанна Предтечи. У Марка эти слова несколько расширены: в частности, добавлен термин «Евангелие». Но призыв к покаянию – общий для Иисуса и Иоанна Крестителя – звучит в версиях обоих евангелистов. Что означает этот призыв?

Буквальное значение греческого глагола μετανοείτε, употребленного евангелистами: «измените ум», «измените образ мыслей». Иоанн Креститель вкладывал в этот термин (точнее, в его арамейский эквивалент) вполне конкретный смысл: люди должны изменить свой образ мыслей перед приближением Мессии, с приходом Которого связывается наступление эры Царства Небесного. Изменить надлежит не только образ мыслей, но и образ жизни: воины не должны никого обижать, мытари не должны брать больше положенного. Крещение покаяния, которое практиковал Иоанн, было крещением во отпущение грехов, и оно совершалось после того, как приходившие к нему исповедовали свои грехи.

В устах Иисуса призыв к покаянию должен был иметь тот же самый смысл: это тоже призыв к перемене образа мыслей и образа жизни. Однако если в проповеди Иоанна преобладала тема суда и воздаяния, то лейтмотивом проповеди Иисуса становится тема милосердия Божия и спасения человека. Покаяние и у того, и у другого проповедника связывается с приближением Царства Небесного. Но если Иоанн находится в ожидании, если для него наступление Царства Небесного связано с грядущим Мессией, то Иисус и есть Тот самый Мессия, Который приносит людям Царство Небесное.

Поэтому в Его устах слова: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное», – приобретают совершенно иную тональность: они являются возвещением не того, что необходимо ожидать и к чему надо готовиться, но того, что уже наступило. В этом смысле и слово «приблизилось» (ηγγικεν) у Иисуса получает иное значение по сравнению с тем, в каком оно употреблялось Иоанном. В другом месте (Мф. 12:28; Лк. 11:20) Иисус прямо говорит о том, что Царствие Божие уже наступило (έφθασεν έφ’ υμάς—в Синодальном переводе «достигло вас»).

Отметим, что выражение «Царствие Небесное» встречается 32 раза в Евангелии от Матфея, главным образом в прямой речи Иисуса. У других евангелистов это выражение отсутствует: Марк, Лука и Иоанн употребляют словосочетание «Царствие Божие». Оба выражения синонимичны: первое является типичным семитизмом; можно предположить, что Матфей дословно воспроизводит слова Иисуса, тогда как другие евангелисты дают их смысловой перевод. Можно также предположить, что Сам Иисус употреблял оба выражения в качестве синонимов («Царствие Божие» встречается также и у Матфея).

Какой смысл вкладывает Иисус в представление о Царстве Небесном? Является ли это Царство настоящим или будущим? Относится ли к земному бытию человека или к его загробной жизни?

В новозаветной науке конца XIX – первой половины ХХ в. тема Царства Божия получила очень разнообразное толкование. Некоторые исследователи воспринимали Царство Божие исключительно как метафору, указывающую на набор нравственных качеств, главным из которых является любовь. Другие акцентировали вневременной, эсхатологический и апокалиптический характер этого понятия. Широкое распространение получила точка зрения, согласно которой Царство Божие – это Сам Иисус: через Него «Абсолют, совершенно Другой, вошел в пространство и время», «история сделалась орудием вечности, Абсолют облекся плотью и кровью»[111].

Как нам думается, в каждой из этих точек зрения есть своя доля правды. Царство Небесное – настолько всеобъемлющее понятие у Иисуса, что его невозможно свести ни к настоящему, ни к будущему, ни к земной реальности, ни к вечности. Царство Божие не имеет ни конкретных земных очертаний, ни конкретного словесного выражения. Оно не может быть локализовано ни во времени, ни в пространстве. Оно обращено не к здешнему, теперешнему и внешнему, а к горнему, будущему и внутреннему. Оно существует параллельно с миром земным, но пересекается с ним в судьбах людей. Царство Небесное – это вечность, наложенная на время, но не слившаяся с ним.

Раскрывая значение понятия «Царство Небесное», Иисус никогда не дает его исчерпывающее определение. Он лишь вбрасывает в умы слушателей идеи или образы, которые могут приблизить их к осознанию смысла этого понятия. Он сравнивает Царство Небесное с человеком, посеявшим семена на своем поле; с горчичным зерном; с закваской, положенной в тесто; с жемчужиной, ради приобретения которой купец продает все свое имущество; с неводом, закинутым в море и вычерпывающем рыб всякого рода (Мф. 13:24, 31, 33, 45–46, 47). На вопрос фарисеев «когда придет Царствие Божие?» Иисус отвечает: «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:20–21).

Возвещая наступление Царства Божия, Иисус открывает людям новое измерение жизни, средоточием которого является Бог:

Можно сказать еще проще: говоря о Царстве Божием, Иисус возвещает Бога, причем Бога Живого, такого Бога, Который оказывается в состоянии конкретно действовать в мире и в истории и Который действует в настоящий момент… И в этом смысле весть Иисуса весьма проста и абсолютно теоцентрична. Особенность этой вести, ее новизна заключается в том, что Он говорит: Бог действует здесь и сейчас, то есть в этот час Он являет Себя в истории невиданным доселе образом, как ее Господин, как Живой Бог[112].

Однако весть Иисуса о Царстве Божием не только теоцентрична: она еще и христоцентрична. Иначе она не отличалась бы коренным образом от вести, которую приносили людям ветхозаветные пророки. Ведь они тоже говорили о необходимости покаяния, изменения образа мысли и образа жизни, о действии Бога в истории, о Его присутствии среди людей. Бог Ветхого Завета – это тоже Живой Бог, но только обитающий вдали от людей, на небесах, за облаками, и являющий Свою славу в громах и молниях.

Радикальная новизна вести Иисуса о Царстве Небесном заключается в том, что Он Сам это Царство спускает с небес на землю. И не только Царство: Самого Бога Он низводит с небес на землю, открывая людям доселе невидимый и неведомый, сокровенный и недоступный лик Божий. Царство Небесное становится не только реальностью будущего, но и новым измерением в жизни людей здесь и теперь, на земле и во времени. Это то измерение, которое апостол Павел назовет «жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем» (Рим. 6:23). Не просто жизнь в Боге, но именно жизнь во Христе Иисусе – вечная не потому, что начнется для людей после смерти: она начинается уже здесь – с того момента, когда человек уверует в Иисуса и станет Его учеником, и продолжается вечности.

Проповедуя Царство Божие, Иисус проповедует Самого Себя. Будучи Сам Богом и Сыном Божиим, Он через Себя открывает человеку путь к Богу Отцу. Именно в этом, в конечном итоге, заключается главное содержание Его проповеди о Царстве Небесном. Это Царство неотделимо от личности Иисуса, от Его дела, Его проповеди и Его свидетельства.

4. Призвание первых учеников

18Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы, 19и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. 20И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним.

21Оттуда, идя далее, увидел Он других двух братьев, Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, в лодке с Зеведеем, отцом их, починивающих сети свои, и призвал их. 22И они тотчас, оставив лодку и отца своего, последовали за Ним.

«Проходя же близ моря Галилейского…»

Значительная часть событий, описанных в Евангелии, происходит на берегах Галилейского озера. В Евангелиях от Матфея и Марка это озеро называется Галилейским морем (Мф. 4:18; 15:29; Мк. 1:16; 7:31), у Луки – Геннисаретским озером (Лк. 5:1), у Иоанна – морем Галилейским (Ин. 6:1) или морем Тивериадским (Ин. 21:1). Название озера, употребленное Иоанном, происходит от города Тивериада (современная Тиверия), построенного в Ι в. по Р. Х. и названного в честь императора Тиберия.

Своим же основным названием озеро обязано городу Киннерет (в эллинизированной форме – Геннисарет). В Синодальном переводе Библии название этого города звучит как Хиннареф (Нав. 19:35), а название озера как море Киннереф (Числ. 34:11; Втор. 3:17; 34:11), море Хиннерефское (Нав. 12:3; 13:27). Об этом озере Иосиф Флавий пишет:

Геннисаретское озеро получило свое название от примыкающей к нему прибрежной полосы. Оно имеет 40 стадий ширины и 140 длины. Вода его пресна и очень пригодна для питья, ибо она жиже густой воды болотистых озер и прозрачна, так как озеро со всех сторон окаймляется песчаными берегами, и удобочерпае-ма. Она мягче речной или ключевой воды и при всем этом прохладнее, чем можно ожидать, судя по величине озера. Если оставить воду на открытом воздухе, то она делается холодной, почти как снег; в летнее время жители обыкновенно это делают ночью. В озере водится разного рода рыба, которая по виду своему и вкусу отличается от рыб других вод. Посредине оно прорезывается Иорданом[113].

Озеро Киннерет и по сей день представляет собой главный резервуар пресной воды для всей Палестины. На протяжении многих веков оно служило основным поставщиком рыбы для населения региона. Река Иордан – важнейшая водная артерия Израиля – впадает в озеро с севера и вытекает из него с юга.

С Галилейским озером связаны многие события, о которых рассказывается в Евангелиях, в том числе усмирение бури, хождение по воде, чудесный лов рыбы. Многие другие события происходили на берегу Галилейского озера, в частности, насыщение пяти тысяч пятью хлебами и двумя рыбами и насыщение четырех тысяч семью хлебами и небольшим количеством рыбы. Рассматриваемый эпизод также происходит на берегу Галилейского озера.

«Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»

При чтении этого рассказа может создаться впечатление, что Иисус призывает незнакомых людей, и они, бросая сети, следуют за ним. Между тем, попытка гармонизации этой истории с рассказами о призвании первых учеников из Евангелия от Иоанна дает совершенно иную картину. Из него же мы узнаем о том, что Своих первых учеников Иисус обрел в общине учеников Иоанна Крестителя (Ин. 1:35–39). Один из этих учеников был «Андрей, брат Симона Петра» (Ин. 1:40), другой – по всей видимости, сам Иоанн, автор четвертого Евангелия. Андрей «первый находит брата своего Симона и говорит ему: мы нашли Мессию, что значит: Христос; и привел его к Иисусу» (Ин. 1:42). Затем Иисус призывает Филиппа, а тот находит Нафанаила (Ин. 1:43–44). Таким образом, согласно Иоанну, в течение двух дней у Иисуса появляется пять учеников.

Если сопоставить свидетельство Иоанна со свидетельством синоптиков, то можно предположить, что Петр и Андрей после того, как встретились с Иисусом и провели с ним несколько дней, вернулись в Галилею к своим обычным занятиям. То же относится к Иоанну. Говоря о двух учениках Иоанна Крестителя, последовав за Иисусом, Иоанн Златоуст отмечает: «Вероятно, что они, сначала последовав за Иисусом, потом оставили Его, и, увидев, что Иоанн посажен в темницу, удалились и опять возвратились к своему занятию; потому Иисус и находит их ловящими рыбу. Он и не воспрепятствовал им сначала удалиться от Него, когда они того желали, и не оставил их совершенно, когда удалились; но, дав свободу отойти от Себя, опять идет возвратить их к Себе»[114]. Ему вторит Блаженный Августин: «Следует думать, что у Иордана они еще не безраздельно привязались к Господу, но только узнали, Кто Он, и в изумлении возвратились к своим»[115].

В свете этих упоминаний рассказ синоптиков получает иное звучание. Из четырех лиц, призванных Иисусом, по крайней мере три Ему уже знакомы: это братья Петр и Андрей, а также Иоанн, брат Иакова. Следовательно, Он и обращается к ним не как к незнакомым людям, а как к тем, с кем уже раньше встречался, но теперь призывает на новое служение. Их немедленная готовность последовать за Иисусом в таком случае также объясняется не столько тем, что таинственный Незнакомец чем-то очень сильно их удивил, сколько тем, что Он не был для них незнакомцем: они уже ранее встречались с Ним и были внутренне готовы откликнуться на Его зов.

Именно эти четыре ученика, согласно Евангелию от Марка, приходят с Иисусом в Капернаум, где он изгоняет нечистого духа из одержимого (Мк. 1:21–28), а затем они же, названные по имени, приходят вместе с Иисусом в дом Петра, где Он исцеляет тещу Петра (Мк. 1:29–31). Утром следующего дня Иисус, «встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился. Симон и бывшие с ним пошли за Ним и, найдя Его, говорят Ему: все ищут Тебя» (Мк. 1:35–37). Под Симоном и бывшими с ним понимаются, опять же, четыре ученика.

В Евангелии от Луки Симон Петр впервые появляется в рассказе о чудесном лове рыбы:

Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у озера Геннисаретского, увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, выйдя из них, вымывали сети. Войдя в одну лодку, которая была Симонова, Он просил его отплыть несколько от берега и, сев, учил народ из лодки. Когда же перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину и закиньте сети свои для лова. Симон сказал Ему в ответ: Наставник! мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть. Сделав это, они поймали великое множество рыбы, и даже сеть у них прорывалась. И дали знак товарищам, находившимся на другой лодке, чтобы пришли помочь им; и пришли, и наполнили обе лодки, так что они начинали тонуть. Увидев это, Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный. Ибо ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого лова рыб, ими пойманных; также и Иакова и Иоанна, сыновей Зеведеевых, бывших товарищами Симону. И сказал Симону Иисус: не бойся; отныне будешь ловить человеков. И, вытащив обе лодки на берег, оставили всё и последовали за Ним (Лк. 5:1—11).

Итак, мы видим еще один рассказ о призвании учеников. Здесь, в отличие от Матфея и Марка, речь идет не о четырех, а о трех учениках: Петре, Иоанне и Иакове – тех самых, которые будут выделены синоптиками как ближайшие ученики Иисуса. В повествованиях всех синоптиков упоминаются сети: у первых двух евангелистов Петр и Андрей закидывают сети, а Иаков и Иоанн вместе со своим отцом починяют; у Луки рыболовы вымывают сети. Во всех повествованиях приводятся слова Иисуса о том, что Он сделает Своих учеников «ловцами человеков»: у двух евангелистов эти слова обращены к Петру и Андрею, у Луки – к одному Петру.

Согласовать повествования Матфея и Марка с повествованием Луки можно только в одном случае – если признать, что речь идет о двух разных эпизодах. Так думал Блаженный Августин, который считал, что эпизод, описанный Лукой, предшествовал эпизоду, описанному двумя другими синоптиками:

…Первоначально произошло то, о чем сообщает Лука, и Господь призвал их не тогда, и только Петру было предсказано, что он будет ловить людей. И это сказано не в том смысле, что он никогда уже не будет ловить рыбу; ибо мы читаем, что и после воскресения Господа Его ученики занимались ловлей рыбы (Ин. 21:3)… Из этого дается возможность понять, что они по привычке возвращались к ловле рыбы, так что то, о чем повествуют Матфей и Марк, произошло уже после, а именно то, что Он призвал их по два и Сам приказал им следовать за Собой: сначала Петру и Андрею, а потом двум сынам Зеведея. Тогда они и последовали за Ним; не после подведения лодок к берегу, а после того, как Он призвал их и приказал следовать за Собою[116].

Вырисовывается целая серия встреч Иисуса со Своими будущими учениками, начиная с того момента, как два ученика Иоанна Крестителя последовали за Иисусом. Из этих двух учеников один был Андрей: он находит своего брата Петра и приводит его к Иисусу; затем оба брата возвращаются к рыболовному промыслу. Далее следует история чудесного лова рыбы, когда Иисус говорит одному Петру о том, что сделает его ловцом человеков. А затем следующий эпизод: когда Иисус находит Андрея и Петра и говорит им обоим то, что уже однажды сказал Петру. Они оставляют сети и следуют за Ним.

В отношении Иоанна и Иакова картина вырисовывается следующая. Иоанн, предполагаемый «другой ученик» Крестителя, вместе с Андреем следует за Иисусом и проводит у Него весь день. Далее он становится вероятным свидетелем первых чудес Иисуса, а затем, после некоторого перерыва, появляется вместе со своим братом Иаковом в эпизоде с чудесным ловом рыбы. Наконец, Иисус призывает Петра и Андрея, а вслед за ними и Иакова с Иоанном, как четырех уже ранее знакомых Ему людей.

5. Иисус-Целитель

23И ходил Иисус по всей Галилее, уча в синагогах их и проповедуя Евангелие Царствия, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях. 24И прошел о Нем слух по всей Сирии; и приводили к Нему всех немощных, одержимых различными болезнями и припадками, и бесноватых, и лунатиков, и расслабленных, и Он исцелял их. 25И следовало за Ним множество народа из Галилеи и Десятиградия, и Иерусалима, и Иудеи, и из-за Иордана.

В Евангелии от Матфея это первое упоминание о том, что Иисус Христос совершал исцеления.

Большинство чудес Иисуса, описанных в Евангелиях, представляет собой исцеления от различных болезней. Евангелия содержат около двадцати более или менее подробных описаний таких исцелений. При этом общее количество совершённых Иисусом исцелений могло исчисляться трехзначной или четырехзначной цифрой.

Были ли совершаемые Иисусом исцеления исключительно следствием особой присущей Ему силы, или Он употреблял для достижения искомого результата определенную «технику», которой пользовались в Его времена врачи и целители? Этот вопрос нередко ставится в научной литературе. Прежде чем ответить на него, необходимо сделать несколько общих замечаний.

Многие люди по собственному опыту знают, что выздоровление вовсе не всегда наступает даже тогда, когда правильно поставлен диагноз и соответствующим образом подобраны лекарства: нередко случается, что, несмотря на все усилия врачей, болезнь прогрессирует. С другой стороны, бывает, что человек излечивается от болезни вопреки данным анамнеза, несмотря на отсутствие медицинских препаратов и наперекор врачебной логике. Такое неожиданное выздоровление иногда называют «чудом», имея в виду то, что оно противоречит всей совокупности сопутствующих обстоятельств.

Несмотря на колоссальный прогресс, достигнутый за время, прошедшее с той эпохи, когда жил Иисус, медицина продолжает оставаться областью, полной загадок. Многие болезни с трудом поддаются лечению или вовсе ему не поддаются. Существует множество теорий, касающихся того, как организм человека реагирует на болезнь и лечение, как мобилизация внутренних ресурсов человека помогает ему справляться с болезнью и как психическое состояние влияет на физическое здоровье. Существует множество типов лечения и медицинских техник – от так называемого консервативного (путем применения медикаментов или хирургического вмешательства) до различных видов «нетрадиционной медицины», включая гомеопатию, гипноз, исцеление при помощи психологического воздействия.

Насколько мы можем судить из Евангелий, Иисус не получил никакого специального медицинского образования. В Своей речи Он не использует медицинскую терминологию, Его практика не похожа на практику врачей Его времени: Он не пользуется ни лекарственными препаратами, ни хирургическими средствами. Все это заставляет некоторых современных исследователей видеть в Нем что-то вроде «народного целителя», чей успех достигается за счет комбинирования различных целительских практик и технологий или использования методологии внушения.

Автор одного из исследований, профессиональный врач, считает легендарными все сообщения о том, что Иисус мог преодолевать естественные законы (например, ходить по воде). В то же время, он не отрицает, что сообщения об исцелениях имеют под собой реальные исторические основания. При этом, однако, воскрешение из мертвых трактуется им как выведение из коматозного состояния, а проказа – как псориаз[117]. Что же касается немоты, слепоты, глухоты или паралича, то эти феномены ученый объясняет частичной потерей тех или иных функций организма вследствие особого диссоциативного психического состояния, называемого conversion disorder (конверсия, соматизация)[118].

Поскольку описываемые недуги имеют, с точки зрения ученого, психоневрологический характер, для исцеления от них использовалась техника, основанная на внушении. Два фактора были решающими. Во-первых, Иисус требовал от пациентов веры в то, что Он может совершить исцеление. Во-вторых, Он объявлял им о прощении грехов. Поскольку «грех является виной или травмой, спроецированной на некую божественную фигуру», то освобождение от греха означает для человека «формальное разрешение простить себя». Иисус «представлял Себя в качестве явления Бога на земле… возвещал прощение и приводил в действие понятный комплекс психологических факторов, который вел к освобождению от видимых симптомов болезни»[119].

Ученый, чьи мысли мы процитировали, исходит из установки, известной со времен Спинозы: нарушение естественных законов невозможно. При этом, однако, он упускает из виду то, на что обращают внимание многие другие исследователи чудес Иисуса: «Современный научный прогресс постоянно заставляет нас менять наше понимание процессов, происходящих в природном мире. Соответственно, так называемые естественные законы, при помощи которых мы описываем границы нашего опыта, находятся в процессе постоянной ревизии»[120].

Еще один вопрос, который возникает в ряде исследований, посвященных описанным в Евангелии исцелениям: имеют ли эти исцеления какое-либо отношение к магии? Обвинение в том, что Иисус изгоняет бесов «силою веельзевула, князя бесовского» (Мф. 12:24; Мк. 3:22; Лк. 11:15), не были случайными. Магия на протяжении веков оперировала темными потусторонними силами, и в Палестине I в. магические практики были достаточно широко распространены[121]. К этой теме мы вернемся, когда будем рассматривать соответствующий эпизод в главе, посвященной изгнанию бесов.

Сейчас лишь скажем о том, что Евангелия не содержат никаких указаний на то, чтобы те или иные элементы магии использовались Иисусом для исцеления от болезней. В частности, ни в одном из описанных случаев исцеления или изгнания беса Иисус не употребляет каких бы то ни было заклинаний, магических формул или магических жестов.

Сила, которую использовал Иисус для совершения чуда, по своей природе прямо противоположна силе, используемой магами и чародеями. Последние оперируют различного рода демоническими энергиями, примешивая к ним собственные экстрасенсорные способности, если таковыми обладают. Сила, которой оперировал Иисус, «исходила из Него» (Лк. 8:46) – из Его Божественного Естества, нерасторжимо соединенного с человеческой природой. Она была присуща Ему по природе и исцеляла всех, кто прикасался к Нему (Лк. 6:19) или обращался с верой в возможность исцеления (Мк. 9:23). Сербский православный богослов и иерарх первой половины ХХ в. святитель Николай (Велимирович) пишет:

Христос как Человек есть не меньшее чудо, чем Христос как Бог. И одно – чудо, и другое – чудо, но оба вместе – чудо из чудес. Однако чудо сие не есть чудо магии, или волхвования, или ярмарочной ловкости рук; сие есть чудо Божией премудрости, Божией силы и Божия человеколюбия. Господь творил чудеса не для славы человеческой. Идет ли кто-нибудь из нас в больницу к безумным, глухонемым и прокаженным, чтобы стяжать от них славу? Лечит ли пастырь овец своих, чтобы овцы прославляли его своим блеянием? Господь творил чудеса лишь для того, чтобы милосердно помочь беспомощным страдальцам и в то же время чрез то показать людям, что к ним, из милосердия и любви, пришел Бог[122].

О нагорной проповеди

Предисловие к главам 5—7

Пятой главой открывается Нагорная проповедь, занимающая в Евангелии от Матфея три главы (по объему это около одной девятой всей книги). Ни одно другое Евангелие не содержит столь обширного и последовательного изложения духовнонравственного учения Иисуса, хотя многочисленные параллели к Нагорной проповеди мы встречаем в других Евангелиях, в частности, у Луки[123]. Возможно, что на каком-то очень раннем этапе развития христианской письменности Нагорная проповедь существовала как самостоятельное литературное произведение и была целиком включена в повествование Матфея. Возможно также, что Нагорная проповедь была соткана из различных более коротких тематических блоков, бытовавших в устном или письменном предании. Однако никакими текстологическими данными, подтверждающими такую возможность, наука не располагает.

1. Нагорная проповедь и Проповедь на равнине

Нагорную проповедь нередко сравнивают с так называемой Проповедью на равнине, содержащейся в Евангелии от Луки (Лк. 6:20–49). Проповедь на равнине, на первый взгляд, представляет собой весьма редуцированный вариант Нагорной проповеди, на основании чего многие исследователи делают вывод о ее первичности по отношению к Нагорной проповеди. В гипотетическом «источнике Q» якобы содержалась именно краткая версия, приведенная у Луки, которую Матфей существенно расширил и дополнил.

Эта позиция представляется нам спорной, шаткой и несостоятельной по целому ряду причин. Во-первых, совершенно не обязательно краткий вариант должен быть источником для более полного: вполне может быть наоборот. Во-вторых, цельность и композиционная завершенность Нагорной проповеди не позволяет воспринимать ее как произведение, построенное путем механического расширения некоего более краткого первоисточника. В-третьих, в Проповеди на равнине есть материал, отсутствующий в Нагорной проповеди. Наконец, в-четвертых, между двумя речами, помимо тематического сходства, есть и ряд существенных отличий, в том числе смысловых.

Представляется гораздо более правдоподобным, что в Евангелии от Матфея приведена одна речь Иисуса, произнесенная при одних обстоятельствах, а в Евангелии от Луки – другая, произнесенная в другом месте и в другое время. У Луки Проповеди на равнине предшествует рассказ об избрании двенадцати (Лк. 6:12–16). У Матфея избрание двенадцати (Мф. 10:1–4) произойдет значительно позже произнесения Нагорной проповеди. У Матфея Иисус, увидев народ, восходит на гору, садится, вокруг Него рассаживаются ученики, и Он начинает говорить (Мф. 5:1). У Луки Иисус сходит с горы после избрания двенадцати, становится на ровном месте и начинает говорить, возведя очи на учеников, но обращаясь к находящемуся вокруг народу (Лк. 6:17–20). Нагорная проповедь произносится сидя, Проповедь на равнине – стоя, и слушают первую сидя, а вторую, вероятно, стоя. Одно это обстоятельство могло заставить Иисуса во втором случае говорить значительно короче, чем в первом.

Чтобы убедиться в том, что Нагорная проповедь отнюдь не является редакторским расширением Проповеди на равнине, достаточно взглянуть на начальный сегмент обеих речей. У Матфея проповедь Иисуса открывается девятью заповедями, каждая из которых начинается со слова «блаженны», причем о блаженных говорится в третьем лице («ибо их есть Царство Небесное», «ибо они утешатся»). В параллельном отрывке из Евангелия от Луки (Лк. 6:20–23) всего четыре заповеди, начинающиеся с этого же слова, и о блаженных говорится во втором лице («ибо ваше есть Царствие Божие», «ибо насытитесь»). Это означает, что в Проповеди на равнине Иисус обращается непосредственно к реальной толпе Своих слушателей: блаженны вы – нищие, алчущие, плачущие. У Матфея же Он дает общие наставления, касающиеся всех, кто готов последовать за Ним.

Во многих современных изданиях Нового Завета и у Матфея, и у Луки заповеди блаженства открываются словами: «Блаженны нищие духом» (Мф. 5:3; Лк. 6:20). Однако в наиболее древних списках Евангелия от Луки читается: «Блаженны нищие» (это чтение приводится как наиболее авторитетное в критическом издании Нового Завета[124]). Характерно также то, что у Матфея говорится о блаженстве «алчущих и жаждущих правды», а у Луки – просто «алчущих», то есть голодных. Появление выражения «нищие духом» в более поздних списках Луки обычно приписывают так называемой «гармонической корректировке» текста: переписчики, сравнивая текст Луки с текстом Матфея, добавили слово «духом», полагая, что у Луки оно пропущено. Однако мы не можем исключить и того, что Иисус в разных ситуациях произносил то одну, то другую формулу.

По сути, Матфей и Лука не просто по-разному расставляют акценты: логика речи Иисуса в двух случаях оказывается разной. Текст Луки можно суммировать следующим образом: блаженны те, кто страдает сейчас, потому что в будущем они получат воздаяние. Не случайно в версии Луки и к алчущим, и к плачущим добавлено слово «ныне», указывающее на временный характер страданий и косвенно – на то, что воздаяние за страдания наступит не ныне, а, вероятно, уже за порогом смерти. Именно там, в Царстве Божием, нищие удостоятся Царства Небесного, алчущие насытятся, а плачущие воссмеются.

В Нагорной проповеди, приведенной у Матфея, на первое место выходит не страдание, за которое человек получит воздаяние в будущем, а приобретение человеком определенных духовных и нравственных качеств для достижения блаженства. Слово «ныне» в версии Матфея отсутствует, и награда за страдание совсем не обязательно мыслится как относящаяся исключительно к посмертной судьбе человека: само наличие у человека перечисленных нравственных качеств делает его блаженным уже здесь и теперь. Только последние два стиха у обоих евангелистов практически идентичны (Мф. 5:11–12; Лк. 6:22–23), тогда как весь ряд блаженств у Матфея иной, чем у Луки.

Нам представляется достаточно очевидным, что у Матфея и Луки приведены две разные проповеди, тематически перекликающиеся одна с другой, но вовсе не идентичные. Иисус вполне мог – и должен был – многократно, при разных обстоятельствах повторять одни и те же истины, придавая им тот или иной оттенок в зависимости от обстоятельств, аудитории и иных факторов. Даже в пределах одного Евангелия мы можем наблюдать, как в беседах с учениками и в обращениях к народу Иисус возвращается к одним и тем же идеям, употребляет похожие словесные формулы – иногда в строго зафиксированном виде, а иногда с небольшими вариативными отклонениями. Так поступает каждый учитель, когда хочет, чтобы ученики хорошо усвоили урок. Может быть, именно потому слова Иисуса и врезались в память учеников с такой буквальной точностью, так что они могли и много лет спустя после Его воскресения воспроизвести их по памяти.

Темы соотношения между Нагорной проповедью и Проповедью на равнине касается в своем трактате «О согласии евангелистов» Блаженный Августин. Поначалу он как будто бы допускает возможность того, что Лука «записал ту же самую речь Господа, но только пропустил некоторые наставления, которые предложил Матфей». При этом он отмечает, что Лука «представил другие, которых тот не сказал; а некоторые изложил не в тех же самых словах, но только сходными выражениями, сохраняя при этом истину в неприкосновенности».

В то же время, обращая внимание на то, что у Матфея Иисус произносит речь на горе, а у Луки на равнине, Августин задает вопрос: «Что нам мешает предположить, что Христос в другом месте повторил нечто такое, что уже сказал прежде?» Августин приходит к выводу, что на горе Иисус «произнес речь, которую привел Матфей, а Лука не привел… а потом, когда сошел, то на ровном месте произнес другую, подобную, о которой Матфей умалчивает, а Лука – нет»[125].

2. Композиционная цельность Нагорной проповеди

Нагорная проповедь в Евангелии от Матфея – это цельный, связный текст, имеющий свою четко продуманную структуру и композицию. В середине ее стоит молитва «Отче наш», от которой в разные стороны, к началу и к концу текста, подобно концентрическим кругам, расходятся тематические блоки: каждый из них может рассматриваться как симметричный другому, находящемуся на противоположном конце от центра композиции. Все это создает внутреннюю симметрию и заставляет ученых говорить о кольцевой композиции проповеди (в частности, определенная симметрия усматривается между Мф. 6:1–6 и 6:16–18, 5:21–48 и 6:19-7:11, 5:17–20 и 7:12, 5:3-16 и 7:13–27, 5:1–2 и 7:28-8:1)[126]. Открывающие Нагорную проповедь заповеди блаженства (Мф. 5:3-12) образуют тематическую арку с завершающими проповедь словами о доме на камне (Мф. 7:24–27). При всей условности подобного рода структурного анализа, он помогает понять, почему Нагорная проповедь воспринимается как цельная, законченная и четко структурированная композиция. Несмотря на наличие в ней многочисленных, внешне как будто не связанных между собой тематических отрывков, у нее есть своя внутренняя логика, свое сквозное развитие.

Композиционная завершенность Нагорной проповеди может быть приписана автору первого Евангелия, но гораздо больше оснований имеется для того, чтобы увидеть в ней особенность речи Самого ее Автора – Иисуса Христа.

Как и многие другие речи Иисуса, Нагорная проповедь насквозь «прошита» определенными постоянно повторяющимися словами или формулами, позволяющими лучше запомнить и усвоить материал. Так, например, в начале текста девять раз повторяется слово «блаженны»; далее шесть раз звучит рефрен «вы слышали, что сказано… А Я говорю вам»; целая серия из шести заповедей дана в отрицательной форме («не творите милостыни…», «не будь, как лицемеры…», «не будьте унылы, как лицемеры…», «не собирайте себе сокровищ на земле…», «не судите…», «не давайте святыни псам…»). Девять раз в Нагорной проповеди встречается слово «Царство», три раза звучит формула «закон и пророки».

Как правило, исследователи представляют себе евангелиста человеком, который из имеющихся лоскутов сшивает ткань своего повествования много десятилетий спустя после событий, легших в его основу. Отсюда многочисленные гипотезы о первоначальных источниках и их последующих редакторских правках. Но почему мы не можем предположить, что или сам Матфей, или кто-либо из тысяч людей, слушавших Иисуса в тот момент, когда Он произносил проповедь, сумел застенографировать ее? Если он не сделал этого прямо там, на месте, он мог сделать это несколько позже, по памяти. Даже если он воспроизводил проповедь значительно позже, почему он не мог ее запомнить дословно, тем более если слышал одну и ту же проповедь не один раз?

В жизни каждого бывают беседы, которые запоминаются с буквальной точностью и которые человек может дословно воспроизвести даже много десятилетий спустя. Это те беседы, которые оказали особое влияние на судьбу человека, на его мировоззрение, или это беседы с особенно значимыми людьми, каждое слово которых врезается в память. Почему ученики Иисуса, проведшие вместе с Ним столько времени и слышавшие Его поучения, не могли запомнить их буквально и донести до следующих поколений, тем более, что все они слышали то, что Он говорил, и следовательно, при устном воспроизведении слов Иисуса одним из учеников другие могли их уточнить? Текст Евангелий, если и не в окончательном виде, то в виде фрагментов, сформировался уже при жизни апостолов, и у нас нет оснований не доверять ему и всюду подозревать творчество позднейших редакторов, якобы вложивших в уста Иисуса изречения, которые Он в действительности не произносил.

3. Иисус – новый Моисей

Еще в раннехристианскую эпоху толкователи обратили внимание на параллелизм между Нагорной проповедью и повествованием Книги Исход о том, как Моисей получил на горе Синай скрижали, на которых Бог начертал десять заповедей: и в том и в другом случае действие происходит на горе; Иисус выступает как новый Моисей, который обновляет синайское законодательство[127]. Нагорная проповедь имеет программный характер: она представляет собой квинтэссенцию той духовной программы, которую Иисус предлагает Своим последователям. При этом она мыслится как восполнение закона Моисеева, его новое прочтение и корректировка.

Поэтому, с одной стороны, Иисус подчеркивает важность закона («ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все…») и говорит о Себе не как разрушителе, но как исполнителе закона («Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или Пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить»). Но с другой стороны, отталкиваясь о того, что «сказано древним», Он сознательно и последовательно переосмысляет Моисеево законодательство.

В чем здесь главные различия? Если заповеди, данные Богом через Моисея, были обращены к Израильскому народу в целом, то заповеди Иисуса обращены к конкретному слушателю. Если закон Моисеев ставит определенную нравственную планку, то Иисус эту планку поднимает значительно выше. Если в законе Моисеевом Бог говорит почти исключительно о внешних аспектах поведения, то Иисус больше внимания уделяет внутреннему состоянию человека. Заповеди блаженства не отменяют Десять заповедей, а прочий материал Нагорной проповеди не отменяет других установлений закона Моисеева. Однако в Нагорной проповеди взаимоотношения между Богом и человеком выводятся на новый духовно-нравственный уровень, благодаря чему заново выстраивается и вся система взаимоотношений между людьми.

4. Интерпретация Нагорной проповеди

Нравственный радикализм Нагорной проповеди неоднократно вызывал недоумения у комментаторов. Насколько реалистичны призывы Иисуса к духовному совершенству? Может ли, например, мужчина вообще никогда не смотреть на женщину с вожделением? Как возможно в ответ на удар в правую щеку подставлять левую? Способен ли человек любить врагов? Как можно жить, не собирая никаких сокровищ на земле? Может создаться впечатление, что проповедь адресована некоему абстрактному сверхчеловеку, лишенному обычных земных желаний, страстей, привязанностей, или что Иисус слишком идеализирует человека, требуя от него заведомо невыполнимого. Ученые говорят об «иррациональных, утопических и ригористических предписаниях» Нагорной проповеди, «столь часто кажущихся неуместными в этом мире»[128].

Раннее христианство воспринимало Нагорную проповедь как призыв к действию. Отдельные положения Нагорной проповеди упоминаются в «Дидахи» («Учении двенадцати апостолов») – самом раннем христианском литературном памятнике после Нового Завета (он датируется концом I в.), а также в трудах авторов II в., таких как Иустин Философ, Ириней Лионский и живший на рубеже II и III вв. Тертуллиан.

Первое полное толкование на Нагорную проповедь написал Ориген (III в.). Оно входило в его Толкование на Евангелие от Матфея, разделенное на 25 книг. Однако из первых десяти книг, в том числе из книги 2-й, содержавшей толкование на Нагорную проповедь, сохранились лишь незначительные фрагменты. Будучи приверженцем аллегорического метода толкования, Ориген последовательно применял этот метод ко всем частям Священного Писания, в том числе к Евангелиям.

В течение первых трех столетий нашей эры Нагорная проповедь использовалась в христианской литературе в качестве классического изложения христианской этики, а также для опровержения учений еретиков. В частности, Ириней Лионский и Тертуллиан апеллировали к той части Нагорной проповеди, которая говорит о «Законе и Пророках», опровергая мнение Маркиона о том, что Христос пришел не исполнить закон, а разрушить. Прежде всего, в Нагорной проповеди видели руководство, адресованное христианской общине и требующее буквального исполнения[129]. Представление о том, что те или иные положения проповеди невыполнимы или трудновыполнимы, в раннехристианской литературе отсутствует[130].

В IV в. Нагорная проповедь привлекла внимание тех отцов Церкви, которые в этот период работали над созданием христианского духовно-нравственного кодекса, в частности, трех великих каппадокийских отцов – Василия Великого, Григория Богослова и Григория Нисского. При этом только один из них, Григорий Нисский, написал полное толкование на начальный сегмент Нагорной проповеди – заповеди блаженства. В своем толковании Григорий обращается к широкому кругу источников, включая Ветхий Завет и Послания апостола Павла. Будучи первоклассным знатоком античного философского наследия, Григорий истолковал некоторые элементы Нагорной проповеди в свете учения греческих философов о нравственном совершенстве. В последующей восточнохристианской традиции его толкование блаженств приобрело статус классического.

Самое раннее из сохранившихся целиком полных толкований на Евангелие от Матфея принадлежит перу Иоанна Златоуста. Оно представляет собой серию бесед, произнесенных в Антиохии предположительно в 390 г. Та часть сочинения, которая посвящена Нагорной проповеди, содержит наиболее полный комментарий на эту проповедь во всей восточной патристике. Златоуст не считает какие-либо из заповедей, входящих в Нагорную проповедь, невыполнимыми. В качестве примера буквального следования этим заповедям он приводит монахов:

Итак, не будем думать, что заповеди невозможно исполнить; и ныне многие исполняют их… И ныне есть много таких, которые ведут жизнь апостольскую… Если же мы не верим этому, то не оттого, что нет добродетельных, но оттого, что мы сами слишком мало делаем… Похотливый не сразу поверит, что легко можно сохранять девство; хищник не скоро поверит, что есть такие, которые охотно отдают и свое; так и те люди, которые каждодневно изнуряют себя бесчисленными заботами, не скоро примут учение о том, что можно быть свободным от житейских забот. А что многие исполнили это учение, мы можем доказать примером тех, которые так любомудрствуют и в наше время[131].

Далее, однако, Златоуст говорит о том, что не все способны сразу исполнить всё, заповеданное Христом. Если человек не может полностью раздать свое имущество, по крайней мере, он может научиться «не лихоимствовать, почитать добром милостыню» и «уделять от своего имущества неимущим». Златоуст приводит в пример Иоанна Крестителя, который, «когда беседовал с собирающими пошлины и воинами, заповедовал довольствоваться жалованьем. Он, хотя желал возвести их к другой, гораздо высшей мудрости, но поскольку они к тому были еще неспособны, то предлагает низшую заповедь. Если бы он стал внушать высшие заповеди, то они не только не стали бы внимать им, но не исполнили бы и низших»[132].

Таким образом, в восприятии Златоуста заповеди Иисуса разделяются на две категории – высшие и низшие. Исполнение первых является уделом тех, кто стремится к духовному совершенству (в частности, монахов); исполнение вторых обязательно для всех христиан. Соответственно, и христиане разделяются на две категории – тех, кто способен буквально исполнить то, что заповедал Христос, и тех, кто призван исполнять заповеди лишь в некоторой мере. Таким способом Златоуст значительно смягчает радикализм нравственных императивов Нагорной проповеди, оставляя в христианской общине пространство для тех, кто не способен к их буквальному исполнению.

Первым полным комментарием к Нагорной проповеди, появившимся на Западе, стал цикл экзегетических бесед Блаженного Августина, составленных между 392 и 396 гг. Свое сочинение он назвал «De Sermone Domini in monte secundum Matthaeum» («О Нагорной проповеди Господа согласно Матфею»). С этого времени в западной традиции поучение Иисуса, содержащееся в главах 5–7 Евангелия от Матфея, стало называться «Нагорной проповедью» (в восточную традицию это название пришло намного позже). По словам Августина, всякий читающий Нагорную проповедь найдет в ней «совершенный образец христианской жизни (perfectum vitae christianae modum)», поскольку она «совершенна во всех наставлениях, при помощи которых формируется христианская жизнь (omnibus praeceptis quibus christiana vita informatur esse perfectum)»[133].

В толковании на Нагорную проповедь намечено то понимание спасения, которое Августин разработает в полемике с Пелагием. Последний считал, что человек может обрести спасение своими силами, так как у него достаточно собственных возможностей, чтобы преодолеть грех и достичь совершенства. Августин, напротив, настаивал на том, что без Божественной благодати, подаваемой человеку сверхъестественным образом, спасение невозможно. По его словам, благодать «дается не по нашим заслугам, но даруется по воле Божией – воле в высшей степени сокровенной, но в то же время вполне справедливой, мудрой и благой, поскольку кого Он предопределил, тех и призвал (Рим. 8:30) тем призванием, о котором сказано: без раскаяния дары и призвание Божие (Рим. 11:29)»[134].

В деле спасения решающую роль играет божественное избрание, считал Августин: Бог изначально предназначил одних людей к спасению, а других – к осуждению, причем свободная воля человека не играет никакой роли в деле спасения. Предопределенными к спасению являются все те, кому Бог дает веру, и если Бог дает ее, то воля человека не может ей сопротивляться. Одних Бог научает вере, других – нет: первых научает по милосердию Своему, вторых не научает по справедливому суду[135]. Поскольку все люди, вслед за Адамом, получили справедливое осуждение, то Бог не заслуживал бы никакого упрека, даже если бы никто не был избавлен от осуждения[136].

Из этих воззрений Августина вытекает мысль о том, что не спасаются и не могут быть спасены, да и не предназначены к спасению ни те, кто не слышал проповеди Евангелия, ни те, кто не откликнулся на эту проповедь, ни некрещеные младенцы. Спасаются только те, кто к этому заведомо предопределен и кто в силу предопределения удостоился дара веры и спасающей благодати. Они – не в силу своих заслуг, а исключительно благодаря «благодати Посредника», будучи оправданы кровью второго Адама – изымаются из общей «массы погибели» (perditionis massa), отделяются от «родового проклятия» (ab illa originali damnatione) и избираются для того, чтобы быть спасенными, «поскольку призваны по намерению, и не по своему, а по Божию»[137].

Восточно-христианская традиция в лице Иоанна Златоуста выразила иной взгляд на предопределение и призвание: «Если все согрешили, то почему одни спаслись, а другие погибли? Потому что не все захотели прийти, хотя по воле Божией все спасены, так как все призваны»[138]. Иными словами, к спасению предопределены и призваны все без исключения, но спасаются лишь те, кто добровольно откликнулся на зов Божий; те же, кто отвергает Божий призыв, не спасаются.

С точки зрения отцов Восточной Церкви, предопределенными ко спасению являются все созданные Богом люди; нет ни одного, заведомо предназначенного к погибели, осуждению или проклятию. Полемизируя с говорящими «что пользы мне поднимать многие труды, показывать обращение к покаянию, если я Богом не предопределен ко спасению?», Симеон Новый Богослов пишет:

Не слышите ли каждый день Спасителя, взывающего: «Живу Я и не хочу смерти грешника, но чтобы он обратился и был жив»? Не слышите ли, как Он говорит: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное»? Может быть, Он сказал одним: «Не кайтесь, потому что Я не приму вас», – а другим, предопределенным: «Вы же кайтесь, потому что Я предузнал вас»? Нет! Но каждый день в каждой церкви Он взывает на весь мир: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Приидите, говорит, отягощенные многими грехами, к Тому, Кто берет грех мира![139]

Призванным ко спасению является всякий человек, следовательно, оправданным и прославленным может стать любой, кто этого захочет. Бог желает всех людей без исключения сделать богами по благодати:

Благодать Святого Духа стремится возгореться в наших душах, чтобы… приближающиеся к огню – или каждый в отдельности, или если можно, все вместе – воспламенялись и сияли, как боги. Я думаю, и так оно есть на самом деле, что (именно) в этом заключается воля Божия о нас.[140]

На Западе учение Августина о том, что по справедливости все люди должны быть осуждены и что лишь по милости Божией некоторые оказываются избранными ко спасению, было воспринято и развито многими богословами.

На Августина постоянно ссылается Фома Аквинский (XIII в.), посвятивший толкованию Нагорной проповеди часть своего фундаментального труда «Сумма теологии». Рассматривая соотношение между законом Моисеевым и теми заповедями, которые даны в Новом Завете, Фома вводит различие между «советом» и «заповедью»: заповедь предполагает обязательное выполнение, тогда как следование совету зависит от того, кому он дается. Новый закон является законом любви, поэтому к заповедям в нем прилагаются советы, чего не было в ветхом законе, который был законом рабства. Исполнение заповедей необходимо для достижения вечного счастья, тогда как исполнение советов необходимо для того, чтобы достичь его как можно быстрее. Заповеди обязательны для всех, тогда как советы человек может выполнять выборочно, в зависимости от большей или меньшей расположенности к ним[141].

При этом, вслед за Августином, Фома Аквинский подчеркивает, что человек не может исполнить заповеди и достичь спасения лишь своими собственными силами, посредством своих естественных способностей. Для того, чтобы любить Бога всем сердцем, всею душею и всем разумением (Мф. 22:37), так же как и для исполнения других заповедей, нужна благодать Божия, прибавленная к свободной воле человека[142]. Фома Аквинский разделял мнение Августина о предопределении одних к спасению, других к погибели, делая различие между исходным (antecedenter) волением Бога о том, чтобы «все спаслись» (1 Тим. 2:4), и последующим (consequenter) волением, согласно которому спасаются лишь некоторые[143].

Дальнейшее развитие августиновское понимание предопределения получило у богословов Реформации. Представление о «двойном предопределении» стало краеугольным камнем богословской доктрины М. Лютера (1483–1546) и Ж. Кальвина (1509–1564). Кальвин утверждал, что Адам «преткнулся потому, что это было постановлено Богом», хотя и преткнулся «из-за собственных пороков»[144]. И Кальвин, и Лютер отрицали наличие свободной воли в падшем человеке и ее возможность повлиять на спасение человека. Говоря о подвиге мучеников, Лютер утверждал, что причиной их стойкости была исключительно благодать Божия, а не их собственная свободная воля: «Нет здесь никакой ни свободы, ни свободной воли, нельзя ни изменить себя, ни захотеть чего-либо иного, пока не укрепятся в человеке дух и благодать Божии»[145]. Борьба за душу каждого человека разворачивается не внутри человека, а вне его – между Богом и диаволом. Воля человека, словно вьючный скот, находится между волей Бога и волей сатаны: если Бог овладевает человеком, тот следует за Богом, если же власть берет сатана, человек следует за сатаной[146]. Сам человек, таким образом, остается лишь пассивным зрителем собственного спасения либо осуждения.

Проблематика соотношения между человеческой волей и Божественной благодатью прямым образом сказалась на восприятии Нагорной проповеди в протестантской традиции, начиная с Лютера, Кальвина и У. Цвингли (1484–1531)[147]. Лютер, в частности, посвятил Нагорной проповеди серию бесед, направленных против того понимания проповеди, которое, по его мнению, характерно для «папистов и схизматиков», извративших учение Христа под воздействием диавола[148]. Ключ к правильному пониманию Нагорной проповеди Лютер видел в четком разделении того, что относится к Царству Христа, и того, что относится к реальности земного бытия[149]. Бог управляет земным царством через светскую власть, а духовным Царством – через Свое слово, считал основатель германской Реформации[150].

Часть заповедей, входящих в Нагорную проповедь, например, «не противься злому», относится, по его мнению, к сфере личной, а не общественной нравственности. Лютер делал четкое разграничение между человеком и его общественной ролью, службой или профессией; то, что относится к человеку как личности, может относиться к его профессиональной деятельности. Так например, если христианин идет на войну, или если он сидит на судейском месте, наказывая своего ближнего, или если он принимает официальную жалобу, «он делает это не как христианин, а как солдат, судья или юрист». В то же время он должен сохранять «христианское сердце»: он не желает вреда кому бы то ни было, и его огорчает, когда ближнему причиняют скорбь. Таким образом, он живет одновременно как христианин по отношению ко всем и как светский человек, исполняя обязанности, предписываемые местными законами[151].

В ХХ в. такое понимание нашло серьезного критика внутри лютеранской традиции. Им стал выдающийся теолог Д. Бонхёффер (1906–1945), погибший за месяц до окончания Второй мировой войны в гитлеровском концлагере Флоссенбург. Он подчеркивал, что учение Иисуса не делает различия между человеком и его общественной ролью[152]. В своем комментарии к словам «не противься злому» он писал:

Реформаторское толкование ввело в этом месте решающую новую мысль: нужно различать, нанесена ли обида мне лично или же моей общественной роли… Если в первом случае надо поступать, как заповедал Иисус, то во втором я от этого освобожден и, напротив, ради истинной любви даже обязан поступать противоположным образом, то есть противопоставить силе силу, чтобы воспрепятствовать атаке зла… Но Иисусу совершенно чуждо это различение между мною как частным лицом и как должностным. Он нам ни слова об этом не говорит. Он обращается к идущим Ему вслед как к тем, кто все оставил, чтобы пойти за Ним. «Частное» и «должностное» нужно было целиком и полностью подчинить заповеди Иисуса. Слово Иисуса завладело ими безраздельно. Он требовал безраздельного послушания. И действительно, названное различение ведет к неразрешимым трудностям. Когда в реальной жизни я только частное лицо, когда – только должностное? Разве я не остаюсь всегда, когда бы на меня ни напали, отцом моих детей, проповедником моей общины, политиком моего государства?[153]

К тому моменту, когда Бонхёффер писал свое толкование на Нагорную проповедь, история ее интерпретации обогатилась многочисленными трудами, в которых она рассматривалась под различными углами зрения. В частности, крупный немецкий специалист по Новому Завету А. Швейцер (1875–1965) рассматривал Нагорную проповедь как «промежуточную этику», основанную на «последовательной эсхатологии». Суть концепции Швейцера сводилась к тому, что Иисус проповедовал обновление и покаяние в свете скорого наступления Царства Божия; радикализм и бескомпромиссность Его позиций по нравственным вопросам, изложенным в Нагорной проповеди, были напрямую связаны с представлением о срочности, с какой необходимо готовиться к наступлению этого Царства.

Учение Швейцера оказало влияние на автора одного из главных исследований ХХ в., посвященных Нагорной проповеди, немецкого теолога Г. Виндиша (его исследование «Значение Нагорной проповеди» впервые увидело свет в 1929 г.). По его мнению, правильно поняли Нагорную проповедь те, кто истолковал ее буквально, например, Л. Толстой с его учением о непротивлении злу силой. Считать таких людей фанатиками или сектантами нельзя: «Если они действительно таковы, значит, Сам Иисус был фанатиком и основателем секты… Полемика против “фанатиков” в значительной степени является полемикой против Нагорной проповеди и критикой Самого Иисуса»[154].

Виндиш видит в заповедях Нагорной проповеди два типа нравственного учения: «эсхатологическую этику», обусловленную ожиданием скорого наступления Царства Божия, и «этику мудрости», не связанную с какими-либо эсхатологическими ожиданиями. В суммарном изложении теория Виндиша выглядит следующим образом:

Этика Иисуса принципиально эсхатологична и по существу расходится с этикой мудрости. Она – не что иное, как новый закон, то есть те правила, на основании которых возможно вступление в грядущее эсхатологическое царство, и потому ее надо понимать буквально и исполнять полностью. Ее радикализм обусловлен не скорым наступлением Царства, а абсолютной волей Бога… Дух Нагорной проповеди – это прежде всего этика дел, однако изложенная в ней эсхатологическая этика предельно героична, неестественна для этого мира, и в итоге, с точки зрения Виндиша, Сам Иисус не смог ей следовать[155].

Рассматривая различные толкования Нагорной проповеди, как древние, так и появившиеся в новое время, крупнейший немецкий исследователь Нового Завета в ХХ в. Й. Иеремиас выделяет три наиболее распространенных в экзегетике взгляда на ее значение. «Перфекционистская концепция» исходит из того, что в Нагорной проповеди Иисус нарисовал идеал христианского совершенства: человек не может его достичь, но может к нему стремиться. Другую концепцию ученый называет «теорией невозможного идеала»: согласно данной теории, Иисус, зная, что Его требования невыполнимы, излагал их для того, чтобы люди поняли, что своими силами они не могут достичь спасения, ибо человек спасается «только верою в Иисуса Христа» (Гал. 2:16), а не какими бы то ни было делами. Наконец, третья концепция исходит из того, что в Нагорной проповеди людям предлагается «промежуточная этика»: требования Иисуса не имеют долгосрочный характер, а мотивированы представлением о грядущем скором конце света[156]. Первая из приведенных позиций близка взглядам Иоанна Златоуста, вторая – Мартина Лютера, третья – Альберта Швейцера.

Г. Штрекер, со своей стороны, ставит «теорию невозможного идеала» на первое место, возводя ее, вслед за Иеремиасом, к апостолу Павлу и Лютеру с его учением об оправдании верою. На второе место ученый ставит толкование, которое он называет «фанатичным типом экзегезы»: согласно этому типу, требования Нагорной проповеди реалистичны и должны исполняться буквально (в качестве примера приводится учение Л. Толстого о непротивлении злу силой). Третье понимание, называемое «либеральным типом экзегезы», основывается на том, что в Нагорной проповеди Иисус предлагает не «этику действий», а «этику отношения»: Его заповеди должны интерпретироваться не буквально, а лишь как общий призыв к обновлению сознания[157].

Некоторые ученые подчеркивают парадоксальный, вызывающий характер высказываний Иисуса в Нагорной проповеди: «Он делает одно за другим жесткие, парадоксальные заявления без тех уточнений, которые нам приходится делать в некоторых ситуациях». Интерпретировать подобного рода заявления буквально – значит «повторять метод книжников, который Он с такой силой отвергал»[158]. Высказывания Иисуса в Нагорной проповеди сравнивают с притчами, пословицами, предполагающими «неожиданную, парадоксальную и безапелляционную манеру речи, в которой акцентируется одна сторона истины без упоминания о возможных исключениях из правила»[159].

Все приведенные точки зрения на Нагорную проповедь неизбежно сужают возможности для ее интерпретации, поскольку пытаются загнать ее в прокрустово ложе заранее сформулированной концепции или теории. На это указывает известный англиканский проповедник середины ХХ в. М. Ллойд-Джонс в предисловии к своему толкованию на Нагорную проповедь: ошибка многих заключается в том, что они «подходят к Библии с определенной теорией»; при таком подходе все, что они могут вычитать в Библии, контролируется этой теорией, и в библейских текстах они не находят ничего, кроме подтверждения своей теории[160].

Между тем, Нагорная проповедь не вмещается ни в одну теорию. Различные разделы Нагорной проповеди требуют дифференцированного подхода. Древние толкователи, такие как Иоанн Златоуст и Блаженный Августин, не ставили перед собой задачу нахождения единого герменевтического[161] ключа, одинаково подходящего для любого из разделов проповеди. Тем не менее, они исходили из того, что проповедь является руководством к действию, а не просто описанием некоего заведомо недостижимого идеала.

Вопрос о том, насколько требования Нагорной проповеди реалистичны, был бы оправдан, если бы Тот, Кто сформулировал эти требования, Сам не был Человеком. В этом случае и заповеди блаженства, и другие увещания из Нагорной проповеди могли бы восприниматься как директивы, спущенные сверху, непосредственно от Бога, но невыполнимые с точки зрения обычного, реального, земного человека. Десять ветхозаветных заповедей при таком подходе выглядели бы куда более реалистичными, чем заповеди блаженства, а Моисеево законодательство в целом – намного более выполнимым, чем Нагорная проповедь. Так понял Нагорную проповедь один из сочувствовавших христианству ученых иудеев середины XIX в.: «Недостаток учения Иисуса в том, что оно ставит настолько высокую планку, что не может привести к прочным и практическим результатам именно в тех областях, где Его последователи похваляются, что оно превосходит этические кодексы Пятикнижия, пророков и раввинов»[162].

Однако при чтении Нагорной проповеди необходимо помнить, что ее Автор ставит цели, возможность достижения которых доказывает на собственном опыте: Он ведет образ жизни бессребреника, не собирая сокровищ на земле; Он окружен женщинами, но не смотрит на них с вожделением; Он не сопротивляется злу силой; Он любит врагов и на кресте молится за Своих распинателей.

В этой перспективе Нагорная проповедь становится проекцией собственного жизненного опыта Иисуса на ситуацию обычного человека, а весь последующий текст Евангелия от Матфея становится доказательством того, что заповеди Иисуса в Нагорной проповеди отнюдь не невыполнимы: Он Сам первым исполнит их. Вслед за Ним тысячи и миллионы Его последователей – каждый в свою меру – будет стараться исполнять эти заповеди: для кого-то они так и останутся недостижимым идеалом, но для многих станут возможностью здесь, на земле, достичь Царства Небесного, обрести в земной жизни то высшее измерение, которое не доступно только на основе исполнения закона Моисеева.

Нагорная проповедь отнюдь не является исчерпывающим изложением христианской нравственности. В ней Иисус раскрывает лишь некоторые этические темы. Нравственное учение Иисуса будет дополнено в других главах Евангелия от Матфея, а также в трех других Евангелиях. Оно будет существенно расширено и обогащено в соборных Посланиях и в Посланиях апостола Павла. Но даже весь Новый Завет в совокупности не дает нам полного изложения всех аспектов христианской нравственности. Многие темы предстояло развить, дополнить и осмыслить отцам Церкви, а некоторые нравственные темы возникают уже в наше время и требуют новых ответов.

Думается, Иисус и не мыслил Нагорную проповедь как исчерпывающее изложение Своего нравственного учения. В ней Он, прежде всего, дает слушателям основополагающие моральные ориентиры, излагает Свое понимание нравственности на примере нескольких конкретных тем. Некоторые другие темы раскрываются в других Его наставлениях и притчах. Предполагается, что, исходя из этих ориентиров, на основе того подхода к жизненным реалиям, который раскрывается в Нагорной проповеди, христиане будут строить свою жизнь и в других ее аспектах.

Пролог Евангелия от Иоанна заканчивается словами: «Ибо закон дан чрез Моисея; благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (Ин. 1:17). Эти слова имеют прямое отношение ко всему служению Иисуса и к Его учению, в том числе – выраженному в Нагорной проповеди. Ветхозаветные заповеди были тем законом, которому должен был следовать народ Израильский. Иисус принес не просто новую форму закона: Он принес благодать и истину. Благодать – это тот Божественный дар, который необходим людям для того, чтобы исполнять заповеди Иисуса и жить в истине. При помощи благодати, а не только своими усилиями Его последователи призваны искать и достигать Царствия Небесного.

Глава 5

1. «Взошел на гору»

1Увидев народ, Он взошел на гору; и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. 2И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря.

«Увидев народ, Он взошел на гору»

Почему евангелист Матфей считает нужным подчеркнуть, что беседа Иисуса с учениками и народом происходила на горе?

Горы всегда имели особое значение для человека. Даже в наши дни пребывание в горах ассоциируется в сознании многих людей не только с чистым воздухом и прекрасными пейзажами, но и с освобождением от суеты, возможностью побыть наедине с собой, с природой и с Богом. В сознании ветхого Израиля горы однозначно ассоциировались с присутствием Божиим. Псалмопевец говорит: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю» (Пс. 120:1–2).

Если для того, чтобы получить помощь от Бога, достаточно возвести очи к горам, то для того, чтобы встретиться с Богом, необходимо подняться на гору. Нередко Бог назначает человеку свидание не где-нибудь, а именно на горе.

Одним из примеров, несомненно, хорошо известным слушателям Иисуса и читателям Матфея, является библейский рассказ о том, как Авраам приносит в жертву своего сына Исаака. Рассказ начинается с того, что Бог говорит Аврааму: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе». Авраам, не колеблясь, выходит в путь и после трех дней пути приходит к указанной Богом горе. Там он раскладывает жертвенник, связывает своего сына и заносит над ним нож, но голос Ангела с неба останавливает его словами: «Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня». Авраам приносит овна в жертву вместо сына своего, а месту тому нарекает имя «Господь усмотрит». Повествование завершается словами: «Посему и ныне говорится: на горе Иеговы усмотрится» (Быт. 22:2—14).

Еще один пример – явление Бога Моисею в пустыне Синайской. Согласно повествованию Книги Исход, Моисей восходит на гору, и Бог взывает к нему с горы. Моисей спускается к народу, пересказывает ему слова Божии, а потом вновь поднимается, чтобы услышать повеление Бога вернуться к народу и освятить его в течение трех дней. На третий день Господь призывает Моисея на вершину горы, и он восходит туда (Исх. 19:16–20). Но и на этот раз Бог повелевает Моисею вернуться к народу и предупредить, чтобы никто под страхом смерти не приближался к горе. Только после того, как Моисей восходит на Синай в четвертый раз, Бог изрекает заповеди, которые ложатся в основу так называемого Моисеева законодательства. Моисей пересказывает их народу и записывает. Но Синайское богоявление на этом не кончается. Бог вновь призывает Моисея, и вновь встреча происходит на горе, где Моисей пребывает сорок дней и сорок ночей (Исх. 24:12–18).

Когда Моисей спускается с горы, он обнаруживает, что за время его сорокадневного отсутствия народ отступил от Бога и начал поклоняться золотому тельцу. Он в гневе разбивает скрижали с записанными на них заповедями Божиими. Но Бог вновь призывает его: «Вытеши себе две скрижали каменные, подобные прежним, [и взойди ко Мне на гору,] и Я напишу на сих скрижалях слова, какие были на прежних скрижалях, которые ты разбил; и будь готов к утру, и взойди утром на гору Синай, и предстань предо Мною там на вершине горы» (Исх. 34:1–2). Вновь встреча Моисея с Богом происходит на горе, и вновь Моисей получает от Бога наставления, которые должен, сойдя с горы, пересказать народу.

С горой Синай, известной также под названием Хорив, связано и явление Бога пророку Илии (3 Цар. 19:11–12).

Помимо Синая, еще одна гора имела для народа Израильского особое значение – Сион. На этой горе Давид построил свой город (2 Цар. 5:7—10). Ее же он многократно воспел в псалмах: (Пс. 124:1–2; 127:5; 128:5; 131:13; 133:3; 134:21). Согласно иудейской традиции, Сион – та самая гора в земле Мориа, на которую восходил Авраам, чтобы принести в жертву Исаака. На этой горе, по христианскому преданию, был погребен первый человек – Адам; на ней же был распят Иисус Христос.

В течение Своей земной жизни Иисус многократно поднимался на горы. В одном только Евангелии от Матфея мы встречаем восемь таких эпизодов[163]. В начале этого Евангелия мы читаем о том, как диавол берет Иисуса «на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их» (Мф. 4:8). Затем Иисус восходит на гору для произнесения Своей первой проповеди (Мф. 5:1). После того, как в пустынном месте Иисус накормил пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами, Он восходит на гору, чтобы помолиться наедине (Мф. 14:23; Мк. 6:46). Далее мы видим, как, взойдя на гору, Он исцеляет «хромых, слепых, немых, увечных и иных многих» (Мф. 15:30). Одно из главных чудес Иисуса – Преображение – происходит тоже на горе (Мф. 17:1–3; Мр. 9:2–4; Лк. 9:28–30). На горе Елеонской Иисус отвечал на вопрос учеников о признаках Его второго пришествия (Мф. 24:3; Мк. 13:3). По окончании Тайной Вечери Иисус с учениками, «воспев, пошли на гору Елеонскую» (Мф. 26:30; Мк. 14:26; Лк. 22:39). Там же, в Гефсиманском саду, Иисус молится Отцу о том, чтобы, если возможно, миновала Его чаша сия (Мф. 26:3646; Мк. 14:32–42; Лк. 22:41–46). Наконец, после Воскресения Иисуса одиннадцать учеников «пошли в Галилею, на гору, куда повелел им Иисус, и, увидев Его, поклонились Ему, а иные усомнились» (Мф. 28:16–17)[164].

К этим эпизодам можно добавить рассказ Марка и Луки о том, как Иисус «взошел на гору и позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать» (Мк. 3:13–14; Лк. 6:12–13). Следует также отметить, что, согласно Иоанну, насыщение пяти тысяч пятью хлебами происходило на горе (Ин. 6:3). Иоанн упоминает о том, как Иисус после посещения храма пошел на гору Елеонскую, а утром опять пришел в храм (Ин. 8:1–2). Из слов Луки мы узнаем о том, что восхождение на эту гору было у Иисуса в обычае: «Днем Он учил в храме, а ночи, выходя, проводил на горе, называемой Елеонскою» (Лк. 21:37). Лука – единственный из евангелистов, кто уточняет, что после Тайной Вечери Иисус пошел на гору Елеонскую «по обыкновению» (Лк. 22:39).

Для странствующего проповедника, каким был Иисус, восхождение на горы, казалось бы, не было обязательным. Все основные дороги пролегали по равнинам, и при желании можно было легко избежать гор, общаясь с людьми в городах и селах. Между тем, мы видим, как Иисус вновь и вновь восходит то на одну, то на другую гору. Иногда Он поднимается один – чтобы остаться наедине с Отцом. Иногда берет с Собой учеников. А иной раз целые толпы народа поднимаются вслед за Ним – чтобы услышать Его слово или получить исцеление.

Образ Иисуса, восходящего на гору, чтобы преподать наставление ученикам, а через них – народу, напоминает о Моисее, восходящем на гору, чтобы получить от Бога наставление и передать его людям. Однако между двумя образами есть существенная разница. Моисей поднимается один, и народу строжайшим образом запрещено приближаться к горе; Иисус берет с Собой на гору тех, кому Он намеревается преподать новое учение, восполняющее Моисеево законодательство и призванное отныне служить нравственным мерилом для Его последователей. Моисей восходит на гору для встречи с Богом; Иисус Сам является Богом, Который приглашает людей на гору для встречи с Собой. Моисей поднимается на гору несколько раз и каждый раз, спускаясь, пересказывает народу то, что услышал от Бога; Иисус вместе с народом поднимается на гору один раз и говорит людям то, что они должны услышать.

Согласно преданию, появившемуся в IV в., гора, на которой была произнесена Нагорная проповедь, находится недалеко от Галилейского озера: называется она Горой Блаженств, и с нее открывается живописный вид на озеро и окрестности[165]. В отличие от скалистого Синая, высота которого достигает 2285 метров, Гора Блаженств имеет высоту лишь 110 метров, и восхождение на нее не представляет особого труда. Сам внешний вид этой горы, окруженной плодородными землями, напоминает о кротком Учителе, Который пришел не для того, чтобы в громах и молниях возвестить народу Израильскому суровые законы, но для того, чтобы в «веянии тихого ветра» (3 Цар. 19:12) возвестить человечеству новые богооткровенные истины.

Слова Иисуса в Нагорной проповеди – это не плод книжной мудрости. Это слова Самого Бога, обращенные к человеку. От обычных человеческих слов они отличаются и по форме, и по содержанию. И именно осознание того, что слова Нагорной проповеди принадлежат Богу, а не просто человеку, пусть даже пророку и учителю, является ключом к пониманию ее смысла и значимости. Именно Бог в свое время призвал Моисея на гору Синай, чтобы дать ему каменные скрижали с заповедями для народа Израильского. И именно Бог инициирует Новый Завет с Новым Израилем через Своего Сына, Который в Нагорной проповеди торжественно оглашает то, что Сам Бог через Него хочет сказать людям.

«И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря»

Из вступительных слов евангелиста не вполне ясно, кто является адресатом Нагорной проповеди. С одной стороны, говорится о народе, с другой – об учениках, к которым относятся слова «учил их». Однако по окончании изложения Нагорной проповеди евангелист пишет: «И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению Его, ибо Он учил их, как власть имеющий…» (Мф. 7:28–29). Здесь уже «учил их» относится к народу, а не только к ученикам. Из этого следует, что рядом с Иисусом в момент произнесения проповеди находились и ученики, и народ: Он обращал слово либо к ученикам и народу, либо к ученикам, но так, чтобы слышал народ. Следовательно, Его поучение имело универсальный смысл.

Обращает на себя внимание выражение «отверзши уста Свои»: оно вносит элемент торжественности в описание события, подчеркивает значимость того, что Иисус намеревался сказать. До настоящего момента Иисус в Евангелии от Матфея практически ничего не произносил, кроме ответа Иоанну Крестителю (Мф. 3:15), трех коротких реплик в ответ на искушения диавола (Мф. 4:4, 7, 10), слов, заимствованных у Предтечи: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 4:17), и слов, обращенных к Петру и Андрею: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мф. 4:19). Проповедь Предтечи приведена с достаточной полнотой (Мф 3:7—12), а Иисус пока еще не представлен в качестве проповедника. И вот Он отверзает уста Свои, чтобы изложить суть того «Евангелия Царствия», которое Он проповедовал по всей Галилее (Мф. 4:23).

Иисус начинает речь без всяких предисловий. В отличие от обычных ораторов, лекторов и учителей, которые в начале речи обозначают ее тему и предупреждают слушателей, о чем будут говорить, Иисус начинает сразу с самой сердцевины того, что хочет сказать. Мы не можем исключить, что в реальности какие-то вступительные слова, опущенные впоследствии евангелистом, были произнесены. Но именно в той форме, в какой Нагорная проповедь донесена до нас, – без вступительных слов, – она производит то особое впечатление, которое отражено в словах евангелиста о реакции на нее слушателей: «Ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 7:29).

2. Заповеди блаженства

3Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

4Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

5Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

6Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

7Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

8Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

9Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

10Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

11Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня.

12Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

Заповеди блаженства, открывающие Нагорную проповедь, занимают особое место в Новом Завете. Даже вне контекста Нагорной проповеди блаженства представляют собой цельную духовную программу: в них перечислены качества, которыми должен обладать последователь Иисуса.

Греческий термин μακάριος в Септуагинте, в том числе в переводе псалмов, употребляется для передачи древнееврейского слова אשׁר ’ešer («счастье, блаженство»)[166]. Вероятнее всего, именно этот термин использовал Иисус в блаженствах из Нагорной проповеди. Как и в псалмах, термин указывает не просто на обычное, земное, человеческое счастье, но на то состояние, которое имеет ярко выраженное религиозное измерение[167]. В псалмах этот термин практически везде увязывается с верой человека в Бога, надеждой и упованием на Него, страхом перед Ним, исполнением Его закона, пребыванием в Его доме, а также с отпущением грехов.

Такое употребление термина мы находим в Книге Притчей, где в роли посредника между Богом и человеком выступает Премудрость Божия: здесь блаженство связано с приобретением мудрости и разума (Притч. 3:13, 18), хранением путей Премудрости и послушанием ей (Притч. 9:32, 34), с милосердием к бедным (Притч. 14:21), с надеждой на Господа (Притч. 16:20), с пребыванием в благоговении (Притч. 28:14), с соблюдением закона (Притч. 29:18). Если мы вспомним о том, что в христианской традиции Премудрость Божия воспринималась как ветхозаветный прообраз Христа, станет понятной связь между Книгой Притчей и заповедями блаженства.

Словом «блажен», или «блаженны», начинается целый ряд стихов в различных частях Ветхого Завета. В Псалтири мы находим достаточно длинный список блаженств, разбросанный по всей книге (Пс. 1:1; 2:12; 31:1–2; 32:12; 33:9; 39:5; 40:2; 64:5; 83:5–6; 83:13; 88:16; 93:12; 105:3; 111:1; 118:1–2; 127:1; 143:15; 145:5). Псалмы были основой храмового и синагогального богослужения, и их текст был хорошо известен не только Иисусу, но и Его аудитории. Некоторые псалмы, бывшие у всех на слуху, в том числе открывающий всю книгу псалом 1 и знаменитый псалом 118, начинаются со слов «блажен» или «блаженны». Выбор такого способа изложения в начале Нагорной проповеди был не случаен: Иисус использовал знакомые Его слушателям словесные формулы. Кроме того, псалмы были произведениями еврейской поэзии, и Иисус начинает Свою Нагорную проповедь со слов, имеющих все характерные черты поэтического текста. В частности, каждый стих псалма делится на две части, и каждый стих в заповедях блаженств тоже делится на две части: первая начинается словом «блаженны» (μακάριοι), вторая словом «ибо» (οτι).

Еще одной параллелью к евангельским блаженствам служат блаженства, которые мы находим в Книгах Премудрости и Притчей Соломоновых, а также в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (Прем. 3:13; Притч. 1:13; 8:34; 28:14; Сир. 14:1–2, 21; 25:11–12; 34:15; 48:11; 50:30).

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное»

Первая заповедь блаженства представляет собой зачин всей Нагорной проповеди. Напомним, что параллельное место из Евангелия от Луки во многих древних рукописях звучит так: «Блаженны нищие, ибо ваше есть Царствие Божие» (Лк. 6:20). Ученые видят в этом отражение интереса Луки к теме богатства и бедности, которая в его евангелии занимает значительно большее место, чем у других евангелистов[168]. Однако нет нужды видеть в двух разных версиях первой заповеди блаженства отражение разницы интересов Матфея и Луки. Скорее, можно говорить о том, что каждый из них в большей или меньшей степени акцентировал те или иные аспекты учения Иисуса.

Бедные, нищие, смиренные, угнетенные – это те, о которых ветхозаветные тексты говорят с сочувствием и состраданием. Библия никогда не ставит нищету и бедность в вину человеку, ибо Сам Господь «делает нищим и обогащает, унижает и возвышает» (1 Цар. 2:7). Страдания нищих на земле носят временный характер: «Ибо не навсегда забыт будет нищий, и надежда бедных не до конца погибнет» (Пс. 9:19). Нищие и бедные, согласно Ветхому Завету, находятся под особым покровительством Господа: Он «спасает бедного от меча» (Иов. 5:15); видит «страдания нищих и воздыхания бедных» (Пс. 11:6), слышит нищего и спасает его от бед (Пс. 33:7); избавляет слабого от сильного, бедного и нищего от грабителя его (Пс. 34:10); внемлет нищим и не пренебрегает узниками (Пс. 68:34). Сыны Израилевы призываются быть милосердными к бедным и нищим (Втор. 15:4, 7—11). Нанесение оскорбления нищему является тяжким грехом: «Кто ругается над нищим, тот хулит Творца его; кто радуется несчастью, тот не останется ненаказанным» (Притч. 17:5).

Греческий термин πτωχÒς («нищий») может соответствовать нескольким еврейским терминам: רשׁ или ראשׁ rā(‘)š («бедный»),דל dal («беспомощный»), אביון ’eḇyôn («нищий»), עני ‘ānî («неимущий», «бедный», «нуждающийся»), ענו ‘ānāw («смиренный», «согбенный»). Ввиду многозначности возможных еврейских эквивалентов греческого πτωχοί («нищие») попытки реконструировать еврейский оригинал выражения «нищие духом» носят гипотетический характер[169]. Несостоятельны попытки некоторых толкователей увидеть в выражении «нищие духом» указание на действие Святого Духа в нищих[170]. В данном случае слово «дух» не имеет отношения к Святому Духу, а указывает на одну из составляющих человеческого естества.

Точный смысл выражения «нищие духом» (πτωχοί τώ πνευματι) становится практически неразрешимой экзегетической задачей, если пытаться оторвать его толкование от церковной традиции: в этом случае понимание слов Иисуса зависит от того, в каком смысле употреблен термин «нищие» (буквальном или метафорическом), а также от понимания термина «духом», стоящего в греческом тексте Евангелия в дательном падеже.

В церковной традиции это выражение имело двоякое толкование. С одной стороны, по словам Василия Великого, «нищие духом» – это те, «которые обнищали не по другой какой причине, но по учению Господа, сказавшего: пойди, продай имение твое и раздай нищим (Мф. 19:21; Лк. 18:22)»[171]. Речь идет, следовательно, о материальной нищете[172].

С другой стороны, очень многие толкователи воспринимали выражение «нищие духом» как указание на духовные качества. По словам Макария Египетского, быть нищим духом означает «не почитать себя за что-либо, но признавать душу свою малоценною и уничиженною, как будто ничего он не знает и не имеет, хотя и знает, и имеет»[173]. Григорий Нисский говорит: «Как мне кажется, нищетой духа Слово именует добровольное смиренномудрие (δοκεΐ μοι πτωχείαν πνεύματος, την έκούσιον ταπεινοφροσύνην όνομάζειν ό Λόγος)»[174]. Ему вторит Иоанн Златоуст:

Что значит: нищие духом? Смиренные и сокрушенные сердцем… Он называет прежде всего блаженными тех, которые по своей воле смиряют себя и уничижают. Почему же не сказал Он: смиренные, а сказал: нищие? Потому, что последнее выразительнее первого; нищими Он называет здесь тех, которые боятся и трепещут заповедей Божиих[175].

Некоторый свет на значение термина «нищие духом» могут пролить сходные выражения, встречающиеся в Ветхом Завете, например, «сокрушенные сердцем и смиренные духом» (Пс. 33:19), «смиряться духом» (Притч. 16:19), «смиренный духом» (Притч. 29:23), «смиренный и сокрушенный духом» (Ис. 66:2). Все эти выражения лишь подтверждают правильность второй из двух традиционных интерпретаций первой заповеди блаженства: в ней говорится о смирении.

Что же понимается под смирением и нищетой духом? Выражение «нищие духом» отчасти проясняется последующим содержанием Нагорной проповеди: нищие духом – это те, кто не противится злу силой, но подставляет левую щеку, когда ударяют в правую; те, кто любит своих врагов; те, кто молится не напоказ, а втайне. Учение Иисуса о смирении также прекрасно иллюстрируется притчей о мытаре и фарисее: фарисей в молитве к Богу перечислял свои заслуги, а мытарь, «стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лк. 18:10–14). В последнем случае смирение представлено как качество, характеризующее отношение человека к Богу.

Согласно Исааку Сирину, смирение – качество, которым в наивысшей степени обладает Сам Бог. Смирение Бога было явлено миру в воплощении Сына Божия. В Ветхом Завете Бог оставался невидимым и неприступным для всякого приближающегося к Нему, когда же Бог облекся в смирение и скрыл Свое величие под человеческой плотью, Он стал видимым и доступным:

Смирение есть риза Божества. В него облеклось вочеловечившееся Слово и через него приобщилось нам в теле нашем. И всякий облеченный в него истинно уподобился Нисшедшему с высоты Своей, скрывшему добродетель величия Своего и славу Свою прикрывшему смирением, чтобы тварь не была попалена видением Его…[176]

Каждый христианин, по словам Исаака Сирина, призван подражать Христу в смирении. Приобретая смирение, человек уподобляется Господу и облекается в Него: «Всякий, кто облекся в то одеяние[177], в котором был видим Сам Творец, облекшись в тело наше, тот облекся в Самого Христа, потому что пожелал облечься, по внутреннему своему человеку, в то подобие, в котором Христос видим был твари Своей»[178]. Смирение в сочетании с христианским подвижничеством делает человека «богом на земле»[179].

Заповеди блаженства обрамляются словами «ибо их есть Царство Небесное» в начале и в конце: эти слова прозвучат вновь в восьмой заповеди. По мысли Иоанна Златоуста, обетование Царства Небесного включает в себя все другие обетования, относящиеся к прочим заповедям блаженства:

Если же ты слышишь, что не при каждом блаженстве даруется Царство, не унывай. Хотя Христос различно описывает награды, но всех вводит в Царство. И когда Он говорит, что плачущие утешатся и милостивые будут помилованы, и чистые сердцем узрят Бога, и миротворцы назовутся сынами Божиими, – всем этим Он означает не что иное, как Царство Небесное. Кто получит те блага, тот получит, конечно, и Царство Небесное[180].

Употребление выражения «Царство Небесное» в первой заповеди блаженств, открывающей всю Нагорную проповедь, не случайно. Царство Небесное является той сверх-идеей, которая скрепляет собой все учение Иисуса Христа. Вся Нагорная проповедь в целом и заповеди блаженства в частности являются руководством на пути в Царство Небесное, которое совершенно не обязательно мыслить лишь как конечную цель путешествия. Царство Небесное присутствует в самом этом духовном путешествии человека к Богу как то измерение, которое и позволяет исполнять кажущиеся неисполнимыми заповеди.

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся»

Под «плачущими» можно в расширительном смысле понимать всех страдающих, находящихся в отчаянных обстоятельствах, скорбях и гонениях, ощущающих свою беспомощность и уязвимость.

Вторая заповедь блаженства, возможно, имеет параллель в Книге пророка Исаии – в том самом отрывке, который Иисус прочитал в Назаретской синагоге (Лк. 4:16–20). Приведем его по версии Септуагинты: «Дух Господень на Мне, ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем… утешить всех плачущих, дать плачущим Сиона славу вместо пепла, елей радости плачущим, одежду славы вместо духа уныния» (Ис. 61:1–3).

Словесное сходство двух греческих переводов – Книги пророка Исаии и слов Иисуса – очевидно; подобным же сходством должен был, вероятно, обладать и еврейский оригинал. Слова Иисуса содержат прямую аллюзию на текст Исаии[181]. Тот факт, что Иисус в Назаретской синагоге применяет эти слова пророка к Самому Себе, свидетельствует о том, что именно Себя Он видит источником радости: именно Он призван «утешить всех плачущих». Это утешение сфокусировано в Его личности, подобно тому, как Царствие Небесное, обещанное нищим духом, также имеет Его своим источником. Христоцентризм обеих заповедей очевиден. Иисус не только заявляет о блаженстве людей, обладающих теми или иными качествами: Он Сам и является подателем этого блаженства.

Здесь уместно вспомнить слова Иисуса о скорби и радости, обращенные к ученикам на Тайной Вечере: «Вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет» (Ин. 16:20). Скорбь учеников при разлучении с Ним Иисус сравнит со страданиями женщины при родах, а радость о Его Воскресении – с радостью о рождении ребенка. Опять же, источником радости оказывается Он Сам: «Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас» (Ин. 16:22). Утешение, о котором Иисус говорит в заповедях блаженства, и радость, о которой будет говорить ученикам на Тайной Вечере, имеют вечный, вневременной характер и проистекают от встречи с Ним – Богом воплотившимся.

Не случайно шестая заповедь блаженства – о чистых сердцем – завершается словами: «ибо они Бога узрят» (Мф. 5:6). Так протягивается связь между второй и шестой заповедями: источником утешения для плачущих является Сам Бог, Которого узрят чистые сердцем.

Вторая заповедь, как и первая, имеет богатую историю интерпретации. В восточнохристианской традиции утвердилось толкование, увязывающее эту заповедь с темой покаянного плача, который должен быть пожизненным подвигом христианина[182]. Иоанн Златоуст говорит о покаянии как «втором крещении», приводя в пример Петра, оплакавшего грех отречения от Господа[183]. Вторую заповедь блаженства Златоуст толкует как указывающую на плач покаяния:

Прекрасна печаль в душах искренно кающихся; подобает грешникам плач о грехах: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5:4). Восплачь о грехе, чтобы тебе не восплакать о наказании; оправдайся перед Судией прежде, чем предстанешь пред судом. Или ты не знаешь, что все, желающие смягчить судью, умоляют его не при самом разбирательстве дела, а умоляют еще до прихода на суд или чрез друзей, или чрез покровителей, или каким-нибудь иным способом? То же следует сказать и относительно Бога: во время суда нельзя уже склонить Судию, до наступления же суда можно умолить Его…[184]

Иной род плача – слезы умиления. Эти слезы, подчеркивает Иоанн Лествичник (VII в.), сами в себе содержат утешение: «Размышляя о свойстве умиления, изумляюсь тому, каким образом плач и так называемая печаль заключают в себе радость и веселие, как мед заключается в соте… Такое умиление есть поистине дар Господень»[185].

По учению Исаака Сирина, от сознания собственной греховности в человеке рождаются сначала слезы покаяния, сопровождающиеся горечью в сердце и сокрушением. Однако духовное развитие человека предполагает постепенный переход от этого вида слез к другому – к сладким слезам умиления[186]. Эти слезы умиления, сопровождающиеся чувством духовной радости, даются человеку, когда он достигает чистоты сердца и бесстрастия. Говоря об этом, Исаак увязывает вторую и пятую заповеди блаженства:

«Блаженны чистые сердцем», потому что нет времени, когда бы не услаждались они этой сладостью слез, и в ней всегда зрят они Господа (Мф. 5:8). Пока еще слезы на глазах их, они сподобляются видения откровений Его на высоте молитвы своей; ибо нет у них молитвы без слез, и это есть то, о чем сказал Господь: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5:4). Ибо от плача приходит человек к душевной чистоте. Поэтому Податель жизни нашей, сказав «ибо они утешатся», не сказал, каким утешением. Ибо, когда инок сподобится с помощью слез перейти область страстей и вступить на равнину чистоты души, тогда на ней встретит он то утешение… Ибо не бывает, чтобы к сердцу человека, постоянно плачущего, приблизились страсти… Все святые стремятся к сему входу, и слезами отверзается перед ними дверь для вхождения в страну утешения[187].

Приведенные толкования достаточно далеко отстоят от буквального смысла слов Иисуса о блаженстве плачущих. Однако они выявляют внутреннее богатство содержания этих слов, возможность их многоуровневого толкования. Почти каждая из заповедей блаженства может быть истолкована исходя из разных уровней понимания. С подобным же феноменом мы сталкиваемся, когда изучаем притчи Иисуса.

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»

Третья заповедь является парафразом слов из 36-го псалма. В этом псалме делающим беззаконие противопоставляется тот, кто уповает на Господа и делает добро, кто хранит истину и утешается Господом, кто покорен Господу и надеется на Него (Пс. 36:1–7). Кротость в псалме противопоставляется гневу и ярости:

Перестань гневаться и оставь ярость; не ревнуй до того, чтобы делать зло, ибо делающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю. Еще немного, и не станет нечестивого; посмотришь на его место, и нет его. А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира (Пс. 36:8—11)[188].

Таким образом, формулируя третью заповедь блаженства, Иисус вновь апеллирует к знакомой Его слушателям словесной формуле.

Греческий термин πραΰς («кроткий») в Септуагинте употребляется для перевода целого ряда древнееврейских слов.

При его помощи передаются, в частности, слова תם tām («кроткий», букв. «целый», «совершенный» как в физическом, так и в религиозном смысле), ענו ‘ānāw («смиренный», «согбенный») и עני‘ānî («неимущий», «бедный», «нуждающийся», «безропотный», «покорный»)[189]. Слово מרפא marpē’ («спокойствие, мягкость») в выражениях לב מרפא lēḇ marpē’ («кроткое сердце», букв. «сердце спокойствия») и מרפא לשׁון marpē’ lāšôn («кроткий язык», букв. «спокойствие языка»), а также слово רך raḵ («мягкий», кроткий») по значению близки термину תם tām («кроткий»)[190].

Кротким (תם tām) в Книге Бытия назван живущий в шатрах Иаков, в отличие от Исава, искусного в звероловстве (Быт. 25:27). В Псалтири под кроткими понимаются люди, которых Бог направляет к правде и научает путям Своим (Пс. 24:9), которые веселятся о Господе (Пс. 33:3); кроткие противопоставляются нечестивым (Пс. 33:6). В Притчах кротость противоположна зависти, гневу и ярости, необузданности и гордости:

Кроткое сердце (לב מרפא lēḇ marpē’) – жизнь для тела, а зависть – гниль для костей (Притч. 14:30).

Кроткий (רך raḵ) ответ отвращает гнев, а оскорбительное слово возбуждает ярость (Притч. 15:1).

Кроткий язык (מרפא לשׁון marpē’ lāšôn) – древо жизни, но необузданный – сокрушение духа (Притч. 15:4).

Лучше смиряться духом с кроткими (ענוים ‘ǎnāwîm), нежели разделять добычу с гордыми (Притч. 16:19)

Некоторые ветхозаветные тексты о кротости в Новом Завете интерпретируются как прообразы Иисуса Христа. Наиболее известный из них принадлежит пророку Захарии: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий фу ‘ani), сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной» (Зах. 9:9). На это пророчество ссылается евангелист Матфей, повествуя о том, как Иисус на молодом осле въезжал в Иерусалим (Мф. 21:5).

Поскольку третья заповедь блаженства является прямой аллюзией на ветхозаветный текст, смысл выражения «наследуют землю» следует искать в контексте ветхозаветного представления о земле обетованной. Ключевым здесь является образ Авраама, о котором в Послании к Евреям сказано:

Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие, и пошел, не зная, куда идет. Верою обитал он на земле обетованной, как на чужой, и жил в шатрах с Исааком и Иаковом, сонаследниками того же обетования; ибо он ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель Бог (Евр. 11:8—10).

История Авраама, которому Бог повелел идти в неизвестную землю, и вся история его потомков, боровшихся за эту землю, в христианстве переосмысливается как прообраз того духовного путешествия, целью которого является новая земля обетованная – Царство Небесное. В этом смысле можно говорить, что слова «ибо они наследуют землю» семантически близки словам «ибо их есть Царство Небесное». Речь идет об одном и том же обетовании, одной и той же цели.

«Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся»

Четвертая заповедь блаженства в версии Матфея весьма существенно отличается от параллельного места у Луки. В Проповеди на равнине речь идет о физическом голоде (Лк. 6:21), в Нагорной проповеди – о духовном голоде и духовной жажде.

В Ветхом Завете, в частности в Книге Псалмов, образ жажды используется для описания сильного и горячего стремления человека к Богу, к исполнению Его законов и заповедей:

Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому (Пс. 41:2–3).

Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной (Пс. 62:2).

Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей Твоих жажду (Пс. 118:131).

Жажду спасения Твоего, Господи, и закон Твой – утешение мое (Пс. 118:174).

Простираю к Тебе руки мои; душа моя – к Тебе, как жаждущая земля (Пс. 142:6).

Понимание четвертой заповеди блаженства зависит от того, какой смысл вкладывается в слово «правда». Слово δικαιοσÚνη в Септуагинте, как правило, соответствует еврейскому צדק ṣeḏeq, или צדקה ṣəḏāqā («праведность»)[191]. Обычно термин δικαιοσύνη переводится как «праведность», «справедливость» или «правда» (в отличие от αλήθεια, переводимого как «правда» или «истина»[192]). В общем контексте заповедей блаженства этот термин имеет подчеркнуто религиозный смысл. Не случайно он встречается здесь дважды: сначала в четвертой, а потом в восьмой заповеди. Всего же в Евангелии от Матфея он встречается 7 раз (Мф. 3:15; 5:6, 10, 20; 6:1, 33; 21:32), из них 5 – в Нагорной проповеди.

Праведность – то качество, которое, согласно Нагорной проповеди, должно быть отличительной особенностью учеников Иисуса, составляющих Церковь[193]. Речь идет, прежде всего, о правде, или праведности, вытекающей из закона Божия и из воли Божией[194]. Именно о ней Иисус говорил Иоанну Крестителю: «Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду (δικαιοσύνην)» (Мф. 3:15). Иоанн Креститель, по словам Иисуса, пришел «путем праведности (δικαιοσύνης)», но книжники и фарисеи не поверили ему (Мф. 21:32). На Тайной Вечере, обещая ученикам послать им Святого Духа, Иисус снова говорил о правде:

Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам, и Он, придя, обличит мир о грехе и о правде (δικαιοσύνης) и о суде: о грехе, что не веруют в Меня; о правде, что Я иду к Отцу Моему, и уже не увидите Меня; о суде же, что князь мира сего осужден (Ин. 16:7—11).

Правда – одно из ключевых библейских понятий. На языке Ветхого Завета оно означало прежде всего следование заповедям Божиим; призвание богоизбранного народа заключается в том, чтобы «ходить путем Господним, творя правду и суд> (Быт. 18:19). Искание правды – необходимое условие для того, чтобы овладеть землей обетованной: «Правды, правды ищи, дабы ты был жив и овладел землею, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Втор. 16:20). В псалмах понятие правды употребляется как в смысле человеческой праведности, так и применительно к Богу, причем оба понимания правды тесно взаимосвязаны:

Когда я взываю, услышь меня, Боже правды моей! (Пс. 4:2).

Господи! путеводи меня в правде Твоей (Пс. 5:9).

Суди меня, Господи, по правде моей и по непорочности моей во мне (Пс. 7:9).

Славлю Господа по правде Его и пою имени Господа Всевышнего (Пс. 7:18).

Ибо Господь праведен, любит правду; лице Его видит праведника (Пс. 10:7).

Благ и праведен Господь, посему наставляет грешников на путь, направляет кротких к правде, и научает кротких путям Своим (Пс. 24:8–9).

Продли милость Твою к знающим Тебя и правду Твою к правым сердцем (Пс. 35:11).

Уста мои будут возвещать правду Твою, всякий день благодеяния Твои; ибо я не знаю им числа. Войду в размышление о силах Господа Бога; воспомяну правду Твою – единственно Твою (Пс. 70:15–16).

Милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются; истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес; и Господь даст благо, и земля наша даст плод свой; правда пойдет пред Ним и поставит на путь стопы свои (Пс. 84:11–14).

Облако и мрак окрест Его; правда и суд – основание престола Его (Пс. 96:2).

Вот, я возжелал повелений Твоих; животвори меня правдою Твоею (Пс. 118:40).

Истаевают очи мои, ожидая спасения Твоего и слова правды Твоей (Пс. 118:123).

Правда Твоя – правда вечная, и закон Твой – истина… Правда откровений Твоих вечна: вразуми меня, и буду жить (Пс. 118:142, 144).

Таким образом, правда в Ветхом Завете выступает как одно из качеств Самого Бога. Человеческая же праведность является прямым отражением этой Божественной правды. Правда Божия имеет вневременной, вечный характер, но она отражена в заповедях, которые Бог дал людям, живущим во времени. В данном контексте «алчущие и жаждущие правды» – это те, кто горячо стремятся исполнять заповеди Божии. Можно также сказать, что алчущие и жаждущие правды – это те, кто всем сердцем ищут Бога, потому что Бог – источник всякой правды.

Будучи Богом и Человеком одновременно, Иисус являет Своей жизнью и правду Божию, и праведность человеческую. В Его опыте эти два понятия становятся нерасторжимыми. Подлинный смысл четвертой заповеди блаженства, как и других заповедей, раскрывается через Иисуса. Григорий Нисский подчеркивает теоцентризм и христоцентризм этой заповеди: «Истинная добродетель, добро без примеси злого… это Сам Бог Слово… И весьма справедливо ублажены алчущие этой Божией правды; ибо подлинно вкусивший Господа, как говорит псалмопение (Пс. 33:9), то есть принявший в себя Бога, наполняется тем, чего жаждал и алкал»[195].

«Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут»

Пятая заповедь блаженства говорит еще об одном важнейшем человеческом качестве, являющемся прямым отражением одного из свойств Божиих: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут» (Мф. 5:7).

Уже в Ветхом Завете Бог назван милостивым и милосердным: Моисею на Синае Бог является с именем «Господь, Господь, Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный» (Исх. 14:6). Эти слова почти буквально повторяются в 85-м псалме: «Но Ты, Господи, Боже щедрый и благосердный, долготерпеливый и многомилостивый и истинный» (Пс. 85:15). В 102-м псалме говорится: «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив» (Пс. 102:8). Подобные выражения мы встречаем и в Книгах пророков: «Он благ и милосерд, долготерпелив и многомилостив и сожалеет о бедствии» (Иоил. 2:13).

Для обозначения Божественного милосердия в Ветхом Завете используются термины חסד ḥesed («милость») и רחמים raḥămîm («милосердие», «благоутробие», «щедроты»). Эти термины нередко оказываются в паре, как бы дополняя друг друга (например, в Пс. 24:6; 39:12; 50:3; 68:17; 102:4; 105:45–46; 118:76–77, 156, 159; 144:9-10; Плач. 3:22; Неем. 9:17, 19, 27, 28, 31; Ис. 54:7–8; 63:7; Иер. 16:5). Термин רחמים raḥămîm родствен слову רחם reḥem, означающему «материнское лоно» (слав. «утроба»): греческое ευσπλαγχνία и славянское «благоутробие» более точно передают его значение, чем «милосердие».

Можно говорить о том, что ветхозаветное представление о Божием милосердии сродни представлению о материнской любви. Милосердие Бога, Его благоутробие сродни тому чувству, которое описано в рассказе о Соломоновом суде над двумя женщинами, пытавшимися отсудить друг у друга ребенка: когда Соломон предложил разрубить ребенка пополам, чтобы отдать обеим женщинам поровну, настоящая мать воспротивилась этому, так как «взволновалась вся внутренность ее (רחםיה rahameha[196]) от жалости к сыну своему» (3 Цар. 3:16–28). Этой жалостью и состраданием к людям как Своим детям обладает и Бог Отец.

В то же время, ветхозаветный Бог остается прежде всего справедливым Судией, воздающим каждому по делам его. Милость Божия к человеку в ветхозаветных книгах напрямую связана с поведением человека: «С милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним – искренно, с чистым – чисто, а с лукавым – по лукавству его» (Пс. 17:26–27).

В Новом же Завете акцент делается на милость как свойство Бога, не зависящее от поведения людей: Бог «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5:45). В Новом Завете представление о Божественной справедливости почти полностью замещается идеей Божественного милосердия. Этой теме посвящены многочисленные притчи Иисуса, в том числе притча о работниках в винограднике: каждый работник получает от Бога одинаковую награду вне зависимости от того, с какого часа он начал трудиться (Мф. 20:1—16).

Уместно здесь снова вспомнить об Исааке Сирине, который настаивает на том, что «милосердие противоположно правосудию»[197], поэтому не следует говорить о справедливости Божией, а можно говорить только о милосердии, превосходящем всякую справедливость: «Как песчинка не уравновешивает большое количество золота, так требования правосудия Божия не выдерживают равновесия в сравнении с милосердием Божиим. Что горсть песка, брошенная в великое море, то прегрешения всякой плоти в сравнении с разумом Божиим»[198].

Ветхозаветное представление о Боге как карателе грешников, «наказывающем детей за вину отцов до третьего и четвертого рода» (Исх. 20:5; Числ. 14:18), по словам Исаака Сирина, не соответствует тому откровению, которое мы получаем через Христа в Новом Завете. Хотя Давид в псалмах называет Бога правосудным и справедливым (Пс. 118:137), Сын Божий показал, что Он скорее благ и благостен. Христос подтвердил «неправосудие» Божие и Его благость притчами о работниках в винограднике и о блудном сыне, но еще более – Своим искупительным подвигом, совершенным для спасения грешников. «Где же правосудие Божие? В том, что мы грешники, а Христос за нас умер?» – спрашивает Исаак[199]. В другом месте он говорит решительно: «В учении Христа нигде не упоминается о правосудии»[200].

Отражением Божественного милосердия является то человеческое качество, которое на библейском языке называется милостью, или милосердием. Характерен знаменитый текст Исаака Сирина о «сердце милующем», через которое человек уподобляется Богу:

И что есть сердце милующее?.. Возгорение сердца у человека о всем творении, о людях, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи его источают слезы от великой и сильной жалости, сжимающей сердце. И от великого сострадания умаляется сердце его, и не может оно вынести того, чтобы слышать или видеть какой-либо вред или малое страдание, [претерпеваемое] тварью. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились; а также и о естестве пресмыкающихся молится от великого милосердия своего, которое, по подобию Божию, без меры изливается в сердце его[201].

Отметим, что Исаак Сирин писал на том же языке, на котором говорил Иисус за шесть столетий до него. В сирийской традиции евангельское учение нашло свое, особое преломление: здесь мы встречаем некоторые мотивы, отсутствующие у греческих авторов. В частности, представление Исаака о молитве за демонов, животных, птиц и пресмыкающихся чуждо греческой патристике. Отсутствует оно и в самом Евангелии. Однако Исааку, как никому другому из авторов патристического периода, удалось в цитируемых словах передать то эмоциональное наполнение, которое характеризует понятие «любовь» в христианской традиции. Любовь оказывает преображающее действие на все мировосприятие человека. Тот, кто приобрел любовь, начинает по-иному смотреть на людей и окружающий мир: видит его не через призму собственного эгоистического восприятия, а как бы глазами Самого Бога. И людей он видит такими, какими их видит Бог, прозревая за внешней оболочкой тот образ Божий, которым обладают все люди, вне зависимости от того, друзья они или враги.

Милостивые (έλεήμονες), о которых идет речь в пятой заповеди блаженства, это люди, обладающие теми милосердием и любовью, которые являются отражением Божественной любви, не делящей людей на друзей и врагов, злых и добрых, праведных и неправедных. Подобно солнцу, Бог озаряет Своим светом и тех, и других; подобно дождю, орошает их Своей любовью и милостью. «Сердце милующее» в человеке является образом Божественного милосердия, простирающегося на всю тварь. Таким образом, в христианской перспективе быть милостивым – значит не просто поступать милостиво по отношению к ближним, но и иметь в сердце то милосердие, которое является отражением Божественного милосердия. Речь идет не только об образе поведения, но и о внутреннем качестве.

О людях, обладающих этим качеством, в заповедях блаженства говорится, что они «помилованы будут» (έλεηθήσονται). Как и в Ветхом Завете, здесь прослеживается прямая связь между отношением человека к своему ближнему и отношением Бога к человеку. Эта связь далее в Нагорной проповеди будет подчеркнута в словах молитвы Господней: «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим», – а также в комментарии, которым Иисус сопроводил эти слова: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мф. 6:12, 14–15).

Помилование – одно из основополагающих библейских понятий. В псалмах слово «помилуй» (έλέησον) многократно обращено к Богу; из псалмов оно было заимствовано христианской Церковью, прочно войдя в богослужение в качестве основной просьбы, которую верующие обращают к Богу. С этим же словом обращались к Иисусу те, кто хотели получить от него исцеление (Мф. 9:27; 15:22; 17:15). Со Своей стороны, Иисус совершает исцеления, «умилосердившись» (σπλαγχνισθείς) над недужными (Мф. 20:34; Мк. 1:41). Его человеческое милосердие неразрывно связано с тем милосердием, которым Он обладает как Бог.

К такому милосердию Иисус призывает всех Своих последователей через пятую заповедь блаженства, а также через слова Проповеди на равнине: «Итак, будьте милосерды (οίκτίρμονες), как и Отец ваш милосерд» (Лк. 6:36). Здесь употреблено слово, близкое по значению к термину έλεήμονες и тоже означающее «милостивые», «сострадательные».

«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»

Шестая заповедь вновь говорит не об образе поведения, а о внутреннем качестве человека.

Словосочетание «чистые сердцем» (καθαροί τη καρδία) заимствовано из Псалтири: «Как благ Бог к Израилю, к чистым сердцем!» (Пс. 72:1); «Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его? Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто…» (Пс. 23:3–4). Опять мы видим, как Иисус использует выражение, которое было у многих на слуху. Чтобы понять его смысл, надо рассмотреть два ключевых понятия, из которых оно состоит: «чистота» и «сердце».

На языке Ветхого Завета понятие чистоты связано прежде всего со святыней, богослужением, жертвоприношением, жертвенником, скинией, храмом: ничто нечистое не должно прикасаться к святыне. При этом нечистота может быть как физическая, связанная с болезнями, увечьями или телесными недостатками (Лев. 21:17–23), так и духовная (Ис. 1:10–17). Источником чистоты и очищения является Бог, к Которому Давид в покаянном псалме обращается с молитвой: «Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня… Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега» (Пс. 50:4, 9).

Сердце в ветхозаветной традиции воспринимается не только как физический орган и не только как центр эмоциональной активности человека. Это еще и духовный центр, определяющий его поступки, жизненный выбор, отношение к Богу и окружающим людям. В сердце созревают мысли, решения, в сердце человек ведет диалог с самим собой и с Богом. Сердце – это та духовная глубина в человеке, в которую всматривается Бог (1 Цар. 16:17; Иер. 17:10). Сердце есть не только у человека, но и у Бога (Быт. 6:6; 8:21; Пс. 32:11).

Чистоту сердца невозможно приобрести только собственными усилиями человека; необходима помощь Божия: «Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня» (Пс. 50:12). От человека же ожидается покаяние: «Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже» (Пс. 50:19). Как отмечает современный исследователь, обновление сердца – основная тема Нагорной проповеди. Однако Иисус не только требует от Своих учеников нового сердца: Он Сам его им дарует[202].

Чистота сердца является условием общения с Богом: «Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его? Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто… Таков род ищущих Его, ищущих лица Твоего, Боже Иакова!» (Пс. 23:3–4, 6). Без чистоты сердца невозможно прикоснуться к святыне, встретиться с Богом и узреть лик Божий.

Обетование «ибо они Бога узрят» заставляет прежде всего вспомнить целую серию библейских текстов, в которых говорится о боговидении.

С одной стороны, и в Ветхом, и в Новом Заветах мы встречаем настойчивые утверждения о том, что видение Бога невозможно для человека. Когда Моисей поднимается на гору Синай, Бог обещает провести пред ним всю славу Свою, но при этом объявляет: «Лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20–21). По словам апостола Павла, Бога «никто из человеков не видел и видеть не может» (1 Тим. 6:16). Утверждение о том, что «Бога не видел никто никогда», дважды встречается в корпусе Иоанновых писаний (Ин. 1:18; 1 Ин. 4:12).

С другой стороны, некоторые тексты говорят о возможности видения Бога. Иаков, боровшийся с Богом, восклицает: «Я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя» (Быт. 32:30). Иов выражает надежду на то, что увидит Бога своими глазами: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его» (Иов. 19:25–27). О видении Бога в будущей жизни говорят апостолы Иоанн и Павел (1 Ин. 3:2; 1 Кор. 13:12).

Изначальный парадокс темы боговидения ярко выражен Григорием Нисским в толковании на шестую заповедь блаженства:

«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8). Тем, кто очистил сердце, обещано, что они увидят Бога. Но «Бога не видел никто никогда», как говорит великий Иоанн (Ин. 1:18). А возвышенный ум Павла подтверждает это заключение, когда говорит: «Которого никто из человек не видел и видеть не может» (1 Тим. 6:16)… Всякая возможность постижения отнята этим четким отрицанием: «Человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20). И тем не менее, в видении Господа и заключена вечная жизнь… Видишь ли смятение души, которая увлечена в глубины, открывающиеся в этих словах? Если Бог есть жизнь, то человек, который не видит Его, не видит жизни. С другой стороны, боговдохновенные пророки и апостолы свидетельствуют, что Бога видеть невозможно. К чему же обратиться человеческой надежде?[203]

В святоотеческой литературе встречаются различные подходы к парадоксу «видимый – невидимый»[204].

Первое объяснение заключается в том, что Бог невидим по Своей природе, но Его можно видеть в Его энергиях (действиях), Его славе, Его благости, Его откровениях, Его снисхождении. По словам Григория Нисского, «Бог невидим по природе, но становится видимым в Своих энергиях»[205]. Иоанн Златоуст, вспоминая явления Бога Моисею, Исаие и другим пророкам, говорит о Божием «снисхождении» (οικονομία), явленном им:

Все эти случаи были явлениями Божия снисхождения, а не видением Самого чистого Существа, ибо если бы пророки действительно увидели саму природу Божию, они не созерцали бы ее под разными видами… Бога по существу Его не видели не только пророки, но даже Ангелы или Архангелы… Многие видели Его в том образе, какой был им доступен, но никто никогда не созерцал Его сущность…[206]

Второй путь к разрешению проблемы «видимый – невидимый» предполагает христологическое измерение: Бог невидим в Своей сущности, но явил Себя в человеческой плоти Сына Божия. Игнатий Богоносец говорит, что Бог «невидим, но для нас сделался видимым» в Лице Сына Своего[207]. Ириней Лионский утверждает, что «Отец есть невидимое Сына, а Сын есть видимое Отца»[208]. По словам Иоанна Златоуста, Сын Божий, будучи по Божественной природе так же невидим, как Отец, стал видим, когда облекся человеческой плотью[209]. Феодор Студит пишет: «Прежде, когда Христос не был во плоти, Он был невидим, ибо, как сказано, “Бога никто никогда не видел” (1 Ин. 4:12). Но когда Он воспринял на Себя грубую человеческую плоть… Он добровольно сделался осязаемым»[210].

Третий возможный подход к проблеме – стремление разрешить ее в эсхатологической перспективе: Бог недоступен зрению в теперешней жизни, но после смерти праведные увидят Его. Сколько бы ни усовершенствовался человек перед Богом, – говорит Исаак Сирин, – в настоящей жизни он видит Бога сзади, как в зеркале, видит лишь образ Его; в будущем же веке Бог покажет ему лицо Свое[211]. Феодор Студит считает видение Бога наградой, даруемой в будущей жизни: следует здесь подвизаться и страдать, чтобы в будущем веке увидеть «неизмеримую красоту, несказанную славу лика Христова»[212].

Наконец, четвертая возможность объяснить противоречие «видимый – невидимый» – поместить его в контекст представления об очищении души: Бог невидим человеку в его падшем состоянии, но становится видимым для тех, кто достиг очищения сердца. Такую мысль мы встречаем у Феофила Антиохийского, который считает, что надо очиститься от греха для того, чтобы увидеть Бога[213]. Когда сердце человека очистится, говорит Григорий Нисский, «он увидит образ Божественной природы в собственной красоте»[214].

Какой из этих четырех подходов наиболее близок к изначальному смыслу изречения Иисуса о блаженстве чистых сердцем? Думается, четвертый, в котором видение Бога напрямую увязывается с чистотой сердца, но при этом не говорится, когда человек может увидеть Бога: в земной или загробной жизни. В отличие от Проповеди на равнине из Евангелия от Луки, где все обетования отнесены к будущему, противопоставляемому тому, что происходит «ныне», в Нагорной проповеди из Евангелия от Матфея такое противопоставление отсутствует. Между чистотой сердца и видением Бога нет временного промежутка, как нет его между другими блаженствами и вытекающими из них обетованиями. Это дает Симеону Новому Богослову право оспаривать эсхатологическое толкование шестой заповеди блаженства и говорить о том, что видение Бога наступает одновременно с достижением чистоты сердца:

…Скажут: «Да, действительно, чистые сердцем Бога узрят, только произойдет это в будущем веке, а не в нынешнем». Почему же и как будет это, возлюбленный? Если Христос сказал, что Бог бывает видим посредством чистого сердца, то, конечно же, когда наступает чистота, тогда и видение следует за ней… Ибо если чистота здесь, то и видение будет здесь. Если же скажешь, что видение бывает после смерти, тогда, конечно, и чистоту помещаешь после смерти, и таким образом случится с тобою, что ты никогда не увидишь Бога, потому что после исхода у тебя не будет делания, посредством которого ты обрел бы чистоту[215].

Одновременно мы должны указать на то, что и второе из приведенных святоотеческих толкований имеет прямую параллель в Евангелии, в частности, в диалоге Филиппа с Иисусом на Тайной Вечере. В ответ на обращенные к ученикам слова Иисуса о том, что они знают и видели Отца, Филипп говорит: «Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас». Иисус отвечает: «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца?» (Ин. 14:7–9). Иисус отождествляет видение Бога Отца с явлением Сына Божия: через человеческий лик Иисуса людям открывается путь к видению Божественного лика невидимого Отца. Таким образом, как и другие заповеди блаженства, шестая заповедь имеет ярко выраженное христологическое измерение.

«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими»

Седьмая заповедь, в отличие от предыдущих, говорит не столько о внутреннем качестве человека, сколько об образе его поведения.

Слово «миротворцы» встречается в Ветхом Завете один раз в Книге Притчей: «Коварство – в сердце злоумышленников, радость – у миротворцев» (Притч. 12:20). Это слово возводит к библейскому представлению о мире (евр. שׂלום šālôm) как антониме войны, вражды и ненависти. Вся история Израильского народа была наполнена войнами, конфликтами, столкновениями с соседними племенами; времена мира и стабильности наступали редко и длились недолго. В Ветхом Завете мир воспринимается как Божественный дар, подаваемый людям в награду за исполнение заповедей Божиих (Исх. 26:3–7). Призывы к миру встречаются в Псалтири: «Уклоняйся от зла и делай добро; ищи мира и следуй за ним» (Пс. 33:15).

Миротворцы – не просто мирные люди: это те, кто «творят мир», то есть активно трудятся для того, чтобы принести мир людям[216]. Как и в приведенной цитате из Книге Притчей, речь идет о миротворчестве, прежде всего, во взаимоотношениях между конкретным человеком и окружающими его людьми. В этом одно из отличий нравственной программы Иисуса от нравственных правил, изложенных в законе Моисеевом. Закон Моисеев адресован всему обществу Израиля и направлен на сохранение его духовной цельности как богоизбранного народа. Заповеди Иисуса обращены к конкретному человеку, живущему в мире, но призванному жить по иным законам, чем те, на которых строится обычное человеческое общежитие.

Дальнейшее раскрытие смысла той же самой заповеди мы найдем ниже в Нагорной проповеди. Миротворчество мыслится не как пассивное ожидание развития событий, а как вмешательство человека в события, развивающиеся не по тому сценарию, по которому должны были бы развиваться с духовной, религиозной точки зрения. К этой теме мы вернемся, когда будем говорить о том, как ветхозаветный принцип «око за око, зуб за зуб» замещается в учении Иисуса новой нравственной парадигмой, основанной на принципе непротивления злу.

Выражение «сыны Божии» неоднократно встречается в Ветхом Завете. В Книге Бытия говорится о «сынах Божиих», которые стали «входить к дочерям человеческим» (Быт. 6:1–4). Сынами Божиими называются ангелы, один из которых – падший ангел, сатана (Иов. 1:6; 2:1). Сынами Господа Бога называется народ Израильский (Втор. 14:1).

В устах Иисуса выражение «сыны Божии» указывает на то усыновление Богу, которое происходит благодаря исполнению Его заповедей. Продолжением седьмой заповеди блаженства и ее конкретизацией могут служить слова, которые прозвучат далее в Нагорной проповеди: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного…» (Мф. 5:44–45). Активное миротворчество заключается, в том числе, в любви к врагам: эта любовь усыновляет человека Богу.

Тема усыновления Богу играет значительную роль у апостола Павла. По его словам, «все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии» благодаря Духу усыновления, которое приняли уверовавшие во Христа (Рим. 8:15–16). В Послании к Галатам Павел пишет: «Все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса» (Гал. 3:26). В том же послании апостол говорит:

…Бог послал Сына Своего, Который родился от Жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление. А как вы – сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: «Авва, Отче!» Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа. (Гал. 4:4–7).

В приведенных цитатах из апостола Павла речь идет об усыновлении людей Богу благодаря вере в Иисуса Христа и проистекающему из этой веры принятию дара Святого Духа. В седьмой заповеди блаженства усыновление Богу мыслится как следствие нравственного подвига. Этот подвиг, как и в случае других заповедей блаженств, состоит прежде всего в подражании Иисусу, Который был миротворцем. По словам Иоанна Златоуста, миротворцы исполняют дело Христа, так как «дело Единородного Сына Божия состояло в том, чтобы соединить разделенное и примирить враждующее»[217].

Изначальный смысл заповеди Иисуса о миротворчестве, учитывая общий контекст блаженств и Нагорной проповеди в целом, относится к области личной, а не общественной нравственности. Тем не менее, в расширительном смысле седьмая заповедь блаженства может быть применена и к политической деятельности, и к роли Церкви как посредника между враждующими сторонами в военном, политическом и гражданском противостоянии. Исполняя эту заповедь, Церковь призвана «осуществлять миротворческое служение как в национальном, так и в международном масштабе, стараясь разрешить различные противоречия и привести к согласию народы, этнические группы, правительства, политические силы». В частности, она «противостоит пропаганде войны и насилия, равно как и различным проявлениям ненависти, способной спровоцировать братоубийственные столкновения»[218].

«Блаженны изгнанные за правду…»

Восьмая, девятая и десятая заповеди блаженства тесно связаны между собой. Все три заповеди скреплены сквозной темой гонений: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас» (Мф. 7:10–12).

Глагол διώκω, трижды встречающийся здесь в разных формах, означает «гнать», «преследовать». Тремя заключительными заповедями блаженства Иисус открывает тему, которая пройдет лейтмотивом через весь корпус Евангелий. В первом наставлении двенадцати после избрания Иисус будет говорить им об ожидающих их гонениях и преследованиях (Мф. 10:17–22). Незадолго до Своей смерти, беседуя с учениками в храме Иерусалимском, Он вновь вернется к этой теме (Мф. 24:9—13; Лк. 21:12–18). Наконец, на Тайной Вечере Иисус снова предупредит учеников, что они будут гонимы (Ин. 15:18–20).

Особый интерес представляет сопоставление восьмой заповеди блаженства с девятой: если в первом случае речь идет об изгнанных за правду, то во втором Иисус говорит о тех, кого будут гнать, поносить и неправедно злословить за Него. Правда и Иисус здесь становятся синонимами.

Мы говорили о том, что все заповеди блаженства в совокупности глубоко христоцентричны, так как они содержат в себе нравственный портрет Иисуса. Но если в первых восьми заповедях этот портрет как бы скрыт под перечисляемыми человеческими качествами, то в девятой заповеди Иисус наконец раскрывает Себя не только как источник этих заповедей, но и как главную причину, по которой Его последователи будут гонимы. Они будут гонимы не потому, что они нищие духом, плачущие, кроткие, алчущие и жаждущие правды, милостивые, чистые сердцем, миротворцы, но потому, что они веруют в Него, являются Его последователями, исполняют Его заповеди. Иными словами, они будут гонимы не за те или иные качества и не за следование тем или иным нравственным установкам, а за то, что они делают все это во имя Его – будут гонимы именно как христиане.

Восьмая заповедь блаженства, как и первая, заканчивается словами «ибо их есть Царство Небесное». Мы уже обращали внимание на то, что слова о Царстве Небесном обрамляют восемь заповедей блаженства в начале и в конце. Можно сказать, что все эти восемь заповедей ориентированы на Царство Небесное и являют его присутствие в общине учеников Иисуса, которые утешатся, насытятся, будут помилованы, будут наречены сынами Божиими, наследуют землю, узрят Бога[219].

Восьмой заповедью завершается тот список блаженств, в котором Иисус говорит о людях в третьем лице. Начиная с девятой заповеди, Он обращает Свое слово непосредственно к слушателям: «Блаженны вы…». Если Проповедь на равнине начинается с прямого обращения к слушателям, то в Нагорной проповеди речь Иисуса сначала имеет более обобщенный характер, и лишь в данный момент третье лицо сменяется вторым.

Некоторые ученые считают, что девятая заповедь блаженства «не только не принадлежит к тому же пласту, что предыдущие блаженства, выраженные в третьем лице, но также оглядывается на гонения, уже перенесенные общиной, и взамен ясно обещает апокалиптическую награду»[220]. Мы уже упоминали о том, что стихи Нагорной проповеди, посвященные гонениям, в научной литературе нередко трактуются как плод литературной деятельности евангелиста Матфея, а не как прямая речь Иисуса.

Между тем, предупреждение о предстоящих гонениях – лейтмотив проповеди Самого Иисуса. Он говорит о гонениях на Своих последователей не только в Нагорной проповеди и не только в Евангелии от Матфея. Пророческий смысл слов Иисуса раскрывался не только в эпоху гонений времен Нерона: гонения на христианство продолжались в течение всей истории Церкви вплоть до настоящего времени.

Пророчества Иисуса имеют вневременной характер: они относятся к самой сути христианской веры, которая, будучи выражением правды Божией, всегда встречает отпор со стороны сил зла, противящихся этой правде. В глобальной войне между добром и злом христиане призываются встать на сторону добра, даже если это будет стоить им жизни. За подвиг исповедничества и мученичества им обещана награда на небесах. Мысль об этой награде должна стать для них источником радости. Но награда на небесах – это не что иное, как Сам Христос. Именно Он в Самом Себе содержит всю совокупность благ, которая описана в обетованиях, сопровождающих каждую из заповедей блаженства.

Не случайно список блаженств завершается словами о гонениях на последователей Иисуса. Эти слова отнюдь не являются «довеском» к предыдущим заповедям, редакторской добавкой, призванной утешить гонимых христиан конца I в. в их скорбях. Они естественным образом вытекают из предыдущих заповедей. Видеть блаженство в духовной нищете, плаче, кротости, искании правды, милости, чистоте сердца, миротворчестве – значит радикально разорвать с общепринятым представлением о счастье, значит жить по иным стандартам, чем живет мир, ставить перед собой иные идеалы и цели. Такое мировосприятие неизбежно приводит к конфликту с миром. Носители такого мировоззрения неизбежно будут изгоями в мире, где счастье измеряется в категориях материального богатства, успеха, благополучия.

В беседе с учениками на Тайной Вечере Иисус скажет:

Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир. Помните слово, которое Я сказал вам: раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше (Ин. 15:18–20).

Через заповеди блаженства община учеников Иисуса призывается к подражанию своему Учителю, к пребыванию там, где находится Он. Заповеди блаженства иногда толкуют как лестницу, предполагающую последовательное восхождение с низших ступеней на более высокие[221]. Но эта лестница в конечном итоге ведет человека на Голгофу, и восхождение по ней делает неизбежным конфликт с миром:

Кто пошел вслед Иисусу, отрекшись от собственности, счастья, права, правосудия, чести, насилия, будет отличаться от мира в суждениях и поступках, будет возмущать мир. Поэтому ученики будут гонимы за правду. Не признание, а отвержение – вот похвала их слову и делу от мира… Здесь, в конце блаженств, возникает вопрос: а есть ли в мире место для такой общины? Стало ясно, что для нее есть лишь одно место: то, где находится Самый нищий, Самый искушаемый, Самый кроткий, это место – крест на Голгофе. Община блаженных – это община Распятого. С Ним она все потеряла, с Ним все нашла. Начиная с креста, это и значит: быть блаженным[222].

Крест Иисуса Христа, таким образом, стоит в центре не только христианской веры, но и христианской этики[223]. И последователи Иисуса в разные эпохи с радостью и готовностью шли на свою личную Голгофу. Становясь жертвами гонений и преследований, они не просто покорялись судьбе: они видели в этом возможность воплотить в жизнь нравственные призывы Нагорной проповеди и через страдания и смерть прийти к Самому Иисусу.

Тема гонений, соединяющая Новый Завет со всей последующей историей христианской Церкви, в проповеди Иисуса стала одним из связующих звеньев между Новым и Ветхим Заветами. Не случайно заповеди блаженства завершаются словами: «Так гнали и пророков, бывших прежде вас». Не только в Нагорной проповеди, но и в других поучениях, в том числе в полемике с иудеями, Иисус будет многократно обращаться к вопросу об отношении Израильского народа к пророкам. Незадолго до смерти Он будет жестко обличать книжников и фарисеев за то, что они строят гробницы пророкам, будучи сыновьями тех, кто избивал пророков; Иисус предскажет, что, продолжая дело своих отцов, они будут и дальше убивать «пророков, и мудрых, и книжников», которых Бог будет посылать им (Мф. 23:29–34).

Присоединяя слова о пророках к заповедям блаженства, Иисус таким образом вводит новую тему, которая в Нагорной проповеди займет существенное место: тему соотношения между, с одной стороны, «Законом и Пророками», то есть Ветхим Заветом, а с другой – новозаветной нравственностью. Преемство между Новым и Ветхим Заветами выражается не только в том, что заповеди Иисуса являются продолжением и восполнением ветхозаветных нравственных установлений, но и в том, что на Его последователей возлагается пророческая миссия: свидетельствовать о Боге и о правде Божией всем своим образом жизни. Это свидетельство, осуществляемое вопреки воле и стандартам мира сего, который «лежит во зле» (1 Ин. 5:19), часто становится путем к мученической смерти. Но в своих страданиях и в самой смерти христиане всех эпох подражают Иисусу, Который свидетельствовал о правде «даже до смерти, и смерти крестной» (Фил. 2:8). Его страдания и смерть открыли долгую историю христианского исповедничества и мученичества – историю, продолжающуюся по сей день.

Что обещает Иисус Своим последователям в обмен на верность и мученический подвиг? Награду на небесах. Термин «награда» (μισθός) встретится нам еще не один раз в Нагорной проповеди. В устах Иисуса этот термин относился, прежде всего, к тому воздаянию, которое человек должен получить в будущей жизни. Он говорит, в частности, о «награде от Отца Небесного», которой лишаются те, кто получает награду от людей (Мф. 6:1–2). Эту небесную награду можно отождествить с Царством Божиим в его эсхатологическом понимании – как посмертного блаженства праведников.

3. «Соль земли» и «свет мира»

13Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям. 14Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. 15И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. 16Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного.

«Соль земли»

Соль во времена Иисуса использовалась в двух целях: для придания пище вкуса и для консервации продуктов (прежде всего, рыбы и мяса). Соль, кроме того, употреблялась с хлебом, и, если хлеб приносился в качестве жертвы, принято было солить его: «Всякое приношение твое хлебное соли солью, и не оставляй жертвы твоей без соли завета Бога твоего: при всяком приношении твоем приноси [Господу Богу твоему] соль» (Лев. 3:13). Об этом ритуальном значении соли говорит и Сам Иисус: «Ибо всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится» (Мк. 9:49).

Наконец, соль использовалась в лекарственных целях, в частности, при родах: новорожденному сразу по выходе из утробы матери отрезали пуповину, затем его омывали, а кожу натирали солью[224]; только после этого младенца пеленали (Иез. 16:4). Использование соли в медицинских целях связано с наличием в ней хлористого натрия, имеющего дезинфицирующее свойство. Даже в современную эпоху при отсутствии других средств тяжело раненым накладывают на раны повязки, смоченные в солевом растворе: это позволяет предотвратить гангрену. В лечебных целях используются также солевые ванны и солевые растворы. Отметим, кстати, что, когда Иисус говорил о соли, речь шла не о поваренной соли в ее нынешнем привычном для нас виде, а об органической соли, которая добывается из морской соли и обладает целительными свойствами.

Столь разнообразное использование соли в древнюю эпоху заставляет говорить о ней как о важнейшем продукте. Без соли пища была невкусной и быстро портилась, без соли нельзя было принести жертву Богу, отсутствие соли означало недостаток важного медицинского средства. При каких обстоятельствах соль могла «потерять силу» и стать негодной? Как известно, по своему химическому составу соль не может перестать быть соленой[225]. Соль не портится и при правильных условиях содержания может храниться годами. Однако она теряет силу в том случае, если в нее попадает в больших количествах вода. Запасы соли, попавшие под проливной дождь, уничтожались.

Этот образ Иисус использует и в других случаях, в частности, говоря о взаимоотношениях учеников между собою: «Соль – добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль, и мир имейте между собою» (Мк. 9:50). У Луки то же изречение приводится в иной редакции: «Соль – добрая вещь; но если соль потеряет силу, чем исправить ее? ни в землю, ни в навоз не годится; вон выбрасывают ее» (Лк. 14:34–35). Здесь упоминается еще один способ употребления соли: в качестве удобрения. Однако и для этой цели нельзя использовать испорченную соль.

Раннехристианские авторы толкуют изречение Иисуса как в буквальном, так и в переносном смысле. Ориген говорит о том, что, как соль предохраняет мясо от порчи и позволяет ему долго сохраняться, «так и ученики Христовы всячески поддерживают и сохраняют эту земную область, препятствуя зловонию, происходящему от грехов идолослужения и блуда»[226]. По словам Иоанна Златоуста, Христос как бы обращался к ученикам: «Слово, которое вы слышите, относится не только к вашей жизни, но и ко всей вселенной. Я посылаю вас не в два, не в десять, не в двадцать городов, не к одному народу, как некогда пророков, но на сушу и море, во всю вселенную». Говоря «вы – соль земли», Христос «показал, что вся человеческая природа обезумела и прогнила от грехов. Поэтому Он требует от учеников таких добродетелей, которые были особенно необходимы и полезны для других»[227]. Кирилл Александрийский считает, что солью Иисус называет рассудительность, которой исполнено апостольское слово, «ибо подобно тому, как без соли не съедобны ни хлеб, ни рыба, так и без апостольского разумения и научения всякая душа и безумна, и нездорова, и неугодна Богу»[228].

Каков изначальный смысл слов Иисуса о соли земли? В этот образ заложен многоуровневый смысл. В самом широком смысле можно говорить о том, что христианство придает вкус человеческой жизни, делает ее содержательной, не пресной. Если Царство Небесное, принесенное людям Иисусом, является неким особым измерением человеческой жизни, то сравнение его с солью позволяет лучше понять его свойства и его ценность. Христиане, согласно учению Иисуса, живут «в мире» (Ин. 16:33), но они «не от мира» (Ин. 15:19). Не смешиваясь с миром, они наполняют его жизнь смыслом, их присутствие в мире становится важным фактором человеческого благобытия.

В III в., в эпоху продолжавшихся гонений на христиан, автор анонимного «Послания к Диогнету» говорил о том, какую роль христианская община играет в окружающем ее языческом мире:

Христиане не отличаются от других людей ни страною, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особых городов, не употребляют какого-либо необыкновенного наречия и ведут жизнь, ничем не отличную от других людей… Но обитая в эллинских и варварских городах, – где кому досталось, и следуя обычаям тех жителей в одежде, пище и во всем другом, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни. Живут они в своем отечестве, но как пришельцы; участвуют во всем, как граждане, но все терпят, как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество и всякое отечество – чужая страна. Они вступают в брак, как и все, рождают детей, но только не бросают их. У них общая трапеза, но не общее ложе. Они во плоти, но живут не по плоти. Находятся на земле, но суть граждане небесные. Повинуются постановленным законам, но своею жизнью превосходят самые законы. Они любят всех, но всеми бывают преследуемы. Их не знают, но осуждают. Их умерщвляют, но они животворятся. Они бедны, но всех обогащают. Всего лишены и во всем изобилуют. Бесчестят их, но они тем прославляются. На них клевещут, но они оказываются правыми. Их злословят, а они благословляют; за оскорбления они воздают почтение; они делают добро, но их наказывают, как злодеев; они радуются наказанием, как будто бы им давали жизнь. Иудеи воюют против них, как против иноплеменников. Язычники их преследуют, но враги их не могут сказать, за что их ненавидят. Одним словом: что в теле душа, то в мире христиане… Душа заключена в теле, но она сама содержит тело. Так и христиане, заключенные в мире, как бы в темнице, сами сохраняют мир[229].

Приведенный текст наглядно демонстрирует то, как двести лет спустя после смерти и воскресения Иисуса Его последователи стремились воплотить в жизнь то, что Он заповедал. Парадоксальный характер Его нравственных заповедей их не смущает. Не смущает их и то, что они живут не в каком-то своем мире: они не отделены от мира глухой стеной. Как и прочие люди, они вступают в брак, но, в отличие от многих, не разводятся и не бросают своих детей, а сохраняют крепкий семейный уклад. Они подчиняются тем же законам, что и прочие члены общества, но нравственная планка, которая для них поставлена, выше той, на которую ориентируется гражданское законодательство. Будучи лояльными гражданами своего государства, они принадлежат иному отечеству – Царству Небесному; живя в городах, они «не имеют здесь постоянного града, но ищут будущего» (Евр. 13:14). Их ненавидят и преследуют, но никто не может сказать, за что: на самом деле, только за то, что они носят имя Христа. Исполняя Его заповедь, они не отвечают злом на зло и терпеливо переносят страдания.

В этих словах – ответ тем критикам евангельской нравственности, которые считают ее невыполнимой и неприспособленной для человеческого сообщества. В них содержится также важное указание на роль, какую должны играть христиане в мире. Подобно душе в теле, они должны одухотворять жизнь мира. Подобно соли в пище, они призваны делать жизнь людей содержательной, наполненной смыслом, предохраняя человеческое сообщество от порчи и разрушения через вражду, ненависть, конфликты, месть. Наличие в мире Церкви как сообщества людей, живущих по более высоким в нравственным отношении законам, чем те, которые прописаны в земном законодательстве, должно преображать мир изнутри, менять его к лучшему, поднимать человечество в целом на новый уровень бытия.

Несмотря на кажущуюся трудновыполнимость заповедей Иисуса и их кажущуюся неприспособленность к реальной жизни, мы знаем о том, какое преображающее действие христианство оказало на все человеческое сообщество. При полном отсутствии у Иисуса черт социального реформатора, Его учение с течением веков стало причиной глубоких, радикальных изменений во всей системе человеческих взаимоотношений – не только на уровне личной нравственности, но и на социальном уровне. Иисус не призывал к отмене рабства, но именно благодаря христианскому пониманию природного равенства между людьми рабство было в конце концов отменено. Он не призывал к смене политического режима или реформе правового кодекса, но именно благодаря христианству человеческое сообщество создало те правовые механизмы, которые сегодня лежат в основе жизнедеятельности многих государств. Иисус не был борцом за социальные права, но именно на христианской антропологии базируется то понимание прав человека, которое позволило женщинам и детям стать полноценными членами общества, которое позволило искоренить неравенство, дискриминацию по национальному и расовому признаку и многие другие общественные пороки, характерные для древнего мира, в том числе для той эпохи, в которую жил Иисус.

«Царство Христово не от мира сего», – напоминает философ. И спрашивает: «Как же ввести его в мир?» Ответ видится в том влиянии, которое христианство на протяжении своей истории оказало и продолжает оказывать на жизнь и мировосприятие человека:

Абсолютное откровение Евангелия о Царстве Божием невместимо ни в какие социальные и исторические формы, всегда относительные и временные… Евангельское откровение о Царстве Божием неприметно, сокровенно, внутренне внесло перемену во все сферы жизни, изменило самую структуру человеческой души, вызвало новые эмоции. Царство Божие приходит неприметно… Благодатная сила, исходящая от евангельского откровения, освобождает людей от терзающего их страха, самолюбия, властолюбия, от не знающей утоления похоти жизни. Но многие основные вопросы жизни решаются в Евангелии не прямо, а прикровенно. И самому человеку, его свободе предоставлено творческое разрешение все вновь и вновь предстоящих ему задач. Евангелие не столько учит о разрешении задач жизни, сколько об излечении и перерождении ткани души[230].

В этом смысле можно говорить о том, что христианство стало солью земли и на протяжении веков доказало свою способность «осолять» жизнь человечества, придав новое направление развитию человеческой нравственности в целом. Христианская проповедь продолжает выполнять эту роль и поныне.

Апостол Павел писал христианам своего времени: «Слово ваше да будет всегда с благодатию, приправлено солью…» (Кол. 4:6). Благодать – важнейшее понятие христианского богословия, в самом широком смысле означающее Божественный дар или Божественное присутствие, сопровождающее деятельность человека. Слово Иисуса было «с благодатью», потому что Его устами с людьми говорил Сам Бог. Слово апостолов было с благодатью, потому что через них Он продолжал учить людей. И та христианская проповедь, которая звучит сегодня в храмах, тоже не должна быть лишена этого благодатного присутствия Божия, ибо когда священник или епископ говорит с церковного амвона, Сам Бог может касаться его уст и через него говорить людям то, что они должны услышать.

В современном информационном пространстве голос Церкви очень часто превращается в «глас вопиющего в пустыне» (Ис. 40:3; Мф. 3:3). Он тонет в хоре других голосов, призывающих строить жизнь по иным нравственным стандартам, чем те, которые установлены Христом. Тем не менее, голос Церкви прорывается через весь тот поток шума, который пытается заглушить его. Доля присутствия Церкви в информационных источниках, как правило, весьма незначительна. Но голос Церкви – это голос Божий. Те, кто не хочет прислушаться к нему, идут не только против общечеловеческих ценностей, не только против здравого смысла: они идут против Самого Бога. К ним, а еще в большей степени к тем христианам, которые отказываются следовать заповедям Христа и предпочитают жить по законам мира сего, обращено грозное предупреждение: «Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям».

«Свет мира»

Образы света и свечи продолжают и расширяют ту же тему, для раскрытия которой был использован образ соли.

Тема света – одна из центральных в проповеди Иисуса, как она передана в Евангелии от Иоанна. В беседе с Никодимом Иисус говорит о Себе как свете, который пришел в мир, «но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы» (Ин. 3:19). Позже, находясь в Иерусалимском храме, Он скажет иудеям: «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8:12)[231].

Свет – важнейший символ во многих религиозных и философских традициях. В Новом Завете, в том числе в корпусе Иоанновых писаний, термин «свет» часто применяется по отношению к Богу. О каком свете говорит Иисус, когда призывает Своих учеников: «Так да светит свет ваш пред людьми…»? Термин «свет» здесь понимается в переносном смысле: речь идет о добрых делах, которые должны отличать христиан от язычников. Христианская нравственность должна служить примером для окружающих: в этом смысле христиане должны быть подобны городу, стоящему на вершине горы.

Характерно, что, применяя образ света к Своим ученикам, Иисус говорит не о естественном солнечном свете, а о свете светильника. Русский перевод не вполне точно передает греческий текст, употребляя термины «свеча» и «подсвечник». В греческом тексте употреблены слова λύχνος и λυχνία, означающие соответственно светильник (лампу) и подставку для такого светильника[232]. Светильники употреблялись в ночное время и представляли собой сосуды с маслом, в которые вставлялись фитили; перед тем, как зажечь светильник, надо было убедиться, что в нем есть масло, и поправить фитиль (Мф. 25:3–4, 7). Зажженный фитиль озарял помещение достаточно тусклым светом, если только светильников не было много. Светильники, разумеется, никогда не ставили «под сосуд или под кровать» (Мк. 4:21): они ставились на видное и возвышенное место, откуда они могли освещать весь дом. Во времена Иисуса дом небогатого человека (а именно таковых было большинство среди слушателей Иисуса) состоял из одной комнаты, в которой жила вся семья.

Говоря в притче о женщине, потерявшей драхму, Иисус использует тот же образ: она зажигает светильник (λύχνος) и начинает мести комнату, пока не найдет монету (Лк. 15:8). Образ светильника (λαμπάς) играет важную роль в притче о десяти девах (Мф. 25:1—13).

Продолжая наставление, Иисус использует образ города, стоящего на вершине горы. Как известно, древние города очень часто строились на возвышенности. Делалось это не из эстетических соображений, а для того, чтобы обезопасить их жителей от неприятеля. Построенный на возвышенности город, обнесенный высокими крепостными стенами, был отовсюду виден, но был менее уязвим, чем город, расположенный в низине. Однако думается, что Иисус в данном изречении имел в виду лишь один аспект из всего богатого семантического спектра данного образа. Город, стоящий на возвышенности, «не может укрыться» от человеческого взора. Так и последователи Иисуса – они у всех на виду, по ним судят о Его учении и о Нем Самом. Своими добрыми делами они призваны являть людям Отца Небесного, Которого Иисус явил Своей личностью и Своими делами.

Отметим, вслед за рядом современных толкователей, что в Нагорной проповеди Иисус не говорит о призвании учеников к тому, чтобы быть солью земли и светом мира, а о том, что они уже таковыми являются. «Вы сияете, как светила в мире», – пишет апостол Павел не в повелительном, а в изъявительном наклонении (Флп. 2:15). Называя учеников солью земли и светом мира, Иисус тем самым подчеркивает, что это – «изначальное качество их существования». Этому не противоречит переход в повелительное наклонение в словах: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела…» Ученики не призываются стать чем-то иным: они должны быть самими собой. Они не были бы учениками Иисуса, если бы не были солью земли и светом мира[233].

В каком смысле здесь употреблено выражение «добрые дела» (τα καλά έργα)? Мы не встречаем подобного выражения в Ветхом Завете, однако словосочетание מעשׂים טובים ma‘ăśîmṭ ôḇîm («добрые дела») широко используется в раввинистической литературе[234], где оно понимается как требования Бога, выходящие за рамки предписанного закона, прежде всего, дела любви и милосердия[235]. В Новом Завете это понятие имеет обобщенный смысл и указывает в целом на христианский нравственный кодекс, отраженный, в частности, в Нагорной проповеди. Речь идет в том числе о делах любви и милосердия, но не только: все качества, перечисленные в заповедях блаженства, должны находить проявление в конкретных добрых делах.

На это указывает использование термина в других новозаветных источниках, например, в Послании к Евреям: «Будем внимательны друг ко другу, поощряя к любви и добрым делам» (Евр. 10:24). У апостола Петра мы встречаем призыв, текстуально близкий к словам Иисуса в Нагорной проповеди: «Возлюбленные! прошу вас… провождать добродетельную жизнь между язычниками, дабы они за то, за что злословят вас, как злодеев, увидя добрые дела ваши, прославили Бога в день посещения» (1 Пет. 2:11–12). Апостол далее перечисляет те качества, которые могут служить расшифровкой общего понятия «добрых дел»: последователи Христа призваны быть покорны всякому человеческому начальству, всех почитать, братство любить, Бога бояться, царя чтить, главное же – терпеливо переносить скорби и страдания, следуя в этом по стопам Христа. Слуги должны повиноваться господам, жены – мужьям, мужья – любить своих жен. Христиане должны быть единомысленны, сострадательны, братолюбивы, милосерды, дружелюбны, смиренномудры; не воздавать злом за зло или ругательством за ругательство (1 Пет. 2:13—3:9).

Быть «солью земли» и «светом мира» означает исполнять заповеди Иисуса в практической жизни, являя добрый пример окружающим людям, считает Иоанн Златоуст:

Бог хочет, чтобы мы были полезны не только для самих себя, но и для всех ближних. Итак, если ты отдашь требуемое без всякого спора и суда, то приобретешь пользу только себе. Если же сверх требуемого отдашь и что-нибудь другое, то и соперника отпустишь от себя лучшим. Вот что значит та соль, которой Спаситель желает быть ученикам Своим; она и саму себя сберегает, и сохраняет другие тела, ею осоленные. Вот что значит и тот свет: он светит и самому себе, и другим. Итак, поскольку Господь и тебя поставил в число учеников Своих, то просвети сидящего во тьме; научи его, что он и то, чего от тебя требовал, взял у тебя не насильно; убеди его, что ты не считаешь себя обиженным[236].

Дальнейшее содержание Нагорной проповеди станет расшифровкой того смысла, который Иисус вкладывал в понятие «добрых дел». К числу таковых относятся, в частности, воздержание от гнева (Мф. 5:21–26), сохранение целомудрия и супружеской верности (Мф. 5:22–32), воздержание от клятв (Мф. 5:33–37), непротивление злу (Мф. 5:38–42), любовь к врагам (Мф. 5:43–47), милостыня, молитва и пост (Мф. 6:1—18), нестяжательность (Мф. 6:19–21, 24–34), борьба со своими недостатками и снисходительность к недостаткам других (Мф. 7:1–5), способность поступать с людьми так, как человек желает, чтобы они поступали с ним (Мф. 7:12). Эти добрые дела в совокупности являют то совершенство, которым обладает Отец Небесный и которым, в свою меру, призван обладать каждый христианин (Мф. 6:48).

4. «Закон и пророки»

17Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. 18Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. 19Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном. 20Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное.

Хотя данный отрывок представляет собой четыре самостоятельных изречения, рассматривать его следует целиком, так как все четыре говорят об одном и том же: о том, как Иисус и Его проповедь соотносятся с Ветхим Заветом. В совокупности они служат вступлением к той серии противопоставлений, которая построена на рефрене: «Вы слышали, что сказано древним… А Я говорю вам…» Иисус приступает к разбору ветхозаветных установлений и, прежде чем противопоставить Свое учение ветхозаветному, говорит о значении последнего. Он подчеркивает, что пришел не разрушить то, что созидалось Его предками, но вывести человечество к новым духовно-нравственным рубежам.

«Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков»

Слова «не думайте» переводят стрелку с учеников как основного адресата Нагорной проповеди на более широкий круг слушателей. Отметим аналогичную конструкцию в другом изречении: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34).

Терминологическая пара «закон и пророки» указывает на значительную часть Священного Писания, которое нам известно под именем Ветхого Завета. Термин «закон» указывает, прежде всего, на «повеления, постановления и уставы, которые изрек Моисей сынам Израилевым» (Втор. 4:44). В широком смысле «закон» – это вся совокупность культовых установлений, нравственных предписаний и гражданских законов, содержащихся в Пятикнижии Моисеевом[237]. Под «пророками» понимаются книги Иисуса Навина и Судей, 1–4 Книги Царств, а также все книги пророков, за исключением Даниила. Только эти книги читались на богослужебных собраниях в синагоге (прочие библейские книги не читались, а псалмы пелись в качестве молитв)[238]. К этому собранию книг слушатели Иисуса относились с особым почтением, так как в них было изложено откровение, полученное Израильским народом непосредственно от Бога через Моисея и других вестников, которых Бог ему посылал.

Помимо письменной Торы, существовала еще устная Тора – совокупность преданий и толкований Торы в устной традиции. В эпоху, когда устная традиция была основным передатчиком информации и большинство людей не имело доступа к письменным текстам, толкования в сознании людей часто смешивались с самим текстом, становились неотделимы от него. В синагогах, слушая раввинов, люди усваивали предписания закона Моисеева вместе с их толкованиями. В Иерусалимском храме толкованием закона занимались священники, в чьих руках в значительной степени сосредотачивалась власть интерпретировать конкретные предписания закона[239].

Этот важный фактор надо учитывать при рассмотрении высказываний Иисуса, относящихся к закону Моисееву. Предписания закона Он иногда цитирует буквально, по письменному тексту, а иногда в пересказе. Его критика закона Моисеева иногда касается предписаний закона, как они зафиксированы в письменном тексте, а иногда имеет в виду интерпретацию этих предписаний в устной традиции – в том «предании старцев» (Мф. 15:2), которое нередко становилось объектом Его обличений.

Итак, Иисус прежде всего защищает Себя от обвинений в том, что Он разрушает закон: Он пришел не разрушить (καταλύω) его, но исполнить (πληρόω). Последний термин можно понять в том смысле, что Иисус намеревается воплотить в жизнь то, что было начертано в законе. Однако более убедительное толкование вытекает из более точного перевода этого термина, означающего не столько «исполнить», сколько «восполнить»: Иисус воспринимает закон Моисеев как базис, на котором Он будет строить Свою нравственность, как отправной пункт для Его собственного учения, призванного обновить и расширить ветхозаветные установления. Если «закон и пророки» были обращены к конкретному народу, то проповедь Иисуса адресована всему человечеству: одно это требует радикальной ревизии заповедей Моисеевых, их обогащения и универсализации.

Именно в таком смысле понимает слова Иисуса Ириней Лионский. Полемизируя с еретиком Маркионом (II в.), считавшим, что Иисус упразднил ветхозаветные установления, а потому предлагавшим выбросить данный стих из Евангелия[240], Ириней говорит о том, что Христос «не разрушил, но распространил и восполнил» заповеди закона. Учение Иисуса содержит «не отрицание и разрушение прежнего», «но восполнение и расширение». Закон, «будучи дан для рабов, обучал душу посредством внешнего телесного, как бы узами привлекая ее к повиновению заповедям, дабы человек научился служить Богу. Слово же освободило душу и научило чрез нее очищать и тело». Все естественные заповеди, говорит Ириней, являются общими для христиан и иудеев: «У них получили они начало и происхождение, а у нас приращение и восполнение»[241].

Суммируя взгляды древних толкователей на Нагорную проповедь, Р. Гюлих, автор посвященного ей фундаментального исследования, подчеркивает, что, с одной стороны, в Иисусе видят преемника Моисея и интерпретатора Моисеева законодательства, «восполняющего» его через раскрытие его истинного смысла. С другой, отмечают, что Иисус порывает с Моисеевым законом, потому что Его нравственные требования превосходят и даже отбрасывают в сторону этот закон. По мнению ученого, как одна, так и другая точка зрения основана на акцентировании одного фрагмента Нагорной проповеди (Мф. 5:17–19) в ущерб другому (Мф. 5:21–48). Для евангелиста Матфея, отмечает ученый, Иисус – не столько новый Моисей, сколько Тот, Кто пришел исполнить ветхозаветные пророческие ожидания, возвестив Царство Небесное и сделав его реальностью человеческой истории[242].

«Доколе не прейдет небо и земля»

Значимость «закона и пророков» подчеркивается во втором изречении, где Иисус говорит о том, что Ветхий Завет сохраняет силу на все последующие времена. Он настаивает на важности закона вплоть до последней «йоты» (ιώτα). В арамейском оригинале речи Иисуса по-видимому здесь упоминалась буква «йод» ('), самая маленькая в еврейском алфавите. Под чертой (κεραία) вероятно подразумевался незначительный диакритический знак: подобного рода знаки использовались как в еврейском, так и в греческом письме[243].

На первый взгляд, это изречение радикально противоречит образу жизни Иисуса и его отношению к предписаниям Моисеева законодательства. Здесь Он предстает как требующий буквального и безусловного исполнения малейших предписаний закона – то, чего Сам Он не делал, когда, например, нарушал субботу. Многие ученые считают, что «исторический Иисус» не мог произнести подобных наставлений и что они являются плодом творчества евангелиста Матфея[244].

Между тем, аналогичное изречение мы также встречаем в Евангелии от Луки, в беседе Иисуса со сребролюбивыми фарисеями, которые смеялись над Ним: «Вы выказываете себя праведниками пред людьми, но Бог знает сердца ваши, ибо что высоко у людей, то мерзость пред Богом. Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него. Но скорее небо и емля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет» (Лк. 16:15–17). Здесь личность Иоанна Крестителя предстает в качестве водораздела между Ветхим и Новым Заветом. При этом, как и в Нагорной проповеди, о законе Моисеевом говорится как о продолжающем сохранять значимость до конца истории.

В научной литературе рассматриваемое изречение нередко трактуется как отражение одной из двух противоположных тенденций в ранней Церкви. С одной стороны, в ней якобы существовало более «либеральное» понимание Торы, представленное Стефаном (Деян. 7:48–53) и Павлом (Гал. 2:2–6, 11–16; Деян. 15). С другой, стороны, «строгие иудео-христианские общины» стремились к абсолютному послушанию Торе[245]. Такая интерпретация исходит из изложенного выше представления о том, что Матфей писал для конкретной общины, и в его тексте интересы этой общины нашли отражение.

Однако ничто не препятствует видеть в данном изречении подтверждение антиномизма, характеризующего отношение Самого Иисуса к Моисееву законодательству. С одной стороны, Он критиковал буквализм в толковании его предписаний и показное благочестие фарисеев, считавших себя его ревнителями. С другой стороны, Он указывал на непреходящую ценность «закона и пророков». Свою миссию Он видел не в ниспровержении Моисеева законодательства, а в его восполнении.

Следуя этому взгляду, христианская Церковь не перечеркнула Ветхий Завет, не отвергла ни одной из частей этого внушительного собрания текстов, но весь корпус Ветхого Завета целиком включила в состав своего Священного Писания. Современная Библия лишь на одну пятую состоит из Нового Завета; четыре пятых ее объема занимают «закон и пророки». У первого поколения христиан не было Библии в ее нынешнем составе, не было иного Священного Писания, кроме Ветхого Завета, который и читался за раннехристианскими богослужениями. После появления Евангелий и апостольских Посланий это собрание текстов было дополнено, Евангелия и Послания приобрели статус священных книг, но «ни одна иота или черта» из Ветхого Завета при этом не была опущена.

В иерархии текстов, входящих в состав христианского Священного Писания, Евангелия заняли безусловно первое место. Второе место заняли Деяния апостольские и Послания. На третьем месте оказался Ветхий Завет. Это наглядно иллюстрируется христианским богослужением, за которым с особой торжественностью читается Евангелие, с меньшей торжественностью – прочие книги Нового Завета. В течение года за богослужением полностью прочитывается весь Новый Завет (в православной традиции – кроме Апокалипсиса). Что же касается ветхозаветных книг, то Псалтирь прочитывается целиком в течение недели (в Великом посту дважды в неделю), и псалмы, как и в ветхозаветные времена, составляют основу богослужения; целиком (или почти целиком) прочитываются Книги Бытия, Исход, Притчей, пророка Исаии; другие книги Ветхого Завета читаются выборочно.

Слова «доколе не прейдет небо и земля» отсылают к концу истории. Иисус часто говорил ученикам о том, что миру придет конец: этому посвящен целый ряд Его притч, а также одно из последних наставлений, произнесенное на горе Елеонской (Мф. 24:3—51). В этой речи Он, в частности, сказал: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф. 24:35). Что означает это изречение и как оно соотносится с тем, что Иисус в Нагорной проповеди говорит о значении закона и пророков?

Думается, это изречение представляет прямую параллель к рассматриваемому фрагменту Нагорной проповеди. В Нагорной проповеди Иисус говорит о том, что «доколе (εως) не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока (εως) не исполнится все». Дважды употребленное слово εως (один раз переведенное как «доколе», другой раз как «пока») указывает на то, что два события произойдут одновременно: конец неба и земли и исполнение закона. Таким образом, закон продолжает свое действие до конца неба и земли, но его действие не простирается за пределы этого события. Напротив, слова Иисуса «не прейдут» даже после того, как прейдут небо и земля.

В этом, как нам кажется, и заключается наиболее существенная разница между законом Моисеевым и тем законом, который преподает Иисус Своим ученикам. Закон Моисеев имеет ценность исключительно в перспективе земной истории: после окончания этой истории он утратит актуальность. Закон, установленный Иисусом, не имеет ограничения во времени: он адресован земным людям, но имеет абсолютную, вневременную ценность. Он соединяет время с вечностью, историю с метаисторией. Грань между земным бытием человечества и Царством Небесным здесь полностью стирается.

В этом – абсолютная новизна нравственного учения Иисуса. Может быть, именно потому оно воспринимается как трудно реализуемое в условиях земной действительности, что сфокусировано на ценностях, имеющих сверхмирное, вневременное, метаисторическое измерение.

«Кто нарушит одну из заповедей сих малейших»

Не случайно в третьем и четвертом изречениях трижды упоминается Царство Небесное. Эти два изречения на первый взгляд кажутся содержащими внутреннее противоречие. В одном из них говорится: «Кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном». В другом, соединенном с предыдущим союзом «ибо», и следовательно мыслящимся как его прямое продолжение, утверждается, что, если праведность учеников Иисуса не превзойдет праведности книжников и фарисеев, они не войдут в Царство Небесное. В первом случае речь идет об иерархии внутри Царства Небесного: первые места в нем займут те, кто не только говорят о заповедях, но и исполняют их; однако и те, кто не исполняют все заповеди, но говорят о них, все-таки не будут исключены из этого Царства. Во втором же случае речь идет именно о полном исключении из Царства Небесного тех, чья праведность не превзойдет праведности книжников и фарисеев.

Как примирить это кажущееся противоречие? Прежде всего, мы должны сказать о том, что, по учению Иисуса, в Царстве Небесном существует определенная иерархия: в нем есть меньшие и большие. Эта мысль в разных вариантах присутствует и в Евангелии от Матфея (Мф. 11:11; 18:4; 20:23), и в параллельных местах двух других синоптиков, а также в Евангелии от Иоанна, где Иисус произносит слова: «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:2). Из этого можно заключить, что двери Царства Небесного не закрыты не только для тех, кто исполнил все заповеди закона Моисеева, но и для тех, кто исполнил почти все. В приведенном изречении Иисуса дозволяется нарушить «одну из заповедей сих меньших» и, более того, «научить так людей» (то есть научить их нарушению этой заповеди). Такому человеку вход в Царство Небесное оказывается не полностью возбранен.

Далее, мы должны отметить, что концепция «праведности» (греч. δικαιοσύνη, соответствующее евр. pTi sedeq, Pp7S sodaqa) включала в себя различные добродетели, в том числе милостыню, молитву и пост. Весь раздел Нагорной проповеди, говорящий об этих добродетелях (Мф. 6:2—18), подчеркивает их важность и в то же время предостерегает от фарисейского показного благочестия[246].

Слова же о праведности книжников и фарисеев следует понимать в общем контексте полемики Иисуса с этой категорией лиц, к которой Он относится с подчеркнутой жесткостью. Евангелие от Матфея содержит целую серию таких обличений, каждое из которых начинается словами: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры». Здесь Иисус, прежде всего, обвиняет фарисеев в том, что они «затворяют Царство Небесное человекам»: сами не хотят войти в него и других не допускают. Одно из главных обвинений – соблюдение фарисеями и книжниками внешних предписаний закона при полном безразличии к его внутреннему содержанию. По словам Иисуса, фарисеи «по наружности кажутся людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония». Речь завершается грозными словами, напоминающими проповедь Иоанна Крестителя: «Змии, порождения ехиднины! как убежите вы от осуждения в геенну?:» (Мф. 23:13–32).

Мнимая праведность фарисеев, таким образом, существенно отличается от праведности тех людей, которые исполняют весь закон Моисеев, но нарушают одну из его наименьших заповедей. Фарисейская праведность – это лже-праведность, лицемерие и ханжество под видом праведности. Фарисеи подобны гробам, снаружи кажущимся красивыми, а внутри полным «костей мертвых и всякой нечистоты» (Мф. 23:27). Такой лже-праведности не место в Царстве Небесном.

Приведенное нами толкование основано на буквальном прочтении двух изречений Иисуса, следующих одно за другим, с учетом общего контекста Его учения, как оно представлено в Евангелии от Матфея. Между тем, в святоотеческой традиции мы находим и иное толкование слов о «малейшем в Царстве Небесном». Иоанн Златоуст, в частности, считает, что речь здесь идет о человеке, который будет ввержен в геенну и мучение. Термин «Царство Небесное», по мнению Златоуста, употреблен в данном случае расширительно – в смысле не только будущего наслаждения, но и всеобщего суда. На этом суде нарушитель заповеди окажется «малейшим, отверженным и последним, а последний без сомнения будет ввержен тогда в геенну»[247]. Кирилл Александрийский еще более суров: по его словам, «отвергающий одну из заповедей закона отвергается Богом как богоборец и противник закона Божия»[248].

Не оспаривая подобного рода толкования, мы должны, однако, уточнить, что выражение «Царство Небесное», как и синонимичное ему выражение «Царство Божие», никогда и нигде в речи Иисуса не употребляется в смысле загробного существования вообще, включающего и блаженство праведных, и мучение грешных. В тех случаях, когда речь идет о посмертном воздаянии, Царству Небесному, или Царству Божию, противопоставляется геенна огненная, а жизни вечной – мука вечная. Вот лишь два примера: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную» (Мк. 9:47); «И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (Мф. 25:46). Можно привести и другие примеры, свидетельствующие о том, что, говоря о Царстве Небесном, Иисус всегда имеет в виду пребывание с Богом, даже если в этом Царстве существует своя иерархия и многие «обители».

5. «Вы слышали, что сказано древним»

21Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. 22А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: "рака́", подлежит синедриону; а кто скажет: "безумный", подлежит геенне огненной.

23Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, 24оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой.

25Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; 26истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта.

«Вы слышали, что сказано древним»

Формулой «Вы слышали, что сказано древним» открывается серия из шести антитез, в которых Иисус, отталкиваясь от установлений закона Моисеева, излагает Свое нравственное учение, значительно дополняя и расширяя эти установления.

Во всех шести антитезах ветхозаветная заповедь, на которую Иисус ссылается, касается конкретных человеческих поступков или поведенческих норм (убийство, прелюбодеяние, развод, клятвопреступление, месть, ненависть к врагам). В трех случаях Иисус противопоставляет одному образу поведения другой, более совершенный, а в трех других вообще говорит не о поступках человека, а о его внутреннем состоянии.

В двух случаях из шести Иисус говорит не о том, о чем шла речь в цитируемых Им текстах: ветхозаветное установление служит лишь отправным пунктом для изложения Им Своего учения. В первой антитезе, приводя слова об убийстве, Иисус сразу же переходит к теме гнева и оскорбления. Во второй, процитировав заповедь о прелюбодеянии, Он говорит о вожделении и соблазне.

В последующих четырех антитезах Иисус не просто корректирует, а фактически отменяет пункты Моисеева законодательства. При этом Он не ссылается ни на какой иной авторитет, кроме Самого Себя: Он не апеллирует ни к Богу, ни к кому-либо из предшествовавших Ему по времени учителей. Он просто заявляет: «А Я говорю вам». Более того, Он не считает нужным обосновывать Свои требования, Он их просто декларирует[249]. За проповедью Иисуса стоит Его собственный авторитет – Бога, ставшего Человеком и торжественно провозглашающего Новый Завет между Богом и людьми.

Слово «слышали» (ήκουσατε) указывает, прежде всего, на устную традицию передачи информации, как и слово «сказано» (έρρέθη)[250]. Хотя первая часть цитаты имеется в письменном тексте, большинство слушателей Иисуса познакомились с ней, вероятно, в устной форме, через храмовое или синагогальное богослужение. Как мы говорили, помимо собственно текстов из Писания, Иисус мог иметь в виду устную традицию комментариев к этим текстам, распространенную в раввинской среде[251]. В этом случае критика Иисуса могла бы быть адресована не столько постановлениям закона Моисеева, сколько их раввинистическому толкованию: именно так понимают смысл антитез некоторые ученые[252]. Однако текст антитез достаточно убедительно показывает, что объектом внимания Иисуса, а точнее – новой интерпретации путем существенного расширения и восполнения – является сам закон Моисеев, даже если имеется в виду его раввинистическое толкование.

Кто такие «древние» (αρχαίοι), многократно упоминаемые Иисусом? Это те предки Его слушателей, которым через Моисея был дан закон: им было «сказано» то, чему Иисус противопоставляет Свои заповеди. Однако Моисей не был творцом ветхозаветного закона: он был лишь передаточным звеном, посланником Бога[253]. Подлинным автором закона, согласно буквальному прочтению текста Ветхого Завета, является Сам Бог: именно Он через Моисея дал людям законодательство, которое потому и считалось не подлежащим никакой критике, расширению или восполнению. Иисус, будучи Богом, считает Себя вправе расширять заповеди, данные «древним».

«Не убивай, кто же убьет, подлежит суду»

Начало первой антитезы содержит буквальную цитату из Ветхого Завета, а именно шестую заповедь Моисеева законодательства: «Не убивай» (Исх. 20:13; Втор. 5:17). Однако продолжение цитаты («кто же убьет, подлежит суду») в Ветхом Завете отсутствует. На какой текст ссылается Иисус? Очень вероятно, что Он ссылается на некое изречение, бытовавшее в раввинской среде в устной или письменной форме. Тот факт, что выражение «подлежит суду» встречается в речи Иисуса дважды, а затем еще дважды перефразируется («подлежит синедриону», «подлежит геенне огненной»), говорит в пользу того, что Иисус цитирует некое неизвестное нам изречение, имевшее фиксированную форму и широко распространенное в Его время.

В Ветхом Завете мы встречаем многочисленные указания на то, что убийца должен быть предан смерти (Исх. 21:12, 15; Лев. 24:17; Числ. 35:16–18). Исходя из этого, можно предположить, что слова «подлежит суду» указывают не столько на судебный процесс как таковой, сколько на смертный приговор как результат судебного процесса по делу об убийстве. Другое толкование: Иисус ссылается на предписание Моисеева законодательства, но одновременно и на существовавшую в Его время практику, по которой убийца становился «повинным» суду, то есть его дело подлежало судебному расследованию.

Далее в Своей речи Иисус вообще больше не упоминает убийство. Он сразу же переходит к тому, что может стать причиной убийства: к гневу и оскорблению. Общий смысл всего наставления: недостаточно просто наказывать за преступление, надо бороться с причинами зла, коренящимися в душе. Убийство является результатом процесса, который зарождается внутри человека (гнев) и приводит сначала к внешним проявлениям в виде оскорблений, а затем может перейти в физическое насилие. Тему наказания за убийство Иисус оставляет в стороне как относящуюся к сфере уголовного права (которое в ветхозаветной традиции воспринималось как имеющее божественное происхождение). То, что убийца должен быть наказан, является самоочевидным и не требующим комментариев.

«Всякий, гневающийся на брата своего, подлежит суду»

Из правовой сферы Иисус переходит к тем аспектам человеческого бытия и человеческих взаимоотношений, которые вообще не предполагают судебной ответственности в прямом, а не переносном смысле. Образы из юридической сферы используются Иисусом метафорически: очевидно, что суд (состоявший, как правило, из 23 лиц) не может изучать случаи проявлений гнева, а синедрион (высший суд, включавший 71 человека) – заниматься инцидентами, связанными с употреблением оскорбительной лексики. Суд и синедрион здесь воспринимаются скорее как предвестники Божественного суда, на который указывает выражение «геенна огненная». Речь идет об ответственности человека за свои чувства и слова: он отвечает за них не перед человеческим судом, но перед судом правды Божией.

Ключевым словом, которое четырежды встречается в рассматриваемом отрывке, является слово «брат» (αδελφός). Вся сфера взаимоотношений между людьми описывается с использованием «семейной» терминологии: все люди представлены как единая семья, состоящая из братьев. Мы встретим такое же настойчивое использование термина «брат» далее в Нагорной проповеди, в отрывке о сучке и бревне (Мф. 7:3–5), где этот термин будет употреблен трижды, а затем – в наставлении о том, как обличить согрешившего брата (Мф. 18:15), где он употреблен дважды. Гневаться на ближнего и оскорблять его нельзя, прежде всего, потому, что ближний – твой брат. Вслед за Учителем, апостол Петр будет также употреблять термин «брат» в качестве синонима термина «ближний» (Мф. 18:21).

Добавим к сказанному, что термин «брат» имеет в устах Иисуса инклюзивный (обобщающий) смысл, указывающий также на «сестру». Согласно традиции, восходящей к Ветхому Завету, все поучения Иисуса были адресованы как бы к мужской аудитории. При этом подразумевалось, что они автоматически распространяются и на женщин. Чтобы убедиться в том, что для Иисуса термин «брат» имел именно такой смысл, можно вспомнить, как однажды, когда Он беседовал с людьми в доме, «Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою». Он же «сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Мф. 12:46–50; Мк. 3:31–35). Нас в данном случае интересует не сам этот эпизод, а то, что выражение «Матерь и братья» оказывается в итоге синонимичным словосочетанию «брат, и сестра, и матерь».

Употребление термина «брат» в рассматриваемом сегменте Нагорной проповеди заставляет вспомнить библейское повествование о двух братьях – Каине и Авеле (Быт. 4:3–8). Каин убил Авеля из ревности, и это преступление стало первым убийством, о котором рассказывается в Библии. В Книге Премудрости Соломоновой причиной этого убийства назван гнев: «А отступивший от нее неправедный во гневе своем погиб от братоубийственной ярости» (Прем. 10:3). Каин, согласно этому изречению, отступил от Премудрости Божией и в гневе совершил преступление. Характерно, что погибшим объявляется не Авель, умерщвленный Каином, а Каин: его духовной погибелью стало проклятие, полученное им от Бога (Быт. 4:11).

Гнев и ярость присутствуют еще в одном важном библейском тексте – в словах, которые на смертном одре произнес Иаков, говоря о двух своих сыновьях: «Симеон и Левий братья, орудия жестокости мечи их; в совет их да не внидет душа моя, и к собранию их да не приобщится слава моя, ибо они во гневе своем убили мужа и по прихоти своей перерезали жилы тельца; проклят гнев их, ибо жесток, и ярость их, ибо свирепа» (Быт. 49:5–7). Речь здесь идет о преступлении, которые два брата совершили, чтобы отомстить за бесчестие своей сестры. Иаков уже тогда осудил их за это, однако они не согласились с ним (Быт. 34:25–31). На смертном одре Иаков вспоминает об этом преступлении, вновь осуждает двух братьев и предсказывает рассеяние их потомству в наказание за их грех.

В Ветхом Завете термин «гнев» (όργη) обычно употребляется в двух значениях: по отношению к Богу и по отношению к людям.

Гнев Божий – одно из ключевых понятий Библии. Оно многократно встречается, в частности, в повествованиях, связанных с историей народа Израильского во времена Моисея. Гнев Господень возгорается на Моисея, когда он пытается перечить Богу (Исх. 4:14). Гнев Божий становится причиной гибели войска фараона (Исх. 15:7). Гневом Своим Бог угрожает нарушителям Его заповедей (Исх. 22:24). Бог гневается на народ Израильский за его неверие и непослушание (Исх. 32:10–12; Числ. 11:1). Гнев Господень поражает народ Израильский «весьма великою язвой» (Числ. 11:33) и мором (Числ. 16:46–49). Результатом гнева Божия становится поражение Мариам проказой (Числ. 12:9—10). По причине гнева Божия Израильский народ вынужден блуждать по пустыне сорок лет, «доколе не кончился весь род, сделавший зло в очах Господних» (Числ. 32:13). Главной причиной гнева Божия является отступление народа от истинной веры и поклонение ложным богам:

И скажут все народы: за что Господь так поступил с сею землею? какая великая ярость гнева Его! И скажут: за то, что они оставили завет Господа Бога отцов своих, который Он поставил с ними, когда вывел их из земли Египетской, и пошли и стали служить иным богам и поклоняться им, богам, которых они не знали и которых Он не назначал им: за то возгорелся гнев Господа на землю сию, и навел Он на нее все проклятия… и извергнул их Господь из земли их в гневе, ярости и великом негодовании… (Втор. 29:24–28).

Подобное же представление о гневе Божием мы встречаем в Псалтири, Книгах пророков и других частях Ветхого Завета. При этом подчеркивается, что гнев Божий имеет иную природу, чем гнев человека: «Не сделаю по ярости гнева Моего, не истреблю Ефрема, ибо Я Бог, а не человек» (Ос. 11:9). Гнев человека чаще всего мотивирован желанием мести и представляет собой эмоциональную реакцию на зло. Гнев Божий мотивирован желанием Бога вразумить человека и спасти его, даже если вразумление приходит в форме тяжкого наказания. В Боге сочетаются гнев и милость: «В жару гнева Я сокрыл от тебя лице Мое на время, но вечною милостью помилую тебя, говорит Искупитель твой, Господь» (Ис. 54:8). Гнев Божий – на мгновение, а благоволение Его – на всю жизнь (Пс. 29:6).

По отношению к людям понятие «гнев» употребляется для описания того эмоционального состояния, которое может привести к несправедливости, оскорблению и убийству. В то же время, бывает праведный гнев, причиной которого служат дурные поступки людей. Моисей неоднократно проявлял гнев по отношению к отдельным людям (Исх. 11:8; Лев. 10:16; Числ. 31:14) и к народу Израильскому в целом (Исх. 16:20; 32:19). Проявления гнева и ревности о Боге евангелисты отмечают и в Самом Иисусе (Мк. 3:5; Ин. 2:15–17).

Запрещает ли Иисус в Нагорной проповеди всякий гнев или только напрасный гнев? Многие древние рукописи Евангелия от Матфея, в частности, Синайский кодекс, не содержат слово «напрасно» (είκη) в данном стихе. На основании этого в современном критическом издании Нового Завета дается следующее чтение: «А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего, подлежит суду»[254]. Из древних авторов на краткую версию текста ссылаются Иустин, Тертуллиан, Ориген, Августин. Версия с добавкой известна Киприану Карфагенскому, Иоанну Златоусту и Кириллу Александрийскому[255].

Можно предположить, что добавление «напрасно» было сделано в оригинальном тексте Евангелия достаточно рано и явилось результатом правки редактора, который попытался таким образом снизить степень радикализма в этом аспекте нравственного учения Иисуса. Как бы там ни было, буквальное чтение слов Иисуса в той или другой версии приводит, прежде всего, к выводу о непозволительности гнева как несправедливой реакции на поступки ближнего, ведущей к оскорбительным словам в его адрес. Речь, таким образом, идет о вполне конкретных проявлениях гнева.

Именно в этом смысле слова Иисуса понимаются в святоотеческой традиции. Василий Великий говорит о гневливости как страсти, превращающей человека в зверя; при этом он допускает возможность гнева против диавола[256]. Григорий Богослов пишет о гневе как природном свойстве человека, однако настаивает на необходимости контролировать его: «Не сама ли природа дала нам гнев? Но она дала также и силу владеть гневом. Кто дал нам слово, зрение, руки и ноги, способные ходить? Все это даровал Бог, но даровал на добро и не похвалит тебя, если ты употребляешь их во зло… Это Божии дары – под руководством и управлением разума»[257]. Иоанн Златоуст указывает на положительные примеры употребления гнева. Он, в частности, считает, что при помощи гнева можно остановить грешника от совершения греховных поступков[258]. Толкуя слова Иисуса о гневе, Златоуст (цитируя «версию с добавкой») пишет:

Этими словами Он не устраняет гнев полностью: во-первых, потому, что человек не может быть свободен от страстей; он может сдерживать их, но совершенно не иметь их не властен; во-вторых, потому, что страсть гнева может быть и полезна, если только мы умеем пользоваться ею в надлежащее время… Когда же бывает подобающее время для гнева? Тогда, когда мы не за себя самих мстим, но обуздываем дерзких и обращаем на прямой путь беспечных. А когда гнев неуместен? Тогда, когда мы гневаемся, чтобы отмстить за самих себя… когда ссоримся из-за денег… Но многие поступают наоборот: они приходят в ярость, когда обижают их самих, но остаются холодны и малодушествуют, когда видят, как подвергается обиде другой. То и другое противно законам евангельским. Итак, не гнев собственно есть нарушение закона, но гнев неблаговременный…[259]

Переходя от темы гнева к теме оскорбления, Иисус употребляет два оскорбительных термина, один из которых дошел до нас в оригинальном звучании, другой – в переводе на греческий. Термин «рака» – арамейского происхождения, он происходит от корня ρπ rwq («быть пустым»). Значение этого термина обычно передают словами: пустой, ничтожный человек. Иоанн Златоуст считает, что на сирийском языке (так он называл арамейский) этот термин использовался для замены местоимения «ты», когда его использование означало проявление неуважения[260].

Греческий термин μωρός (переведенный как «безумный») буквально означает «глупец», или «невежда». Он употребляется в греческом переводе Ветхого Завета, в частности, в следующем стихе: «Ибо невежда говорит глупое (μωρός μωρά λαλήσει), и сердце его помышляет о беззаконном, чтобы действовать лицемерно и произносить хулу на Господа, душу голодного лишать хлеба и отнимать питье у жаждущего» (Ис. 32:6). Здесь μωρός представлен не только как невежда, но и как беззаконник, богохульник, притеснитель людей. Мы не знаем, какое еврейское или арамейское слово, переданное греческим термином μωρός в звательном падеже, было произнесено Иисусом в данном случае, однако из общего контекста высказывания следует, что оно имело более оскорбительный смысл, чем слово «рака». Именно это слово Иисус употребит во множественном числе, обличая фарисеев: «Безумные и слепые (μωροί καί τυφλοί)!» (Мф. 23:17).

«Пойди прежде примирись с братом твоим»

Во второй части рассматриваемого отрывка Иисус говорит о примирении, используя образ из иудейской религиозной практики. Слова «если ты принесешь дар твой к жертвеннику» могут быть поняты как в прямом, так и в переносном смысле: речь может идти как о жертвоприношении, так и о молитве, предстоянии перед Богом.

Жертвоприношения сохраняли свою значимость в храмовом культе времен Иисуса: как мы помним, на сороковой день после Его рождения Иосиф и Мария пришли в храм, «чтобы принести в жертву, по реченному в законе Господнем, две горлицы или двух птенцов голубиных» (Лк. 2:24). В Евангелиях не упоминается ни одного случая, когда бы Сам Иисус или Его ученики приносили жертву в храме. В то же время, исцеленному от проказы Он повелевает «пойти показаться священнику и принести жертву за очищение свое, как повелел Моисей» (Лк. 5:14). Иисус не отвергал культ жертвоприношений, хотя и соглашался с мнением книжника о том, что любить Бога «всем сердцем и всем умом, и всею душею, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв» (Мк. 12:33).

В Нагорной проповеди Иисус настаивает на том, что человек не должен приносить жертву Богу до тех пор, пока не примирится с ближним. Для Бога ценна не жертва сама по себе, а то расположение сердца, с которым жертва приносится, и те добрые дела по отношению к ближним, которыми она сопровождается. Об этом говорили еще ветхозаветные пророки: «К чему Мне множество жертв ваших?.. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота, и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу… Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро» (Ис. 1:11, 16). Как бы продолжая эту тему в проповеди, которая вся построена на развитии и осмыслении ключевых тем ветхозаветной нравственности, Иисус ставит примирение с братом условием примирения человека с Богом и прощения его грехов. Та же мысль вложена в слова молитвы, которую Иисус даст Своим ученикам: «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф. 6:12).

Развивая тему, Иисус обращается к образам, взятым из пенитенциарной сферы: мириться с соперником надо, «пока ты еще на пути с ним», иначе он отдаст тебя судье, а судья – слуге. Под слугой (υπηρέτης) в данном случае понимается темничный страж, а под темницей (φυλακή) – долговая тюрьма, откуда человек не выйдет, пока не отдаст все до последней полушки. Пенитенциарная система в Израиле предполагала несколько видов наказания. Все они перечислены в словах персидского царя Артаксеркса, адресованных Израильскому вождю Ездре: «Кто же не будет исполнять закон Бога твоего и закон царя, над тем немедленно пусть производят суд, на смерть ли, или на изгнание, или на денежную пеню, или на заключение в темницу» (Ездр. 7:26). Правом предавать смертной казни во времена Иисуса обладали только римляне, тогда как приговорить к тюремному заключению мог еврейский судья. Тюремное заключение за долги в иудейской традиции не практиковалось, однако такая практика существовала в римском праве.

У Луки мы находим аналогичное изречение Иисуса, произнесенное, «когда собрались тысячи народа, так что теснили друг друга» (Лк. 12:1). Оно почти дословно совпадает с тем, что Иисус говорит в Нагорной проповеди: «Когда ты идешь с соперником своим к начальству, то на дороге постарайся освободиться от него, чтобы он не привел тебя к судье, а судья не отдал тебя истязателю, а истязатель не вверг тебя в темницу. Сказываю тебе: не выйдешь оттуда, пока не отдашь и последней полушки» (Лк. 12:58–59). Два соперника здесь не просто оказываются на пути: они вместе идут «к начальству», очевидно, надеясь, что начальство их рассудит. Слуга у Луки превращается в палача (греч. πράκτωρ), а кодрант (римская монета, равная двум лептам) – в полушку (буквально «лепту»).

В обоих случаях – и у Матфея, и у Луки – перед нами короткая притча, при помощи которой Иисус, как и в других притчах, дает определенную нравственную установку, используя образы из повседневной жизни человека. При этом притча может быть истолкована как в буквальном, так и в переносном смысле. Если ее воспринимать буквально, Иисус дает обычный житейский совет: не доводи дело до суда, найди компромисс со своим соперником. При толковании притчи в переносном смысле «за добрым советом можно разглядеть перспективу Страшного Суда»[261]. Под путем при этом понимается земная жизнь: именно она дана человеку, чтобы расплатиться с долгами перед ближними, то есть примириться с ними. Если человек перейдет в иную жизнь не примиренным, там его ждет суд Божий и суровое наказание.

В таком смысле понимают притчу многие толкователи, начиная с Оригена: «Пока ты, говорит Он, находишься в этой жизни, – ибо жизнь есть путь, который проходят все люди, – принимай и не презирай напоминания совести. Если же презришь и так пройдешь жизнь, сама совесть, взяв на себя роль соперника, обвинит тебя перед Судьей, поставит в зависимость от Судящего, и ты будешь предан ужасным карам»[262]. В комментарии, надписанном именем Иоанна Златоуста, но сохранившемся только на латинском языке, говорится:

Господь торопит нас, чтобы мы поспешили примириться со своими врагами, пока еще живем в сей жизни… ибо Он знает, сколь опасно, если один из враждующих умрет, не примирившись… И если ты, пока еще на пути сей жизни, не заключишь мир со своим соперником, которого обидел, но вы во вражде предстанете после смерти перед Судьей Христом, то он (соперник) предаст тебя Христу, обвинив на Его суде, и Судия отдаст тебя слуге, то есть жестокому Ангелу наказаний, и тот ввергнет тебя в темницу геенны[263].

6. Вожделение, прелюбодеяние, развод

27Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. 28А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.

29Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. 30И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.

31Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную. 32А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует.

Вторая и третья антитезы Нагорной проповеди посвящены вопросам семейной этики. Вторая антитеза является комментарием Иисуса к седьмой заповеди закона Моисеева: «Не прелюбодействуй» (Исх. 20:14; Втор. 5:18). Третья посвящена разводу.

«Не прелюбодействуй»

Термин «прелюбодеяние» в библейском контексте указывает, прежде всего, на супружескую измену.

В греческом языке для обозначения прелюбодеяния употребляются два термина, имеющих разные смысловые оттенки: μοιχεία и πορνεία. Первый в греческом языке чаще всего применяется к мужчине, второй к женщине. Кроме того, первый указывает главным образом на нарушение супружеской верности, совращение чужой жены, то есть на «прелюбодеяние» в прямом смысле этого слова. Второй термин обладает более широким семантическим спектром: он может указывать на блуд, проституцию, распутное поведение, может использоваться также для обозначения добрачных половых связей, инцеста и других форм сексуальной безнравственности (некоторые из них перечислены в Лев. 18:6—23). Говоря о причине, по которой мужчине позволительно разводиться с женой, Иисус употребляет второй термин (πορνεία), обозначающий блудное деяние, совершенное женщиной.

Наставление о целомудрии, которое дает Иисус, процитировав седьмую заповедь Моисееву, на первый взгляд кажется достаточно близким к словам из десятой заповеди: «Не желай жены ближнего твоего» (Исх. 20:17; Втор. 5:21). Можно вспомнить и другие библейские тексты, касающиеся целомудренного отношения к женщине, в частности, слова Иова: «Завет положил я с глазами моими, чтобы не помышлять мне о девице» (Иов. 31:1). Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, содержит целую серию наставлений относительно того, как благочестивый человек должен вести себя с женщинами:

Не засматривайся на девицу, чтобы не соблазниться прелестями ее…

Не смотри по сторонам на улицах города и не броди по пустым местам его.

Отвращай око твое от женщины благообразной и не засматривайся на чужую красоту: многие совратились с пути чрез красоту женскую; от нее, как огонь, загорается любовь.

Отнюдь не сиди с женою замужнею и не оставайся с нею на пиру за вином, чтобы не склонилась к ней душа твоя и чтобы ты не поползнулся духом в погибель (Сир. 9:5, 7—11).

Примером человека, чья жизненная судьба была переломлена пополам грехом воззрения на женщину с вожделением, был царь Давид. Жизнь этого библейского царя, самого успешного в истории Израиля, на протяжении долгого времени шла по восходящей: Бог благословлял его дела и труды, он одерживал победу за победой, царство его процветало, богатство умножалось.

Все изменилось после того, как однажды, прогуливаясь по крыше своего дома, он увидел купающуюся женщину, «а та женщина была очень красива». Давид, которому все было позволено, так как он обладал абсолютной властью, «послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с нею».

Женщина, между тем, была замужней, и Давид знал об этом. Чтобы избавиться от ее мужа, Урии Хеттеянина, он приказал поставить его во время боя на самый трудный участок и оставить без поддержки. Урия погиб в бою, и жена «плакала по муже своем». Когда же окончилось время плача, «Давид послал, и взял ее в дом свой, и она сделалась его женою и родила ему сына. И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа» (2 Цар. 11:1—27). Расплатой за преступление стала смерть сына, которого родила Давиду жена Урии, а жизнь самого Давида никогда уже не была столь же успешной и беспечальной, как прежде.

В древнем Израиле, как и во всех патриархальных обществах, женщина не воспринималась как полноправная участница общественной жизни: она сидела дома и воспитывала детей, пока мужчины работали, учились, спорили между собой, слушали наставления учителей, решали социальные и иные вопросы. Предполагалось, что, если женщине необходимо что-то узнать, она узнавала это от мужа, который приносил домой новости.

В чреде наставлений, которые Господь дает Моисею, есть и те, которые касаются женщин. Однако они не адресованы женщинам напрямую: «И сказал Господь Моисею, говоря: скажи сынам Израилевым: если женщина зачнет и родит младенца мужеского пола, то она нечиста будет семь дней…» (Исх. 12:1–2). Моисей пересказывает все полученные от Господа заповеди исключительно «сынам Израилевым» (Исх. 30:1), а они, в свою очередь, должны пересказать своим женам то, что последним необходимо знать.

Ветхозаветное брачное право было построено на представлении о том, что жена является собственностью мужа. Полный текст десятой заповеди Моисеевой звучит так: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, [ни поля его,] ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, [ни всякого скота его,] ничего, что у ближнего твоего» (Исх. 20:17; ср. Втор. 5:21)[264]. Жена здесь стоит в одном ряду с домом, рабами, волом, скотом, ослом и прочим имуществом. Данная заповедь, разумеется, не могла иметь никакого зеркального отражения применительно к замужней женщине, так как последняя не обладала собственным имуществом: все имущество принадлежало мужу, от которого по наследству передавалось его сыновьям.

В отношении прелюбодеяния закон Моисеев предписывает суровое наказание обоим виновным – мужчине и женщине: «Если кто будет прелюбодействовать с женой замужнею, если кто будет прелюбодействовать с женою ближнего своего, – да будут преданы смерти и прелюбодей и прелюбодейка» (Исх. 20:10). Речь здесь идет о конкретном случае: когда участниками прелюбодеяния являются мужчина и замужняя женщина.

Во многих других случаях закон гораздо более суров к женщинам, чем к мужчинам. В частности, если муж заподозрит жену в измене, она должна быть подвергнута унизительному испытанию «горькой водой, наводящей проклятье» (Числ. 5:11–31). Если мужчина, вступив в брак, обвинит свою жену в том, что она не девственница, родители должны «вынести признаки девства отроковицы» к старейшинам, то есть принести к ним ее одежду. В случае обнаружения доказательств девства жены до вступления в брак муж должен заплатить денежный штраф. Если же будет доказано, что женщина потеряла девство до вступления в брак, «то отроковицу пусть приведут к дверям дома отца ее, и жители города ее побьют ее камнями до смерти, ибо она сделала срамное дело среди Израиля…» (Втор. 22:13–21).

Двойные стандарты в отношении мужчин и женщин в браке существовали во многих патриархальных обществах. Они отражены в греко-римском праве, которое оказывало определенное влияние на иудейскую традицию, и исходят из общераспространенного в древнем мире представления о женщине как существе, всецело подвластном мужчине. Вступление в брак воспринималось как освобождение женщины из-под власти отца и переход под власть мужа. Честь мужчины в значительной степени основывалась на чистоте женщин, с которыми он находился в родственной связи: матери, сестер, жены, дочерей. От самого мужчины чистота не требовалась[265].

Общепринятым было представление о том, что женщина в нравственном отношении стоит ниже мужчины. Это представление разделяют Филон Александрийский и Иосиф Флавий, эллинизированные иудеи, жившие в I в. По словам Филона, ессеи избегают вступления в брак по той причине, что женщины корыстолюбивы и все свои силы отдают на то, чтобы ввести своих мужей в соблазн[266]. У Иосифа же мы находим такую интерпретацию предписаний закона Моисеева: «Показание одного свидетеля не должно иметь законной силы, но свидетелей должно быть трое или в крайнем случае двое, безупречный образ жизни которых мог бы служить гарантией справедливости их показаний. Свидетельство женщин, ввиду их легкомыслия и пристрастия, не должно быть принимаемо во внимание»[267]. В данном случае Иосиф основывается на библейских текстах, касающихся необходимости двух или трех свидетелей (Втор. 17:6; 19:15–21), однако добавляет к этим текстам запрещение привлекать в свидетели женщин.

В древней иудейской традиции достаточно широкое распространение имела полигамия и бигамия. Две жены было у Ламеха (Быт. 4:19), Елканы (1 Цар. 1:1), ряда других упоминаемых в Библии персонажей. Закон Моисеев предусматривал возможность для человека иметь две жены – одну любимую, другую нелюбимую (Втор. 21:15).

Помимо двух или нескольких жен, мужчине дозволялось иметь наложниц из числа рабынь. Примеры такого рода в Библии многочисленны. Авраам имел жену и несколько наложниц, число которых не уточняется (Быт. 25:1). У Исава было три жены (Быт. 26:34; 28:9). Иаков имел двух жен и двух наложниц: все вместе они родили ему двенадцать сыновей и одну дочь (Быт. 29:23–30:13). О Гедеоне говорится, что у него было много жен, от которых он имел семьдесят сыновей, и наложница, родившая ему еще одного сына (Суд. 8:30–31). Много жен и наложниц было у царя Давида: сначала в Хевроне, а потом в Иерусалиме (2 Цар. 5:13). Рекордное число жен и наложниц, согласно Библии, было у царя Соломона: 700 и 300 соответственно (3 Цар. 11:3).

Во всех упомянутых случаях речь идет о лицах богатых и знатных: патриархах, царях, судьях. Между представителями среднего класса полигамия была распространена в гораздо меньшей степени, а малообеспеченные мужчины довольствовались одной женой. Полигамия сохранялась в иудейской среде достаточно долго. Царь Ирод Великий, по свидетельству Иосифа Флавия, имел девять жен[268] (по другим сведениям, их было десять).

Запрещая не только прелюбодействовать с женщиной, но и смотреть на нее с вожделением, Иисус, как может показаться, не говорит ничего принципиально нового по сравнению с тем, что на эту тему было сказано в Ветхом Завете. Более того, он использует ту же самую внешнюю форму заповеди, что использовалась в законе Моисеевом, где все заповеди были обращены к мужчинам.

И тем не менее, сама тональность, в которой Иисус дает Свою заповедь о недопустимости прелюбодеяния даже в мыслях, достаточно резко контрастирует с общим тоном наставлений о супружеской верности в Ветхом Завете. Используя гиперболические образы глаза, который надлежит вырвать, и руки, которую надо отсечь, Иисус подчеркивает святость брака, и именно в этом заключается сердцевинный пункт Его наставления[269]. Эта исходная позиция предопределяет и отношение Иисуса к разводу.

«Кто разведется с женою своею…»

Нормы, касающиеся развода, в законе Моисеевом прописаны достаточно подробно:

Если кто возьмет жену и сделается ее мужем, и она не найдет благоволения в глазах его, потому что он находит в ней что-нибудь противное, и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, и она выйдет из дома его, пойдет, и выйдет за другого мужа, но и сей последний муж возненавидит ее и напишет ей разводное письмо, и даст ей в руки, и отпустит ее из дома своего, или умрет сей последний муж ее, взявший ее себе в жену, – то не может первый ее муж, отпустивший ее, опять взять ее себе в жену, после того как она осквернена, ибо сие есть мерзость пред Господом… (Втор. 22:1–4).

Приведенный отрывок отражает практику, распространенную в иудейской традиции. Инициатором развода может быть только муж. Если он решил расстаться с женой, он должен дать ей письменное уведомление: в этом случае она может вступить в брак повторно.

Законодательство, касающееся развода, обросло многочисленными толкованиями в иудейском устном и письменном предании[270]. В частности, по-разному толковалось выражение «находит в ней что-нибудь противное». О смысле этого выражения спорили, в том числе, во времена Иисуса. Упоминание о такого рода спорах мы находим в Мишне – своде религиозных нравственных предписаний ортодоксального иудаизма, составленном на рубеже II и III вв.:

Школа Шаммая говорит: мужчина не имеет права разводиться со своей женой, если она не нарушит супружескую верность; ибо написано: «Потому что находит в ней что-нибудь противное». Школа Гиллеля говорит: [Он может развестись с ней], даже если она плохо приготовила еду, ибо написано: «Потому что находит в ней что-нибудь противное». Раввин Акива говорит: даже если он нашел женщину красивее, ибо написано: «Если она не найдет благоволения в глазах его»[271].

Мнение Акивы не могло быть известно Иисусу, так как деятельность этого раввина пришлась на период после Его смерти. Что же касается позиций школ Шаммая и Гиллеля, то они наверняка были Ему известны. В той интерпретации закона Моисеева, которую приводит Матфей, Иисус близок к школе Шаммая: Он считает единственной допустимой причиной для развода прелюбодеяние жены. Однако Он идет дальше, приравнивая к прелюбодеянию брак с разведенной женщиной. Тем самым Иисус запрещает второй брак для мужчины.

Отношение Иисуса к прелюбодеянию и разводу может показаться чрезмерно ригористичным. Однако на всю систему человеческих взаимоотношений Он смотрит не только глазами человека, но и глазами Бога: в человеческом сообществе браки распадаются, но в очах Божиих они являются неприкосновенными[272]. В Своей проповеди Он всегда указывает на абсолютный идеал.

Кроме того, в учении Иисуса нравственный ригоризм удивительным образом сочетался со снисхождением к человеческим немощам. Он ставил высокую нравственную планку, но сознавал, что не все способны достичь ее. Он осуждал грех, но не осуждал грешника. Об этом свидетельствует Его отношение к лицам, замешанным в прелюбодеянии, блуде и иных грехах. К фарисеям Он обращает слова, которые должны были их глубоко возмущать: «Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Мф. 21:31). Сидя в доме Симона-фарисея, Он позволяет женщине, «которая была грешница», помазать Ему ноги миром (Лк. 7:37).

Моисеево законодательство рассматривало проблематику брака и развода почти исключительно в правовом поле, потому и предписания носили преимущественно запретительный характер. Иисус не выводит тематику брака и развода полностью из этого поля, однако обращает внимание прежде всего на духовно-нравственные аспекты брака, говоря об опасности не только развода и прелюбодеяния, но и тех уклонений от супружеской верности, которые относятся исключительно к мысленной или эмоциональной сфере жизни человека. Именно в этой сфере надо искать решение проблем, проявляющихся в конкретных греховных деяниях.

От внешних предписаний, призванных оградить общество от правонарушений и преступлений, Иисус обращается к тому, что происходит внутри человека, к его сердцу. Именно там сокрыт источник преступлений и грехов. По словам Иисуса, «из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления» (Мф. 15:19). В этом списке грехов мы находим и прелюбодеяния (μοιχεΐαι), и любодеяния (πορνεΐαι) – те самые грехи, о которых говорится в Нагорной проповеди.

Обращенность к внутреннему миру человека, к тайникам его души и сердца – важнейший аспект учения Иисуса о браке, разводе, прелюбодеянии и вожделении. Грехи, касающиеся половой сферы, лишь на первый взгляд являются грехами плоти. Источники этих грехов лежат в душевной области, в сердце человека. Иисус призывает не просто избегать греховных поступков, но и бороться с теми помыслами и чувствами, которые к ним приводят. В этом смысл слов о глазе, который необходимо вырвать, и руке, которую надо отсечь. В другом месте у Матфея, а также у Марка мы снова встретим то же самое наставление: к глазу и руке здесь будет добавлена еще нога (Мф. 18:8–9; Мк. 9:43–48). Мы можем предположить, что Иисус неоднократно использовал эти образы, указывая на трудность борьбы с греховными вожделениями: вырвать их из сердца не менее трудно и больно, чем вырвать глаз, отсечь руку или ногу.

Приведенные слова Иисуса имеют в церковной традиции долгую историю интерпретации. Тертуллиан, в частности, пишет: «…Невозможно брать в жены ту, которой не видел и не возжелал. Неважно, что до женитьбы он не желал чужой жены: до женитьбы все жены – чужие, и никакая жена не выйдет замуж, если муж уже до брака не прелюбодействовал с нею взором… Что толкает мужчин и женщин и к браку, и к прелюбодеянию? Плотское вожделение, которое Господь приравнял к прелюбодеянию». Исходя из этой логики, Тертуллиан считает, что «самое лучшее для человека – совершенно избегать женского пола». По его мнению, первый брак дозволен Богом по крайнему снисхождению, что же касается второго или третьего брака, то они должны быть однозначно запрещены[273].

Церковь не приняла такую трактовку учения Иисуса. Нравственный ригоризм Иисуса относится к тем проявлениям человеческой сексуальности, которые разрушают супружескую верность, подвергают опасности брак как богоустановленный союз мужчины и женщины. Ни Иисус, ни Церковь вовсе не выступают против влечения мужчины к женщине как такового, если оно ограничено рамками брачного союза или влечет за собой заключение брака. Тело женщины было изначально создано Богом как священный сосуд, в котором зарождается человеческая жизнь. Отношение к нему у мужчины должно быть благоговейным и трепетным, не должно превращаться в похоть. В браке супруги испытывают друг к другу взаимное влечение: женщина имеет естественное влечение к своему мужу (Быт. 3:16), а мужчина испытывает вожделение к женщине. Вожделение становится греховным и опасным, когда мужчина обращает его на женщину, которая ему не принадлежит или на которой он не намеревается жениться. Именно в этом заключается основной смысл слов о том, что «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем».

Толкуя эти слова, Иоанн Златоуст описывает различные виды вожделения и воззрения на женщин. При этом речь у него идет либо о чужих женах, либо о женщинах посторонних, которых мужчина встречает на улице и на которых засматривается. «Если хочешь смотреть и услаждаться взором, то смотри постоянно на свою жену и люби ее: этого не воспрещает никакой закон, – заключает Златоуст. – Если же ты будешь засматриваться на чужую красоту, то оскорбишь и жену свою, отвращая от нее глаза свои, и ту, на которую смотришь, так как касаешься ее вопреки закону»[274].

В том же толковании Златоуст отвечает на вопрос, почему наставления Иисуса обращены только к мужчинам. Ничего не говоря о культурном контексте, в котором произносились эти наставления, писатель настаивает на том, что адресованное мужчинам в равной степени относится и к женщинам. Используя фразеологию апостола Павла (Еф. 5:23: «Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви»), Златоуст утверждает, что Иисус «везде полагает общие законы, хотя по видимости направляет их к одним мужчинам; говоря в назидание главе, вместе с тем Он дает наставление и всему телу. Он знает, что муж и жена суть единое существо, почему нигде и не различает пола»[275].

Златоуст касается и соотношения между учением Иисуса и ветхозаветным установлением о разводе. По его словам, в Ветхом Завете «был закон, который всякому, кто не любит жену свою по какой бы то ни было причине, не воспрещал отвергать ее и жениться вместо нее на другой» (таким образом, Златоуст понимал этот закон так же, как Гиллель). Закон этот был дан во избежание большего греха – чтобы мужья, которые не любят своих жен, не причинили им зла: «В самом деле, если бы закон принуждал держать жену и ненавистную, то ненавидевший легко мог бы убить ее. А народ иудейский на это был способен. Если иудеи не щадили своих детей, умерщвляли пророков и кровь проливали, как воду, тем более они не пощадили бы жен». Толкование заповеди о разводе Златоуст увязывает со словами Иисуса о недопустимости гнева: «Но так как Спаситель воспретил всякий гнев, запрещая не только убийство, но и всякое негодование без причины, то Ему легко было теперь упомянуть и о законе касательно развода. А приводя всегда слова Ветхого Завета, Он показывает тем, что учит не противному, а согласному с ними, и только усиливает, а не ниспровергает, исправляет, а не уничтожает древнее учение»[276].

7. Клятва и ложь

33Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои. 34А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; 35ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; 36ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. 37Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого.

Четвертая антитеза посвящена теме, которая современному читателю может показаться достаточно второстепенной: клятве и клятвопреступлению. Обычай давать клятвы и обещания сохраняется и в наше время, однако отношение к нарушению обещания в современном обществе обычно бывает вполне толерантным, если только обещание не имеет форму письменного контракта, нарушение которого одной из сторон влечет за собой правовые или финансовые последствия. Клятва именем Бога вышла из употребления в современном секулярном обществе, поскольку само упоминание имени Божия практически исчезло из публичной сферы. Лишь в некоторых странах, имеющих христианские корни, сохраняются такие формы клятвы, как присяга на Библии при вступлении в должность главы государства.

В древности обычай давать клятву применялся значительно шире, чем в наше время. Ветхозаветные праведники во многих случаях употребляли клятвы (Быт. 14:22; 21:24; 47:31) или требовали клятвы от других (Нав. 2:12). Клятва произносилась в торжественной обстановке, в храме перед жертвенником (3 Цар. 8:31). Клятвопреступление рассматривалось как тяжкий грех, за который Бог сурово наказывает (Прем. 14:25, 30–31). Клялись Господом (1 Цар. 28:10; 2 Цар. 19:7; 3 Цар. 2:8, 23), чьей-либо жизнью (Быт. 42:15; 2 Цар. 11:11). Закон Моисеев содержит следующие установления, касающиеся клятвы и необходимости ее исполнения:

Если кто даст обет Господу, или поклянется клятвою, положив зарок на душу свою, то он не должен нарушать слова своего, но должен исполнить все, что вышло из уст его (Числ. 30:3).

Если дашь обет Господу Богу твоему, немедленно исполни его, ибо Господь Бог твой взыщет его с тебя, и на тебе будет грех; если же ты не дал обета, то не будет на тебе греха. Что вышло из уст твоих, соблюдай и исполняй так, как обещал ты Господу Богу твоему… (Втор. 23:21–23).

Иисус в Нагорной проповеди не цитирует ни один из ветхозаветных текстов дословно, но суммирует их содержание.

Прямых параллелей к этим словам Иисуса мы не находим ни в одном из Евангелий. Однако он почти дословно повторяется в Послании Иакова: «Прежде же всего, братия мои, не клянитесь ни небом, ни землею, и никакою другою клятвою, но да будет у вас: “да, да” и “нет, нет”, дабы вам не подпасть осуждению» (Иак. 5:12).

«Не клянись вовсе»

Почему Иисус упоминает о клятвах небом, землей и своей головой? К Его времени обычай клясться Господом вышел из употребления, так как евреи перестали произносить имя Божие, дабы не нарушить вторую заповедь закона Моисеева: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» (Исх. 20:7; Втор. 5:11). Вместо слова «Господь» (Яхве, Иегова) евреи времен Иисуса употребляли эвфемизмы, например слово «небо» (отсюда выражения «Отец Небесный», «Царствие Небесное»). Согласно одной из интерпретаций второй заповеди закона Моисеева, эта заповедь была направлена против клятвы именем Божиим, а в расширительном смысле – как запрет на всякие ложные или ненужные клятвы[277].

Споры о допустимости клятвы, о формах клятвы, о степени ответственности за клятвопреступление велись во времена Иисуса. Это очевидно из полемики Иисуса с фарисеями, которые считали недопустимым клясться храмом Иерусалимским или его жертвенником, но клялись золотом храма и тем, что на жертвеннике. Иисус жестко обличал их за лицемерие: по Его словам, «клянущийся жертвенником клянется им и всем, что на нем; и клянущийся храмом клянется им и Живущим в нем; и клянущийся небом клянется Престолом Божиим и Сидящим на нем» (Мф. 23:15–22). Употребление подобного рода клятв Иисус считал одним из признаков «лицемерия и беззакония» при внешней, кажущейся праведности (Мф. 23:28). Слова Иисуса можно понять и в том смысле, что фарисеи считали недопустимым нарушение клятвы, если человек поклялся Иерусалимом или храмом; если же он поклялся жертвенником или даром, лежащим на жертвеннике, то такая клятва, с их точки зрения, имела менее обязывающий характер.

Обычай полностью воздерживаться от клятвы, к чему призывает Иисус в Нагорной проповеди, в его времена существовал у ессеев. Иосиф Флавий пишет о членах этого движения: «Всякое произнесенное ими слово имеет больше веса, чем клятва, которая ими вовсе не употребляется, так как само произнесение ее они порицают больше, чем ее нарушение. Они считают потерянным человеком того, которому верят только тогда, когда он призывает имя Бога». При этом он указывает на обычай при вступлении в общину давать целую серию обетов:

…Прежде чем он начинает участвовать в общих трапезах, он дает своим собратьям страшную клятву в том, что он будет почитать Бога, исполнять свои обязанности по отношению к людям, никому, – ни по собственному побуждению, ни по приказанию, – не причинить зла, ненавидеть всегда несправедливых и защищать правых; затем, что он должен хранить верность к каждому человеку, и в особенности к правительству, так как всякая власть исходит от Бога. Дальше он должен клясться, что если он сам будет пользоваться властью, то никогда не будет превышать ее, не будет стремиться затмевать своих подчиненных ни одеждой, ни блеском украшений. Дальше, он вменяет себе в обязанность говорить всегда правду и разоблачать лжецов, содержать в чистоте руки от воровства и совесть от нечестной наживы, ничего не скрывать пред сочленами; другим же, напротив, ничего не открывать, если даже пришлось бы умереть за это под пыткой. Наконец, догматы братства никому не представлять в другом виде, чем он их сам изучил, удержаться от разбоя и одинаково хранить и чтить книги секты и имена Ангелов. Такими клятвами они обеспечивают себя со стороны новопоступающего члена[278].

Эти обеты Флавий называет «присягой»: за их нарушение член общины исключался из нее[279]. Разграничение между клятвой и обетом проводили также раввины времен Иисуса: клятву человек давал в суде, подтверждая истинность своих показаний; обет приносился Богу и содержал заверение в том, что человек будет от чего-либо добровольно отказываться[280].

Если в полемике с фарисеями Иисус делает акцент на обычае заменять имя Божие эвфемизмами, то в Нагорной проповеди Он говорит о недопустимости клятвы вообще, в частности, клятвы теми предметами, над которыми человек не имеет власти. При этом Он перефразирует слова Господа из Книги пророка Исаии: «Небо – престол Мой, а земля – подножие ног Моих» (Ис. 66:1). Человек не должен клясться ни небом, ни землей, потому что они ему не принадлежат: их Творец и Хозяин – Бог.

Нельзя клясться Иерусалимом, потому что он – «город великого Царя», то есть место, где Бог пребывает в Своем храме. Иисус называл Иерусалимский храм тем, что принадлежит Отцу Его (Лк. 2:49), домом Отца Своего (Ин. 2:16), домом Божиим (Мф. 12:4). Иерусалим считался «святым городом» (Мф. 4:5) именно потому, что в нем находился храм – место особого присутствия Божия (2 Цар. 7:5). Собственно «местом обитания» Бога является небо (3 Цар. 8:30, 39, 43, 49). Однако храм построен как жилище Бога, место Его вечного пребывания (3 Цар. 8:12), куда обращен взор Бога (3 Цар. 8:29) и куда люди простирают руки, чтобы Бог услышал их молитву (3 Цар. 8:38–39). Обычай в молитве обращаться в сторону Иерусалима был широко распространен во времена Иисуса; он и поныне сохраняется в ортодоксальном иудаизме.

Почему человек не может поклясться собственной головой, то есть своей жизнью или своим телом? Потому что он рождается, живет и умирает не по своей воле: хозяином его жизни, как и хозяином неба и земли, является Бог. Человек не властен над своим физическим устройством: он живет в том теле, которое получил от Бога. В этом смысл слов Иисуса о том, что человек не может изменить цвет волос или прибавить себе роста хотя бы на один локоть (Мф. 6:27). В наше время люди не только красят волосы, но и ложатся на хирургические операции, чтобы прибавить себе несколько сантиметров роста, изменить свою внешность, изменить пол. Представление о том, что человек является хозяином своей жизни и жизни своего потенциального потомства, приводит к широкому распространению самоубийств, эвтаназии, аборта. Для христиан, однако, слова Иисуса продолжают сохранять свою значимость, и учение Церкви о недопустимости подобных явлений исходит из того миропонимания, которое выражено самим ее Основателем.

В святоотеческой традиции слова Иисуса о недопустимости клятв комментировались по-разному. Распространенной была точка зрения, согласно которой не следует давать клятвы потому, что это создает дополнительный риск клятвопреступления. По словам Григория Богослова, клятва воспрещена христианам по той причине, что нарушение клятвы или ложная клятва страшны и нетерпимы[281]. Иоанн Златоуст считает, что «клятвопреступление происходит от лукавого», является делом богопротивным, а клятва – «дело излишнее, без необходимости прибавляемое»[282]. С другой стороны, Кирилл Александрийский считал, что Христос запрещает клясться только теми вещами, которые Он перечислил[283]. При этом он ссылается на слова из Послания к Евреям: «Люди клянутся высшим, и клятва во удостоверение оканчивает всякий спор их» (Евр. 6:16).

Запрет на клятву в христианской традиции не распространяется на те обеты или присягу, которые человек дает при принятии на себя определенного образа жизни или при вступлении в священные степени. В частности, принимая Крещение, человек отрекается от сатаны и дает обещание быть верным Христу. При вступлении в брак мужчина и женщина дают обещание быть верными друг другу: это обещание произносится в храме, перед священником, в присутствии свидетелей. При принятии диаконской и священнической хиротонии произносится присяга перед крестом и Евангелием. При рукоположении во епископа присяга имеет вид подробного исповедания веры и содержит обещание соблюдать церковные каноны.

Монашеский постриг в православной традиции включает в себя торжественное произнесение нескольких обетов, сводящихся к трем основным: нестяжания, послушания и целомудрия (безбрачия). Обеты эти приносятся человеком добровольно, что является непременным условием действительности пострига. Поскольку обеты приносятся Богу, никакая земная власть, в том числе церковная, не может освободить человека от необходимости их соблюдать. Процедура низведения монаха в мирянское достоинство, практикуемая в некоторых Церквах, не является благословением Церкви на снятие монашества, а лишь констатацией нарушения монахом своих обетов с вытекающими отсюда каноническими последствиями, такими как лишение священного сана в случае, если монах им обладал, недопущение бывшего монаха к венчанию в случае вступления его в брак.

Монашеские обеты в православной традиции не имеют «срока действия». В некоторых монашеских орденах Католической Церкви вечным обетам предшествуют временные. Так, например, картезианцы после двух лет новициата дают временные обеты на три года, потом обновляют их еще на два года и лишь после этого дают вечные обеты, которые должны соблюдать всю оставшуюся жизнь.

Все эти примеры свидетельствуют о том, что христианская традиция восприняла четвертую антитезу из Нагорной проповеди не в смысле запрета на любые формы обещания или присяги и не в том смысле, что обещания не следует давать, чтобы их потом не нарушить (хотя последнее толкование, как мы видели, встречается у некоторых отцов Церкви). Есть жизненные ситуации или служения, которые требуют принятия на себя человеком определенных обязательств, свидетельством которых является обещание или присяга. Публичный характер такого обещания, произносимого в присутствии свидетелей, призван гарантировать выполнение человеком взятых на себя обязательств.

«А что сверх этого, то от лукавого»

Как понимать изречение Иисуса: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого»? Оно может относиться к клятве, но может иметь и самостоятельное значение. Очень вероятно, что союз δέ («но»), при помощи которого оно скреплено с предыдущими словами, касающимися клятвы, служит переходом к следующей теме, как это часто бывает в речениях Иисуса. В этом случае данное изречение следует понимать как напоминание об ответственности человека за свои слова, запрет на ложь, при которой одно у человека на уме или в сердце, другое – на языке.

Прямой запрет на ложь содержится уже в Ветхом Завете: «…Не лгите и не обманывайте друг друга» (Лев. 19:11). Девятой заповедью Моисеевой запрещается произносить ложное свидетельство на ближнего (Исх. 20:16; Втор. 5:20). Истина имеет божественный источник, а ложь – от диавола. В диалогах Иисуса с иудеями Бог противопоставляется диаволу, а истина – лжи, отцом которой является диавол: «Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8:44).

В этом смысле следует понимать и заключительную часть изречения Иисуса: «А что сверх этого, то от лукавого». Слово «лукавый» в славянском и русском переводе Евангелия используется для передачи греческого πονηρός, означающего «злой», «дурной», и применяется по отношению к диаволу[284]. Диавол действует через ложь, обольщая людей ложными обещаниями и надеждами (Быт. 3:13). Человек не должен уподобляться диаволу, используя ложь в своей речи или воспринимая ложь как средство к достижению тех или иных целей.

В христианской традиции запрет на ложь, как и запрет на клятву, интерпретируется по-разному. Отвечая на вопрос о том, можно ли лгать, имея в виду какую-либо пользу, Василий Великий пишет: «Этого не дозволяет сказанное Господом, который решительно говорит, что ложь от диавола, не делая никаких различий во лжи»[285]. По словам аввы Дорофея, «лжец не имеет общения с Богом»[286]. По утверждению Иоанна Лествичника, «ложь есть истребление любви; а клятвопреступление есть отвержение от Бога»[287]. В то же время, в аскетической литературе мы встречаем утверждения о допустимости лжи при определенных обстоятельствах. У того же Лествичника мы находим парадоксальное утверждение: «Когда мы будем совершенно чисты от лжи, тогда уже, если случай и нужда потребуют, и то не без страха, можем употребить ее»[288].

При каких обстоятельствах нужда может потребовать употребления лжи? В Библии описаны некоторые подобные случаи. Авраам выдает Сарру за свою сестру (Быт. 8:13–19). Иаков при помощи лжи присваивает себе отцовское благословение (Быт. 29:15–30). В обоих упомянутых случаях Библия не дает никакой нравственной оценки этим действиям. Однако в других случаях Священное Писание фактически оправдывает действия людей, употребляющих ложь и хитрость для спасения жизни. В рассказе о пребывании народа Израильского в Египте содержится упоминание о повивальных бабках, которые спасали жизнь еврейских детей, обманывая фараона: за это они получали благоволение Божие (Исх. 1:17–20). Раав-блудница спасла жизнь двум юношам-соглядатаям, скрыв от посланников царя Иерихонского то, что они находятся в ее доме (Нав. 2, 1–6); ее поступок приводится в пример веры и добродетели (Евр. 11:31). Аналогичным образом служанка спасла жизнь двум посланникам Давида: спрятав их в колодце, она сказала гнавшимся за ними людям Авессалома, что они ушли в другую сторону (2 Цар. 17:18–21).

Рассматриваемые слова из Нагорной проповеди нельзя воспринимать как безоговорочный запрет на ложь при каких бы то ни было обстоятельствах. Иисус указывает на главный принцип, которым человек должен руководствоваться в жизни: его слово не должно расходиться с мыслью или делом. Недопустима ложь как жизненная установка. Если человек говорит «да», это должно означать «да», «нет» должно означать «нет». Это касается в том числе и выполнения человеком клятв и обещаний.

8. Непротивление злу насилием

38Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. 39А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; 40и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; 41и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. 42Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся.

Пятая антитеза является комментарием к следующим постановлениям закона Моисеева: «…Отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб» (Исх. 21:23–25); «Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать» (Исх. 24:19–20).

Отрывок состоит из изречения, в котором постулируется общий принцип, и пяти конкретных примеров, иллюстрирующих его применение. Из этих примеров только один – и то лишь при самой прямолинейной буквальной интерпретации – касается случаев нанесения физического ущебра и относится к правовой сфере; второй относится к ней, опять же, только при буквальном толковании; следующие три не имеют к ней никакого отношения[289].

В целом можно говорить о том, что весь отрывок сконцентрирован не столько на интерпретации закона, сколько на установлении новых принципов взаимоотношений людей между собой в повседневной жизни. Используя цитату из закона в качестве отправного пункта, Иисус выводит слушателей к новым горизонтам, предлагает им новую ступень нравственного совершенства:

Моисей свел их со ступени обрезания и поставил на ступень правды. Не ударяй ближнего твоего неправедно, потому что, если он ударит тебя, то ты взыщешь отмщение праведно. Господь же возвысил их со ступени правды и поставил на ступень благодати, говоря: не ищи отмщения на том, кто ударяет тебя в щеку, но обрати к нему и другую[290].

«Око за око и зуб за зуб»

Закон Моисеев строился на принципе адекватного возмездия за нанесенный человеку урон: за материальный ущерб полагался штраф в размере нанесенного ущерба, за телесное повреждение полагалось нанесение соответствующего повреждения обидчику, за убийство – смертная казнь (Исх. 24:17–19). В научной литературе этот принцип получил название «закона талиона» (лат. lex talionis, от слова talis в значении «такой же»). Закон талиона в разных формах существовал во многих древних цивилизациях и восходил к одному из древнейших человеческих обычаев – кровной мести.

В законе Моисеевом принцип талиона носил, в том числе, ограничительный характер: за выбитый другому глаз человек не должен был лишиться обоих глаз, за выбитый зуб – нескольких зубов[291]. Принцип адекватного возмездия был важен для предотвращения непропорциональной мести в той социокультурной среде, которая описана на страницах Библии. Примеров такой мести в Ветхом Завете немало. Достаточно вспомнить рассказ о том, как сыновья Иакова Симеон и Левий отомстили сыну местного князя за то, что он обесчестил их сестру: они убедили всех мужчин города принять обрезание, а когда те были в болезни, напали на город, убили мечом князя вместе с сыном, «умертвили весь мужеский пол… разграбили город… взяли мелкий и крупный скот их, и ослов их, и что ни было в городе, и что ни было в поле; и все богатство их, и всех детей их, и жен их взяли в плен…» (Быт. 34:1—29).

Нанесение телесных увечий в качестве наказания за совершённые преступления было широко распространено в древнем мире. До сих пор оно практикуется в некоторых странах, где действуют законы шариата. Шариат, как и его источник – ветхозаветное право, строится на принципе, согласно которому мера наказания должна быть адекватна совершённому преступлению. В цивилизованном мире телесные увечья в качестве наказания не практикуются, однако представление о том, что наказание должно быть соразмерно преступлению, лежит в основе любого законодательства, даже в тех странах, где самой строгой мерой наказания является тюремное заключение: чем более тяжким является преступление, тем больший срок, вплоть до пожизненного, назначается преступнику.

Цитируя слова, относящиеся к правовой сфере, Иисус не комментирует их буквальный смысл. Ни в этом, ни в других Своих поучениях Он не оспаривает право государственной власти применять по отношению к преступникам те или иные наказания, не выступает против смертной казни, не призывает к смягчению уголовного права. Требуя «отдавать кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф. 22:21), Иисус проводит четкий водораздел между властью земной и властью небесной, между законами земными и той правдой вечной жизни, которую Он принес людям. Эта правда заложена в Его наставлениях, в том числе в Нагорной проповеди, которая не содержит никаких призывов к изменению общественного устройства, но наполнена призывами к преображению внутреннего мира человека, изменению его ценностных ориентиров, мировосприятия, системы взаимоотношений с другими людьми.

Важно помнить, что в Нагорной проповеди Иисус обращался не к судьям народа Израильского, а к Своим ученикам. Ситуации, в которых есть обиженный и обидчик, Иисус рассматривает из перспективы обиженного, тогда как ветхозаветный закон рассматривал их из перспективы обидчика. Тем самым Он вводит новую и более высокую норму праведности, чем та, которая была характерна для Ветхого Завета[292].

«Не противься злому»

Почему Иисус заповедует не отвечать злом на зло? Потому что зло не врачуется злом: искоренить зло можно, только противопоставив ему добро. В случае конфликта между двумя людьми нравственную победу, с христианской точки зрения, одерживает не тот, кому удалось отомстить обидчику, а тот, кто воспрепятствовал продолжению конфликта, пойдя на уступки, в том числе пожертвовав своими интересами. В общественном сознании такой человек может выглядеть побежденным, но его личная победа над злом имеет для него большее значение, чем те его интересы, которые при этом могли быть ущемлены.

Преображение общества начинается с внутреннего изменения, происходящего в конкретном человеке. В долгосрочной перспективе нравственное учение Иисуса сказалось не только на отдельных людях – Его последователях, членах созданной Им Церкви. Оно сказалось на ценностной системе, лежащей в основе законодательства всех стран, чья история связана с христианской традицией. Идеалы гуманности и милосердия, характерные в том числе для правовой системы современных цивилизованных государств, своими корнями уходят в христианское нравственное учение. Сама идея уголовного наказания как средства исправления преступника, лежащая в основе современной юриспруденции, была чужда Ветхому Завету, в котором наказание рассматривалось, прежде всего, либо как возмездие (Втор. 19:19), либо как средство устрашения других (Втор. 13:11; 17:13; 19:20), либо как способ «истребить зло» из среды народа (Втор. 13:5; 17:7, 12; 19:19; 21:21; 22:21–24; 24:7).

Мир сегодня был бы иным, если бы когда-то Иисус не произнес Свою Нагорную проповедь и другие наставления. Потребовалось много веков, чтобы христианские нравственные идеалы впитались в плоть и кровь человеческого сообщества. Многие из них, однако, до сих пор воспринимаются как трудновыполнимые, особенно при буквальном их понимании.

Слова «не противься злому» имеют вербальное сходство с ветхозаветными предписаниями, согласно которым зло должно быть истреблено из среды народа Израильского путем адекватного воздаяния злодею за совершённое преступление (Втор. 19:15–21)[293]. При внешнем сходстве, однако, очевидно глубокое смысловое различие. Если Ветхий Завет именно в адекватном воздаянии видел главное средство борьбы с насилием и несправедливостью, то Иисус предлагает иной путь, прямо противоположный: зло должно истребляться не при помощи зла, а при помощи добра.

Рассматриваемое изречение имеет богатую историю интерпретации в христианской традиции[294]. Иоанн Златоуст отмечает:

Потому Христос и добавил: «А Я говорю вам: не противься злому». Не говорит «не противься брату», но «злому», показывая тем, что (обидчик) все делает по наущению диавола, и таким образом, слагая вину на другого, значительно смягчает и пресекает гнев против обидевшего. Что же, скажешь ты, неужели нам не следует противиться лукавому? Следует, но не так, а как повелел Сам (Господь), то есть готовностью терпеть зло. Таким образом ты действительно победишь лукавого. Ведь огонь гасят не огнем, а водой[295].

Кто такой «злой», о котором идет речь? Прежде всего, следует указать, что для обозначения «злого» здесь употреблено то же самое греческое слово πονηρός, которое в других местах употреблялось в отношении диавола (в таком смысле оно было использовано за два стиха до этого, в окончании четвертой антитезы). В данном случае злой – это не диавол: идею непротивления диаволу приходится сразу же исключить, так как она противоречит христианскому учению о необходимости противостоять диаволу (Иак. 4:5; 1 Пет. 5:9—10; Еф. 6:11). Речь также не идет о некоем абстрактном зле, поскольку слово πονηρός употреблено с определенным артиклем, что указывает на конкретного носителя зла, на персонифицированное зло. В данном случае «злой» – это любой обидчик, любой человек, намеренно причиняющий зло другому.

Советы, которые дает Иисус, относятся не к правовой сфере, а к сфере межличностных отношений. Насколько буквально следует понимать эти советы? Еще древние толкователи обратили внимание на то, что пощечина обычно наносится по левой щеке, а не по правой: чтобы нанести удар по правой щеке, надо быть левшой. В этом видели указание на то, что слова Иисуса не следует понимать в буквальном смысле[296]. Между тем, в древнем Израиле именно удар в правую щеку тыльной стороной правой ладони считался наибольшим оскорблением (этот обычай до сих пор сохраняется в некоторых ближневосточных обществах).

Отметим также, что в параллельном месте у Луки высказывание дано в несколько ином, сокращенном варианте: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую, и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад» (Лк. 6:29). Здесь нет речи о правой щеке; об отнятии верхней одежды ничего не говорится как о результате судебного процесса. В версии Матфея, напротив, угроза конфискации имущества рассматривается как следствие юридической процедуры, до которой рекомендуется дело не доводить. Эта рекомендация перекликается со словами Иисуса, приведенными выше в Нагорной проповеди: «Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу» (Мф. 5:25). Вместо того, чтобы в судебном порядке добиваться защиты от посягательств на свое имущество, ученику Иисуса предлагается просто отказаться от имущества.

Если первый образ (удар в правую щеку) говорит о непротивлении злу, а второй (отнятие одежды) – о добровольном отказе от защиты своих имущественных прав, то третий говорит об оказании услуг: тому, кто требует одной услуги, надо оказать и другую. Слова о том, что с хотящим пройти одно «поприще» (греч. μίλιον – миля[297]) надо пройти два, отсутствующие в версии Луки, посвящены именно этому[298].

Как минимум, четыре основополагающих принципа человеческого общежития оспариваются в одном изречении Иисуса: право человека на самозащиту; его право на защиту своей чести и достоинства[299]; его право на защиту своей собственности; принцип оказания только той услуги, которой от него требуют.

«Кто ударит тебя в правую щеку твою…»

Насколько буквально следует понимать наставление о непротивлении злу силой? Распространяется ли оно на христиан всех классов и профессий? В частности, может ли христианин служить в армии, защищать отечество с оружием в руках, убивать людей ради спасения своих близких? На рубеже XIX и XX в. с энергичной проповедью радикального пацифизма выступал Л. Н. Толстой. В своей книге «Путь жизни» Толстой цитирует другого пацифиста – американского пастора Э. Баллу (1803–1890), автора книги «Катехизис непротивления»:

Нельзя допустить, чтобы человек, истинный христианин, был членом общества, имеющего армию и военные учреждения. Неужели он может согласиться на то, чтобы признаваемый им глава правительства командовал бы армией и флотом и водил братьев его убивать братьев же иноплеменников? Не может христианин признавать такого сановника и участвовать в его выборе, не может, присягая именем Бога, обязываться делать дела убийства и насилия… При таких условиях христианин не примет никакой должности, никогда не захочет быть ни избирателем, ни избираемым и никогда не присоединится ни к Церкви, ни к государству, пока они будут поддерживать такие верования, пока и Церковь и государство не перестанут распинать Христа[300].

Идеи Баллу и Толстого во многом сродни анархизму, причем оба основывают их на учении Христа. В XX в. с проповедью радикального пацифизма выступил американский теолог-меннонит[301] Дж. Йодер (1927–1997). По его мнению, служба в армии противоречит христианству и единственным правильным ответом на призыв в армию для христианина является отказ:

Многие, когда слышат о христианах, чья совесть не позволяет брать в руки оружие, оспаривают их позицию, считая невозможным, чтобы все следовали этому примеру. Это странный аргумент. Когда мы говорим о моральной чистоте и святости в любой другой сфере, мы не ожидаем, что мир последует за нами, прежде чем мы последуем за Христом. Мы твердо знаем, что быть призванным Иисусом значит быть другим, отличаться от мира. Как же наше безоружное существование зависит от того, готовы ли государства сложить оружие? Иисус предсказывал продолжение войны, пока существует этот мир, так же как он предсказал оскудение веры и морали. Но это не может заставить христианина следовать путями этого мира, так же как не последует он принципам расточительства и воровства[302].

Отказ от службы в армии по религиозным убеждениям практикуется в некоторых современных религиозных общинах и сектах. Однако абсолютное большинство христиан – и православных, и католиков, и протестантов – исходят из иного понимания христианского учения. Призывы Иисуса к миротворчеству и к непротивлению злу силой, содержащиеся в Нагорной проповеди, они воспринимают как относящиеся к сфере межличностных отношений и не распространяющиеся на ситуацию войны: в этой ситуации действуют особые условия.

Тем не менее, многие ученые, берущиеся за интерпретацию Евангелия от Матфея, склоняются в сторону пацифистского толкования рассматриваемых слов Нагорной проповеди. У. Луц видит в них выражение «христианской пассивности». По его мнению, «решения, принятые большими Церквами» в отношении допустимости для христианина службы в армии и участия в войне, «показывают, как велика опасность того, что ответственное участие в деятельности светской власти может затмить возвещение Божия Царства» и сделать нравственные требования Иисуса «практически отмененными»[303]. Американский исследователь Р. Хейз, со своей стороны, утверждает: «Судя по всему, новозаветные авторы не считали, что служить в армии греховно само по себе… В Новом Завете ничто прямо не запрещает [военную] карьеру для христиан». В то же время, по его мнению, «Новый Завет не дает никаких оснований считать, что христианское участие в войне может быть “справедливым”. Поэтому учение о справедливой войне, хотя и представляет мнение большинства, должно быть отвергнуто или скорректировано в свете новозаветного учения»[304].

Чтобы понять, как учение Иисуса о непротивлении злу может применяться на практике, надо посмотреть на Его собственный пример, а затем на то, как это учение комментируется в христианской традиции.

С одной стороны, в Иисусе мы видим пример непротивления злу силой. Наивысшей точкой этого непротивления является Его крестная смерть. Именно крест становится главным доказательством того, что заповедь о непротивлении злу исполнима:

Всё, что Иисус говорит ученикам, действительно было бы чистым мечтательством, если бы мы должны были видеть в Его словах общезначимую этическую программу, если бы тезис, что зло побеждается только добром, воспринимался как общезначимая мирская и житейская мудрость. Тогда всё действительно свелось бы к безответственному выдумыванию законов, которым на самом деле мир вовсе не подчиняется. Беззащитность как принцип мирской жизни – это безбожное разрушение милостиво оберегаемого Богом мироустройства. Но сейчас говорит отнюдь не создатель программ, сейчас о преодолении зла терпением говорит Тот, Кто Сам на кресте был побежден злом и Кто вышел из этого поражения как торжествующий победитель. Не может быть иного оправдания этой заповеди Иисуса Христа кроме Его креста[305].

С другой стороны, рассматривая отдельные эпизоды из жизни Иисуса, мы отнюдь не видим в Нем безоговорочной пассивности перед злом и агрессией. Зная о том, что Ему предстоит умереть за людей, Он, тем не менее, предпринимает усилия для спасения Своей жизни. Начало Его служения ознаменовано эпизодом, рассказанным Лукой: слова Иисуса, произнесенные в Капернаумской синагоге, вызвали ярость слушателей, которые, «встав, выгнали Его вон из города и повели на вершину горы, на которой город их был построен, чтобы свергнуть Его; но Он, пройдя посреди них, удалился» (Лк. 4:28–30). В Евангелии от Иоанна приводится случай, когда иудеи хотели побить Иисуса камнями, но Он спросил их: «Много добрых дел показал Я вам от Отца Моего; за которое из них хотите побить Меня камнями?» (Ин. 10:31–32). Затем они попытались схватить Его, но Он «уклонился от рук их» (Ин. 10:39).

В этих эпизодах Иисус предстает отнюдь не как пассивный пацифист: Он предстает как Человек, Который не сопротивляется злу силой, но при этом не пасует перед злом, а старается доказать Свою правоту. В двух случаях Он спасает Свою жизнь, что было необходимо, потому что Его время «еще не настало» (Ин. 7:6), то есть Он еще не выполнил до конца предначертанную Ему миссию.

История Страстей дает нам дополнительные примеры. В Евангелии от Луки приводится такой диалог Иисуса с учениками, произошедший незадолго до Его ареста:

И сказал им: когда Я посылал вас без мешка и без сумы и без обуви, имели ли вы в чем недостаток? Они отвечали: ни в чем.

Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч; ибо сказываю вам, что должно исполниться на Мне и сему написанному: и к злодеям причтен. Ибо то, что о Мне, приходит к концу. Они сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно (Лк. 22:35–38).

Из этого эпизода следует, что, предвидя арест Иисуса, некоторые Его ученики рассматривали вооруженное сопротивление в качестве одной из возможных реакций на грядущие события. Традиционное церковное толкование воспринимает слова «и купи меч» как образный призыв к бдительности. Ответ учеников, как и во многих других случаях, свидетельствует о том, что они не поняли смысл слов Учителя. Тем не менее, мы видим, что в общине учеников появляется два реальных меча, и Иисус не запрещает ученикам их носить. Один из этих мечей потом фигурирует в эпизоде с отсечением уха у раба первосвященника (Мф. 26:51–54; Мк. 14:47; Лк. 22:49–50; Ин. 18:10–11).

В Евангелии от Иоанна рассказывается, как, когда слуга первосвященника на суде ударил Иисуса по щеке, Он сказал: «Если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Ин. 18:23). В ответ на пощечину Иисус не только не подставил другую щеку, но еще и оспорил право первосвященника наносить Ему удар[306].

Поведение Иисуса во всех указанных случаях трудно отождествить с таким безоговорочным пацифизмом, который предполагает полную пассивность перед лицом зла.

Христианское понимание непротивления злу

Важным комментарием к словам Иисуса из Нагорной проповеди является Послание к Римлянам апостола Павла. Обращаясь к молодой христианской общине, созданной в сердце империи, в непосредственной близости от императора и органов власти, Павел пишет:

Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте… Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми… Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь. Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром (Рим. 12:14, 17–21).

Приведенное наставление обнаруживает близость, местами вербальную, с учением Иисуса, изложенным в Нагорной проповеди. Однако к словам Иисуса Павел делает существенное уточнение: человек не должен мстить за себя, потому что за него отомстит Сам Бог. Продолжая развивать свою мысль, Павел призывает к покорности высшим властям, «ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены». Речь идет о светской власти, противиться которой – значит противиться Божию установлению. Начальник «не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое». Поэтому повиноваться власти надо «не только из страха наказания, но и по совести» (Рим. 13:1–5). Таким образом, согласно Павлу, исполнение христианином основополагающих нравственных установок, вытекающих из учения Иисуса, должно сочетаться с лояльностью гражданской власти. Христианские законы не отменяют светское законодательство, но дополняют его.

В отношении службы в армии среди раннехристианских писателей существовали разные взгляды. Тертуллиан упоминает о воинах-христианах, служивших в армии Марка Аврелия[307]. Обращаясь к римским правителям, Тертуллиан пишет:

Мы существуем со вчерашнего дня и наполнили собою все ваши места: города, острова, крепости, муниципии, места собраний, самые лагери, трибы, декурии, дворец, сенат, форум. Одни только храмы ваши мы оставили вам. К какой открытой войне мы не были бы способны, на какую войну мы не были бы готовы, хотя бы и уступали вам в силе, – мы, которые так охотно дозволяем умерщвлять себя?..[308]

Из этих слов следует, что христиане времен Тертуллиана служили в армии (термин «лагери» указывает на военные подразделения). В более позднем сочинении, однако, писатель изменил свой взгляд на допустимость службы в армии для христианина: «Ибо, хоть к Иоанну и приходили солдаты, и приняли они некую форму благочестия, а центурион так даже уверовал, но всю последующую воинскую службу Господь упразднил, разоружив Петра. Нам не разрешено никакое состояние, служба в котором будет направлена на непозволительное для нас дело»[309]. К тому времени, когда были написаны эти слова, Тертуллиан уже ушел из Церкви и примкнул к секте монтанистов[310]. Отрицательно относился к службе в армии и Ориген, который писал: «Никто не воюет за императора лучше, чем мы. Мы не намерены воевать под его командованием, но мы воюем от его имени, создавая особенную армию – армию благочестия, преподнося наши молитвы Богу»[311].

Немногочисленные случаи отказа от службы в армии, известные в раннехристианскую эпоху, были мотивированы тем, что эта служба была сопряжена с культом императора, которого обожествляли и которому приносили жертвы. Христиане отказывались от участия в этих обрядах, за что подвергались преследованиям: некоторые воины-христиане по этой причине стали мучениками.

В эпоху императора Константина отношение Церкви к военной службе стало более положительным. Этому немало способствовала начавшаяся в его эпоху христианизация общества, государства и самой армии. Уже в 314 г. Арльский Синод отлучил от церковного общения христиан, уклоняющихся от военной службы в мирное время. На тот момент армия была еще преимущественно языческой. Спустя сто лет она стала преимущественно христианской, а после указа императора Феодосия об исключении из армии язычников – полностью христианской. В начале V в. Блаженный Августин формулирует теорию «справедливой войны». По его учению, всякая война является бедствием, однако войны бывают лучшими и худшими, справедливыми и несправедливыми[312].

Приблизительно в этот же период воинская служба стала считаться подвигом[313]. К воинам, отдавшим жизнь за других, со временем стали применять слова, сказанные Иисусом о Самом Себе: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). В «Пространном житии Константина Философа» приведен следующий эпизод из диспута просветителя славян святого Кирилла (IX в.) с мусульманами:

(Арабы спросили:) «…Если Христос – ваш Бог, почему не делаете как Он велит? Написано ведь в евангельских книгах: “Молитесь за врагов, добро делайте ненавидящим и гонящим и щеку подставьте бьющим” (Мф. 5:44; Лк. 6:27). Вы же – не так, но острите оружие против тех, кто вам делает такое». Философ же на это ответил: «Если есть в законе две заповеди, кто исполняет закон, – тот, кто соблюдает одну, или кто – обе?» Ответили же они: «Тот, кто – обе». Философ же сказал: «Бог сказал: “Молитесь за обижающих” (Лк. 6:27–29; Мф. 5:39, 44). (Но) Он также сказал: “В этой жизни никто не может явить большей любви, чем положивший душу свою за друзей” (Ин. 15:13). Ради друзей мы и делаем это, чтобы с пленением тела и душа их в плен не попала»[314].

В сочинениях раннехристианских авторов законы, по которым живет христианская община, сравниваются с законами языческого мира. Полемизируя с Юлианом Отступником, Григорий Богослов говорит о том, что христианский закон предписывает «не мстить, не судиться, не иметь никаких стяжаний, не считать ничего собственностью, но жить в другом мире и настоящее презирать как ничтожное, не воздавать злом за зло, когда кто ударит нас по щеке, не жалеть ее, а подставить ударившему и другую, отдавать с себя не только верхнюю одежду, но и рубашку»[315]. Контраст между языческими законами и христианской нравственностью обусловлен тем, что христиане призваны «жить в другом мире», то есть, находясь среди обычных людей, подчиняясь земным законам, жить в соответствии с иными, более высокими нравственными установками.

Нравственные правила, которые дает Иисус, действуют прежде всего внутри Церкви – общины Его учеников. Но христианин не может быть таковым только в среде себе подобных: он должен воплощать в жизнь христианские нравственные принципы в том числе в среде людей, чуждых этим принципам. Вот почему образ поведения христиан вызывал недоумение у язычников и требовал апологии на каждом новом этапе существования Церкви.

«Просящему у тебя дай»

Пятая антитеза завершается словами: «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся». Эта заповедь почти дословно повторяется в Проповеди на равнине из Евангелии от Луки (Лк. 6:30), где она вкраплена в поучение, совпадающее с шестой антитезой Нагорной проповеди. Однако к тексту, который мы читаем у Матфея, у Луки добавлены следующие слова: «И если взаймы даете тем, от которых надеетесь получить обратно, какая вам за то благодарность? ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же. Но вы… взаймы давайте, не ожидая ничего; и будет вам награда великая… Итак, будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд» (Лк. 6:34–36).

Если придерживаться гипотезы, согласно которой Матфей и Лука пользовались общим источником, который Лука сокращал, не вполне понятно, почему у Матфея отсутствуют слова, присутствующие у Луки. Также неясно, почему окончание приведенной цитаты у Луки отличается от параллельного места у Матфея: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 6:48). Термин «милосердный» (οίκτίρμων) отличается от термина «совершенный» (τέλειος) значительно большей конкретностью.

Слова «просящему у тебя дай» являются общим правилом, которое может относиться к любым просьбам. Что же касается слов «и от хотящего занять у тебя не отвращайся», то они относятся к более частной ситуации, которая в Нагорной проповеди остается без дальнейших разъяснений. В Проповеди на равнине у Луки мы получаем разъяснения, свидетельствующие о том, что Иисус и здесь обновляет основополагающие принципы Моисеева законодательства. В законе говорится о прощении, которое «состоит в том, чтобы всякий заимодавец, который дал взаймы ближнему своему, простил долг и не взыскивал с ближнего своего или с брата своего». Однако такое прощение производится раз в семь лет и не распространяется на иноземцев (Втор. 15:1–3). Иисус превращает частное предписание закона в универсальный принцип.

9. Любовь к врагам

43Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. 44А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, 45да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.

46Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? 47И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают иязычники?

«Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего»

Изречение, на которое ссылается Иисус, отсутствует в Ветхом Завете. Ближайший эквивалент – слова из Книги Левит, которые звучат так: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19:18). Под «ближним» (евр. ут rea‘) здесь понимается соплеменник, представитель народа Израильского, верующий в Единого Бога: призыв Книги Левит не распространяется на иноплеменников и язычников. В Нагорной проповеди Иисус берет из этого изречения лишь его смысловое ядро: «люби ближнего твоего»; все остальное Он оставляет за скобками. В других случаях, однако, Он приводит эту заповедь в более полном варианте: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:39; Мк. 12:31).

В таком варианте она встречается в разговоре Иисуса с законником, который, искушая Его, спрашивает: «Учитель! какая наибольшая заповедь в законе?» Иисус отвечает: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф. 22:35–40). В параллельном повествовании Марка Иисус, процитировав две основные заповеди, говорит законнику: «Иной большей сих заповедей нет» (Мк. 12:28–34).

Ту же историю мы встречаем у Луки, но здесь вопрос законника сформулирован по-иному: «Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» Иисус отвечает вопросом на вопрос: «В законе что написано? как читаешь?» В версии Луки заповеди о любви к Богу и ближнему озвучивает сам вопросивший Иисуса законник. Иисус реагирует словами: «Правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить». Но законник не успокаивается – он спрашивает: «А кто мой ближний?» (Лк. 10:25–29). Иисус в ответ излагает притчу о том, как некий человек попался в руки разбойников, которые его раздели и избили; проходившие мимо священник и левит не помогли ему, и только самарянин, увидев его, сжалился над ним, перевязал его раны и отвез в гостиницу. Иисус завершает притчу вопросом: «Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?» Законник отвечает: «Оказавший ему милость». Иисус говорит ему: «Иди, и ты поступай так же» (Лк. 10:30–37).

Весь этот материал необходимо учитывать для понимания того, какой смысл вкладывал Иисус в заповедь о любви к ближнему. Во-первых, Он утверждал, что это одна из двух главных заповедей закона Моисеева: в совокупности заповеди о любви к Богу и ближнему составляют нравственное ядро «закона и пророков». Во-вторых, под ближним Иисус понимает не только единоверца и соплеменника: ближний – это всякий, кто нуждается в помощи, участии, заботе.

Таким образом, отталкиваясь от буквы Ветхого Завета, Иисус полностью меняет ее дух, наполняя заповедь Моисеева закона совершенно иным содержанием, чем то, которое было изначально в нее вложено. Обычную поведенческую норму, подчеркивающую необходимость солидарности между членами одного народа, Иисус превращает в основополагающий нравственный принцип, который должен распространяться на всех людей вне зависимости от их национальности и вероисповедания.

Слова «ненавидь врага твоего» мы в такой форме в Ветхом Завете не находим. Возможно, изречение «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» употреблялось еврейскими раввинами и было на слуху у тех, к кому Иисус обращался в Нагорной проповеди. Похожее предписание мы находим в кумранском «Уставе общины»: «…Любить всех сынов света, каждого сообразно его жребию в совете Бога, и ненавидеть всех сынов тьмы, каждого по его преступлению [сообразно] с возмездием Бога… Вот правила пути для руководителя в эти времена, для его любви вместе с его ненавистью, вечной ненавистью к людям преисподней, скрытным духом…»[316]. Тем не менее, этот текст нельзя считать прямой параллелью к изречению, цитируемому Иисусом[317].

По своему содержанию выражение «люби ближнего, но ненавидь врага», хотя и не имеет прямых аналогов в законе Моисеевом, полностью соответствует общей нравственной установке Ветхого Завета, где термин «враг» (евр. а’К ’oyeb) употребляется в двух основных значениях: а) враг народа Израильского, то есть всякий народ, ведущий военные действия против Израиля, или его потенциальный противник, в расширительном смысле – всякий иной народ; б) личный враг того или иного человека. Благословение Божие выражается в том, что Бог предает в руки человека его врагов (Быт. 14:20; 22:17; 24:60; 49:8). А это происходит только в том случае, если человек верен Богу: «Если ты будешь слушать гласа Его и исполнять все, что скажу [тебе], то врагом буду врагов твоих и противником противников твоих» (Исх. 23:22). Древние евреи искренне верили, что, если они будут соблюдать заповеди Божии, Бог будет отождествлять их врагов со Своими врагами.

Тексты, в которых предполагается гуманное отношение к врагу, в Ветхом Завете крайне немногочисленны (Исх. 23:4–5; Притч. 24:17–18; 25:21–22). В абсолютном большинстве случаев, когда в Библии упоминается враг, это упоминание имеет ярко выраженную негативную окраску. Псалмы царя Давида наполнены жалобами на врагов, молитвами о победе над ними и даже упреками в адрес Бога за то, что Он попускает врагам одолеть праведника. Приведем лишь несколько примеров, относящихся к началу и концу Книги Псалтирь:

Господи! как умножились враги мои! Многие восстают на меня, многие говорят душе моей: «нет ему спасения в Боге»… Восстань, Господи! спаси меня, Боже мой! ибо Ты поражаешь в ланиту всех врагов моих; сокрушаешь зубы нечестивых (Пс. 3:2–3, 8).

Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно (Пс. 6:11).

Восстань, Господи, во гневе Твоем; подвигнись против неистовства врагов моих (Пс. 7:7).

Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня?.. Доколе врагу моему возноситься надо мною? Призри, услышь меня, Господи Боже мой!.. да не скажет враг мой: «я одолел его». Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь (Пс. 12:2–5).

Храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня от лица нечестивых, нападающих на меня, – от врагов души моей, окружающих меня (Пс. 16:8–9).

Если я пойду посреди напастей, Ты оживишь меня, прострешь на ярость врагов моих руку Твою, и спасет меня десница Твоя (Пс. 137:7).

Враг преследует душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших… Избавь меня, Господи, от врагов моих; к Тебе прибегаю (Пс. 142:3, 9).

«Любите врагов ваших»

Ненависть к врагам была не просто характерной чертой древних евреев: она была частью их идентичности, их мироощущения. Можно только догадываться, какое изумление и негодование вызывал у фарисеев и законников призыв Иисуса любить врагов, благословлять проклинающих, благотворить ненавидящим и молиться за обижающих и гонящих. Этот призыв ниспровергал их основополагающие жизненные установки, радикально расходился с духом и буквой закона Моисеева, требовал от них переосмысления своей поведенческой модели в повседневной жизни:

Любовь к врагам – непреодолимая преграда не только для естественного человека. Да, она превосходит его силы, оскорбляет его представления о добре и зле. Но важнее, что любовь к врагам – это и для человека под законом прегрешение против закона: отделиться от врага и осудить его – вот требование закона. Но Иисус берет закон Бога в Свои руки и толкует. Победа над врагом – в любви к врагу, такова воля Божия в Его законе[318].

Этот призыв, кроме того, имел социально-политическое измерение: отказаться от представления о других народах как врагах своего народа, о язычниках и иноплеменниках как врагах Божиих для фарисея означало не что иное, как полностью утратить почву под ногами, лишиться одной из главных составляющих своей истории, утратить мотивацию к борьбе за национальное самоопределение. То, что Иисус в Своих речах приводил в пример иноплеменников и иноверцев, будь то самарянин (Лк. 10:33), римский сотник (Мф. 8:5—10; Лк. 7:2–9), сарептская вдова-язычница или сирийский правитель, тоже язычник (Лк. 4:25–27), вызывало раздражение, злобу и ненависть у Его слушателей из числа фарисеев и законников. За одну такую речь они чуть не сбросили Его с горы (Лк. 4:29).

Своей заповедью Иисус, прежде всего, пытается раздвинуть рамки мышления слушателей, заставить их понять, что Его учение имеет универсальный характер. Иисус не противопоставляет любовь к врагам любви к ближним: он расширяет понятие «ближних», включая в него врагов. Любящий только тех, кто его любит, ничем не отличается от мытарей; приветствующий только братьев своих ничем не отличается от язычников – так говорится в Нагорной проповеди. В Проповеди на равнине параллельное место звучит несколько по-иному: «И если любите любящих вас, какая вам за то благодарность? ибо и грешники любящих их любят. И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то благодарность? ибо и грешники то же делают» (Лк. 6:32–33). У Матфея исполняющему заповедь Иисуса противопоставляются мытари и язычники; у Луки – грешники. Матфеевское «если приветствуете братьев ваших», имеющее достаточно узкий смысл, у Луки заменено более широким и всеобъемлющим «если делаете добро тем, которые вам делают добро» (в буквальном переводе «если благотворите благотворящим вам»).

Основную мысль в обоих случаях можно передать следующим образом: отношение к человеку не должно зависеть от его отношения к нам; любовь не должна быть только взаимной; добро не может быть только ответным. В проявлении любви и делании добра христианин призван занимать проактивную, а не реактивную позицию: он должен не просто реагировать на чувства и поступки других, но сам становиться источником любви и добра.

Именно такой образ действий являет Сам Иисус. К Нему стекались тысячи людей, и Он общался с ними, исцелял их болезни, вникал в их нужды, проявлял к ним любовь и милосердие, не ожидая ни ответной любви, ни награды за благодеяние. Из поля Его внимания и любви не была исключена ни одна категория людей, включая мытарей и блудниц. Даже фарисеи и законники не были лишены Его заботы: жестко и непримиримо относясь к фарисейству, обличая его наиболее уродливые проявления, Иисус не отказывался общаться с фарисеями и законниками, отвечать на их вопросы, посещать их дома и сидеть с ними за одним столом. Что же касается заповеди молиться за обижающих и гонящих, то ее Он исполнил буквально, когда на кресте молился за тех, кто распинал Его: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34).

В Новом Завете «любовь» (αγάπη) – один из основополагающих терминов, ключевой для понимания всей мировоззренческой системы Иисуса. С наибольшей полнотой христианское понимание любви раскрывается в корпусе писаний Иоанна – его Евангелии и Посланиях. Нагорная проповедь, в отличие от четвертого Евангелия, не содержит целостного «богословия любви». В ней говорится об одном из проявлений любви – о любви к врагам. Но именно способность человека любить врагов оказывается основным индикатором того, насколько полно он усвоил христианское учение о любви и в какой степени готов претворять его в жизнь.

Заповедь о любви к врагам можно назвать квинтэссенцией всей христианской нравственности: в ней, как в фокусе, отражены другие заповеди Иисуса. Не случайно она помещена последней в серии антитез, в которых Его учение противопоставляется ветхозаветным установлениям. Именно заповедь о любви к врагам наиболее решительно обновляет ветхозаветное представление о любви, о нравственности, о тех критериях, на которых должно строиться отношение человека к человеку. Эта заповедь закладывает основу того нового миропорядка, который, по-видимому, вообще неосуществим вне рамок общины учеников Иисуса.

Любовь является внутренним чувством, расположением человека по отношению к другим людям. Она имеет не только рациональную, но и эмоциональную основу. По этой причине человеку очень трудно заставить себя полюбить кого-то, принудить себя любить врагов. Любовь к врагам не достигается путем самовнушения, она не может быть следствием решения человека поступать по отношению к ближним так, а не иначе. Безусловно, для приобретения любви к врагам требуется работа над собой, но одной этой работы недостаточно. Необходимо еще и наличие «благоприятной среды», в которой человек будет развивать в себе это качество. Такой средой является община учеников Иисуса, Церковь.

Нравственные увещания Иисуса, содержащиеся в Нагорной проповеди, иногда воспринимают как призыв к жесткому самоконтролю, включая контроль за своими словами и эмоциями (Мф. 5:21–26, 33–37), за своим поведением в сексуальной сфере (Мф. 5:27–30)[319]. С нашей точки зрения, современный термин «самоконтроль» вряд ли может в полной мере отразить ту духовную работу, которой требует от человека Нагорная проповедь. Эта работа не сводится только к контролю за своими страстями или поступками: она, прежде всего, направлена на искоренение страстей, изживание тех причин, которые ведут к дурным поступкам. Что же касается любви к врагам, то никаким самоконтролем ее достичь невозможно: для ее приобретения требуется помощь свыше.

Иоанн Златоуст называет любовь к врагам «высочайшей из всех добродетелей», а молитву за обидчиков – «высочайшей вершиной любомудрия»[320]. Под термином «любомудрие» (φιλοσοφία) в узком смысле святоотеческая традиция понимает греческую философию; в более широком смысле этот термин указывает на мудрость, умеренность, выдержку и другие качества, составляющие добродетельный образ жизни, или на сам этот образ жизни. В данном контексте слова Златоуста могут быть поняты как аллюзия на античные философские системы, которым противопоставляется превосходящее их в нравственном отношении учение Иисуса. Призыв любить врагов в том виде, в каком мы находим его в Нагорной проповеди, чужд не только ветхозаветной ментальности: он чужд и образу мыслей античных философов, в чьих системах мы не находим подобного призыва[321]. Впрочем, и вся духовно-нравственная программа Иисуса достаточно радикально расходится с античными философскими системами, даже если в некоторых из них мы находим параллели к отдельным христианским нравственным установкам.

Призыв к молитве за обидчиков и гонителей нашел широкое отражение в памятниках раннехристианской литературы. В Деяниях апостольских рассказывается о Стефане, который, когда его побивали камнями, восклицал: «Господи! Не вмени им греха сего» (Деян. 7:60). В «Дидахи» (конец I или 1-я половина II в.) христианское учение суммируется в следующих словах: «Благословляйте проклинающих вас и молитесь о врагах ваших, поститесь о гонителях ваших. Ибо какая благодать, если вы любите любящих вас? Не то же ли делают и язычники? Вы же любите ненавидящих вас, и не будет у вас врага»[322].

Поликарп Смирнский (II в.) пишет: «Молитесь за всех святых. Молитесь также за царей, за власти и князей, даже за преследующих и ненавидящих вас и за врагов креста, чтобы плод вашей веры был явен для всех и сами вы были совершенны»[323]. Под «святыми» здесь понимаются члены христианской общины, под «врагами креста» – язычники, гонители Церкви, в том числе римская власть. Выражение «за преследующих и ненавидящих вас», вероятно, является одной из раннехристианских литургических формул: аналогичные формулы (например, «о ненавидящих и обидящих нас») сохранились в православном богослужении.

Заповедь о любви к врагам, помимо «Дидахи», встречается у целого ряда раннехристианских авторов. Климент Римский (II в.) отмечает реакцию язычников на выполнение или невыполнение этой заповеди христианами: «Ибо когда они услышат от нас, что Бог говорит: “Нет благодати вам, если любите любящих вас, но благодать вам, если любите врагов и ненавидящих вас”, – когда они это услышат, удивляются преизбытку благости. Когда же увидят, что мы не любим не только ненавидящих, но и любящих [нас], насмехаются над нами…»[324]

Иустин Философ (II в.) приводит слова Иисуса в следующей редакции: «Если любите любящих вас, что нового делаете? Ибо и блудники это делают. А я говорю вам: молитесь за врагов ваших, и любите ненавидящих вас; и благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас»[325]. Отметим употребление слова «блудники» (πόρνοι) вместо оригинального «мытари» (как у Матфея) или «грешники» (как у Луки): Иустин как будто бы хочет максимально заострить мысль Иисуса, проведя параллель между любовью, основанной исключительно на взаимности, и блудом. Характерна также замена матфеевского «что особенного (τί περισσόν) делаете» на «что нового (τί καινόν) делаете»: здесь содержится скрытое указание на новизну заповеди о любви к врагам по сравнению с установками иудаизма и язычества, с которыми Иустин полемизирует в своих сочинениях.

Любовь к врагам не исключает, а дополняет любовь к друзьям, близким, любящим: она есть то «особенное» и «новое», что добавляется к «обычному» и «старому», но не перечеркивает его. Здесь мы видим наглядный пример того, как Иисус «исполняет» (восполняет) Ветхий Завет, не нарушая и не упраздняя его (Мф. 5:17). То, что человек призван любить любящих и благотворить благотворителям, – это как бы само собой разумеется, так же как и то, что нельзя убивать и прелюбодействовать. Но Иисус призывает к праведности, которая превосходит праведность фарисеев, и не просто регулирует человеческие взаимоотношения в правовом поле, а открывает людям путь в Царство Небесное (Мф. 5:20), делает их сынами и дочерьми Небесного Отца.

По учению Иисуса, любовь Бога к человеку не зависит от поведения человека. Именно в этом смысл слов о том, что Бог «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5:45), ибо Он «благ и к неблагодарным и злым» (Лк. 6:35). Подобно отцу из притчи о блудном сыне, Бог любит и того, кто Ему верен, и того, кто от Него отходит (Лк. 15:11–24). Степень любви Бога к человеку не зависит от степени благочестия человека и меры его трудов: об этом говорится в притче о работниках одиннадцатого часа (Мф. 20:1—16).

Такой подход вносит существенные коррективы в ветхозаветное понимание Бога, Которому авторы библейских книг приписывали способность раскаиваться в Своих действиях по отношению к людям вследствие их дурного поведения (Быт. 6:6–7; 1 Цар. 15:35). Бог представлен в Ветхом Завете как справедливый Судия: Он поощряет за праведность и наказывает за грехи. Мера наказания при этом соответствует мере греховности человека: представление о законе справедливого возмездия («око за око», «зуб за зуб») переносится из сферы человеческих взаимоотношений в сферу взаимоотношений между Богом и человеком.

Иисус не отменяет полностью этот «судебный» аспект Божественной справедливости: Он, в частности, говорит о Страшном Суде, на котором человек получит воздаяние за грехи (Мф. 25:31–46). Но акцент смещается в сторону Божественного милосердия. Это позволяет некоторым христианским авторам вообще оспаривать представление о том, что Бог справедлив. С наибольшей полемической заостренностью такое представление оспаривается Исааком Сириным, который говорит, что в любви Божией нет никаких градаций, нет «больше» или «меньше»: благость и любовь Божии не уменьшаются вследствие дурных поступков людей[326]. Бог равным образом любит и праведников и грешников, не делая различия между ними: «У Него одна любовь по отношению к нам и к святым ангелам. И к грешникам она такая же, как к праведникам. Свидетельством этого является Боговоплощение»[327]. Когда Бог наказывает человека, Он делает это из любви, а не из мести, ненависти или ярости[328].

Представление о милосердии Божием, о том, что Бог прощает грешников, не чуждо Ветхому Завету. Открываясь Моисею, Бог говорит о Себе: «Господь, Господь, Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный, сохраняющий [правду и являющий] милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода» (Исх. 34:6–7). Здесь тема человеколюбия, милосердия и прощения даже доминирует над темой наказания. Но этого нельзя сказать обо всем Ветхом Завете. Подлинный и радикальный сдвиг в пользу представления о Боге как источнике любви, милосердия и прощения мы находим только в Новом Завете – в проповеди Иисуса и основанном на ней учении апостолов.

Заповедь Иисуса о любви к врагам имеет долгую и сложную историю интерпретации в церковной традиции. Различными способами христианские авторы пытались смягчить ее остроту, сделать ее более практически применимой, чем она может показаться. Ориген обратил внимание на то, что Иисус призывает любить ближнего «как самого себя», а говоря о любви к врагам, исключает эти слова. Отталкиваясь от слов греческого перевода Песни Песней «установите Мой порядок в любви» (Песн. 2:4)[329], Ориген аллегорически трактует эти слова в том смысле, что в любви должна быть своя иерархия. Любить Христа нужно больше, чем отца, сына или дочь. Что же касается любви к людям, то «во-первых заповедано нам любить родителей, во-вторых детей, в-третьих слуг. Если же сын твой плох, а слуга хорош, то слуга пусть займет в любви место сына, и тогда порядок любви у святых будет установлен верно». При этом, если Бога надо любить «всем сердцем, всей душой, всей добродетелью, всем разумением», то любить ближнего так не требуется: его надо любить, «как самого себя». В отношении любви к врагам «Божественное Слово не требует невозможного, не говорит “любите врагов ваших, как самих себя”, но только: “любите врагов ваших”. Довольно с них того, что мы их любим и не питаем к ним ненависти»[330].

Такая трактовка не получила поддержки и продолжения в дальнейшей традиции. Однако попытки смягчить заповедь Иисуса не прекращались и после Оригена, главным образом, путем сведения этой заповеди исключительно к сфере личной нравственности. Из заповеди о любви к врагам исключались, в частности, враги Божии и противники на войне. Широкую известность получили слова святителя Филарета Московского, которыми он завершил свою проповедь о любви к врагам, произнесенную между 1806 и 1808 гг.: «Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов отечества, любите враги ваша»[331]. Эти слова, во-первых, отражают тот общий принцип, которым всегда руководствовалась Церковь в своем отношении к еретикам, безбожникам и богохульникам; во-вторых, указывают на ситуацию, в которой заповедь о любви к врагам не может быть применима, – ситуацию войны. Здесь вступает в силу иная логика, начинают действовать иные правила.

Если внимательно вчитаться в слова Иисуса, мы увидим, что слова «любите врагов ваших» являются общим принципом, который затем конкретизируется в трех других призывах: «благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Все три призыва очевидным образом относятся к сфере личной нравственности. При этом лишь один предполагает конкретные действия («благотворите»), два других («благословляйте» и «молитесь») скорее говорят об умонастроении человека, его внутреннем расположении. Здесь никоим образом не затрагивается ситуация войны, и извлекать из этих призывов основание для отказа от борьбы с вооруженным противником было бы откровенной натяжкой. Здесь также ничего не говорится о врагах Божиих – тех, кто посягает на святыню, истину, кто хулит имя Божие, наносит вред Церкви.

Можно усмотреть противоречие между призывом Филарета Московского «гнушаться врагами Божиими» и приведенными ранее словами Исаака Сирина о человеке, у которого «сердце милующее» и который «и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились»[332]. Однако это кажущееся противоречие. Церковь во все времена с максимальной строгостью относилась к еретикам как врагам Божиим и врагам истины, отсекая их от своего тела, но при этом никогда не прекращала молитву об их покаянии, вразумлении и возвращении в лоно Церкви. Гнушение ересью, богохульством, святотатством и другими качествами и пороками, делающими человека врагом Церкви, не мешают христианину молиться о нем и надеяться на его спасение.

Молитва является универсальным ответом на злобу, ненависть, вражду. Этот ответ дал Иисус, когда молился за распинавших Его (Лк. 23:34). Призыв к молитве за обидчиков и гонителей – очень важный аспект христианского учения о любви к врагам, часто оставляемый без должного внимания. Этот призыв выходит за рамки личной нравственности: он распространяется не только на тех, кто наносит человеку личную обиду, но и на гонителей Церкви. Глагол «гнать» (διώκω) и производные от него слова в Евангелиях имеют очень конкретный смысл: в большинстве случаев они указывают на гонения против учеников Иисуса как единого сообщества, на гонения против Церкви. Нельзя не вспомнить заключительные заповеди блаженства: «Блаженны изгнанные (δεδιωγμένοι) за правду… Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать (διώξωσιν) и всячески неправедно злословить за Меня» (Мф. 5:10–11). Как должны члены Церкви относиться к гонителям? Прежде всего, молиться за них.

О любви к врагам и молитве за них в ХХ в. писал выдающийся афонский подвижник преподобный Силуан. Он делил людей не на врагов и друзей, а на познавших Бога и не познавших Его[333]. В своих заметках, опубликованных после его смерти, он пишет:

Господь хочет, чтобы мы любили ближнего… И если ты… любишь врагов своих, себя же считаешь хуже всех, это значит, что с тобою большая благодать Святого Духа. Кто носит в себе Духа Святого хотя бы и немного, тот скорбит о всем народе день и ночь, и сердце его жалеет всякое создание Божие, и особенно людей, которые не знают Бога или противятся Ему и потому идут в огонь мучения. За них он молится день и ночь, больше, чем за себя, чтобы все покаялись и познали Господа… Христос молился за распинавших Его: «Отче, не поставь им греха сего; не ведают бо, что творят». Архидиакон Стефан молился за тех, которые побивали его камнями, чтобы Господь не вменил им этого во грех. И мы, если хотим сохранить благодать, должны молиться за врагов. Если ты не жалеешь грешника, который будет мучиться в огне, то значит нет в тебе благодати Святого Духа…[334]

Слова русского подвижника XX в. во многом созвучны словам сирийского святого VII в. И в том, и в другом случае молитва становится той питательной средой, в которой любовь к врагам взращивается как глубокое внутреннее переживание, позволяющее видеть в свете любви всех людей и весь мир. Оба автора принадлежат к монашеской традиции – той традиции, в которой заповеди Иисуса нашли свое наиболее буквальное применение. Монахи именно для того уходили от мира, чтобы не зависеть от законов и стандартов мира сего и беспрепятственно жить по заповедям Евангелия. Подражая образу жизни Иисуса, они осуществляли на практике то, что многим казалось неосуществимым, доказывая, вслед на Ним, что начертанный Им идеал не утопичен, хотя и труднодостижим. При этом монахи не считали свой образ жизни чем-то исключительным: кроме безбрачия, нестяжания, послушания и пребывания в общине, что является отличительной чертой монашеской традиции, во всем остальном они призваны исполнять тот нравственный идеал, который адресован всей общине последователей Иисуса.

10. Христианское совершенство

48Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.

Этой короткой фразой завершается серия из шести антитез. Слово «итак» (ούν) указывает на то, что эта фраза призвана суммировать то, что было сказано ранее. Что именно она суммирует? Шестую антитезу – о любви к врагам? Или всю серию антитез? Или все сказанное до настоящего момента в Нагорной проповеди, включая заповеди блаженства?

Думается, каждое из этих толкований имеет право на существование. Однако, как мы помним, в Евангелии от Луки содержится похожий призыв: «Итак, будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд» (Лк. 6:36). У Луки эта фраза завершает серию наставлений о любви и милосердии. У Матфея же вместо термина «милосердный» мы находим термин «совершенный», имеющий всеобъемлющий характер.

Совершенство – не просто качество: это совокупность качеств. Из понятия христианского совершенства нельзя исключить ни одно из качеств, включенных в нравственную программу Нагорной проповеди. Следовательно, фраза «будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» может относиться ко всем перечисленным в ней качествам.

Более того, эта фраза суммирует и то, о чем речь пойдет далее в Нагорной проповеди и в целом в Евангелии от Матфея. Слово «совершенный» встретится в этом Евангелии еще один раз, в беседе Иисуса с богатым юношей: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф. 19:21). Как мы помним, богатый юноша признается Иисусу в том, что исполнил основные заповеди закона Моисеева. И только после этого Иисус произносит ключевые слова: «Если хочешь быть совершенным…» То, что следует за этими словами, относится уже не к области праведности, а к области совершенства, признаком которого в данном случае становится готовность человека отказаться от своего земного имущества. Эту готовность богатый юноша не обнаружил.

Термин τέλειος, употребленный в Нагорной проповеди, в зависимости от контекста, может означать: «законченный», «полный», «зрелый», «целостный», «совершенный», «лучший», «высший». В Септуагинте это слово употребляется для перевода (в большинстве случаев) двух еврейских понятий – שׁלם šālēm («сохранный, неповрежденный») и תמים tāmîm («целый», «совершенный»). Оба термина указывают на целостность и завершенность: первый – в нейтральном смысле, второй – в религиозном. Термин שׁלםšālēm тоже может иметь религиозное значение – в выражении בלב שׁלם bə-lēḇ šālēm («всем сердцем», букв. «целым сердцем»)[335].

Мы не знаем, какой в точности еврейский или арамейский эквивалент слова τέλειος был употреблен Иисусом (попытки реконструировать арамейский оригинал Его речи носят гипотетический характер). Однако нельзя не заметить некоторый параллелизм между рассматриваемым изречением Иисуса и многократно повторенными в Ветхом Завете словами, произнесенными Моисеем от лица Бога: «Будьте святы, потому что Я свят» (Лев. 11:44, 45; 20:7). На это изречение ссылается апостол Петр в своем 1-м Послании, увязывая стремление к святости с представлением об отцовстве Бога по отношению к уверовавшим в Него:

Как послушные дети, не сообразуйтесь с прежними похотями, бывшими в неведении вашем, но, по примеру призвавшего вас Святаго, и сами будьте святы во всех поступках. Ибо написано: будьте святы, потому что Я свят. И если вы называете Отцем Того, Который нелицеприятно судит каждого по делам, то со страхом проводите время странствования вашего… (1 Пет. 1:14–17).

В устах Иисуса ветхозаветное представление о том, что люди должны подражать Богу в святости, модифицируется в призыв подражать Богу в Его совершенстве. Этот призыв имеет отношение ко всему содержанию Нагорной проповеди. Она является руководством к святости и совершенству, задавая основные параметры для определения этих понятий в христианской перспективе.

Развитием учения Иисуса о совершенстве на христианской почве стало учение отцов Церкви. На историю восприятия данного учения в святоотеческой традиции оказало понимание термина «совершенный» в греческой философии, где он использовался, прежде всего, по отношению к людям, достигшим состояния особой внутренней красоты и благородства. Для обозначения этого состояния в греческой философии использовался термин καλοκάγαθία («красота», «благородство», «совершенство»), происходящий от слияния двух прилагательных: καλός («красивый», «прекрасный», «добрый») и άγαθός («добрый», «благой»).

Иногда термин καλοκάγαθία использовался и в восточной патристике[336]. Однако отцы Церкви предпочитали ему термин τελειότης («совершенство», «целостность»), имеющий прямую связь с Нагорной проповедью. Его применяли как по отношению к Богу – источнику всякого совершенства, так и по отношению к людям. Совершенство в человеке мыслилось как отражение Божественного совершенства, приобретаемое через подражание Христу.

Григорий Нисский подробно развивает учение о совершенстве в двух трактатах – «О жизни Моисея Законодателя, или о совершенстве в добродетели» и «Послании к Олимпию о совершенстве». Первый из этих трактатов представляет собой аллегорическое толкование истории Моисея, как она описана в Книге Исход. В преамбуле к трактату Григорий излагает учение о том, что совершенство в добродетели не имеет предела, так как источником добра является Сам Бог:

Совершенство (τελειότης) во всем другом, что измеряется чувством, ограничивается какими-либо известными пределами… О добродетели же узнаем мы от апостола, что у нее один предел совершенства – не иметь самого предела… Потому что всякое добро по природе своей не имеет предела… Первоначально и в собственном смысле добро – то, что естеством своим имеет благость: это Само Божество… Естество Божие неограниченно и беспредельно. Но идущий путем истинной добродетели не к чему иному причастен, как к Самому Богу, потому что Он есть всесовершенная добродетель… Нет средств достичь совершенного, потому что совершенство, по сказанному, не объемлется пределами, у добродетели же один предел – беспредельность. Как же кому дойти до искомого предела, не находя самого предела?[337]

Призыв Иисуса к совершенству Григорий Нисский не считает невыполнимыми. По его учению, невозможно достичь полноты совершенства, потому что такой полнотой обладает только Бог. Но человек может приобрести такую меру совершенства, какую способен вместить. При этом на каждом этапе он должен стремиться приобрести еще больше[338]. Правда, в конце трактата, изложив историю Моисея, Григорий говорит, что жизнь его «достигла самого крайнего предела совершенства»[339]. Однако эти слова следует понимать в переносном смысле, поскольку и жизнь Моисея писатель рассматривает в аллегорическом ключе – не как цепь исторических событий и не как описание качеств реального исторического персонажа, а как аллегорическое указание на качества, которыми должен обладать совершенный христианин.

В «Послании к Олимпию» Григорий подходит к теме совершенства с другой стороны, последовательно рассматривая то, что у апостола Павла говорится о Христе. Основная мысль Григория: свойства подлинного христианина – те, которыми Христос обладал как Человек. Имя «Христос» указывает как на божественные, так и на человеческие свойства Христа. Следовательно, «все значения, изъясняющие смысл имени Христова, должны высвечиваться в жизни христианина, одни через подражание, другие через поклонение»[340].

Призыв «будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» может служить ключом к пониманию Нагорной проповеди в целом. Этот призыв показывает, что идеалом для человека должен быть Сам Бог в Его абсолютном совершенстве. Никакого иного, меньшего или промежуточного, идеала Иисус вообще не предлагает. На этот идеал ориентировался Он Сам в Своих словах и действиях, о чем прямо говорил иудеям: «Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо, что творит Он, то и Сын творит также» (Ин. 5:19). И Он хотел, чтобы люди ориентировались на тот же абсолютный идеал.

Нагорная проповедь выстроена не в той системе координат, в которой привыкли жить и действовать люди: скорее, она проецирует на человеческое сообщество ту реальность, в которой живет и действует Бог. Она, следовательно, является не столько описанием человеческой жизни, сколько словесной иконой невидимого Бога. Только рассматривая Нагорную проповедь в этой перспективе, человек может распознать в ней не просто свод разрозненных правил поведения, а подлинное и уникальное самооткровение Бога через Иисуса Христа – Сына Божия и Сына Человеческого.

Современный американский теолог, автор популярных книг о христианстве, пишет:

Много лет назад я думал о Нагорной проповеди как о примере человеческого поведения, которому никто не может следовать. Перечитывая ее снова и снова, я понял, что Иисус произнес эти слова не для того, чтобы создать для нас трудности, а для того, чтобы рассказать, каков Бог. Подтекстом Нагорной проповеди является образ Бога. Почему нам следует любить врагов наших? Потому что солнце нашего милосердного Отца встает как над добрыми, так и над злыми. Зачем быть совершенным? Потому что Бог совершенен. Чем так привлекательно Царство Небесное? Тем, что Отец наш живет там и Он щедро вознаградит нас. Почему можно жить без страха и забот? Потому что Тот же Самый Бог, Который создал цветы лилии и траву на лугу, обещал заботиться о нас… Иисус произносит Нагорную проповедь… для того, чтобы донести до нас Божественный Идеал, к которому мы никогда не должны прекращать стремиться…[341]

Мы не знаем, читал ли автор процитированных строк сочинения Григория Нисского, однако его мысли о Боге как абсолютном Идеале совершенства созвучны тому, что говорил этот святой IV в. Призыв к совершенству является тем вектором, который указывает человеку направление его духовного пути. Концом пути является Сам Бог – вечный и недостижимый Идеал, явленный человечеству в лице Его Единородного Сына.

Глава 6

Следующая часть Нагорной проповеди посвящена делам благочестия и включает разделы о милостыне, молитве и посте. В качестве рефрена в этих трех разделах повторяется сравнение с лицемерами: трижды употребленное выражение «как лицемеры» указывает на практику фарисеев. Именно в контексте жесткой критики фарисейства Иисус разворачивает Свое учение о милостыне, молитве и посте. Трижды повторенный рефрен «истинно говорю вам» подчеркивает непримиримое отношение Иисуса к фарисеям, которые (это также трижды повторяется) «уже получают награду свою», то есть лишаются небесной награды за свои дела.

Слово «лицемеры» (ύποκριταί) многократно встречается в Евангелии от Матфея, нередко в связке с «книжниками и фарисеями». В одной только 23-й главе мы семь раз находим присловие: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры» (Мф. 23:13, 14, 15, 23, 25, 27, 29). К этому добавляются другие эпитеты в адрес фарисеев: «вожди слепые» (Мф. 23:24), «безумные и слепые» (Мф. 23:17, 19), «змии, порождения ехиднины» (Мф. 23:33). Иисус обличает фарисеев за то, что они

…говорят, и не делают: связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их; все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди: расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих; также любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: учитель! учитель! (Мф. 23:4–7).

Фарисеи, по словам Иисуса, «лицемерно долго молятся» (Мф. 23:14), дают десятину с мяты, аниса и тмина, но при этом «оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру» (Мф. 23:23), «очищают внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды» (Мф. 23:25).

Евангелие от Матфея, как и другие Евангелия, наполнено рассказами о полемике между Иисусом и фарисеями. Очевидно, что фарисеи были главными Его противниками: Он постоянно обличал и высмеивал их. Что более всего возмущало в них Иисуса? То, что их благочестие было показным, наружным, оно не сопровождалось той внутренней работой над собой, которую Он ставит в центр Своего нравственного учения. Его возмущала в фарисеях их мелочность, неспособность и нежелание отделить в законе Моисеевом главное от второстепенного. Они были зациклены на изучении закона, спорили об интерпретации тех или иных правил, навязывали людям свое толкование и требовали следования своим инструкциям. В результате вся религиозная практика сводилась к набору мелочных предписаний, выполняя которые, человек, по мнению фарисеев, приближался к Богу. По учению же Иисуса, такое благочестие лишь отдаляло человека от Бога, ставя преграды на пути к Богу: фарисеи, по Его словам, «затворяют Царство Небесное человекам, ибо сами не входят и хотящих войти не допускают» Мф. 23:13).

Осуждение Иисусом фарисеев не было безоговорочным. Он осуждал прежде всего их практику: они «говорят, и не делают» (Мф. 23:3). Именно в данном контексте следует понимать те слова из Нагорной проповеди, в которых Иисус обличает поведение и нравы фарисеев. Если в предыдущем разделе Он комментировал сам закон Моисеев и восполнял его Своей интерпретацией, то теперь Он обращается непосредственно к фарисейской интерпретации предписаний закона. Его тон становится более жестким, как происходило всегда, когда Он говорил с фарисеями или о фарисеях.

1. Праведность истинная и ложная

1Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного.

В большинстве древних рукописей текст начинается со слов: «Смотрите, не творите праведности вашей пред людьми…»[342] Милостыня появляется лишь во втором стихе. Созвучие греческих слов «праведность» (δικαιοσύνη) и «милостыня» (έλεημοσυνη) привело к тому, что более поздние переписчики решили откорректировать начальную фразу с тем, чтобы ее смысл более соответствовал тому, что за ней следует.

Между тем, если бы речь в первой фразе шла о «милостыне», она вводила бы только в раздел, посвященный этой теме. Если же в ней говорится о «праведности», то она должна восприниматься как преамбула ко всей той части Нагорной проповеди, где речь идет о милостыне, молитве и посте. Не только употребление слова «праведность» в большинстве древних манускриптов, но и сама конструкция фразы свидетельствует в пользу такого толкования: выражение «с тем, чтобы они видели вас» равно применимо к разделам о милостыне, молитве и посте; то же относится к словам: «иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного». Эти слова предваряют троекратное «они уже получают награду свою», относящееся ко всем трем темам. Именно тема показной праведности скрепляет три раздела – о милостыне, молитве и посте – в единое целое.

Еще одним скрепляющим звеном, также относящимся к трем темам, является рефрен: «И Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:4, 6, 18). В большинстве древних манускриптов во всех трех случаях текст звучит так: «И Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе». Выражение «явно» (έν τω φανερω) в них отсутствует. В более поздних рукописях оно появилось в результате смысловой корректировки в качестве антонима слову «тайное» (έν τώ κρυπτώ в 6:4 и 6:6, έν τώ κρυφαίω в 6:18). Оба позднейших чтения вошли в textus receptus[343], на основе которого был сделан русский Синодальный перевод.

Ранее в Нагорной проповеди Иисус говорил: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5:16). Слова «не творите праведности вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас» могут показаться противоречащими сказанному ранее. В обоих случаях, однако, слова Иисуса должны пониматься ситуативно. В первом случае речь идет о призвании христианской общины к свидетельству перед лицом внешнего мира: это свидетельство должно осуществляться не столько через слова, сколько через дела и через весь тот образ жизни и поведения, раскрытием которого служит Нагорная проповедь. Во втором случае речь идет о показном благочестии, лишенном внутренней, духовной сердцевины и направленном исключительно на внешний эффект.

Отметим, что все три раздела – о праведности и милостыне (Мф. 6:1–4), о молитве (Мф. 6:5–8) и о посте (Мф. 6:16–18) – являются оригинальным материалом Евангелия от Матфея, не имеющим параллелей в других Евангелиях. У Луки мы находим в сокращенном виде только молитву «Отче наш», которую Иисус излагает по просьбе учеников научить их молиться (Лк. 11:1–4), а у Марка – слова о прощении (Мк. 11:25–26), соответствующие комментарию Матфея к этой молитве (Мф. 6:14–15). Как мы уже говорили, молитва «Отче наш» у Матфея является композиционным центром Нагорной проповеди. В отношении раздела о милостыне, молитве и посте она выполняет ту же функцию, находясь в центре этого раздела и как бы скрепляя собой то, что ей предшествует, с тем, что за ней следует.

2. Милостыня

2Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою. 3У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, 4чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

В этом тексте Иисус не дает детальных предписаний касательно милостыни: Он не уточняет, кому, когда и сколько нужно давать. Он касается лишь одного аспекта этой добродетели: она не должна быть показной. Милостыню надо давать не для того, чтобы приобрести славу у людей, а чтобы получить небесную награду.

Идея награды от Бога за милосердие не нова: она встречается в Ветхом Завете. В Книге Притчей она выражена следующим образом: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу, и Он воздаст ему за благодеяние его» (Притч. 19:17). В той же книге милосердный к бедным называется «блаженным» (Притч. 14:21). У пророка Иезекииля милостыня входит в список добродетелей, из которых слагается человеческая праведность: «Если кто праведен и творит суд и правду… должнику возвращает залог его… хлеб свой дает голодному и нагого покрывает одеждою, в рост не отдает и лихвы не берет… поступает по заповедям Моим и соблюдает постановления Мои искренно: то он праведник, он непременно будет жив, говорит Господь Бог» (Иез. 18:5–9).

Детальные предписания касательно милостыни имеются в законе Моисеевом: «Отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему на земле твоей» (Втор. 15:11); «Не обижай наемника, бедного и нищего, из братьев твоих или из пришельцев твоих» (Втор. 24:14). Конкретизация этих принципов, однако, указывает на то, что речь идет не столько о дарении, сколько о займе: «Если же будет у тебя нищий кто-либо из братьев твоих, в одном из жилищ твоих, на земле твоей, которую Господь, Бог твой, дает тебе, то не ожесточи сердца твоего и не сожми руки твоей пред нищим братом твоим, но открой ему руку твою и дай ему взаймы, смотря по его нужде, в чем он нуждается» (Втор. 15:7–8). Давая деньги взаймы бедному, не следует налагать на него рост (Исх. 22:25). Это правило распространяется и на обедневшего пришельца и поселенца: «Не бери от него роста и прибыли… серебра твоего не отдавай ему в рост и хлеба твоего не отдавай ему для получения прибыли» (Лев. 25:35–37). Некоторые предписания закона касаются «пришельца, сироты и вдовы»: им должны доставаться остатки от жатвы, сбора маслин и винограда (Втор. 24:19–22). Им же, а также левитам, положена десятина от всего сельскохозяйственного сбора (Втор. 14:28–29).

Обычай давать десятину сохранялся в фарисейской среде времен Иисуса. На это указывает молитва, которую в притче о мытаре и фарисее Иисус вкладывает в уста последнего: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю» (Лк. 18:11–12).

В те времена значительная часть населения Палестины жила за чертой бедности. Нищие были повсюду. На это указывают слова Иисуса «нищих всегда имеете с собою» (Мф. 26:11; Мк. 14:7; Ин. 12:8), являющиеся парафразом слов из Второзакония: «Нищие всегда будут среди земли [твоей]» (Втор. 15:11). Среди нищих было немало слепцов, парализованных и инвалидов. В Израиле инвалиды не имели никакой социальной защиты: большинство из них находилось на попечении родственников, но многие вынуждены были побираться и попрошайничать. Местом массового скопления нищих был Иерусалимский храм, где они занимали различные места[344]. Нищие собирались также возле других святых мест, возле синагог; они просили подаяние на улицах, площадях и перекрестках, у ворот богатых людей. Образы богача, одевавшегося в порфиру и виссон, и лежавшего у его ворот Лазаря, мечтавшего напитаться крошками со стола богача, вероятно, списаны с натуры (Лк. 16:19–21).

Заботу о нищих Иисус считал естественным качеством благочестивого человека. На это косвенно указывает повествование о вечере в Вифании, где женщина возлила на ноги Иисуса драгоценное миро. Увидев эту сцену, некоторые из присутствовавших – по версии Матфея «ученики Его» (Мф. 16:8) – «вознегодовали и говорили между собою: к чему такая трата мира? Ибо можно было бы продать его более нежели за триста динариев и раздать нищим» (Мк. 14:3–5). По версии Иоанна, идею продать миро за триста динариев озвучил Иуда Искариот: «Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Ин. 12:4–6). Слова Иуды являются свидетельством того, что пожертвования, которые ученики Иисуса собирали и складывали в общий ящик, использовались, в том числе, для раздачи милостыни. Характерен ответ Иисуса в версии Марка: «Ибо нищих всегда имеете с собою и, когда захотите, можете им благотворить; а Меня не всегда имеете» (Мк. 14:7).

Считая благотворительность и заботу о нищих важным элементом религиозной практики, Иисус осуждал фарисеев за показную благотворительность, сочетавшуюся в них с алчностью: фарисеи, по Его словам, «поедают домы вдов» (Мф. 23:14), отличаются сребролюбием, служат одновременно Богу и маммоне, но при этом «выказывают себя праведниками пред людьми» (Лк. 16:13–15). Милостыня, которую они подают на улицах и в синагогах, имеет целью прикрыть их сребролюбие и алчность.

Описывая повадки фарисеев, Иисус употребляет метафорическое выражение «трубить перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах». Выражение могло указывать, в частности, на распространенный обычай анонсировать в синагоге имя жертвователя и пожертвованную им сумму[345].

Говоря о том, что милостыня должна быть тайной, Иисус использовал другую метафору: правая рука не должна знать, что делает левая. Смысл этого выражения в том, что человек, сделав доброе дело, должен как можно скорее забыть о нем, не разглашая его и не гордясь им. Климент Александрийский говорит: «Когда творишь милостыню, как говорит Господь, пусть никто не знает об этом»[346]. Иоанн Златоуст так перефразирует метафору: «Если возможно, говорит, и себя самого не знать, и если возможно скрыться от самых служащих тебе рук, то позаботься об этом»[347].

3. Молитва

5И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. 6Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. 7А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны; 8не уподобляйтесь им, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него.

Обращает на себя внимание переход к единственному числу второго лица: говоря о молитве, от собирательного «вы» Иисус дважды переходит к более интимному «ты». Этот прием встречается в речи Иисуса и в других местах: «Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми… Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою…» (Мф. 6:1–2); «Не судите, да не судимы будете… И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего?..» (Мф. 7:1–3); «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда… Фарисей слепой! очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и внешность их» (Мф. 23:25–26).

Переход от множественного к единственному числу в разных ситуациях преследует разные цели, однако, как кажется, везде он направлен на то, чтобы подчеркнуть мысль, сфокусировать на ней особое внимание слушателя, заставить его почувствовать, что слова Иисуса обращены к нему лично. В рассматриваемом месте Нагорной проповеди неожиданный переход на «ты», кроме того, придает речи Иисуса большую теплоту и доверительность.

«И, когда молишься, не будь, как лицемеры»

Современному человеку нелегко понять пафос критики Иисуса в адрес фарисеев, поскольку обычай молиться на людях в том виде, в каком он описан в Нагорной проповеди, давно вышел из употребления. Люди предпочитают молиться наедине, многие стесняются молиться прилюдно, чувствуют себя неловко, оказавшись в группе молящихся людей. Это связано с представлением о том, что вся религиозная сфера является глубоко интимной, частной и личной, что религиозность человека никак не должна проявляться в публичном пространстве, в общественной жизни. Современный человек привык к комфорту и удобству; он привык жить в отдельной квартире или, по крайней мере, иметь отдельную комнату, дверь которой он может затворить за собой в любой момент, когда ему этого захочется.

Во времена Иисуса дело обстояло иным образом. Большинство его слушателей относилось к тому сословию, принадлежность к которому не предполагала наличие у человека отдельной комнаты: семьи, как правило, жили вместе, не разделенные перегородками между членами семьи. Вся жизнь человека проходила на виду у других – его родственников, знакомых, друзей, посторонних. В небольших городах и селах (а именно в них или их окрестностях Иисус проповедовал) все жители знали друг друга и знали всё друг о друге: укрыться от чужих глаз было невозможно. И наоборот: если человек хотел, чтобы его заметили, у него для этого было гораздо больше возможностей, чем в наше время. Достаточно было просто выйти на улицу и сделать что-нибудь на глазах у людей, например, остановиться для молитвы или подать милостыню так, чтобы это заметили другие, – и другие непременно заметят.

Иисус упоминает два способа молитвы, характерные для фарисейского благочестия: на улицах и в синагогах. Молитва посреди улицы действительно могла вызывать удивление, но почему неуместна молитва в синагоге, ведь синагога специально предназначена для этого? Мы не знаем точно, какие конкретные примеры имел перед глазами Иисус, но очевидно, что некоторые фарисеи использовали молитву в синагоге в качестве способа продемонстрировать благочестие или эрудицию. Регулярно посещая синагоги, Иисус не мог не обращать внимание на то, как молятся фарисеи: возможно, и молитва фарисея из притчи о мытаре и фарисее была не сочинена, а «подслушана» в одной из синагог или в храме. Это тем более вероятно, что молиться про себя, одним умом, было не принято: каждый молился вслух, даже если это была его личная молитва, а вокруг находились люди.

«Войди в комнату твою»

Показной публичной молитве Иисус противопоставляет молитву в укромном месте. Для обозначения комнаты, в которой предлагается молиться, в греческом тексте Нового Завета употреблено слово ταμεΐον, обозначающее хозяйственное помещение, кладовую. Небольшая кладовая имелась в каждом доме[348].

Впрочем, образ комнаты имеет здесь обобщенный смысл: речь не идет о конкретном помещении, а лишь о том, что человек должен молиться вдали от людского взора и что молитва должна быть мотивирована жаждой общения с Богом, а не стремлением показать себя людям. В последующей традиции широкое распространение получило аллегорическое толкование этого текста: под «комнатой» надо понимать сердце человека, его ум, а под закрытой дверью – ограждение ума от посторонних помыслов, концентрацию на словах молитвы. По словам Илария Пиктавийского (IV в.), Христос «призывает нас войти не в укромное место дома, но в горницу нашего сердца и молиться в тайном уединении нашего ума»[349]. Блаженный Августин пишет: «Снаружи находится все временное и видимое, что вторгается через дверь, то есть через плотское чувство, в наши помышления и множеством суетных представлений мешает молящимся. Поэтому следует затворить дверь, то есть следует противостоять плотскому чувству, чтобы к Отцу была устремлена духовная молитва, которая совершается в глубине сердца»[350].

«А молясь, не говорите лишнего»

Помимо фарисейского обычая молиться напоказ, объектом критики Иисуса становится многословие, свойственное язычникам. Не вполне понятно, какая конкретно практика имеется здесь в виду и где Иисус мог с ней познакомиться. Возможно, Он ссылается на примеры молитв язычников, приведенные в Ветхом Завете. Один такой пример был широко известен – молитва 450 жрецов Вааловых, выразительно описанная в 3-й Книге Царств:

И взяли они тельца, который дан был им, и приготовили, и призывали имя Ваала от утра до полудня, говоря: Ваале, услышь нас! Но не было ни голоса, ни ответа. И скакали они у жертвенника, который сделали. В полдень Илия стал смеяться над ними и говорил: кричите громким голосом, ибо он бог; может быть, он задумался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть, и спит, так он проснется! И стали они кричать громким голосом, и кололи себя по своему обыкновению ножами и копьями, так что кровь лилась по ним. Прошел полдень, а они все еще бесновались до самого времени вечернего жертвоприношения; но не было ни голоса, ни ответа, ни слуха (3 Цар. 18:26–29).

Глагол βατταλογέω, переведенный как «говорить лишнее», в Новом Завете больше не встречается; помимо этого места, известен только один случай его употребления в греческой литературе. Значение этого глагола можно передать словами «разглагольствовать», «бормотать», «пустословить», «говорить без смысла»[351]. Отчасти значение глагола проясняется использованным в той же фразе существительным πολυλογία («многословие»).

Толкование высказываний Иисуса о молитве представляет собой определенную трудность и может породить много вопросов, особенно при сравнении того, что говорит Он, с практикой большинства христианских общин. Если Он возражает против общественной молитвы, почему Церковь так настаивает на необходимости участия в общественном богослужении? Если Бог знает все, что нам необходимо, зачем вообще что-либо у Него просить? Если Иисус критикует многословие в молитве, почему христианские богослужения (в особенности православные) такие долгие?

Прежде всего, Иисус не выступает против общественной молитвы как таковой. Тот факт, что Он ежегодно приходил в храм Иерусалимский и каждую субботу посещал синагогу, свидетельствует о Его уважительном отношении к общественной молитве. Острие Его критики направлено против конкретного аспекта поведения фарисеев в местах молитвенных собраний, а не против совместной молитвы. Если бы Он был противником такой молитвы, Он не сказал бы Своим ученикам: «Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18:19–20).

Кроме того, Иисус нигде не высказывается против продолжительной молитвы – ни в Нагорной проповеди, ни где-либо еще. Совет не многословить в молитве вовсе не означает, что молитва не может быть продолжительной. Сам Иисус иногда целые ночи проводил в молитве. Об этом свидетельствует, в частности, рассказ о буре на море. Отпустив народ и учеников с вечера, то есть, надо полагать, еще до заката, Он взошел на гору для уединенной молитвы. К ученикам Он вернулся лишь «в четвертую стражу ночи», то есть под утро, незадолго до рассвета (Мф. 18:22–25). Перед избранием двенадцати апостолов Он также взошел на гору и «пробыл всю ночь в молитве к Богу» (Лк. 6:12).

Обычай удаляться от людей для уединенной молитвы был характерен для Иисуса (Мф. 14:23; Мк. 6:46; Лк. 5:16; 6:12; Ин. 6:15; 8:1). Однако, как явствует из Евангелия, Он мог молиться и в присутствии учеников (Лк. 10:21; Ин. 17:1—26), и даже в присутствии народа, прерывая для этого обращенную к народу речь (Мф. 11:25–26; Ин. 12:27–28). Молитва была для Него настолько естественной формой самовыражения, что Он мог в любой момент обратиться к Богу. Иногда люди слышали не только Его молитву, но и ответ Бога (Ин. 12:28).

Совет «не многословить в молитве» может относиться не только к внешним формам молитвы, но и к ее внутреннему содержанию[352], особенно если его рассматривать в свете напоминания о том, что Бог заранее знает все, в чем человек нуждается. В молитве наибольшую ценность представляет не то или иное земное благо, которое человек может получить благодаря ей, а сама молитва, само предстояние перед Богом, чувство присутствия Бога. Датский философ-экзистенциалист С. Кьеркегор (1813–1855) так описывает опыт молящегося человека:

Было что-то, чего он так жаждал, какая-то вещь, столь важная для него; ему так было важно верно поведать о себе Богу, и он боялся забыть сказать о чем-то в молитве, ах, и он боялся, что, если он это забудет, Бог Сам не вспомнит об этом: потому он стремился собраться умом, чтобы откровенно высказать все в молитве. И что же случалось с ним дальше, если, конечно, он был откровенен в молитве? А случалось с ним нечто удивительное; по мере того, как он все откровеннее и откровеннее молился, ему все меньше и меньше приходилось говорить, пока, наконец, он не умолкал совершенно. Он умолкал, и, – что гораздо больше, чем просто молчание, – вместо того, чтобы говорить, он начинал слушать. Он думал, что молиться – значит говорить, он узнавал, что молиться – значит не просто молчать, но – слушать. Так и есть: молиться – не значит слушать самого себя, говорящего, но значит прийти в молчание и, умолкнув, ждать до тех пор, пока не услышишь Бога[353].

Услышать Бога, почувствовать в Нем Отца, ощутить Его присутствие в своей жизни – вот что оказывается подлинной целью молитвы. Это красноречиво иллюстрирует молитва «Отче наш», в которой практически отсутствуют прошения, касающиеся земных нужд и потребностей человека (за исключением прошения о хлебе насущном, если под этим хлебом понимать материальную пищу), но которая всецело сосредоточена на реальностях духовной жизни: имени Божием, Царствии Божием, воле Божией, оставлении грехов и избавлении от власти диавола. Эта немногословная молитва является конкретным примером того, как последователь Иисуса призывается молиться, не говоря лишнего, но обращаясь мыслью к Небесному Отцу, отрешаясь от земных забот и восходя умом к высотам божественного молчания.

4. «Отче наш»

9Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; 10да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; 11хлеб наш насущный дай нам на сей день; 12и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; 13и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

«Молитесь же так»

Ученики часто видели Иисуса молящимся[354] и не могли не ощущать Его близость к Богу. Им тоже хотелось приобщиться к этим особым отношениям с Богом, поэтому однажды, когда Он окончил молитву, один из них попросил Его: «Господи! научи нас молиться, как и Иоанн научил учеников своих». В ответ Иисус диктует текст молитвы «Отче наш». Такова версия Луки (Лк. 11:1–2). При этом, как мы говорили, в наиболее древних рукописях Луки молитва приводится в несколько сокращенном варианте.

У Матфея молитва «Отче наш» входит в состав Нагорной проповеди, где она появляется без просьбы учеников и имеет более полную форму. Приведем оба варианта молитвы (вариант Луки мы приводим в переводе с критического издания[355]):

В научной литературе существуют разные теории происхождения молитвы «Отче наш». Некоторые ученые из числа придерживающихся представления о первенстве Евангелия от Марка считают, что Матфей сочинил молитву на основе отдельных стихов Марка, а именно: слова «Отче наш» взяты из Мк. 14:36 («Авва Отче»); «сущий на небесах» – из Мк. 11:25 («Отец ваш Небесный»); «да приидет Царствие Твое» – из Мк. 9:1 («есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе»); «да будет воля Твоя» – из Мк. 14:36 («но не чего Я хочу, а чего Ты»); «прости нам долги наши» – из Мк. 11:25 («и когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого»); «не введи нас в искушение» – из Мк. 14:38 («бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение»). На основе этих стихов Марка, дополнив их двумя стихами, взятыми из собственного материала («да святится имя Твое» из Мф. 4:10 и «хлеб наш насущный дай нам на сей день» из Мф. 7:9), Матфей сочинил молитву для литургического употребления в своей общине, а Лука затем сократил эту молитву[356].

Столь замысловатая теория происхождения молитвы призвана объяснить, почему она отсутствует в Евангелии от Марка. Другие ученые, исходя из иных концепций взаимозависимости трех синоптических Евангелий, предлагают другие теории. Исследователи, исходящие из «теории двух источников», в основном сходятся во мнении о том, что наиболее древней и аутентичной («восходящей к Q и через нее – к Самому Иисусу») является версия Луки[357], к которой Матфей добавил два прошения. Аутентичность версии Луки и ее большее соответствие языку Иисуса, по мнению этих авторов, подтверждается тем, что Иисус в молитве употреблял слово «Отче», трижды в Новом Завете зафиксированное в его арамейском оригинальном звучании: «Авва» (Мк. 14:36; Рим. 8:15; Гал. 4:6)[358].

Между тем, разница между версиями Матфея и Луки не столь существенна. Возможно, она обусловлена тем, что разные варианты молитвы «Отче наш» употреблялись в разных христианских общинах. В то же время, версия Луки не присутствует ни в одном литургическом памятнике, тогда как версия Матфея вошла во все известные источники, отражающие литургическую практику древней Церкви, включая «Дидахи» (где молитва приведена по версии Матфея, с минимальными изменениями, но без сокращений)[359]. Этот факт говорит в пользу значительно большей распространенности версии Матфея уже в I в. Впоследствии версия Матфея путем гармонической корректировки полностью вытеснила оригинальную версию Луки даже из рукописной традиции Евангелия от Луки.

Большинство теорий происхождения молитвы «Отче наш», предлагаемых современными учеными, являются плодом спекуляций и домыслов. Они не только не основываются на данных самих Евангелий от Матфея и Луки, но и прямо их игнорируют. Если следовать тем двум версиям происхождения молитвы, которые содержатся в этих Евангелиях, то их гармонизация приводит к следующему выводу: Иисус продиктовал молитву «Отче наш» Своим ученикам дважды – один раз в составе Нагорной проповеди, а другой раз в ответ на их просьбу научить их молитве. Нет ничего невероятного в том, что дело происходило именно так, как это описывают евангелисты, а не так как фантазируют ученые, заставляя Матфея сочинять молитву из лоскутов, вырезанных из Марка, или добавлять прошения к версии Луки.

Более того, Иисус мог повторять эту молитву и в других ситуациях, и ученики вполне могли начать использовать ее в собственной молитвенной практике еще при Его жизни. Было бы даже странно, если бы ученики, услышав молитву из уст Иисуса не менее, чем дважды, в том числе один раз в ответ на свою прямую просьбу, потом тотчас бы ее забыли и не использовали. Сам Иисус мог произносить эту молитву вместе с учениками, и ее сохранение в молитвенном обиходе ранней Церкви было прямым продолжением той практики, которая сложилась в общине Его учеников.

Молитва «Отче наш» в христианской традиции получила название молитвы Господней. С точки зрения Церкви, это единственная молитва, содержащаяся в литургических книгах, которая не была составлена людьми, но была продиктована Богом для людей. В этом отношении она уникальна. В каком-то смысле она служит образцом для многих других молитв, составленных людьми.

Остается открытым вопрос, на каком языке Иисус изначально произнес эту молитву – иврите или арамейском. На арамейском Он разговаривал с учениками, иврит был языком псалмов и молитв. В пользу арамейского оригинала молитвы говорит тот факт, что два ее начальных стиха текстуально достаточно близки к дошедшей до нас арамейской молитве Каддиш. Время появления Каддиша неизвестно, однако, предположительно, он был составлен до разрушения Иерусалимского храма в 70 г. Молитва, читавшаяся в завершение той части синагогального богослужения, которая содержала проповедь, включает такие слова: «Да возвеличится и освятится великое имя Его в мире, который Он создал Своей волей. Да явит Он царство Свое в жизни вашей и в дни ваши, и в жизни всего дома Израилева, вскорости и в ближайшее время». По мнению ряда ученых, начало молитвы «Отче наш» является обобщением Каддиша[360]; параллелизм слишком близок, чтобы быть случайным совпадением[361]. При этом отмечают, что прошения об имени и царстве часто соседствуют и в других иудейских молитвах[362].

Несмотря на внешнее сходство отдельных прошений молитвы «Отче наш» с иудейскими молитвами времен Иисуса, своей простотой и краткостью она резко контрастирует с большинством этих молитв. Р. Бультман сравнивает «витиеватые, эмоциональные, часто прекрасные с литургической точки зрения, но столь же часто перегруженные формы обращения к Богу в еврейских молитвах» с «абсолютной простотой» молитвы «Отче наш». Эта молитва, по словам ученого, «возвышается над иудейскими молитвами не только простотой обращения, но и простотой всего своего содержания… Бог рядом; Он слышит и понимает просьбы, которые одна за другой возносятся к Нему, как отец слышит просьбы своего собственного сына»[363].

Молитва «Отче наш» содержит в себе ключевые понятия христианского богословия: Отец Небесный, имя Божие, Царство Божие, воля Божия, небо и земля, хлеб насущный, оставление долгов (грехов), искушение, лукавый. Каждое из этих понятий имеет предысторию в Ветхом Завете, наполнено многообразным смыслом в прямой речи Иисуса, имеет богатую историю толкования в последующей христианской традиции. Среди ее толкователей – учители ранней Церкви (Тертуллиан, Киприан Карфагенский, Ориген), восточные отцы Церкви

(Ефрем Сирин, Кирилл Иерусалимский, Григорий Нисский, Иоанн Златоуст, Кирилл Александрийский, Максим Исповедник), западные отцы (Амвросий, Иероним, Августин, Иоанн Кассиан), авторы последующих веков вплоть до наших современников[364].

Многие современные исследователи разделяют молитву «Отче наш» на две половины, каждая из которых включает по три прошения[365]. В первых трех прошениях, следующих за обращением к Отцу Небесному, молящиеся сосредоточены на Боге, к Которому обращаются на «Ты»:

Да святится имя Твое;

Да приидет Царствие Твое;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

В следующих прошениях внимание молящихся как бы переключается на самих себя, и они говорят о своих нуждах:

Хлеб наш насущный дай нам на сей день;

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим,

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Две половины молитвы иногда называют божественной (соответствующей словам «как на небе») и человеческой (соответствующей словам «и на земле»). В то же время, подчеркивают внутреннее единство молитвы, позволяющее говорить о том, что в обеих ее половинах присутствует и Бог, и человек, и небесное, и земное: человеческое «мы» и божественное «Ты», небесное «Твое» и человеческое «наше» взаимодействуют в молитве, формируя «диалектическую связь, подобно двум сторонам одной монеты, которые можно отличить, но невозможно отделить одну от другой»[366].

«Отче наш, сущий на небесах»

Молитва Господня открывается обращением к Богу: Πάτερ ήμών ό έν τοΐς ούρανοΐς. В буквальном переводе с греческого: «Отче наш, Который на небесах» (слово «сущий» в русском Синодальном переводе добавлено по смыслу; славянский перевод более буквален: «Отче наш, иже еси на небесех»).

До нас молитва Господня дошла только в греческом переводе, и любая ее реконструкция, будь то еврейская или арамейская, носит гипотетический характер. Однако на основании троекратного использования арамейского слова «авва» (юк ’abba) в Новом Завете можно предположить, что именно с этого слова Иисус начал молитву. В Гефсиманском саду Он будет молиться словами: «Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (Мк. 14:36). В греческом переводе слово «авва» переводится как πάτερ («отец» в звательном падеже). Изначально слово «авва» использовалось в семейном быту: этим именем ребенок называл своего отца; это же слово применялось к пожилым людям. Употребление этого слова в молитве, адресованной к Богу, необычно[367], хотя само обращение к Богу как Отцу не было беспрецедентным.

В канонических книгах Ветхого Завета Бог называется Отцом в общей сложности 15 раз (Втор. 32:6; 2 Цар. 7:14; 1 Пар. 17:13; 22:10; 28:6; Пс. 67:6; 88:27; Ис. 63:16; 64:8; Иер. 3:4, 19; 31:9; Мал. 1:6; 2:10)[368]. Еще несколько случаев употребления имени «Отец» применительно к Богу мы находим в неканонических книгах (Тов. 13:4; Прем. 14:3; Сир. 23:1, 4; 3 Мак. 6:2, 6). Имя «Отец» по отношению к Богу многократно употребляет Филон Александрийский и 7 раз – Иосиф Флавий[369].

Ориген, выдающийся знаток Священного Писания, провел специальное расследование, касающееся употребления слова «Отец» по отношению к Богу в Ветхом Завете. Своими выводами он делится с читателем на страницах трактата «О молитве»:

Стоило бы расследовать тщательнее, есть ли в так называемом Ветхом Завете где-либо молитва, в которой Бога кто-нибудь называл бы Отцом, потому что поныне, несмотря на все наши изыскания, такой молитвы там мы не нашли. Мы не утверждаем того, что Бог не называется в Ветхом Завете Отцом или что считавшиеся за верных не называются там чадами Божиими; мы утверждаем только то, что нигде в Ветхом Завете мы не встречаемся с тем праводушным дерзновением, провозглашенным нашим Спасителем, которое уполномочивает нас в молитве называть Бога Отцом… Хотя Бог и называется [в Ветхом Завете] Отцом, а рожденные Богом через сообщение им слова веры – сынами Его, все-таки древние не были проникнуты сознанием постоянного и неизменного своего сыновства Богу[370].

Тертуллиан считает, что имя Бога Отца до пришествия в мир Христа не было известно: «Когда Моисей вопросил Бога, Кто Он, то Он назвал Себя тогда другим именем. Имя Отца открылось для нас в Сыне Его, Который, по пришествии Своем, дал Богу новое имя, как Сам Он говорит: "Открыл имя Твое человекам"» (Ин. 17:6)[371].

В Новом Завете, напротив, имя «Отец» становится основным применительно к Богу: в этом отношении Новый Завет резко контрастирует с Ветхим. В Евангелиях Бог назван Отцом 174 раза, из них 109 раз – у Иоанна, 44 – у Матфея, 17 – у Луки и 4 – у Марка. В Евангелии от Матфея наибольшая концентрация употребления имени «Отец» применительно к Богу приходится на Нагорную проповедь: здесь оно встречается 17 раз[372].

Подлинная новизна начальных слов молитвы «Отче наш» заключается, может быть, даже не столько в самом факте употребления имени «Отец» по отношению к Богу, сколько в том содержании, которое Иисус вкладывал в это имя. Он называл Бога, прежде всего, Своим Отцом: выражение «Отец Мой» часто встречается в Его речи. Это словоупотребление шокировало Его слушателей из фарисейской среды: они хотели убить Его за то, что Он «не только нарушал субботу, но и Отцем Своим называл Бога, делая Себя равным Богу» (Ин. 5:18). Между тем, Иисус не ограничивался употреблением этого выражения, когда говорил о Своих отношениях с Богом: Он считал, что и Его слушатели могут называть Бога своим Отцом. В одной только Нагорной проповеди выражение «Отец ваш» встречается 9 раз (Мф. 5:16, 45, 48; 6:1, 8, 14, 15, 32; 7:11) и еще 3 раза «Отец твой» (Мф. 6:4, 6).

По мысли апостола Павла, когда люди молятся Богу как Авве-Отцу, в них молится Святой Дух:

Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии. Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: «Авва, Отче!» Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии. А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться (Рим. 8:14–17).

Концепция усыновления людей Богу – один из важных пунктов богословия апостола Павла. Развивая эту концепцию в Послании к Галатам, апостол вновь обращается к смыслу молитвы «Авва, Отче!» По его мысли, усыновление людей Богу является прямым следствием искупления, совершённого Сыном Божиим. Ветхозаветное представление о Боге апостол сравнивает с детством, новозаветное – со зрелостью. Право обращаться к Богу как к Отцу, полученное людьми благодаря Иисусу Христу, свидетельствует о вступлении человечества в зрелый возраст:

Еще скажу: наследник, доколе в детстве, ничем не отличается от раба, хотя и господин всего: он подчинен попечителям и домоправителям до срока, отцом назначенного. Так и мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира; но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего [Единородного], Который родился от Жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление. А как вы – сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: «Авва, Отче!» Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа (Гал. 4:1–7).

Отцовство Бога по отношению к людям имеет уникальный характер. Подчеркивая это, Иисус говорил: «…Отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах» (Мф. 23:9). Именно в такой перспективе надо понимать начальные слова молитвы «Отче наш». Никто на земле, ни один земной отец не может осуществлять отцовство таким образом и в той мере, в какой Бог осуществляет его по отношению ко всему человеческому роду и к каждому человеку. Отцовство Бога не имеет аналогий на человеческом уровне.

Является ли отцовство Бога по отношению к людям универсальным или оно распространяется только на определенную категорию лиц? Ответ на этот вопрос не так прост, как может показаться. Современный исследователь пишет:

Основополагающим догматом либерализма XIX в. была вера в отцовство Бога. Многие люди и сегодня продолжают думать, что Иисус учил универсальному отцовству Бога и вытекающей из этого доктрине братства всего человечества… Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что Иисус не проповедовал доктрину универсального отцовства Бога. Его упоминания о Боге как «Отце вашем» следует понимать в свете того факта, что Иисус учил не толпы, а учеников (Мф. 5:1–2). Подобным же образом, и молитва Господня была дана не как общая молитва, которой люди должны молиться везде. Напротив, это была молитва, данная Его ученикам (Лк. 11:1–2). Иисус не учил, что отцовство Бога является универсальным. Он никогда не основывал отношение к Богу как Отцу на чем-либо, что относится к каждому, например, на том, что Бог – Создатель всего. Напротив, Он даже описывал некоторых лиц как имеющих диавола своим отцом (Ин. 8:44; ср. Мф. 12:34). Такое отношение к Богу возможно только через веру в Него[373].

С этими словами мы можем согласиться лишь частично. С одной стороны, нигде и никогда Иисус не учил, что любовь Бога к людям или Его отцовство по отношению к ним имеет избирательный характер. В абсолютном смысле Бог является Отцом для всех людей, поскольку каждого человека Он создал и о каждом заботится: нет такого человека, который был бы изъят из этой заботы. С другой стороны, подлинными детьми Бога являются те, кто уверовал в Его Единородного Сына. Отцовство Бога реализуется и актуализируется в тех людях, которые веруют в Иисуса как Сына Божия и исполняют Его заповеди. Иными словами, в полной мере оно реализуется в общине учеников Иисуса.

Право называться сыном Небесного Отца можно сравнить с правом на наследство. Все дети одного отца имеют формальное право на наследство, но не все его получают, а только те, кто исполняет волю отца и кого отец упоминает в своем завещании. И даже если сын, как в притче из Евангелия от Луки, получает наследство, это не означает, что он сможет им правильно распорядиться. Предав своего отца и расточив полученное наследство, блудный сын утратил право называться сыном. Оно было восстановлено только после того, как он раскаялся и вернулся к отцу (Лк. 15:11–24).

Применительно к Богу слово «Отец» лишено характеристик пола[374]. Не случайно в Ветхом Завете Бог не только называется Отцом, но и сравнивается с матерью: «Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя» (Ис. 49:15); «Как утешает кого-либо мать его, так утешу Я вас…» (Ис. 66:3).

В наше время люди имеют очень разный опыт, связанный с отцом и отцовством. Многие дети растут без отца или видят своего отца лишь эпизодически; связь между поколениями часто бывает нарушена из-за семейных неурядиц, конфликтов и разводов. Поэтому каждый человек вкладывает в понятие «отец» свое содержание. Отцовство Бога имеет иную природу, чем земное отцовство и чем земное материнство: человек может узнать об этом только по личному опыту общения с Богом.

По мысли Тертуллиана, исповедуя Бога Отцом, христианин одновременно молится Сыну, а Церковь исповедует матерью:

Сими словами мы вместе и молимся Богу и изъявляем веру нашу в Него, именуя Его Отцом… Говоря «Отче», мы одновременно исповедуем и Бога. Имя сие знаменует и любовь Его, и Его могущество. В Отце мы призываем и Сына, Который Сам сказал: «Я в Отце, и Отец во Мне» (Ин. 14:11). Призываем также и Церковь, матерь нашу, которая одна утверждает то отношение, какое существует между сими двумя Лицами. В одном этом слове «Отец» мы почитаем Бога и святых Его, повинуемся заповеди и осуждаем тех людей, которые забывают Отца своего[375].

Местоимение «наш», прибавленное к слову «Отче» подчеркивает общинный, соборный характер этой молитвы. По мысли Киприана Карфагенского (III в.), молитва Господня произносится от лица всей общины как единой семьи последователей Иисуса:

Учитель мира и Наставник единства прежде всего не хотел, чтобы молитва была совершаема порознь и частным образом, так, чтобы молящийся молился только за себя. В самом деле, мы не говорим: «Отче мой, сущий на небесах, хлеб мой дай мне сегодня»; каждый из нас не просит об оставлении только своего долга, не молится об одном себе, чтобы только самому не быть введенным во искушение и избавиться от лукавого. У нас всенародная и общая молитва, и когда мы молимся, то молимся не за одного кого-либо, но за весь народ, потому что мы – весь народ – составляем одно. Бог – Наставник мира и согласия, поучавший единству, хотел, чтобы и один молился за всех так же, как Он один носил нас всех[376].

По мнению Иоанна Златоуста, молитва «Отче наш» уничтожает представление о социальном неравенстве и научает любить всех ближних, вне зависимости от их статуса, положения, места в обществе:

Этими словами Он научает нас молиться и за всех братьев. Он не говорит: «Отче мой, сущий на небесах», но «Отче наш», – и тем самым повелевает возносить молитвы за весь род человеческий, и никогда не иметь в виду собственных выгод, но всегда заботиться о выгодах ближнего. А таким образом и вражду уничтожает, и гордость низлагает, и зависть истребляет, и вводит любовь – мать всего доброго; уничтожает неравенство дел человеческих и показывает полное равночестие между царем и бедным, так как в делах высочайших и необходимейших мы все имеем равное участие[377].

Не случайно молитва «Отче наш» включена в церковное богослужение, в том числе в Евхаристию, в которой наиболее полно выражается союз общины с Богом. В Православной Церкви без этой молитвы не обходится ни одна служба: помимо литургии, где она исполняется всем народом с особой торжественностью, непосредственно перед причащением, она включена также в богослужения утрени, вечерни, часов, полунощницы и повечерия. Соборный характер молитвы не препятствует верующим читать ее на домашнем молитвенном правиле. Христианин, даже когда обращается к Богу наедине, затворив дверь своей комнаты, молится как член церковной общины: он ощущает себя частью единого тела Церкви, связанной незримыми нитями со всеми остальными его частями.

Выражение «сущий на небесах» заслуживает отдельного рассмотрения. Начало молитвы «Отче наш» представляет собой звательный падеж словосочетания «Отец ваш Небесный» (ό πατήρ ύμών ό ουράνιος, или ό πατήρ ύμών ό έν τοΐς ούρανοΐς), многократно встречающегося в прямой речи Иисуса. В Евангелии от Матфея словосочетание «Отец Небесный» (всегда с местоимением «ваш» или «Мой») встречается в общей сложности 20 раз[378].

Общепринятым в научной литературе по Новому Завету является мнение о том, что слово «небо» во времена Иисуса употреблялось в качестве синонима имени Божия, и употребление Иисусом таких выражений, как «Царство Небесное», было связано с благочестивой традицией избегать прямого упоминания о Боге[379]. Эта традиция, как полагают, была мотивирована нежеланием нарушить вторую заповедь закона Моисеева: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно» (Исх. 20:7; Втор. 5:11). Она сохраняется в иудаизме по сей день: иудеи не только на еврейском, но и на других языках предпочитают изберать слова «Бог», заменяя его словами «Всевышний» или «небо» (а на письме, где этого невозможно избежать, обозначая аббревиатурой «Б-г»).

Между тем, понятие «неба» в Евангелиях отнюдь не сводится к простому субституту термина «Бог», но имеет самостоятельное значение. Как показали недавние исследования[380], это понятие занимает исключительное место в Евангелии от Матфея: слово ουρανός («небо») встречается в нем 82 раза, тогда как у других евангелистов значительно реже (18 – у Марка, 32 – у Луки, 18 – у Иоанна). Не менее часто, чем в Евангелии от Матфея, термин «небо» встречается в Апокалипсисе (55 раз против 82 при общем объеме текста меньше почти в 2 раза). Таким образом, наибольшая частота употребления понятия «небо» обнаруживается в книгах, открывающих и замыкающих Новый Завет.

Из 82 упоминаний о небе в Евангелии от Матфея в 55 случаях используется форма множественного числа: ουρανοί («небеса»). Для классического греческого языка употребление слова «небо» во множественном числе не характерно, в отличие от еврейского и арамейского, где термин «небо» имеет форму множественного числа (евр. aw samayim, арам. KW smayya). Употребление термина «небеса» в греческом тексте Евангелия является типичным семитизмом.

Столь частое использование слова «небо» в Новом Завете является продолжением ветхозаветной традиции[381]. В Ветхом Завете термин «небо» («небеса») встречается в общей сложности 458 раз и обладает очень широким смысловым спектром. Он присутствует в первом же стихе Библии, включающим всего три существительных: Бог, небо, земля (Быт. 1:1). Небом Бог называет твердь, которая отделяет воду от воды (Быт. 1:7–8). Далее слово «небо» встречается в связи с различными метеорологическими феноменами (дождь, снег, мороз, роса, ветер, облака), светилами (звезды, солнце, луна), птицами. Несколько раз встречаются выражения «небеса небес» (Пс. 148:4) и «небо и небеса небес» (Втор. 10:14; 3 Цар. 8:27; 2 Пар. 2:6; 6:18; Неем. 9:6).

Небо в Ветхом Завете воспринимается как место, где обитает Бог. Это представление является общим для всех монотеистических традиций: из него, в частности, проистекает обычай поднимать глаза к небу во время молитвы. Ветхозаветные авторы знали о том, что Бог присутствует не только на небе; мысль о Его вездеприсутствии достаточно ясно выражена во многих текстах, в том числе в словах псалма: «Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты» (Пс. 138:8). И тем не менее, голос Божий никогда не слышен людям из-под земли, из преисподней: для общения с людьми Бог использует небо. Оттуда Он говорит с сынами Израилевыми (Исх. 20:22), оттуда звучит Его голос (Быт. 21:17; Втор. 4:36), оттуда Он смотрит на людей (Пс. 14:2), там водружен Его престол (Пс. 10:4; 102:19; Ис. 66:1). Бог «превыше небес», и тем не менее, «облака – завеса Его», и Он «ходит по небесному кругу» (Иов. 22:12–14).

Представление о небе как жилище Бога с особой силой раскрывается в словах молитвы, которую царь Соломон произнес перед освящением новопостроенного Иерусалимского храма:

Поистине, Богу ли жить на земле? Небо и небо небес не вмещают Тебя, тем менее сей храм, который я построил [имени Твоему]. Но призри на молитву раба Твоего и на прошение его… Услышь моление раба Твоего и народа Твоего Израиля, когда они будут молиться на месте сем;услышь на месте обитания Твоего, на небесах, услышь и помилуй… Когда народ Твой Израиль будет поражен неприятелем за то, что согрешил пред Тобою, и когда они обратятся к Тебе, и исповедают имя Твое, и будут просить и умолять Тебя в сем храме; тогда Ты услышь с неба, и прости грех народа Твоего Израиля… Когда заключится небо и не будет дождя за то, что они согрешат пред Тобою, и когда помолятся на месте сем и исповедают имя Твое и обратятся от греха своего, ибо Ты смирил их, тогда услышь с неба… При всякой молитве, при всяком прошении, какое будет от какого-либо человека во всем народе Твоем Израиле, когда они почувствуют бедствие в сердце своем и прострут руки свои к храму сему, Ты услышь с неба, с места обитания Твоего, и помилуй… Если и иноплеменник, который не от Твоего народа Израиля, придет из земли далекой ради имени Твоего… и придет он и помолится у храма сего: услышь с неба, с места обитания Твоего, и сделай все, о чем будет взывать к Тебе иноплеменник… (3 Цар. 8:27–43)[382].

Переводя ветхозаветное словоупотребление в привычную для нас систему понятий, мы могли бы сказать о том, что слово «небо» употреблялось в двух основных смыслах – для обозначения материального неба, распростертого над землей, и для обозначения того духовного пространства, в котором пребывает Бог. Однако ветхозаветный человек не делал того различия между материальным и духовным, которое характерно для философского мышления. Материальное и духовное небо в его сознании сливались в один феномен, и духовная реальность высшего бытия проглядывала через материальные облака.

Подобным же образом и Бог представлялся не как чисто духовное бытие, а как существо, имеющее материальные, телесные характеристики. Библейский Бог имеет очи (Втор. 11:11; 2 Пар. 16:9; Иов. 24:23; 34:21; Пс. 10:4; 33:16; 65:7; Притч. 15:3; 22:12), уши и лицо (Пс. 33:16–17), руки (2 Цар. 24:14; 1 Пар. 21:13) и ноги (1 Пар. 28:2; Пс. 109:1; Ис. 60:13; 66:1). Он ходит (Быт. 3:8), отдыхает (Быт. 2:2), вспоминает (Быт. 8:1; 19:29; 30:22) и забывает (Пс. 9:32–33), ненавидит (Пс. 11:5; Ис. 61:8; Иер. 44:4; Ам. 5:21; Зах. 8:17), отвращается (4 Цар. 17:20; Иез. 23:18), скорбит и раскаивается (Быт. 6:6), спит и пробуждается (Пс. 43:24).

Переплетение духовного и материального в представлениях о Боге и о небе, характерное для Ветхого Завета, сохраняется и в новозаветном словоупотреблении, в том числе в прямой речи Иисуса. Один и тот же термин употребляется для обозначения материального неба и неба как духовной реальности. Приведем лишь несколько наиболее ярких примеров из Евангелия от Матфея:

Вечером вы говорите: будет ведро, потому что небо красно; и поутру: сегодня ненастье, потому что небо багрово. Лицемеры! различать лице неба вы умеете, а знамений времен не можете (Мф. 16:2–3).

Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах, и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах (Мф. 16:17–19).

Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного (Мф. 18:10).

И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные^8 поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных'8 с силою и славою великою; и пошлет Ангелов Своих с трубою громогласною, [383][384] и соберут избранных Его от четырех ветров, от края небес до края их (Мф. 24:29–31)[385].

Во многих случаях при указании на материальное небо термин ουρανός употребляется в единственном числе, а при указании на духовную реальность – во множественном. Однако это не является непременной закономерностью: во многих случаях в Новом Завете слово «небо» в единственном числе указывает на то место, где пребывает Бог и Его Сын. Иногда термин употребляется поочередно в единственном или множественном числе: «Отче наш, сущий на небесаХ… да будет воля Твоя и на земле, как на небе» (Мф. 6:9—10); «Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий, сущий на небесах» (Ин. 3:13).

В евангельских повествованиях, как и в Ветхом Завете, небо является местом, откуда люди слышат голос Божий. Когда Иисус, крестившись от Иоанна, выходил из воды, «се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него. И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф. 3:16–17; Мк. 1:11; Лк. 3:22). В момент Преображения те же слова звучат из облака, то есть, опять же, с неба (Мф. 17:5; Мк. 9:7; Лк. 9:35). В другом случае, когда Иисус прервал обращенную к иудеям речь, чтобы обратиться к Богу с молитвой, ответ Отца пришел с неба (Ин. 12:28).

Небо, согласно Евангелиям, является жилищем не только Отца, но и Сына. О Себе Иисус говорит как о «сшедшем с небес» (Ин. 4:13; 6:38). Он называет Себя хлебом, «который сходит с небес и дает жизнь миру» (Ин. 6:33, 50–51, 58). Первосвященнику на суде Он говорит: «…Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мф. 26:64; Мк. 14:62). По окончании Своей земной миссии Иисус на глазах учеников вознесся на небо (Лк. 24:51; Деян. 1:9) и воссел одесную Бога (Мк. 16:19). И пока ученики еще смотрели на небо, им явились два ангела, которые сказали: «Мужи Галилейские. что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо» (Деян. 1:10–11).

Богатейшую семантику понятий «небо» и «небеса» следует учитывать при рассмотрении как молитвы «Отче наш», так и других евангельских текстов, где говорится об Отце Небесном, Царстве Небесном, о Сыне, сшедшем с небес. В этом словоупотреблении не следует видеть лишь архаизм, требующий метафорического толкования. Духовное и материальное и в жизни современного человека не полностью разделено. Оно может быть разделено в философском дискурсе, но на практике феномены духовной жизни по-прежнему остаются привязанными к материальным предметам и явлениям.

Писатели древней Церкви делали четкое различие между небом материальным и тем «небом», которое метафорически выражает духовную реальность. Они подчеркивали, что буквальное понимание слов «сущий на небесах» приводит к представлению о том, что Бог обладает физическим телом, а это представление противоречит библейскому учению о Боге:

Когда говорится, что Отец святых пребывает на небе, то не нужно это так понимать, что Он имеет тело и живет на небе, потому что если бы существо Божие нужно было представить себе в известных границах или описуемым в каком-либо ограниченном образе, то Бог оказался бы меньше неба, Его объемлющего; между тем нужно представлять себе, что Он невыразимой силою Своего Божества Сам объемлет и поддерживает всю вселенную… Это, по моему мнению, нужно было заметить по поводу слов: «Отче наш, Сущий на небесах» – в опровержение не согласного с истинным понятием о Божестве мнения тех, которые полагают, что Он обитает на небе как бы в каком-то определенном месте, и чтобы никого не ввести в заблуждение, будто Бог обитает в физическом пространстве. Потому что тогда должно было бы для последовательности говорить, что Он и телом облечен; но отсюда вытекают безбожнейшие положения, а именно то воззрение, что Он делим, материален и подлежит тлению, потому что каждое тело делимо, материально и подлежит тлению[386].

Современное представление о том, как устроена вселенная, разительно отличается от того, как представляли себе мироустройство древние люди. Сегодня каждый школьник знает, что Земля вращается вокруг солнца; что Солнечная система – лишь часть галактики, в свою очередь, составляющей малую часть вселенной. При этом небо остается важным элементом жизни человека. На небе он ежедневно созерцает рассветы и закаты, видит далекие звезды. Небо и сегодня напоминает человеку о величии Творца вселенной.

Кроме того, небо продолжает оставаться образом того духовного пространства, в котором человек общается с Богом, а Бог – с человеком. Поднимая глаза к небу в молитве, человек устремляет мысль к Богу. При этом он понимает, что Бог есть Дух (Ин. 4:24) и Его бытие не связано с каким бы то ни было пространством в материальном мире. Бог пребывает в духовном мире, существующем параллельно материальному.

Соприкосновение с этим духовным миром происходит через богообщение, молитву. Будучи иноприроден материальному миру, Бог в то же время присутствует в нем. Бесконечно далекий от человека по Своей природе, Бог в то же время бесконечно близок к нему: Он видит и слышит его, когда тот, поднимая глаза к небу, обращается к Нему в молитве.

«Да святится имя Твое»

Смысл первого прошения молитвы Господней невозможно понять вне связи с библейским богословием имени[387]. В Библии присутствует мысль о том, что Бог неименуем, что Его имя человеку недоступно (Быт. 32:29; Суд. 13:17–18). В то же время, в Ветхом Завете Бог постоянно обозначается какими-то именами. Всего их более ста. Среди них такие имена, как Бог (□’П^К ’Elohim[388]), Господь мой (ύΤΚ ’Adonay[389]), Всевышний ('TV ‘ж ’El Sadday, буквально «Тот, Кто на горе»[390]), Саваоф (тюх saba’ot, «[Господь] воинств»).

Наиболее характерное имя Бога в Библии – mm Yahwē (Яхве, Иегова): это имя, которое Он Сам открыл людям[391]. Культ этого священного имени занимает в Библии исключительное место. Книга Исход связывает откровение этого имени с Моисеем, которого Бог избрал для того, чтобы вывести народ Израильский из Египта. Моисей спрашивает Бога:

И сказал Моисей Богу: вот, я приду к сынам Израилевым и скажу им: Бог отцов ваших послал меня к вам. А они скажут мне: как Ему имя? Что сказать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий (mm Yahwē) послал меня к вам. И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь (mm Yahwē), Бог отцов наших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование Мое в род и род (Исх. 3:13–15).

Хотя значение имени Яхве остается сокрытым и само имя не описывает Бога, именно оно в еврейской традиции стало восприниматься как собственное имя Бога: все другие имена Божии воспринимаются как толкования священного имени Яхве. Являясь Моисею на горе Синай, Бог «провозглашает имя Иеговы»:

Господь, Господь (יהוה יהוה Yahwē Yahwē), Бог человеколюбивый и милосердный, долготерпеливый и многомилостивый и истинный, сохраняющий милость в тысячу родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода (Исх. 34:6–7).

В этом повествовании провозглашение Богом имени Яхве (Иеговы), то есть Своего собственного имени, является наивысшим моментом откровения. Все прочие наименования, которые следуют за именем Яхве – «Бог человеколюбивый», «милостивый» и другие – являются лишь толкованиями этого имени, как бы добавляют обертоны к его основному звучанию.

Страхом перед именем Яхве проникнут ветхозаветный религиозный культ. Храм Иерусалимский, построенный Соломоном, является храмом имени Божию. Об этом свидетельствует повествование 3-й Книги Царств, посвященное строительству храма царем Соломоном. Царь начинает свою речь словами: «У Давида, отца моего, было на сердце построить храм имени Господа, Бога Израилева; но Господь сказал Давиду, отцу моему: у тебя есть на сердце построить храм имени Моему; хорошо, что это у тебя лежит на сердце; однако не ты построишь храм имени Моему, а сын твой, исшедший из чресл твоих, он построит храм имени Моему» (3 Цар. 8:17–19)[392]. Затем он произносит молитву, текст которой мы привели выше: в этой молитве имя Божие упоминается многократно в качестве синонима Самого Бога (3 Цар. 8:23–53).

Вся жизнь храма сосредоточена вокруг почитания имени Божия: храм называется именем Господним; в храме пребывает имя Господне; в храм приходят, услышав о имени Господнем; в храме исповедуют имя Господне. Священное имя Яхве определяет весь богослужебный строй храма. Даже после того как первый храм был разрушен и на его месте, после возвращения евреев из вавилонского плена, был построен второй храм, он по-прежнему воспринимался как место, в котором обитает имя Божие (1 Езд. 6:12). К этому времени евреи из благоговения перестали произносить имя Яхве, заменяя его другими именами. Лишь один раз в год, в праздник Очищения, первосвященник должен был входить во святилище для того, чтобы там – со страхом и трепетом – шепотом произнести над крышкой Ковчега Завета это священное имя.

Культ имени Божия занимает центральное место в Псалтири, где говорится, что имя Господне велико, славно, свято и страшно, где оно является объектом любви, восхваления, прославления, благоговейного почитания, упования, страха:

Господи Боже наш! Как величественно имя Твое по всей земле (Пс. 8:2).

Величайте Господа со мною, и превознесем имя Его вместе (Пс. 33:4).

Вечно буду славить Тебя… и уповать на имя Твое, ибо оно благо перед святыми Твоими (Пс. 51:11).

Боже! Именем Твоим спаси меня (Пс. 53:3).

Пойте Богу нашему, пойте имени Его, превознесите шествующего на небесах; имя Ему: Господь (Пс. 67:5).

Будет имя Его вовек; доколе пребывает солнце, будет передаваться имя Его. И благословятся в нем племена, все народы ублажат его. Благословен Господь Бог… И благословенно имя славы Его… (Пс. 71:17–19).

Нищий и убогий да восхвалят имя Твое (Пс. 73:21).

Славим Тебя, Боже, славим; ибо близко имя Твое (Пс. 74:2).

Ведом во Иудее Бог; у Израиля славно имя Его (Пс. 75:2).

Помоги нам, Боже, Спаситель наш, ради славы имени Твоего (Пс. 78:9).

Все народы, Тобою сотворенные, придут и поклонятся пред Тобою, Господи, и прославят имя Твое (Пс. 85:9).

Свято и страшно имя Его (Пс. 110:9).

Буду превозносить Тебя, Боже мой, Царю мой, и благословлять имя Твое во веки и веки (Пс. 144:1).

Имя Божие присутствует во всех пророческих книгах. Один из текстов пророка Исаии начинается словами: «Вот, имя Господа идет издали». И далее Господь представлен как человекообразное Существо, имеющее уста, язык, шею, дыхание: «Горит гнев Его, и пламя Его сильно, уста Его исполнены негодования, и язык Его, как огонь поедающий, и дыхание Его, как разлившийся поток, который поднимается даже до шеи…» (Ис. 30:27–28). «Имя Господа» в начале текста фактически синонимично Самому Господу.

Приведенные цитаты показывают, с каким благоговением в Ветхом Завете относились к имени Божию. Собственным именем Бога считалось имя Яхве: оно отождествлялось с Богом, было неотделимо от Бога. Этому имени воздавали благоговейное поклонение, перед ним трепетали, его боялись, на него уповали, его воспевали, его любили. Имя Яхве воспринималось как наивысшее откровение славы Божией и как точка встречи между человеком и Богом. К прочим именам Божиим, упоминаемым в Библии, тоже относились с благоговением, однако воспринимали их прежде всего как толкования имени Яхве, стоявшего в центре богооткровенной религии.

Весь этот ветхозаветный контекст необходимо учитывать для понимания того смысла, который вкладывал Иисус в слова «да святится имя Твое». В беседах с учениками и народом Иисус неоднократно говорит об имени Своего Отца. Как мы видели, уже в Ветхом Завете Бог иногда назывался Отцом, однако именно в Новом Завете о Боге говорится главным образом как об Отце.

В беседах Иисуса с иудеями, отраженных в Евангелии от Иоанна, встречаются такие слова: «Я пришел во имя Отца Моего» (Ин. 5:43); «дела, которые Я творю во имя Отца Моего, они свидетельствуют о Мне» (Ин. 10:25). В том же Евангелии описывается беседа Иисуса с иудеями и эллинами, в ходе которой Он говорит о Своей предстоящей смерти и обращается с молитвой к Отцу: «Отче! прославь имя Твое», – на что голос с неба отвечает: «И прославил и еще прославлю» (Ин. 12:27–28). В молитве, произнесенной по окончании Тайной Вечери и обращенной к Отцу, Иисус говорит:

Я открыл имя Твое человекам, которых Ты дал Мне от мира; они были Твои, и Ты дал их Мне, и они сохранили слово Твое… Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы… И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино… Отче Праведный! и мир Тебя не познал; а Я познал Тебя, и сии познали, что Ты послал Меня; и Я открыл им имя Твое и открою, да любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них будет, и Я в них (Ин. 17:6, 11, 22, 25–26)[393].

В этой молитве Иисус как бы подводит итоги Своей земной миссии и говорит Отцу о том, что Он считает самым важным. И главный итог Его миссии сформулирован в словах: «Я открыл им имя Твое». Эти слова можно понять в том смысле, что Иисус открыл Своим ученикам значение имени Божия – то значение, которое до того было сокрыто от них. Однако, учитывая синонимичность понятий «Бог» и «имя Божие» в библейской традиции, можно понимать слова Иисуса в том смысле, что Он открыл Своим ученикам Самого Бога.

В христианской общине Бог, открытый ей Иисусом, продолжает, как и в Ветхом Завете, прославляться в имени Божием. Вот почему молитва Господня начинается со слов «да святится имя Твое». Данное прошение, возможно, имеет связь с текстом из Книги пророка Исаии: «Они свято будут чтить имя Мое» (Ис. 29:23)[394]. В Септуагинте это место передано словами άγιάσουσιν το όνομά μου (букв. «они будут святить имя Мое»). По аналогии с этим текстом второе прошение молитвы Господней может иметь и такой смысл: «Пусть свято чтится имя Твое». Грамматически глагол άγιασθήτω, переводимый как «да святится», представляет собой безличную форму повелительного наклонения глагола άγιάζω («освящать») в пассивном залоге. В этой форме глагол, родственный слову άγιος («святой»), мог бы означать «да будет святым», «да будет освященным».

Имя Божие обладает святостью само по себе: человеческая молитва не может прибавить ему святость. Григорий Нисский задает риторический вопрос: «Если не будет это мною сказано, неужели возможно имени Божию не быть святым?»[395]. Ответ обычно дается следующий: выражение «да святится» нужно понимать в том смысле, что имя Божие должно святиться, или прославляться в людях, в христианской общине. По словам Киприана Карфагенского, «мы просим у Него, чтобы Его имя святилось в нас»[396]. Иоанн Златоуст говорит: «Да святится – значит “да прославится”. Бог имеет собственную славу, исполненную всякого величия и никогда не изменяемую. Но Спаситель повелевает молящемуся просить, чтобы Бог славился и нашей жизнью»[397].

Имя Божие само по себе обладает благодатной силой. Хотя прошение «да святится имя Твое» изложено в безличной форме, оно подразумевает конкретных лиц: произнося это прошение, христианская община молится о том, чтобы сила имени Божия распространилась на всех ее членов, наполнила их жизнь ощущением присутствия Божия, придала им необходимые силы для того, чтобы идти по пути к святости и совершенству, начертанному Иисусом в Евангелии.

«Да приидет Царствие Твое»

Тема Царства Божия, или Царствия Небесного, занимает центральное место во всем Евангелии. В устах Иисуса это словосочетание имеет многообразный смысл. Царством Божиим Он называет посмертное бытие человека, который за свои добрые дела удостоился пребывания с Богом: в этом смысле Царство Божие синонимично «жизни вечной» в ее противопоставлении «муке вечной». Но Царство Божие – это не только реальность загробного бытия. Это и то новое измерение жизни, которое становится доступно человеку, живущему на земле, когда он открывает для себя Бога через Иисуса Христа.

Евангелие от Луки содержит краткий диалог Иисуса с фарисеями о Царствии Божием: «Быв же спрошен фарисеями, когда придет Царствие Божие, отвечал им: не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:20–21). Эти слова указывают на то, что Царство Божие не может быть привязано ни к какому-либо месту в пространстве, ни к какой-либо точке во времени. Кроме того, Царство Божие не придет «приметным образом», а это значит, что его нельзя отождествлять со Вторым Пришествием Христа, о котором апостол Петр говорит: «Придет же день Господень, как тать ночью, и тогда небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят» (1 Пет. 3:10). Второе Пришествие будет заметным событием: «Как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого» (Мф. 24:27). Напротив, Царство Божие приходит без шума, без огня, без блеска молнии.

Пришествие Царства Божия – событие исключительно внутреннего порядка: это встреча человека с Богом, откровение Бога человеку. Оно происходит в сердце и может быть незаметно для окружающих. В 3-й Книге Царств описывается явление Бога пророку Илии, которому Господь говорит: «Выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, и там Господь» (3 Цар. 19:11–12). Это повествование в христианской традиции часто воспринимается как прообраз той встречи с Богом, которая происходит в сердце человека благодаря молитве.

В свете сказанного слова молитвы Господней «да приидет Царствие Твое» вовсе не следует понимать как просьбу о приближении Второго Пришествия Христа. В древней Церкви существовало представление о том, что Второе Пришествие должно наступить уже при жизни первого христианского поколения. Апокалипсис, являющийся по своему содержанию литургической книгой, завершается словами: «Свидетельствующий сие говорит: ей, гряду скоро! Аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр. 22:20). Представление о том, что Иисус должен прийти «скоро», было следствием буквального толкования Его слов: «Не успеете обойти городов Израилевых, как приидет Сын Человеческий» (Мф. 10:23).

В соответствии с этими эсхатологическими настроениями Тертуллиан писал:

«Да приидет Царствие Твое». Молитва сия, как и предыдущая, имеет тот же смысл: да придет или да будет Царствие Твое в нас… Но если пришествие Царствия Божия согласно с Его волей и требует конца мира сего, то зачем просим мы Его иногда, чтоб Он продлил дни наши на земле? Царствие, испрашиваемое нами у Него, есть конец времен, исполнение веков. Мы молим Его о скорейшем вступлении в сие Царствие, а, следственно, и о недолгом задержании нас в рабстве[398].

Со временем, однако, Царство Божие стали воспринимать не только в смысле пришествия Иисуса во славе, но и в смысле Его постоянного присутствия в Церкви и в сердце каждого верующего. Уже Ориген говорил о Царстве Божием как внутреннем состоянии человека:

Если Царство Божие, по слову нашего Господа и Спасителя, приходит не с внешней пышностью и нельзя сказать: «Вот оно здесь» или «оно там»; если Царство Божие внутри нас… то молящийся о Царстве Божием очевидно с правом молится о том, чтобы в нем самом Царство Божие возникло, принесло плод и развилось до совершенства… По моему мнению, под Царством Божиим нужно разуметь то счастливое состояние разума, когда его мысли упорядочены и проникнуты мудростью… Каждый грешник, напротив, находится под властью князя мира[399].

Нередко два измерения (Царство Божие как Второе Пришествие Христа и Царство Божие как внутреннее состояние верующего) соединяются в одном толковании:

Мы просим о пришествии к нам Царства Божия в таком же смысле, в каком молим Бога, чтобы святилось в нас Его имя… Царством же Божиим, возлюбленнейшие братья, может быть и Сам Христос – нам вожделенно ежедневное присутствие Его, и мы просим, чтобы Он вскоре явил нам Свое пришествие. Как Он есть наше воскресение, потому что мы в Нем воскресаем, так Его же можно разуметь под Царством Божиим, потому что мы будем царствовать в Нем[400].

Царство Божие противоположно царству земному. Молясь о пришествии Царства Божия, человек ставит себя в ту систему координат, которая резко контрастирует с принятой в земной реальности. В этом контексте слова из молитвы Господней приобретают определенный политический подтекст. Современный автор размышляет:

Нищие наследуют Царство Божие, потому что богатым и могущественным мешает гордыня. Они получили приглашение, но не явились. Иисус прекрасно понимал суть происходящего. Это отражено в Его лаконичном высказывании: «Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него» (Лк. 16:16). Что это значит? Иисус не отвергает закона и пророков (Лк. 16:17), но наступило время перемен. До пришествия Иоанна и Его Самого царство принадлежало земным правителям. Они владели землями, нередко имели рабов и держали всех в подчинении. Законы, издаваемые правящей элитой, стояли на страже государства. А теперь толпа хлынула в ворота, не обращая внимания на стражей. Простой народ буквально врывается в Божие Царство. И никто не требует входных билетов![401]

Как мы говорили выше, требуя «отдавать кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф. 22:21), Иисус проводил четкий водораздел между властью земной и властью небесной. На земную власть Он никогда не посягал, ее прерогативы не оспаривал. Послание Иисуса само по себе было лишено политической составляющей, и Он не ставил ни перед Собой, ни перед Своими учениками каких-либо политических целей. И тем не менее, проповедуемое Им учение вступало в перманентный конфликт с земными стандартами по той причине, что оно ориентировало людей на иные ценности. Говоря: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18:36), – Иисус подчеркивал иноприродность миру и любой мирской власти того Царства, которое Он принес на землю.

Учение Иисуса не вырывает человека из обыденной жизни, не ставит его в оппозицию к властям, обществу, государству. Вопреки мнению некоторых ученых, считающих, что «Иисус и Его движение были вовлечены не просто в сопротивление, но в некое серьезное восстание против установившегося в Палестине порядка»[402], Иисус не был ни революционером, ни социальным реформатором. Он не призывал ни к свержению власти римлян, ни к какому-либо иному переустройству общества:

Христианство не революционно во внешнем смысле слова. Оно вступало в мир не как революционная социальная сила, призывающая к насильственному изменению строя жизни. Христианство нельзя назвать даже и социально реформаторской силой. Природа христианства совсем невыразима в социальных категориях мира сего. Христианство вошло в мир, как благая весть о спасении и о Царстве Божием, которое не от мира сего… Социальная революция во всём противоположна словам Христа. Социальная революция ищет прежде всего того, что приложится, а не Царства Божия; деятели социальной революции не ищут совершенства, подобного совершенству Отца Небесного; они хотят приобрести весь мир и этим вредят своей душе; социальная революция ищет строя жизни, который приходит приметным образом, о котором можно сказать, что он вот, здесь или вот, там; царство, к которому стремится социальная революция, от мира сего… Христианство было величайшим духовным переворотом в истории человечества, самой большой внутренней революцией, пережитой человечеством. С явлением Христа начинается не только новая историческая эпоха, но и новая космическая эпоха, изменился внутренний состав мира… Подлинно новая, более совершенная и лучшая жизнь приходит изнутри, а не извне, от духовного перерождения, а не от изменения социальных условий, социальной среды[403].

Суть преобразования общественного устройства, к которому призывает Христос, заключается, по мысли Иоанна Златоуста, в том, что «прежде достижения неба Он повелел нам землю сделать небом и, живя на ней, так вести себя во всем, как если бы мы находились на небе»[404]. Слова Отца Церкви IV в. перекликаются с приведенной цитатой русского философа ХХ в. в том отношении, что оба автора видят цель учения Христа не в переустройстве земного миропорядка, а в наполнении жизни человека новым смыслом.

Невозможно землю превратить в рай путем социальных преобразований. Но земная жизнь может стать «Царством Божиим, пришедшим в силе» (Лк. 9:1) для тех людей, которые живут на земле по иным законам, в нравственном отношении превосходящим земное законодательство. Только следуя этим установленным Христом законам, человек может сделать землю небом. И только в этом случае Царство Небесное может наступить повсюду – не только на небе, но и на земле.

«Да будет воля Твоя и на земле, как на небе»

Воля Божия – одно из важнейших понятий библейского богословия. Согласно Библии, воля Божия стала причиной сотворения вселенной, солнца и луны, звезд и неба: «ибо Он сказал, и они сделались, повелел, и сотворились» (Пс. 148:3–5). По воле Бога, руками Божиими был сотворен человек (Пс. 118:73). Грехопадение Адама и Евы (Быт. 3:1–7) стало нарушением воли Божией и причиной изгнания их из рая (Быт. 3:24). Однако сознание того, что воля Божия должна действовать в мире, сохранялось среди их потомков. Оно обновлялось в каждом новом поколении. Исполнять волю Божию стремились цари Израиля. Важные решения они сопровождали словами: «Если на то будет воля Господа Бога нашего» (1 Пар. 13:2). Ожидание грядущего Мессии было ожиданием того, что «воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его» (Ис. 53:10).

Сын Божий стал Сыном Человеческим во исполнение воли Отца: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:16). О Себе Иисус говорил: «Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца» (Ин. 6:38). Послушание воле Отца было основной движущей силой земной миссии Сына Божия. Исполняя это послушание, Он добровольно претерпел страдания и смерть.

До грехопадения Адама и Евы воля людей совпадала с волей Божией. После грехопадения человеческая воля часто оказывалась в конфликте с ней. Первозданный человек не имел греховных наклонностей: его свободная воля находилась в послушании воле Божией. Но после того, как человек вкусил от древа познания добра и зла, то есть на опыте приобщился ко злу и греху, его свободная воля оказалась перед постоянным выбором между добром и злом.

Будучи полноценным человеком, Иисус Христос обладал и полноценной человеческой волей. Однако Его человеческая воля не вступала в конфликт с волей Бога Отца. По словам Максима Исповедника (VII в.), «так как Один и Тот же был всецело Бог вместе с Человеком, и Он же – всецело Человек вместе с божеством, Он Сам, как Человек, в Себе и через Себя подчинил человеческое Богу и Отцу, предоставив нам Себя как наилучший прообраз и образец для подражания»[405].

Наиболее сильным примером сочетания в Иисусе двух воль – Божественной и человеческой – является Его молитва в Гефсиманском саду. Согласно Матфею, Иисус сначала обращается к Богу со словами: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). Во второй и третий раз Он просит Отца: «Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя» (Мф. 26:42, 44). У Марка эта молитва приводится в следующей редакции: «Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (Мк. 14:36). Лука передает молитву Иисуса в таком виде: «Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! впрочем не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк. 22:42). Все четыре варианта молитвы, приведенные у евангелистов, свидетельствуют о том, что по-человечески Иисус боялся смерти и хотел бы избежать ее, однако послушание воле Отца ставил выше Своей человеческой воли. При этом в одном из вариантов (Мф. 26:42) мы слышим буквальное воспроизведение слов из молитвы «Отче наш». Это совпадение не может быть случайным: «Иисус – единственный библейский персонаж, молившийся такими словами… Последняя великая молитва Его земного служения была явным воплощением на практике того учения, которое Он дал Своим ученикам»[406].

Прошение о воле Божией, которое Иисус включил в молитву «Отче наш», направлено на то, чтобы научить людей подчиняться ей. Эта воля совершается на небе, то есть в ангельском мире – там, где никто ей не противится. Христианин молится также о том, чтобы она совершалась на земле, в человеческом сообществе. Это не противоречит тому, что у каждого человека есть своя воля и что в молитве к Богу он может просить, о чем хочет, как и Сам Иисус просил о том, чтобы, если возможно, чаша страданий миновала Его. Но, подобно Иисусу, верующий в Него должен подчинять свою волю Божией воле: изложив свое желание в молитве к Богу, он должен смиренно ожидать Божьего ответа и принять его таким, каким он будет. В 1-м Послании Иоанна говорится: «…Когда просим чего по воле Его, Он слушает нас» (1 Ин. 5:14). Из этого можно заключить, что, если человек в молитве просит чего-то не по воле Бога, Он может и не послушать такую молитву.

Иисус не призывает Своих учеников к пассивному ожиданию исполнения воли Божией: Он призывает их быть соработниками Бога в исполнении Его воли. В этом – кардинальное отличие христианского подхода к жизни от того мироощущения, которое выражено в распространенной поговорке: «На всё воля Божия». Воля Божия – отнюдь не «на всё»: есть воля Божия на добро, но нет воли Божией на зло и грех. Совершая грех, человек идет против воли Бога, вступает в конфликт с этой волей. Все события человеческой истории подразделяются на две категории: те, которые происходят по воле Божией, и те, которые совершаются вопреки воле Божией. Последние Бог «попускает», но не благословляет и не одобряет.

Молясь об исполнении воли Божией «и на земле, как на небе», человек просит о том, чтобы в условиях земного бытия добро побеждало зло, добрая Божественная воля доминировала над злой человеческой волей. В то же время, он молится о том, чтобы самому стать соработником Бога. В сборнике бесед анонимного автора начала V в., надписанном именем Иоанна Златоуста, отмечается, что три первых прошения молитвы «Отче наш» не обращены к Богу напрямую: в них употреблена безличная форма («да святится», «да приидет», «да будет»). В этом усматривается указание на то, что исполнение этих прошений – «непременно обоюдное дело, ибо и человек имеет нужду в Боге, и Бог в человеке ради делания правды. Ибо как человек не может без Божией помощи творить добро, так и Бог не может совершить благо в человеке, если тот не желает этого»[407].

В словах «и на земле, как на небе» используется терминология, характерная для Библии, начиная с самого первого ее стиха. Детальное исследование употребления терминологической пары «небо – земля» в Ветхом Завете[408] показывает, что в общей сложности она встречается там не менее 185 раз. Иногда небо и земля соединяются в одну тематическую пару, связанную союзом «и»: «В начале Бог сотворил небо и землю» (Быт. 1:1); «Так совершены небо и земля и все воинство их» (Быт. 2:1); «Содрогнутся небо и земля» (Иоил. 3:16). Иногда земля противопоставляется небу в рамках одного предложения, например: «Ибо какой бог есть на небе, или на земле, который мог бы делать такие дела, как Твои?» (Втор. 3:24); «Господь [Бог твой] есть Бог на небе вверху и на земле внизу» (Втор. 4:39); «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу» (Втор. 5:8); «Кто мне на небе? и с Тобою ничего не хочу на земле» (Пс. 72:25); «Да веселятся небеса и да торжествует земля» (Пс. 95:11). В некоторых случаях небо упоминается в паре не с землей, а с другим понятием, имеющим сходную функцию: бездной (Пс. 106:26), преисподней (Пс. 138:8).

Прямая речь Иисуса, как она отражена на страницах Нового Завета, в полной мере впитала в себя традицию одновременного употребления понятий «небо» и «земля» в качестве терминологической пары:

Доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона (Мф. 5:18; Мк. 13:31; Лк. 16:17).

Не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его (Мф. 5:34–35).

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут (Мф. 7:19–20).

Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли (Мф. 11:25;

Лк. 10:21).

Что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах (Мф. 16:19).

Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут (Мф. 24:35; Лк. 21:33).

В этом же ряду стоит прошение молитвы Господней: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе».

Терминологическая пара «небо – земля» в полной мере выражает особенности того религиозного мировосприятия, которое отражено на страницах Библии. Это мировосприятие основано на представлении о наличии в мире двух полярных начал, двух измерений: высшего и низшего. Бог присутствует и там, и там – Он царствует и на небе, и на земле. При этом на небе Он царствует беспрепятственно, земля же является ареной борьбы между добром и злом. На земле одни люди верны Богу, другие нет, одни «ходят путями Его» (Втор. 8:6; 10:12; 11:22; 19:9; 26:17; 28:9; 3 Цар. 2:3; Пс. 118:3; 127:1), другие «оставляют стези прямые, чтобы ходить путями тьмы» (Притч. 3:13).

Пришествие Сына Божия на землю радикальным образом изменило то соотношение между двумя противоборствующими началами, которое, как могло бы показаться на основе некоторых мест Ветхого Завета, сложилось в результате своего рода консенсуса между Богом и диаволом. В начальных главах Книги Иова Бог представлен наблюдающим за тем, что происходит на земле, а диавол – действующим в пределах, отпущенных ему Богом (Иов. 1:6—19, 2:1–7). Долгий спор между Иовом и его друзьями происходит при полном молчании Бога; диавол также никак не проявляет себя в этом споре. В конце Книги Бог неожиданно появляется на сцене, отвечая Иову из бури (Иов. 38:1). Однако Он не становится частью действия: Он лишь напоминает Иову о Своем безграничном могуществе и о той непреодолимой дистанции, которая отделяет человека от Бога, землю – от неба.

С пришествием в мир Сына Божия эта дистанция исчезает. Теперь само небо спускается на землю, и Сам Бог в лице Иисуса вступает в рукопашную схватку с диаволом: из стороннего, хотя и сочувствующего, наблюдателя Он превращается в действующее лицо. В этом контексте слова об исполнении воли Божией на земле, как на небе, приобретают особый смысл. Эти слова прозвучали не с неба: Иисус произнес их на земле, в кругу Своих учеников. И Сам же Он становится гарантом и проводником воли Божией на земле.

Для того, чтобы воля Божия осуществлялась, от людей требуется только одно – согласие. Это согласие уподобляет людей ангелам и Самому Христу:

Так как мы, молящиеся, пребывающие еще здесь, на земле, знаем, что воля Божия исполняется всеми небожителями, то и молимся о том, чтобы она и на земле во всем была исполняема точно таким же образом. А это будет тогда, когда ничего мы не будем делать вопреки воле Божией. Если же воля Божия и нами на земле столь же точно будет исполняема, как это происходит на небе, то будем мы походить на небожителей, потому что, подобно им, тогда мы будем носить в себе образ Небесного (1 Кор. 15:49)[409].

Некоторые толкователи понимают выражение «и на земле, как на небе» как относящееся к духовно-телесному составу человека:

Имея тело из земли, а дух с неба, будучи сами землею и небом, мы молимся, да будет в том и другом, то есть в теле и в духе, воля Божия. Ибо тело и дух находятся в борьбе, и при взаимном противодействии их друг другу у них происходит ежедневная брань, так что мы не то делаем, что хотим: в то время как дух ищет небесного и божественного, тело устремляется желанием к земному и мирскому. Потому мы усердно просим, чтобы помощью и содействием Божиим установилось между обоими согласие и чтобы при совершении в духе и в теле воли Божией спасена была душа, возрожденная Богом[410].

«Хлеб наш насущный дай нам на сей день»

Выражение «хлеб насущный» прочно вошло в лексикон современного человека в смысле повседневной пищи, необходимой для жизни. В русском языке слово «насущный», означающее «жизненно необходимый», «важный», появилось исключительно благодаря молитве «Отче наш» в ее славянской версии. Во многих языках такого слова нет вообще, и греческое έπιουσιος в словосочетании «хлеб насущный» передается при помощи слов «повседневный», «дневной» (лат. panis quotidianus, фр. pain quotidien, англ. daily bread).

Между тем, точное значение этого слова является предметом споров на протяжении многих веков. В классическом греческом языке такого слова нет вообще. Арамейское слово, которое переведено при его помощи, неизвестно, и все попытки его реконструировать носят гипотетический характер[411]. Сочетание приставки έπι- (на-, над-) с существительным ουσία

(сущность, существование, содержание, имущество) может быть понято в нескольких смыслах. Если понимать ουσία как «содержание» или «имущество», – в таком смысле это слово употреблено, например, в рассказе о женщине, издержавшей все «имение на врачей» (Лк. 8:43), – тогда έπιουσιος можно понимать как «необходимый для существования». Если же под термином ουσία понимать «сущность», как это свойственно греческой патристике, то буквальный перевод был бы «надсущностный», или «сверхсущностный».

Исходя из смысловой близости рассматриваемого термина к выражению ή έπιοΰσα, означающему «завтрашний день», можно было бы перевести прошение из молитвы Господней как: «хлеб наш завтрашний дай нам сегодня». Термин также близок к понятию έπί τήν οάσαν ήμέραν, означающему «на сегодняшний день». Наконец, интерпретация термина может быть связана с понятием το έπιόν, означающим «будущее»: в этом случае «хлеб наш насущный» превратился бы в «хлеб наш будущий»[412].

Многообразие толкований термина «насущный» отражено в святоотеческой традиции. «Что значит хлеб насущный? Повседневный», – утверждает Иоанн Златоуст[413]. Григорий Нисский толкует «хлеб насущный» как «сегодняшнюю потребность» или «телесную потребность», подчеркивая, что мы должны просить у Бога только самого необходимого и только на один день[414].

С другой стороны, уже в III в. получает распространение толкование, согласно которому «хлеб насущный» – это хлеб евхаристический, то есть Тело Христа, преподаваемое верующим в Евхаристии. Это толкование вытекает из зафиксированного с самой глубокой древности обычая произносить молитву «Отче наш» на евхаристической литургии перед Причастием. Наиболее пространно на эту тему рассуждает Ориген:

Так как многие держатся того мнения, будто в этих словах нам предложено молиться о хлебе телесном, то дело стоит того, чтобы в последующем показать лживость этого мнения и развить правильное учение относительно насущного хлеба… Так как в Писании всякая пища называется хлебом… и так как слово, служащее пищею, разнородно и разнообразно, потому что ведь не все могут быть питаемы твердыми и труднопостигаемыми Божественными учениями, то поэтому-то Он, желая предложить более совершенным приличествующую борцам пищу, и говорит: «Хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира» (Ин. 6:51)… Эта Плоть Христова есть потому истинная пища; она соделалась Плотью в качестве Слова… «И Слово стало Плотию» (Ин. 1:14). Когда мы вкушаем от нее, тогда она и в нас обитает (Ин. 1:14)… Последуем поэтому наставлению нашего Спасителя и, пребывая в вере и праведной жизни, будем молить Отца о живом Хлебе, который то же, что и хлеб насущный…[415]

Ориген далее входит в подробное исследование происхождения слова έπιουσιος. Он отмечает, что это слово «ни у греческих писателей, ни у кого не встречается, ни в языке обыденного общения не употребляется, а образовано, кажется, самими евангелистами». Оно образовано от термина «сущность» (ουσία), при помощи которого обозначается первооснова всего материального мира. Эта первооснова, по мнению Оригена, имеет духовную природу. Поэтому, подобно тому, как материальный хлеб при переваривании переходит в сущность тела, точно так же небесный хлеб сообщает «нечто от своей силы» тому, кто от него питается. Из всего сказанного писатель делает вывод: «Насущный хлеб, следовательно, есть тот, который, духовной природе совершенно соответствуя и самой сущности будучи сроден, доставляет душе одновременно здоровье, благодушие и силу, а вкушающему от него сообщает нечто от собственного непреходящего бытия»[416].

В евхаристическом ключе толкует рассматриваемое прошение молитвы Господней и Киприан Карфагенский:

Христос есть Хлеб жизни, и этот Хлеб не всех, но только наш. Как говорим мы «Отче наш», потому что Бог есть Отец познающих Его и верующих, так и Христа называем нашим Хлебом, потому что Он и есть Хлеб тех, которые прикасаются к Телу Его. Просим же мы ежедневно, да дастся нам этот Хлеб, чтобы мы, пребывающие во Христе и ежедневно принимающие Евхаристию в пищу спасения, будучи по какому-либо тяжкому греху отлучены от приобщения и лишены небесного хлеба, не отделились от Тела Христова… Когда Он говорит, что «идущий от хлеба Его будет жить вовек» (Ин. 6:51), то этим показывает, что живут те, которые прикасаются к Его Телу и по праву приобщения принимают Евхаристию[417].

Тертуллиан соединяет оба толкования. По его мысли, Христос призывает молиться и о евхаристическом Хлебе жизни, и о повседневном материальном хлебе:

Хлеб есть жизнь, а жизнь есть Христос… Хлеб означает также и Тело Христово… Стало быть, прося у Бога хлеба насущного, мы просим Его быть всегда участниками Тела Христова и пребывать с Ним неразлучно. Но принимается также и буквальный смысл этой молитвы, согласующийся совершенно с существом дела… Господь также сказал: «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?» (Мф. 7:9). Этим Он показывает, чего дети имеют право ожидать от отцов своих[418].

Чтобы понять изначальный смысл слов Иисуса, нужно, как нам кажется, сосредоточиться не столько на смысле многозначного и амбивалентного термина «насущный», сколько на значении самого понятия «хлеб».

Впервые на страницах Библии термин «хлеб» употреблен в обращении Бога к Адаму после его грехопадения: «В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт. 3:19). Далее о хлебе упоминается в рассказе о том, как Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино в благословение Аврааму (Быт. 14:18). Хлебом Авраам угощает трех пришедших к нему путников (Быт. 18:5). Хлеб играет важную роль в истории Иосифа и его братьев: когда Иосиф, скопивший много хлеба, становится вторым лицом при фараоне, а во всех окрестных землях наступает голод, они приходят к нему за хлебом (Быт. 42:1–5). Перед тем, как вывести народ Израильский из Египта, Бог устанавливает праздник пасхи, повелевая уничтожать всё квасное в доме и в течение семи дней есть только пресный хлеб (Исх. 12:15–20). В пустыне, когда у народа оскудели запасы хлеба, Бог посылает ему «хлеб с неба»; этот хлеб люди назвали манной (Исх. 16:2—31).

Хлеб в Библии является универсальным символом пищи. Качество хлеба и настроение, с которым человек ест хлеб, символизируют качество жизни человека. В скорби слезы становятся для него хлебом (Пс. 41:4; 79:6), а когда Бог благоволит к его делам, он ест хлеб с веселием (Еккл. 9:7). Нечестивые и злые «едят хлеб беззакония» (Притч. 4:17), а добродетельная и трудолюбивая жена «не ест хлеба праздности» (Притч. 31:27).

Хлеб был частью ветхозаветного культа. Хлебы предложения должны были постоянно находиться на специальном столе в скинии (Исх. 25:23–30), а затем в храме (3 Цар. 7:48; 2 Пар. 13:11): на этот стол хлебы ставили теплыми – в приношение Господу (1 Цар. 21:6). Книга Левит содержит подробные предписания о том, как нужно печь и хранить хлебы предложения: их должно быть двенадцать, по числу колен Израилевых; они должны полагаться на стол каждую субботу, а хлебы, оставшиеся от предыдущей субботы, должны съедаться священниками «на святом месте, ибо это великая святыня для них из жертв Господних» (Лев. 24:5–9). Та же книга содержит инструкции, касающиеся «приношения хлебного»: оно состоит из муки, которую человек приносит священникам, а они сжигают ее на жертвеннике (Лев. 2:1—13). Первый сноп жатвы приносился в жертву Господу и вместе с ним – хлебное приношение (Лев. 23:10–13).

Вся эта долгая предыстория имеет прямое отношение к Иисусу и Его служению, а также к Его учению о «хлебе насущном» и о «хлебе с небес». Хлеб неоднократно упоминается на страницах всех четырех Евангелий. В пустыне Иисус, искушаемый диаволом, отказывается превратить камни в хлебы, отвечая на искушение словами Ветхого Завета: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:4). В ответ на обвинения в нарушении субботы Иисус напоминает фарисеям рассказ о том, как Давид съел священные хлебы предложения, которые не должно было есть никому, кроме священников (Мф. 12:1–4; Мк. 2:23–28; Лк. 6:1–5). Дважды Он совершает чудо над хлебами – один раз умножив пять хлебов и две рыбы и накормив ими пять тысяч человек, не считая женщин и детей (Мф. 14:15–21; Мк. 6:35–44; Лк. 9:12–17; Ин. 6:5—13), а другой раз подобным же образом накормив четыре тысячи человек семью хлебами и несколькими рыбами (Мф. 15:32–38; Мк. 8:1–9).

Евангелие от Иоанна содержит беседу Иисуса с иудеями в Капернаумской синагоге. В этой беседе Он говорит о Себе:

Я есмь Хлеб Жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда… Я есмь Хлеб Жизни. Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли; Хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет. Я Хлеб живый, сшедший с небес; ядущий Хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира… Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни (Ин. 6:35, 48–51, 53).

Эта беседа стала прологом к тому событию, о котором умалчивает Иоанн, но которое отражено у трех евангелистов-синоптиков. Они повествуют о том, как на Тайной Вечере Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое». Затем, взяв чашу с вином, подал им со словами: «Пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. 26:26–28; Мк. 14:22–24; Лк. 22:19–20). Именно об этом Иисус говорил иудеям в беседе, смысл которой не поняли на тот момент даже многие из Его учеников (Ин. 6:60).

Тайная Вечеря стала событием, с которого начался отсчет евхаристического времени в жизни христианской Церкви. Это время продолжается и поныне, поскольку Евхаристия совершается в каждой церковной общине, по завету Иисуса: «Сие творите в Мое воспоминание» (Лк. 22:19). После того, как Он умер и воскрес, именно Евхаристия, совершаемая по домам (у христиан довольно долго не было своих храмов), стала тем событием, которое вновь и вновь делало учеников участниками Тайной Вечери, возвращало к ним Иисуса, Который вознесся на небо, но не оставил их. И всякий раз, когда совершалась Евхаристия, они верили, что среди них присутствует Иисус и что Его Тело, – то самое, которое пострадало и умерло на кресте, – они принимают внутрь себя под видом хлеба, вместе с Его Кровью, пролитой во оставление грехов всего мира и принимаемой под видом вина.

При толковании молитвы «Отче наш» необходимо учесть тот евхаристический контекст, в котором ранняя Церковь воспринимала эту молитву. С самого начала она стала частью Евхаристии, в контексте которой слова «хлеб наш насущный дай нам на сей день» могли означать только одно: просьбу о приобщении того «сверхсущностного» хлеба, каковым является преломляемое на Евхаристии Тело Христа. Этим смыслом наполняются слова молитвы Господней всякий раз, когда они звучат на литургии.

Если же молитва Господня читается вне литургического контекста, например, перед едой (как это в обычае у православных христиан), тогда под «хлебом насущным» понимается обычная земная пища, в которой нуждается каждый человек, каждая семья. В расширительном смысле под хлебом насущным можно понимать все, что необходимо человеку для жизни. При этом список насущных нужд, как напоминает Григорий Нисский, не должен включать предметы роскоши[419].

Далее в Нагорной проповеди мы услышим призывы Иисуса не заботиться о еде, питье и одежде (Мф. 6:25–32) и не заботиться о завтрашнем дне (Мф. 6:34). Слова молитвы Господней о хлебе насущном не противоречат этим призывам. Молящийся не просит хлеба на завтра: он просит хлеб на сегодня (вот почему нам представляются неубедительными попытки истолковать хлеб насущный как «завтрашний» или «будущий»). По словам Киприана Карфагенского, «кто сделался учеником Христовым, тот, по слову Учителя, отказываясь от всего, и должен просить только дневного пропитания и в молитве не простирать далее своих желаний… Было бы противоречие и несообразность в том, если бы мы искали в этом веке продовольствия на долгое время, когда просим о скором пришествии Царства Божия»[420].

Здесь нельзя не вспомнить одну деталь рассказа о том, как Бог питал манной народ Израильский. Манна падала на землю каждое утро, и люди могли собрать ее, сколько хотели. Однако запрещалось оставлять ее на следующий день, кроме субботы, для которой запасы манны делались накануне (Исх. 16:19–22). Человек, возлагающий надежду на Бога, не заботится о завтрашнем дне в том смысле, что у него нет страха перед будущим. Он верит в то, что Бог не оставит его, и просит у Бога дневного пропитания для себя и своей семьи.

В одном из повествований, вошедших в сборник «Изречений пустынных отцов», рассказывается о том, как старец с учеником шли вдоль берега моря. Ученик захотел пить и сказал об этом старцу. Старец помолился и сказал: «Пей из моря». Ученик напился воды, которая по молитве старца сделалась пресной, но тут же решил запастись водой на дальнейший путь. Старец спросил: «Зачем ты зачерпнул воды?» Ученик ответил: «Прости, авва, мне, может быть, еще захочется пить». Тогда старец сказал: «Бог сущий здесь – Он и везде Бог»[421].

Этот рассказ, как и библейское повествование о ежедневно сходившей с неба манне, может кому-то показаться благочестивой легендой. Многие в наше время вообще не верят в возможность чудес, говорят, подобно Эрнесту Ренану или Льву Толстому: «Чудес не бывает»[422].

Между тем, чудо преложения (изменения) хлеба и вина в Тело и Кровь Христа ежедневно совершается в Церкви. В это можно верить или не верить, но невозможно отрицать факт, который становится очевидным для всякого, кто соприкасается с жизнью Церкви: люди, причащающиеся этого хлеба и этого вина, меняются, становятся лучше, чем были прежде, их жизнь получает новое измерение. Это ежедневное чудо преображения человека наблюдают тысячи священников. Подобно врачам, прописывающим правильные лекарства, а потом наблюдающим их целительное действие на пациента, священники предлагают людям лекарство «хлеба, сшедшего с небес» и видят, какое благотворное действие этот хлеб оказывает на них.

Человек не может жить без пищи, без хлеба насущного. Но «не хлебом единым будет жив человек». Не в меньшей степени, чем в хлебе материальном, человек нуждается в пище духовной. Чудо превращения обычного земного хлеба, испеченного человеческими руками, в Тело Христа – это только часть того, что происходит в Церкви. Другая часть – это чудо внутреннего преображения человека, происходящее благодаря встрече человека с Богом, общению с Иисусом через молитву, соединению с Ним благодаря вкушению небесного хлеба.

«И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим»

В молитве «Отче наш», как она изложена у Матфея, речь идет о «долгах» (όφειλήματα). В параллельном тексте Луки использован термин «грехи» (άμαρτίαι). В комментарии к молитве у Матфея, а также в параллельном к этому комментарию тексте Марка (Мк. 11:25) употреблен термин «согрешения» (παραπτώματα). Очевидно, что три термина воспринимаются как синонимы, хотя каждый из них имеет свою смысловую нагрузку. Термин όφείλημα употребляется преимущественно в финансовой сфере и означает «долг», «задолженность». Термин άμαρτία, переводимый как «грех», изначально указывал на «промах», «попадание мимо цели»; он может быть переведен как «ошибка», «отклонение», «сбой». Наконец, термин παράπτωμα указывает на «заблуждение», «ошибку», «крах».

Слово «долг», употребленное в той версии молитвы Господней, которая включена в Нагорную проповедь, заставляет вспомнить притчу о двух должниках (Мф. 18:23–35). В ней Иисус говорит о человеке, которому господин простил огромный долг, но который не захотел простить значительно меньший долг своему должнику. Господин в притче обращает к своему рабу слова: «Не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя?» (Мф. 18:33). Притча служит напоминанием о том, что Бог относится к людям снисходительно, прощая им их долги, ошибки, промахи, грехи; следовательно, и люди должны относиться друг к другу с такой же снисходительностью.

К теме прощения должников мы будем возвращаться неоднократно, в частности, при рассмотрении Мф. 6:14–15, 18: 15–17 и 21–22.

«И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого»

Последнее прошение молитвы «Отче наш» ставит перед нами целый ряд вопросов экзегетического характера. Что такое искушение? Может ли Бог быть источником искушения, «вводить» в него человека? О каком лукавом идет речь – о диаволе или о безличном зле? Если в искушение вводит Бог, то где связь с просьбой об избавлении от лукавого?

Греческий термин πειρασμός может быть переведен как «искушение» или «испытание». В Библии мы встречаемся с несколькими видами искушений. Искусителями-испытателями человека бывают и Бог, и диавол. Бог искушает Авраама для испытания его веры, требуя, чтобы он принес в жертву сына (Быт. 22:1–2). Бог испытывает Свой народ «в горниле страдания» (Ис. 48:10), испытывает «сердца и утробы» людей (Пс. 7:10; Иер. 11:20), испытывает «все глубины сердца» каждого человека (Притч. 20:27). С другой стороны, диавол искушает Адама и Еву, внушая им вкусить запретный плод (Быт. 3:1–6); диавол трижды искушает в пустыне Иисуса (Мф. 4:1—11). При этом, однако, диавол не может действовать без согласия Бога: прежде чем испытать Иова, он просит у Бога разрешения (Иов. 1:6—12; 2:1–6).

В Евангелии от Матфея, включая Нагорную проповедь, термин πειρασμός (искушение) встречается всего 3 раза. Впервые мы встречаем его в рассказе об искушении Иисуса диаволом (Мф. 4:1). Затем оно используется в молитве «Отче наш». Наконец, в третий раз оно звучит в Гефсиманском саду, когда Иисус обращается к ученикам: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна» (Мф. 26:41). Эти слова были произнесены в критическую минуту – когда Иисус перед Своим арестом молился Отцу о том, чтобы, если возможно, чаша страдания миновала Его. Ученики же в это время спали, «ибо у них глаза отяжелели» (Мф. 26:43). Призывая их бодрствовать и молиться, Иисус напоминает им о немощи плоти – одной из причин, по которым человек впадает в искушение.

Из других случаев использования термина «искушение» в Новом Завете следует отметить 1-е Послание Петра, где речь идет о гонениях на христиан: «Возлюбленные! огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного, но как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь, да и в явление славы Его возрадуетесь и восторжествуете» (1 Пет. 4:12–13). Здесь говорится о том, что искушение «посылается» (предположительно, Самим Богом) для испытания в вере. С другой стороны, тот же апостол Петр говорит: «…Знает Господь, как избавлять благочестивых от искушения, а беззаконников соблюдать ко дню суда, для наказания» (2 Пет. 2:9). Апостол Иаков вообще исключает возможность искушения от Бога: «В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью» (Иак. 1:13–14).

Апостол Павел в 1-м Послании к Коринфянам указывает на сатану как источник искушения (1 Кор. 7:5). В другом месте того же Послания он пишет: «Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести» (1 Кор. 10:13). Мысль о том, что Бог соразмеряет искушение с возможностями человека, получит дальнейшее развитие в святоотеческой традиции.

В Послании к Евреям говорится о том, что Христос «должен был во всем уподобиться братиям, чтобы быть милостивым и верным первосвященником пред Богом, для умилостивления за грехи народа. Ибо, как Сам Он претерпел, быв искушен, то может и искушаемым помочь» (Евр. 3:17–18). Здесь под искушением понимаются не столько искушения Иисуса от диавола в пустыне, сколько Его страдания и смерть на кресте. Благодаря искупительному подвигу Христа «мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушен во всем, кроме греха» (Евр. 4:15).

В свете библейского понимания термина «искушение» прошение «и не введи нас в искушение» может быть понято двояко: как просьба к Богу не подвергать человека непосильным для него испытаниям или как просьба оградить от диавольских искушений. У отцов Церкви мы встречаем и то, и другое толкование. По мысли Киприана Карфагенского, искушение приходит от врага, однако он «не имеет никакой власти над нами, если не будет на то предварительно допущения Божия. Потому-то весь наш страх, все благоговение и внимание должны быть обращены к Богу, так как лукавый не может искушать нас, если не дастся ему власти свыше». Власть же диаволу над нами дается «с двоякой целью: или для наказания, когда мы грешим, или для славы, когда испытываемся, как это сделано было относительно Иова, по ясному указанию Бога»[423]. С другой стороны, Василий Великий говорит о том, что «Бог по особенному домостроительству предает нас скорбям, по мере веры каждого посылая и меру испытаний»[424].

Тема испытаний и искушений нашла отражение в аскетической литературе. В «Духовных беседах» Макария Египетского (V в.) говорится:

…По смотрению Божию, попускается испытание душ различными скорбями, чтобы несомненно явными соделались души, искренно возлюбившие Господа… Ибо у злобы всегда одно и то же ухищрение – ввергать нас в уныние во время скорби, чтобы лишить упования на Господа. Но Бог никогда не попускает надеющейся на Него душе до того изнемогать в искушениях, чтобы дойти до отчаяния… И лукавый огорчает душу не в такой мере, сколько у него есть желания, но сколько попускается ему Богом… Божию разуму ведомо, в какой мере каждую душу должно подвергнуть искушению…[425]

Исаак Сирин говорит об обоих видах искушения: об испытании человека Богом или об искушении человека диаволом. В первом случае речь идет об опыте, необходимом для познания Бога, во втором – о том, чего христианин должен бояться и стараться избежать. Исааку был задан вопрос: как согласуются постоянные призывы Христа переносить искушения и страдания (Мф. 10:28, 39) с Его же словами «Молитесь, чтобы не впасть в искушение» (Мф. 26:41)? Исаак отвечает следующим образом:

Молись, чтобы не войти в искушение касательно веры твоей. Молись, чтобы вместе с демоном богохульства и гордости не впасть в искушения самомнением твоего ума. Молись, чтобы, по [Божию] попущению, не впасть тебе в явное чувственное искушение, которое способен наводить на тебя сатана, когда дозволяется ему [это] Богом по причине безрассудных помыслов, которые помыслил ты в уме своем. Молись, чтобы не не отдалилось от тебя свидетельство чистоты, чтобы без него не быть тебе искушаемым пламенем греха. Молись, чтобы не войти тебе в искушение, оскорбив кого-либо. Молись, чтобы не войти тебе в душевные искушения, то есть в такие, которые приводят душу в состояние борения, сомнений и [греховных] побуждений. К телесным же [искушениям] будь готов всем телом твоим… Ибо вне искушений не усматривается Промысл Божий, невозможно приобрести дерзновение перед Богом, невозможно научиться премудрости Духа, невозможно, чтобы Божественная любовь утвердилась в душе твоей… И опять, молись, чтобы ты впал в искушение не из-за твоей гордости, но из-за того, что ты любишь Бога, – дабы сила Его восторжествовала в тебе. Молись, чтобы ты вошел в эти [искушения] не из-за безрассудства помыслов и дел твоих, но ради того, чтобы ты удостоверился, что ты друг Божий, и чтобы прославилась сила Его в терпении твоем[426].

Прошение «но избавь нас от лукавого» может быть понято двояко – в зависимости от того, какой смысл вкладывается в термин «лукавый». Греческое выражение άπο του πονηρού может быть переведено и как «от лукавого», и как «от зла». В греческом языке родительный падеж для слов мужского и среднего рода один и тот же – следовательно, он может быть произведен как от существительного ό πονηρός (злой, лукавый, диавол), так и от существительного το πονηρόν (зло). В первом случае зло персонифицировано, во втором оно имеет имперсональный характер. В современных переводах молитвы используются оба варианта: так например, в одном английском переводе читается «deliver us from the evil one» (избавь нас от лукавого), а в другом «deliver us from evil» (избавь нас от зла).

Между тем, слово «лукавый» встречается в Евангелии от Матфея не однажды. Выше мы слышали его в словах: «А что сверх этого, то от лукавого» (Мф. 5:37). Правда, там тоже была употреблена форма родительного падежа, предполагающая возможность двоякого толкования. Однако в толковании притчи о сеятеле Иисус употребляет слово «лукавый» в именительном падеже: «Ко всякому, слушающему слово о Царствии и не разумеющему, приходит лукавый и похищает посеянное в сердце его…» (Мф. 13:19). Здесь уже речь идет о конкретном персонаже: в параллельных местах у синоптиков, излагающих ту же притчу, он назван «сатаной» (Мк. 4:15) и «диаволом» (Лк. 8:12). Именно в таком смысле прошение «но избавь нас от лукавого» понимается у большинства отцов Церкви: «Лукавый же есть сопротивный бес, от которого молимся избавиться»[427]; «Лукавым же здесь называет Христос диавола, повелевая нам вести против него непримиримую войну»[428].

Укажем на одну интересную композиционную особенность молитвы «Отче наш». Ее первым словом является «Отче», обращенное к Богу, а последним – «лукавый», напоминающее о диаволе. Жизнь человека проходит между двумя полюсами: Богом, Который является источником всякого добра, и диаволом – источником зла. Выбор между добром и злом, между Богом и диаволом, между жизнью и смертью совершается ежедневно и находит отражение в поступках человека, его образе жизни и поведения, его мыслях и чувствах. Об этом выборе Бог напоминал народу Израильскому еще во времена Моисея: «Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое» (Втор. 30:19).

Иисус, новый Моисей, предложил людям конкретные советы, помогающие выбрать путь к Богу, добру, правде и жизни и не уклоняться на «путь лжи» (Пс. 118:29, 104), не поддаваться искушениям от диавола. Нагорная проповедь служит тем компасом, который указывает верное направление. Молитва «Отче наш», в свою очередь, является сокращенным вариантом Нагорной проповеди, «сводным изложением небесного учения», в котором «не пропущено ничего необходимого для прошений и молений наших»[429]. Эта молитва, как и Нагорная проповедь в целом, содержит в себе ориентир, помогающий человеку не сбиться с пути, не впасть в искушение, не стать добычей лукавого.

«Ибо Твое есть Царство…»

В русском Синодальном переводе Евангелия от Матфея молитва «Отче наш» заканчивается словами: «Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь» (Мф. 6:13). Эта фраза отсутствует в большинстве древних и наиболее авторитетных рукописей Евангелия, на основании чего она исключена из современных критических изданий Нового Завета[430]. Появление этой фразы в некоторых рукописях, а также включение ее в толкования отцов Церкви связывают с литургическим употреблением молитвы «Отче наш».

В христианском богослужении каждая молитва заканчивалась славословием, и уже в очень раннюю эпоху славословие было добавлено к молитве Господней. Первое свидетельство об этом мы имеем в «Дидахи», где к ней добавляются слова: «Ибо Твоя есть сила и слава во веки»[431]. У Кирилла Иерусалимского это славословие отсутствует, но к тексту молитвы добавлено слово «аминь» (отсутствующее в «Дидахи»)[432]. У Григория Нисского молитва «Отче наш» цитируется без заключительного славословия, однако само толкование завершается словами: «Но и мы, восстав, скажем Богу: “Не введи нас во искушение, то есть в бедствие настоящей жизни, но избавь нас от лукавого, приобретшего силу в этом мире, которого да избавимся и мы по благодати Христа, потому что Его и сила и слава со Отцом и всесвятым и благим, и животворящим Духом во веки веков. Аминь”»[433]. Это окончание свидетельствует о том, что Григорий был знаком с литургической практикой прибавления заключительного славословия к молитве Господней, однако не считал славословие частью молитвы. Младший современник Григория, Иоанн Златоуст, видит в славословии часть молитвы. В его комментарии оно имеет ту форму, в которой оно войдет во многие рукописи Нового Завета: «Ибо Твое есть Царство и сила, и слава во веки. Аминь»[434].

В дальнейшем на Западе славословие сохранило ту форму, в которой оно цитируется Златоустом. На Востоке же оно приобрело тринитарный характер: «Ибо Твое есть Царство и сила и слава, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь». В такой форме славословие встречается во всех известных греческих литургических рукописях, начиная с Барбериновского Евхология (конец VIII в.)[435].

Это показывает, что в Православной Церкви молитва «Отче наш», обращенная к Богу Отцу, воспринимается как относящаяся также к двум другим Лицам Святой Троицы – Сыну и Святому Духу. При этом в современной практике Православной Церкви заключительное славословие произносится только священником. При отсутствии священника, например, в тех случаях, когда верующий читает молитву «Отче наш» дома, заключительное славословие вообще не произносится, и молитва заканчивается словами «но избавь нас от лукавого».

5. Прощение должников

14Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, 15а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.

Эти слова являются комментарием к предпоследнему прошению молитвы «Отче наш» («И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим»). Прощение, получаемое человеком от Бога, становится в прямую зависимость от того, прощает ли человек своих должников. Этой теме посвящены многочисленные поучения Иисуса.

Человек должен уметь прощать, если хочет получить прощение от Бога: эта мысль была прочно усвоена ранней Церковью. В 1-й половине II в. Поликарп Смирнский пишет христианской общине в Филиппах: «Если молим Господа, чтоб Он простил нас, то и мы должны прощать. Ибо все мы находимся пред очами Господа и Бога; каждый из нас должен предстать пред судилище Христово и каждый за себя дать отчет»[436]. В III в. Киприан Карфагенский говорит:

Научивший нас молиться о грехах и долгах наших обещал нам милосердие Отца и следующее затем прощение. К этому ясно присовокупил и прибавил закон, ограничивающий нас известным условием и обетом, по которому мы должны просить, чтобы нам оставлены были долги так, как и мы оставляем должникам нашим, зная, что не может быть получено нами отпущение грехов, если мы не сделаем того же относительно должников наших… Итак, тебе не остается никакого извинения в день Суда: ты будешь судим по собственному своему приговору, с тобою поступят так, как сам ты поступишь с другими[437].

Означают ли слова о прощении должников, что Иисус призывал своих последователей закрывать глаза на грехи ближнего, отказываться от попыток вразумить его, остановить от впадения в еще большие грехи? Такой вывод не вытекает из общего контекста учения Иисуса о прощении.

С одной стороны, на недоуменный вопрос Петра «Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?» Иисус отвечает: «Не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семидесяти раз» (Мф. 18:21–22). Тем самым подчеркивается, что милосердие и терпение не должно иметь пределов: прощать надо столько раз, сколько человек согрешит.

С другой стороны, мы находим в речи Иисуса следующие указания:

Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего; если же не послушает, возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово; если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь (Мф. 18:15–17).

Подробнее эти слова будут рассмотрены в соответствующем месте, где будет сказано и о способах исправления грешника, существующих в Церкви.

6. Пост

16Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. 17А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, 18чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

Раздел о посте тематически примыкает к разделам о милостыне и молитве. Мы вновь слышим критику лицемеров, делающих из поста средство для публичной демонстрации своей праведности.

В изложенном учении Иисус не оспаривает саму практику поста. Он выступает лишь против такого понимания поста, при котором акцент делался на внешние, бросавшиеся в глаза формы, при игнорировании внутреннего содержания.

В Ветхом Завете словом «пост» (ms som) обозначалось полное воздержание от пищи и питья в течение одного светового дня – от рассвета до заката: именно такой смысл вкладывается в выражение «поститься весь день до вечера» (Суд. 20:26). Пост мог длиться от одного дня до целой недели (1 Цар. 31:13; 2 Цар. 12:16–20), а в исключительных случаях и больше. Посты бывали как общие, так и индивидуальные. В день очищения (Лев. 16:29–31) и в некоторые другие дни пост был предписан всему народу Израильскому. Постились в знак покаяния (Иоил. 1:14; 2:15–17) или траура (1 Цар. 31:13; 2 Цар. 1:12; Есф. 4:3); постились, чтобы предотвратить наказание Божие и другие беды (Есф. 4:16; Иер. 36:9; Ион. 3:5–9); постились перед крупными сражениями (Суд. 20:26; 1 Цар. 7:16; 14:24; 2 Пар. 20:3). Пост мог быть как общим, так и индивидуальным: Моисей постился «сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил» (Исх. 34:28; Втор. 9:9, 18); царь Давид в знак покаяния постился семь дней (2 Цар. 12:16–20); пророк Даниил постом сопровождал молитву (Дан. 9:3).

Помимо воздержания от пищи, пост обычно сопровождался некоторыми другими внешними знаками: постившийся мог разодрать свои одежды, облачиться во вретище, спать во вретище и ходить с печальным видом (3 Цар. 21:27), посыпать голову пеплом (Неем. 9:1).

Наряду с постом как полным воздержанием от еды и питья, существовала практика воздержания от тех или иных видов пищи на протяжении определенного времени: например, Даниил воздерживался от «вкусного хлеба», мяса и вина в течение трех недель (Дан. 10:3). Назореи не пили вина и не употребляли другие продукты из винограда в продолжение всего времени, на которое они давали обет (Числ. 6:1-12).

Пророки предостерегали от формализма в отношении поста и от того, чтобы считать пост самодостаточным средством для угождения Богу: пост не должен сводиться только к воздержанию от пищи и ритуальным действиям, он должен сопровождаться добрыми делами по отношению к ближним. В Книге пророка Исаии народ спрашивает Бога: «Почему мы постимся, а Ты не видишь? смиряем души свои, а Ты не знаешь?». На это Бог отвечает:

Вот, в день поста вашего вы исполняете волю вашу и требуете тяжких трудов от других. Вот, вы поститесь для ссор и распрей и для того, чтобы дерзкою рукою бить других; вы не поститесь в это время так, чтобы голос ваш был услышан на высоте. Таков ли тот пост, который Я избрал, день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу? Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся. (Ис. 58:3–7).

В притче о мытаре и фарисее Иисус упоминает о практике соблюдения двух постных дней в неделю в качестве одного из элементов показного фарисейского благочестия (Лк. 18:12). Эта иудейская практика отражена в «Дидахи», где говорится: «Посты же ваши да не будут с лицемерами. Ибо они постятся во второй и пятый [день] недели. Вы же поститесь в четвертый и шестой»[438]. Под вторым и пятым днями недели понимались соответственно понедельник и четверг (счет шел с воскресенья, которое было первым днем); под четвертым и шестым – среда и пятница. Пост в понедельник и четверг упоминается также в иудейских источниках[439].

Ученики Иисуса после Его смерти и воскресения в течение некоторого времени посещали храм и синагоги, соблюдали отдельные иудейские обычаи. Однако очень скоро они от этого отказались. Новый подход к религиозной жизни потребовал и новых форм благочестия. Уже в первом поколении христиан было отменено обрезание, а главные иудейские праздники, Пасха и Пятидесятница, были полностью переосмыслены и получили новое значение.

Что касается постных дней, то, как свидетельствует «Дидахи», уже на раннем этапе существования Церкви таковыми стали среда и пятница. Одним или несколькими днями поста предварялось празднование Пасхи. В частности, Ипполит Римский упоминает двухдневный пост перед Пасхой[440]. Ириней Лионский пишет: «Одни думают, что следует поститься один день, другие – что два, а некоторые еще больше; иные отсчитывают для поста сорок дневных и сорок ночных часов»[441]. Более продолжительный пост предписывался готовящимся к принятию Крещения[442]. Со временем предпасхальный пост вырос до сорока дней, хотя еще в V в. наблюдалось значительное разнообразие в том, как понимался пост в разных христианских общинах. По свидетельству историка Сократа Схоластика (V в.), в Риме перед Пасхой постились три недели, кроме суббот и воскресений. В других Церквах пост продолжался шесть или семь недель, при этом он везде считался сорокадневным. В отношении диетических предписаний тоже существовало разнообразие: некоторые не вкушали пищу вообще до девятого часа, другие ели только хлеб, третьи воздерживались от животной пищи, четвертые позволяли себе рыбу, пятые – рыбу и птицу[443].

С веками практика в отношении Великого поста на христианском Востоке унифицировалась, однако под влиянием монашеской традиции добавились еще три продолжительных поста: Рождественский, Успенский и Апостольский. Среда и пятница сохранились в качестве постных дней в течение всего года: среда как воспоминание о предательстве Иуды и аресте Иисуса, пятница как воспоминание о распятии. Исключение составляют несколько недель в году, в которые пост отменяется вообще (они называются «сплошными седмицами»).

Практика отказа от пищи и воды от рассвета до заката в христианской Церкви не сохранилась (она сохранилась только в исламе). Самые строгие монашеские уставы предписывают в некоторые дни Великого поста полное воздержание от пищи, но при этом ни один устав не предполагает отказа от воды. В целом же пост понимается не как полное воздержание от пищи, а как отказ от определенных видов пищи – мяса, молочных продуктов, алкоголя, в некоторые дни также и рыбы. Кроме того, вслед за пророком Исаией, христианские источники настаивают на том, что телесное воздержание во время поста – лишь вспомогательное средство. Главная цель поста – помочь человеку в его духовном восхождении к Богу, облегчить его плоть, чтобы она лучше служила духу.

7. Богатство земное и небесное

19Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, 20но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, 21ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

22Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло; 23если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

24Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.

В этой части Нагорной проповеди Иисус уделяет основное внимание теме земного богатства. Как и в шести антитезах, в которых Иисус противопоставлял Свое учение ветхозаветным постановлениям, в этом отрезке проповеди активно используется антитетическая форма: противополагаются сокровища на небе и сокровища на земле (Мф. 6:19–20), свет и тьма (Мф. 6:23), Бог и маммона (Мф. 6:24), искание Царства Божия и забота о завтрашнем дне (Мф. 6:33–34). Практически вся эта часть Нагорной проповеди имеет параллели в Евангелии от Луки.

Иисус считал богатство препятствием к достижению Царства Небесного (Мф. 19:23–24; Мк. 10:23–25). Он подчеркивал, что «жизнь человека не зависит от изобилия его имения» (Лк. 12:15). Богатых он обличал в притчах (Мф. 13:22; Мк. 4:19; Лк. 12:16–21; 8:14), противопоставляя им нищих. В притче о богаче и Лазаре первый после смерти попадает в место мучения, второй – на лоно Авраамово. Находящемуся в муках богачу в ответ на его просьбу о милости Авраам говорит: «Вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь» (Лк. 16:19–31). В этом же духе Иисус трактует тему богатства и нищеты в Проповеди на равнине: «Блаженны нищие, ибо ваше есть Царствие Божие… Напротив, горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение» (Лк. 6:20, 24).

Осуждая любостяжание и сребролюбие (Лк. 12:15; 16:13–14), Иисус призывал богатых раздавать свое имение. Богатому юноше Он говорил: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мф. 19:21; Мк. 10:21; Лк. 18:22). Здесь мы встречаем ту же идею небесной награды, что и в Нагорной проповеди.

Милостыня и раздача денег нищим – один из путей к спасению. Мытарь Закхей, обрадованный посещением Иисуса, обещает Ему: «Господи! половину имения моего я отдам нищим и, если кого чем обидел, воздам вчетверо». В ответ на этот искренний порыв Иисус говорит Закхею: «Ныне пришло спасение дому сему» (Лк. 19:8–9). Богатому фарисею, у которого Иисус оказался в гостях, Он советует:

Когда делаешь обед или ужин, не зови друзей твоих, ни братьев твоих, ни родственников твоих, ни соседей богатых, чтобы и они тебя когда не позвали, и не получил ты воздаяния. Но, когда делаешь пир, зови нищих, увечных, хромых, слепых, и блажен будешь, что они не могут воздать тебе, ибо воздастся тебе в воскресение праведных (Лк. 14:12–14).

Именно в этом контексте следует понимать те разделы Нагорной проповеди, в которых затрагиваются темы земных сокровищ, служения маммоне, заботы о завтрашнем дне.

«Не собирайте себе сокровищ на земле»

Первый раздел рассматриваемой части Нагорной проповеди посвящен земным и небесным сокровищам.

У Луки мы читаем несколько иную версию, отличающуюся в начале, но почти идентичную в конце: «Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе мешки[444] не ветшающие, сокровище неоскудевающее на небесах, куда вор не приближается и где моль не съедает, ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Лк. 12:33–34).

Ключевым здесь является трижды повторенное слово «сокровище» (θησαυρός). Что в данном случае понимается под сокровищами на небесах? Ответ могут дать две короткие притчи, вошедшие в серию притч, произнесенных Иисусом из лодки:

Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет, и покупает поле то. Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее (Мф. 13:44–46).

Сокровище на небесах – не что иное, как Царство Небесное. Оно дороже всех земных богатств: «от радости о нем» можно отказаться от всего остального. Поведение героев обеих притч кажется необъяснимым с точки зрения обычной человеческой логики. Но вся Нагорная проповедь, начиная с заповедей блаженства, призвана опровергнуть эту логику. Вместо нее вводится иная логика, строящаяся не на расчете, а на порыве сердца.

Что же касается сокровища на земле, то под ним понимаются как материальное благосостояние в целом, как и любые материальные блага в частности. Обладание богатством может создать угрозу для жизни человека. Но еще большую угрозу оно создает для вечной жизни.

Слова Иисуса о ржавчине и моли нашли отклик в сердцах учеников Иисуса. Один из них, Иаков, брат Господень, в своем послании развивает те же мысли, используя похожие образы:

Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас. Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавело, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни (Иак. 5:1–3).

Здесь термин «сокровище» указывает на земное богатство, которое становится причиной осуждения человека на Страшном Суде.

Апостол Павел, вероятно, был знаком со словами Иисуса о сокровище на небесах. В 1-м Послании к Тимофею он употребляет близкие по смыслу выражения:

Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они не высоко думали о себе и уповали не на богатство неверное, но на Бога живаго, дающего нам все обильно для наслаждения; чтобы они благодетельствовали, богатели добрыми делами, были щедры и общительны, собирая себе сокровище, доброе основание для будущего, чтобы достигнуть вечной жизни (1 Тим. 6:17–19).

Здесь под собиранием сокровища для вечной жизни понимаются добрые дела. Именно в таком ракурсе тема богатства будет рассматриваться в дальнейшей экзегетической традиции. Призыв Иисуса к полному отказу от богатства будет, как и у Павла, модифицироваться в призыв к богатым делиться с бедными. Во II в. Климент Римский увещевает христиан Коринфа: «Богатый подавай бедному, и бедный благодари Бога, что Он даровал ему, чрез кого может быть восполнена его скудость»[445].

На рубеже II и III вв. Климент Александрийский пишет целый трактат на тему «Кто из богатых спасется?»: его можно считать первой христианской апологией богатства. Он начинается с рассмотрения слов Иисуса: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие» (Мф. 19:24). Вопреки кажущейся безапелляционности этих слов, Климент считает, что «наследие Небесного Царства для богатых не полностью отрезано, если они следуют заповедям». Более того, как человек может исполнять заповеди, касающиеся благотворительности, если у него нет на это средств? Как он может голодных питать, жаждущих поить, нагих одевать, бездомным давать кров, если сам ничего не имеет? Климент приводит примеры из Евангелия, свидетельствующие о том, что Иисус не от всех требовал полностью раздавать богатство. В частности, Закхей пообещал половину своего имения отдать нищим, и этого оказалось достаточно для спасения (Лк. 19:8–9)[446]. Климент приходит к следующим выводам:

Итак, не следует разбрасывать богатства, которые и для ближних могут быть полезными. Потому что собственность есть то, что приобретается, а имуществом называется то, что полезно и создано Богом для пользы людей. Поистине богатства и собственность существуют и подчинены нам некоторым образом так же, как материал и орудия тому, кто знает, как правильно распорядиться ими. Если ты искусно пользуешься ими, из-под руки твоей выходят художественные вещи; если же умения ими пользоваться тебе недостает, то и вещи принимают неприглядный вид, хотя сами они в этом и не виновны. Точно таким же образом и богатство есть орудие. Ты можешь правильным образом им пользоваться – тогда оно служит к твоему оправданию; если же кто не умеет пользоваться им, как следует, тогда оно становится орудием неправедности. Назначение его служить, а не господствовать… Поэтому нужно не столько отрешаться от богатства, сколько душу от страстей освобождать: они затрудняют собой правильное пользование богатством. Кто добр и праведен, тот и богатство будет употреблять во благо. Следовательно, отречение ото всего, чем кто владеет, и продажу всего своего имущества нужно так понимать, что сказано это по отношению к душевным страстям[447].

Перед нами пример толкования, в котором радикализм призыва Иисуса к отказу от богатства значительно смягчен и частично аллегоризирован. Автор трактата считает возможным понимать призыв к отказу от богатства метафорически – как призыв бороться со страстями. И доказывает, что богатство плохо не само по себе: оно становится опасным, когда человек порабощает себя ему. Напротив, если он употребляет его для милостыни и добрых дел, тогда богатство не только не приносит ему вреда, но наоборот, открывает ему путь к спасению.

Дальнейшая экзегетическая традиция двигается в том же русле. Призыв не собирать сокровища на земле трактуется, прежде всего, как увещание не становиться рабом богатства:

«Где сокровище человека, там и сердце его»… Немалый для тебя вред будет заключаться в том, что ты будешь прилеплен к земному, будешь рабом вместо свободного, отпадешь от небесного, не в состоянии будешь помыслить о горнем, а только о деньгах, о процентах, о долгах, о прибытках и мелкой торговле. Что может быть бедственнее этого? Такой человек впадает в рабство, более тяжкое, чем рабство всякого раба, и, что всего гибельнее, произвольно отвергает благородство и свободу, свойственные человеку. Сколько ни беседуй с тобой, имея ум, пригвожденный к богатству, ты не можешь услышать ничего полезного для себя. Но как пес в конуре, прикованный к заботам о деньгах крепче цепи, бросаешься ты на всех приходящих к тебе, – занимаешься только тем, чтобы для других сохранить лежащее у тебя сокровище[448].

Предостерегая от порабощения богатству, Иоанн Златоуст при этом не только не осуждает имеющих богатство, но напротив, доказывает (вслед за Климентом Александрийским), что богатство само по себе является благом, а не злом, и призывает богатых помогать бедным:

Не то я говорю, чтобы иметь богатство было грешно, грех – не разделять его с бедными… Бог не сотворил ничего плохого, но все «хорошо весьма» (Быт. 1:31). Следовательно, и богатство – добро, но тогда, когда оно не завладевает имеющими его, когда оно избавляет ближних от бедности. Как свет не был бы добром, если бы не прогонял мрака, но еще увеличивал его, так и богатство я не назову добром, если оно не избавляет от бедности, но умножает бедность. Богат тот, кто не нуждается в том, чтобы брать у других, но сам помогает другим; а кто пытается брать у других, тот не богат, но беден. Таким образом не богатство есть зло, а бедственное настроение души, обращающее богатство в бедность[449].

«Светильник для тела есть око»

Следующий раздел проповеди (Мф. 6:22–23), на первый взгляд, не имеет связи с предыдущим и выглядит как вставка, особенно если учесть, что после нее речь Иисуса вновь возвращается к теме земного богатства.

В параллельном месте у Луки формулировки несколько изменены: «Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма? Если же тело твое все светло и не имеет ни одной темной части, то будет светло все так, как бы светильник освещал тебя сиянием» (Лк. 11:35–36). Если в версии Матфея изречение построено на двух парах противопоставлений, – чисто-худо, светло-темно, – то в версии Луки это противопоставление отсутствует. Если у Матфея Иисус говорит об оке и теле, то у Луки – только о теле. Изречение о свете, который является тьмой, у Матфея завершает поучение, у Луки является его отправной точкой.

Употребление прилагательного άπλοϋς в значении «чистый» необычно: буквально оно означает «простой». Ключевым словом в обоих случаях является «око», а также термины «свет» и «тьма», имеющие богатую семантическую нагрузку в библейской традиции.

Образ ока используется для указания на зрение как способность отличать свет от тьмы. Если человек утрачивает эту способность, он становится слепым. Слепота бывает как физическая, так и духовная, о чем Иисус говорит в беседе с фарисеями после исцеления слепого: «На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы». Эти слова вызвали недоумение фарисеев, спросивших: «Неужели и мы слепы?». Иисус ответил: «Если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас» (Ин. 9:39–41).

Речь здесь, как и в Нагорной проповеди, идет о способности человека различать добро и зло, отличать ценности истинные от ценностей ложных. Учитывая связь с предыдущим текстом о сокровищах на небе и на земле и с последующими словами о Боге и маммоне, можно говорить о том, что духовная слепота – это отсутствие у человека, или утрата им, способности делать правильный выбор. И наоборот, присутствие у него духовного ока – это наличие внутреннего голоса, помогающего ему распознавать истинные и непреходящие ценности, которые неподвластны времени, не могут быть повреждены молью и ржавчиной, не могут быть отняты или украдены.

Использование образа «худого ока» (или «злого глаза») восходит к Ветхому Завету, где говорится о глазе, немилостивом к нищему (Втор. 15:9); о глазе, который жалеет милостыню (Тов. 4:7); о злом глазе, завистливом на хлеб (Сир. 14:10). Что же касается образа «чистого ока», то его следует рассматривать в общем контексте учения Иисуса о внутренней чистоте, или простоте, которая должна быть свойственна Его ученикам (выражение οφθαλμός άπλοϋς буквально означает «простое око»).

Христианские толкователи под «оком» часто понимают ум, сердце или совесть. Блаженный Августин пишет: «Это место следует понимать так, что мы знаем, что все наши дела чисты и желанны в глазах Божиих в том случае, если они творятся с чистым сердцем»[450]. По словам Иоанна Златоуста, «что значит глаз для тела, то самое и ум для души». Поэтому, «если относительно тела мы более всего заботимся о том, чтобы иметь здоровое зрение, то и относительно души преимущественно должны заботиться о здравии ума»[451].

Отдельного внимания заслуживает использование понятий «свет» и «тьма». Противопоставление этих понятий проходит через всю Библию. Книга Бытия начинается с того, что Бог создает свет, видит, «что он хорош», и отделяет его от тьмы (Быт. 1:2–4): таким образом, с самого начала свет отождествляется с добром и становится универсальным символом добра. Кроме того, свет становится символом Бога, Его славы и Его присутствия: «Господь – свет мой и спасение мое» (Пс. 26:1); «Во свете Твоем мы видим свет» (Пс. 35:10); «Пошли свет Твой и истину Твою» (Пс. 42:3); «Придите и будем ходить во свете Господнем» (Ис. 2:5); «Господь будет тебе вечным светом» (Ис. 60:19).

Тьма, напротив, является универсальным символом зла и отсутствия Бога. Шеол (ад) мыслится как «страна тьмы и сени смертной, страна мрака», «где нет устройства, где темно, как самая тьма» (Иов. 10:21–22). Тьма и свет противопоставляются как два полярных начала – злое и доброе: «Когда я чаял добра, пришло зло; когда ожидал света, пришла тьма» (Притч. 30:26); «День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет!» (Иов. 3:4); «Стезя праведных – как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня. Путь же беззаконных – как тьма; они не знают, обо что споткнутся» (Притч. 4:18–19); «Восстань, светись, [Иерусалим], ибо пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобою. Ибо вот, тьма покроет землю, и мрак – народы; а над тобою воссияет Господь, и слава Его явится над тобою» (Ис. 60:1–2).

При этом подчеркивается, что тьма не может победить свет, скрыть человека от лица Бога: «Скажу ли: может быть, тьма скроет меня, и свет вокруг меня сделается ночью? Но и тьма не затмит от Тебя, и ночь светла, как день: как тьма, так и свет» (Пс. 138:11–12). Более того, и свет и тьма призваны благословлять Господа (Дан. 3:70).

Символика света имеет особое значение в корпусе писаний Иоанна. Но и в синоптических Евангелиях, в частности, у Матфея, эта символика также присутствует, в том числе в Нагорной проповеди (Мф. 5:14–16). «Сыны света» в речи Иисуса противопоставляются «сынам века сего» (Лк. 16:8). Выражение «сыны света» не встречается в Ветхом Завете, однако встречается в Кумранских рукописях, где этим выражением обозначают себя члены общины ессеев; в этих же рукописях «сыны света» нередко противопоставляются «сынам тьмы»[452]. Аналогичное словоупотребление мы находим у апостола Павла: «Ибо все вы – сыны света и сыны дня: мы – не сыны ночи, ни тьмы» (Фес. 5:5).

Смысл слов «если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» можно передать следующим образом: если в человеке нарушено соотношение между светом и тьмой, если он утратил правильную систему координат, он уже не способен отличить добро от зла, сделать правильный выбор между богатством земным и небесным, между Богом и маммоной. Так образ светильника для тела становится связующим звеном между тем, что ему предшествовало, и тем, что за ним следует.

Не случайно, толкуя слова Иисуса о богатстве, Иоанн Златоуст обращается к образу тьмы. Этот образ помогает ему яркими красками описать людей, помрачивших ум земным богатством:

…Как находящиеся во тьме ничего не могут ясно разобрать и, когда увидят веревку, думают, что это змея, а когда увидят горы и дебри, умирают от страха, так и корыстолюбцы по своей подозрительности страшатся того, что для других кажется не страшным. Они страшатся бедности, или скорее, страшатся не только бедности, но и всякого незначительного убытка. Если потерпят какой-либо малый ущерб, то печалятся и сокрушаются гораздо больше, чем те, которые не имеют даже необходимой пищи. Многие из богачей, не снеся такого несчастья, даже удавились[453].

«Не можете служить Богу и маммоне»

Серию поучений, посвященных теме богатства земного и небесного, продолжают слова о невозможности служить двум господам – Богу и маммоне (Мф. 6:24). В параллельном месте у Луки говорится: «Никакой слуга (οΐκέτης) не может служить двум господам…» (Лк. 16:13). В остальном текст идентичен. У обоих евангелистов использован глагол δουλεύειν (служить), указывающий на рабский труд (от δούλος – раб).

Рабство было широко распространенным в древнем мире институтом. В Израиле рабство существовало со времен Авраама. Рабами становились иноплеменники, взятые в плен (Втор. 21:10) или купленные у окрестных народов (Лев. 25:44). В рабство можно было попасть по причине бедности (Лев. 25:39) или за долги (4 Цар. 4:1). Раба покупали за деньги – буквально «за серебро» (Быт. 17:12); он и воспринимался как имущество (букв. «серебро») своего хозяина (Исх. 21:20–21). Правовое положение рабов в Израиле регулировалось законом, который вносил некоторые ограничения во власть над ними хозяев (Исх. 21:1-11, 21, 26–27; Лев. 25:39–55).

Иисус не оспаривал рабство, как не оспаривал другие существовавшие в Его время социальные институты. Ранняя Церковь также не оспаривала этот институт. Апостол Павел призывал рабов повиноваться господам «со страхом и трепетом», «служа с усердием, как Господу, а не как человекам» (Еф. 6:5–7). Он считал, что каждый должен оставаться в том звании, в каком призван, однако советовал рабу сделаться свободным, если это для него возможно (1 Кор. 7:20–24). При этом он подчеркивал, что в Церкви нет ни раба, ни свободного, но все – одно во Христе Иисусе (Гал. 3:28).

Говоря о человеке, служащем двум господам, Иисус использовал хорошо знакомый его слушателям образ. При этом Его наставление было полностью лишено социальной направленности. Образ слуги и двух господ был призван лишь продемонстрировать невозможность одновременного служения двум идеалам – небесному и земному. Одно исключает другое, совместить Бога и маммону невозможно.

Непонятное для греческого читателя слово μαμωνάς (маммона) употреблено не только у Матфея, но и у Луки, от которого можно было бы ожидать перевода. Более того, у Луки этот термин использован трижды: в тексте, параллельном рассматриваемому месту из Нагорной проповеди, а также в предшествующей этому тексту притче о нечестном управителе. Притча завершается словами: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители… Итак, если вы в неправедном богатстве не были верны, кто поверит вам истинное?» (Лк. 16:9, 11). В обоих случаях в русском переводе словом «богатство» передано греческое μαμωνάς (маммона).

Почему оба евангелиста использовали непонятный семитизм? Думается, для этого могло быть две причины. Во-первых, они хотели донести изречение Иисуса в форме, максимально близкой к той, в которой оно изначально прозвучало. Во-вторых, возможно, они не нашли подходящего эквивалента в греческом языке.

Использованный термин передает или еврейское рм mamon, или, что более вероятно, арамейское ЮТОй mamona, переводимое обычно как «богатство», «имущество», «деньги»[454]. Это слово не встречается в Ветхом Завете, но встречается в Кумранских рукописях как на иврите[455], так и на арамейском[456]. Возможно, слово имело широкое хождение во времена Иисуса и конкретный смысл, который в него вкладывали и который авторам евангельских повествований был еще известен. Блаженный Августин считал это слово происходящим из пунического языка[457]. Иоанн Златоуст, употребляя этот термин, вновь возвращается к утверждению о том, что плохо не богатство само по себе, а порабощение человека богатству:

Как же Авраам и Иов угодили Богу, спросишь ты? Не о богатых напоминай мне, а о тех, которые были рабами богатства. Иов был богат, но не служил маммоне; имел богатство и обладал им, был господином его, а не рабом. Он пользовался им как управитель чужого имения, не только не похищая чужого, но и собственное отдавая неимущим; и что всего более, он не услаждался тем, что имел у себя, как сам свидетельствовал об этом, говоря: «Радовался ли я, что богатство мое было велико?» (Иов. 31:25). Потому-то, и когда лишился богатства, не скорбел. Но ныне не таковы богатые; они, будучи несчастнее всякого пленника, платят дань маммоне, как некоему жестокому тирану[458].

В Нагорной проповеди Иисус использовал знакомый Его слушателям образ рабского труда для указания на духовное рабство, происходящее от того, что человек становится пленником и рабом собственного имущества. Вслед за Иисусом, отцы Церкви квалифицировали богатство как несущее в себе духовную опасность, но только в том случае, если человек оказывается порабощен ему, отдает все свои силы и душу сохранению и умножению своего земного благосостояния. Как мы уже говорили, богатство, по учению отцов, может быть полезно, если человек делится им с окружающими. Но оно становится препятствием на пути к Богу, если превращается в самоцель и самоценность. Жизнь человека теряет смысл, если ее главной целью становится обслуживание тех материальных средств и имущества, которыми он владеет.

Помимо богатства материального, существуют и другие виды богатства, которые могут стать препятствием для достижения Царства Небесного. На это указывает священник Александр Ельчанинов, служивший в эмиграции в 1920-е и начале 30-х гг.:

Не нужно думать, что есть только один вид богатства – деньги. Можно быть богатым богатством молодости, иметь сокровище таланта, дарований, обладать капиталом здоровья. Все эти богатства – тоже препятствия к спасению. Богатство материальное порабощает нас, обостряет наш эгоизм, смущает наше сердце, гнетет нас заботами, страхами, требует жертв себе, как ненасытный демон. Не оно служит нам, а мы обычно служим ему. Но не то же ли и с богатствами здоровья, силы, молодости, красоты, таланта? Не так ли и они усиливают нашу гордость, берут в плен наше сердце, отводя его от Бога. Да, поистине блаженны нищие в смысле имущества – как легко им приобрести евангельскую легкость духа и свободу от земных пут, но блаженны и не имеющие здоровья и молодости (потому что страдающий плотью – перестает грешить), блаженны некрасивые, неталантливые, неудачники – они не имеют в себе главного врага – гордости, так как им нечем гордиться…[459]

8. Забота о завтрашнем дне

25Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?

26Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? 27Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?

28И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; 29но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; 30если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!

31Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? 32потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. 33Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам.

34Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.

«Не заботьтесь…»

Ключевым словом в рассматриваемом отрывке является глагол μεριμνάω, означающий «заботиться», «беспокоиться», «суетиться». Этот глагол употреблен в тексте шесть раз, что обеспечивает композиционную целостность отрывка. Уместно вспомнить об употреблении того же глагола в словах, обращенных Иисусом к многозаботливой женщине: «Марфа! Марфа! ты заботишься (μεριμνάς) и суетишься о многом, а одно только нужно…» (Лк. 10:41–42).

Земная жизнь человека описывается в рассматриваемом отрывке Нагорной проповеди при помощи целого набора повторяющихся слов («душа», «тело», «есть», «пить», «одеваться», «искать», «завтрашний»), тогда как на реальность иного мира указывают выражения «Царство Божие» и «Отец ваш Небесный». Противопоставление земного и небесного усиливается при помощи ярких образов: птиц небесных, лилий полевых, Соломона во всей славе своей. В результате слушатель (читатель) получает красочное, насыщенное, запоминающееся наставление о жизненных приоритетах.

Выражение «не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить» не означает, что в еде и питье нуждается душа: слово «душа» здесь употреблено в значении «жизнь». Подобное же словоупотребление мы находим в словах: «…Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф. 16:25). Слова «душа не больше ли пищи?» означают, что жизнь человека не сводится к еде и питью; в ней есть иные, высшие ценности.

В Евангелии от Матфея термин «душа» используется 16 раз, термин «тело» – 14 (из них 7 – в Нагорной проповеди)[460]. Душа и тело – часто встречающаяся на страницах Нового Завета дихотомия. Во многих случаях, когда тело и душа упоминаются в паре, они противопоставляются друг другу, при этом подчеркивается подчиненное положение тела по отношени к душе. Однако в рассматриваемом отрывке тело и душа выступают в качестве двух составляющих человеческого естества, по отношению к которым пища и одежда занимают подчиненное положение.

Центральное место в рассматриваемом тексте занимает сравнение человеческой деятельности с явлениями природы: напряженному труду и многозаботливости противопоставляется образ жизни птиц, которых питает Отец Небесный. Красота полевых лилий (маков) противопоставляется «славе» царя Соломона: никакое человеческое искусство не может сравниться с красотой и многообразием созданий Божиих, в том числе тех, которые люди считают сорняками, выпалывают и сжигают.

Концовка текста суммирует его содержание. Отметим использование в ней слова κακία, буквально означающего «зло», «злоба». Славянский перевод здесь более буквален: «довлеет дневи злоба его» (отсюда русское слово «злободневный», выражение «злоба дня»). Отметим также наличие у ряда раннехристианских писателей следующей версии одного из стихов рассматриваемого отрывка: «Ищите великого, а малое приложится вам»[461].

Подобное наставление мы находим у Луки, но не в Проповеди на равнине, а в другой проповеди, обращенной к ученикам и произнесенной в присутствии тысяч людей (Лк. 12:22–31). У Луки данное наставление следует за притчей о богаче, построившем амбары для хранения накопленного зерна (Лк. 12:16–21). За исключением использования слова «вороны» (вместо «птиц небесных») версия Луки очень близка по тексту к Нагорной проповеди. Однако она отличается концовкой. Вместо повторного призыва не заботиться о завтрашнем дне мы находим здесь совсем другие слова, обращенные к ученикам: «Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство» (Лк. 12:32). Эти слова подчеркивают, что адресатом наставления является группа учеников Иисуса – то «малое стадо», которое впоследствии превратится в Церковь (термин ποίμνιον будет использоваться для обозначения «паствы» епископа или священника).

В Нагорной проповеди рассматриваемое наставление непосредственно вытекает из разговора о Боге и маммоне. Связующим звеном служат слова «посему говорю вам». Однако эти слова связывают наставление также и со всем предшествующим текстом Нагорной проповеди, начиная от заповедей блаженства, в которых тезис о несовместимости земного с небесным заявлен со всей решительностью и вся шкала земных ценностей оказывается перевернутой. Только внутри общего контекста Нагорной проповеди данный текст обретает смысл.

«Взгляните на птиц небесных»

Значительную часть времени Иисус и Его ученики проводили на природе. Большинство чудес было совершено Иисусом на свежем воздухе, будь то улицы городов и сел, пути, связывающие один город с другим, пустынные места, берега Галилейского озера, горы и возвышенности. Многие поучения Иисус также произносил на открытом воздухе: на неназванной по имени горе в Галилее (Мф. 5:1); на ровном месте, сойдя с горы (Лк. 6:17); из лодки, в то время как народ стоял на берегу озера (Мф. 13:2; Лк. 5:3); на горе Елеонской (Мф. 24:3).

В проповедях, обращенных к ученикам и народу, Иисус часто использует образы, заимствованные из мира природы (Мф. 6:26, 28; 13:31–32; Лк. 6:43–44; 12:24; Ин. 4:35 и др.). Однако эти образы важны не сами по себе – каждый из них становится поводом для раскрытия той или иной духовной истины. В окружающем мире Иисус видит намеки и прямые указания на реальности духовного мира: Он учит слушателей распознавать эти реальности, видеть за феноменами материального мира то параллельное иное бытие, которое пронизывает и одухотворяет его. К этому бытию Он постоянно возводит мысленный взор Своих слушателей, отрывая их ум от того, что представляется для них привычным и обыденным.

Нигде в Евангелиях мы не встречаем экзальтированного отношения к природе, восторгов перед красотой флоры и фауны. Мы не видим, чтобы Иисус любовался пейзажами, останавливался посмотреть на закат, садился погладить кошку или собаку, понюхать цветы. Его отношение к природе – спокойное и трезвое. Он исходит из того, что природа должна, прежде всего, служить нуждам человека. Когда Он с учениками идет в субботу через засеянные поля, ученики срывают колосья и едят, растирая руками: Он не только не осуждает их за это, но наоборот, оправдывает перед фарисеями (Мф. 12:1; Мк. 2:23; Лк. 6:1). Когда Он решает торжественно войти в Иерусалим, Ему приводят осленка, Он садится на него верхом и так въезжает в город (Мр. 11:7; Лк. 19:35); у Матфея Иисус садится на ослицу и молодого осла (Мф. 21:7). Если природа не выполняет свои функции, Иисус наказывает ее: не найдя плодов на смоковнице, Он проклинает ее, и она засыхает (Мф. 21:19; Мк. 11:13).

Лилии полевые и птицы небесные, упоминаемые в рассматриваемом тексте, важны не сами по себе, а как образы, указывающие на заботу Бога о Своем творении.

«Соломон во всей славе своей»

Упоминание о Соломоне не случайно. Соломон вошел в историю Израильского народа не только как царь, чей двор отличался особым богатством и великолепием (1 Цар. 4:21–28; 10:4–5, 21–23). Он известен еще и как автор Книги Экклезиаста (Екклесиаста), которая по своему умонастроению близка к рассматриваемому тексту Нагорной проповеди. Лейтмотив этой книги, стоящей особняком во всем корпусе ветхозаветных писаний, заключается в словах, которыми она начинается и завершается: «Суета сует – всё суета!» (Еккл. 1:2; 12:8). Многократно повторяются рефрены: «всё – суета и томление духа» (Еккл. 1:14; 2:11, 17, 26; 4:4, 16; 6:9), «и это – суета» (Еккл. 2:1, 15, 19).

Одна из тем книги – человеческий труд. Автор книги описывает различные занятия, но каждое из них – не что иное как «суета и зло великое» (Еккл. 2:21), или «суета и недоброе дело» (Еккл. 4:8), или «суета и тяжкий недуг» (Еккл. 6:2). Как бы ни трудился человек, он не может изменить течение истории, повлиять на жизнь природы:

Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё – суета и томление духа!.. Что пользы работающему от того, над чем он трудится? Видел я эту заботу, которую дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в том (Еккл. 1:3—11, 14; 3:9-10).

Другая тема Книги Экклезиаста – богатство, слава, земные развлечения. Ничто из этого не может насытить человека:

Я предпринял большие дела: построил себе домы, посадил себе виноградники, устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева… собрал себе серебра и золота и драгоценностей от царей и областей; завел у себя певцов и певиц и услаждения сынов человеческих – разные музыкальные орудия. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме… Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья… И оглянулся я на все дела мои… и вот, всё – суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем! (Еккл. 2:4-11).

Кто любит серебро, тот не насытится серебром, и кто любит богатство, тому нет пользы от того. И это – суета! Умножается имущество, умножаются и потребляющие его; и какое благо для владеющего им: разве только смотреть своими глазами?.. Есть мучительный недуг, который видел я под солнцем: богатство, сберегаемое владетелем его во вред ему. И гибнет богатство это от несчастных случаев: родил он сына, и ничего нет в руках у него. Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришел, и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы он понести в руке своей… Какая же польза ему, что он трудился на ветер? (Еккл. 5:9—10, 12–15).

Буквальное прочтение книги Экклезиаста может навести на мысль о том, что автор книги пропагандирует лень и бездействие. Это, однако, обманчивое впечатление. В другой книге, надписанной именем того же Соломона, мы находим обличение лени: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою… Доколе ты, ленивец, будешь спать? когда ты встанешь от сна твоего?» (Притч. 6:7–9). Книга Экклезиаста также отнюдь не содержит призыва к пассивности: она лишь показывает, что всякий человеческий труд имеет относительную, а не абсолютную ценность.

Об этом же, только другими словами, говорит Иисус в Нагорной проповеди. Буквальное прочтение рассматриваемого отрывка вызывает целую серию вопросов. Как может человек вообще не заботиться о завтрашнем дне, не думать о пище и одежде? Разве простой житейский опыт не подсказывает, что, если человек сам о себе не позаботится, никто не позаботится о нем? Даже птицы небесные, хотя не сеют и не жнут, добывают корм себе и своим птенцам: разве человек не должен заниматься тем же самым? Ответ надо искать в семантическом наполнении термина «забота», который и в Книге Экклезиаста, и в рассматриваемом фрагменте Нагорной проповеди используется в значении «суета», «бесполезный труд». Соответственно, и неоднократно употребленный Иисусом глагол «заботиться» означает не просто «трудиться», а «беспокоиться», «суетиться».

Между двумя текстами – Экклезиастом и Нагорной проповедью – есть много общего, но есть и очень существенное различие. Книга Экклезиаста не выводит человека из круга тяжких раздумий о суетности земного мира, трудов и достижений человека, его богатства и даже мудрости. Альтернативу суете автор книги не находит, и все действие книги происходит «под солнцем». Нагорная проповедь дает ясную альтернативу и ясный ориентир: это Царство Небесное. Именно в свете реальности, называемой Царством Небесным, или Царством Божиим, материальное богатство теряет свою значимость, как и труды и достижения, которыми тот или иной человек может похвалиться. Они – ничто перед величием этого Царства.

Как и в заповедях блаженства, Царство Небесное противопоставляется земному царству, символом которого является Соломон «во всей славе его». Иисус не запрещает человеку работать, заботиться о пропитании для себя и своих детей: Он предостерегает от порабощения труду, от превращения труда в самоцель. Нагорной проповеди чужд идеал человека, целиком погруженного в профессиональные интересы, самозабвенно отдающего все силы и здоровье земному труду без выхода в духовные сферы. Она рисует другой идеал – человека, живущего на земле, но не поглощенного суетой и многозаботливостью земных дел, а ищущего «Царства Божия и правды его».

«Ибо завтрашний сам будет заботиться о своем»

В этом сходство между рассматриваемым отрывком Нагорной проповеди и тем, что Иисус говорил о служении богатству. Ничто не должно порабощать человека: ни материальное благосостояние, ни забота о завтрашнем дне. Иисус призывает сосредоточиться на сегодняшнем дне и не суетиться по поводу завтрашнего. Напомним, что в молитве «Отче наш» Он заповедует просить хлеб только на сегодня, а не на завтра.

Не случайно здесь и употребление слова «маловеры». Человек может и обязан трудиться, но он должен помнить, что его труд принесет пользу только в том случае, если он не будет забывать о Боге и Его Царстве, существующем параллельно с царством земным. Вера в Бога, доверие к Нему, готовность подчиниться Его воле должны доминировать в жизни человека.

Здесь вновь можно вспомнить Соломона. В Псалтири ему приписываются следующие слова: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж» (Пс. 126:1). Эти слова не говорят о том, что дом не надо строить, а город – охранять. Они лишь напоминают о тщетности и суетности всякого труда, который не благословлен Богом, которому Бог не содействует.

Рассматриваемый сегмент Нагорной проповеди получил оригинальное толкование в труде С. Кьеркегора «Полевая лилия и птица небесная». Слова «ищите же прежде Царства Божия» философ трактует как призыв к молитве. По-настоящему молиться – значит приходить в молчание, подобное тому, каким обладают птицы небесные и лилии полевые:

Птица молчит и ждет: она знает, вернее, верит – верит несомненно и твердо, что всему свое время, поэтому птица ждет; но она знает, что нельзя знать время и день, когда будет то, что будет, и потому она молчит. «Это, конечно, случится в благоприятное время», – говорит птица, впрочем – нет, птица не говорит этого, она молчит; но ее молчание – говорящее и ее молчание говорит, что она в это верит, и поскольку верит, молчит и ждет. Но приходит мгновение, и молчащая птица понимает, что вот настало мгновение, и пользуется им, и никогда не бывает разочарована. Так же и лилия: она молчит и ждет. Она не спрашивает с нетерпением: «Когда наступит весна?» – потому что знает, что весна наступит в благоприятное время, и знает, что было бы менее всего полезно, если бы ей было позволено самой определять срок наступления времен года; она не говорит: «Когда же, наконец, будет дождь?» или «Когда же, наконец, будет солнце?», или «Слишком уж ныне дождливо», или «Ныне уж больно жарко»; она не спрашивает о том, каким будет лето в этом году, сколь долгим или сколь коротким: нет, она молчит и ждет – так она проста, но она никогда не обманывается[462].

Птица, продолжает философ, не избавлена от страдания, но она переносит страдание молча. Тем самым она «избавляет себя от того, что делает страдание тяжелее – от непонимающих соболезнований; от того, что делает страдание продолжительнее – от многих разговоров о нем; от того, что делает страдание уже не страданием, а грехом нетерпения или печали». Лилия тоже молчит: «Даже если она, увядая, стоит и страдает, она молчит… она не умеет притворяться, так что нет притворства в том, что она бледнеет, эта бледность выдает ее настоящее страдание; но страдая, она молчит»[463].

У птицы и лилии, заключает философ, человек должен учиться предстоянию перед Богом: «Ведь когда мы просто болтаем вдвоем, а тем более, когда нас десять или еще больше, так просто забыть, что ты и я, мы вдвоем или мы вдесятером – перед Богом. Но лилия, наш учитель, глубокомысленнее нас. Она вовсе не пытается с тобой заговорить, она молчит, и этим молчанием хочет дать тебе знать, что ты перед Богом»[464].

Речь у философа-экзистенциалиста идет, по сути, о том же, о чем говорили авторы библейских книг, когда использовали выражение «ходить пред Богом» (Быт. 5:22, 24). Это выражение обладает многообразным смыслом. Подчеркивая праведность и непорочность человека (Быт. 6:9), оно в то же время указывает на источник всякой праведности – Бога. Если человек не забывает о присутствии Бога, если Бог у него стоит на первом месте, если вера в Бога определяет систему ценностных ориентиров, тогда все остальное естественным образом выстраивается вокруг этого стержня. Земные стяжания прилагаются человеку, но не обладают им: он не становится их рабом, потому что ощущает себя рабом Бога.

«Ищите же прежде Царства Божия и правды Его»

Согласно ветхозаветному представлению, наградой за веру и праведность является изобилие земных благ. Это же представление присутствует в Нагорной проповеди, только в несколько модифицированной форме: ищите прежде Царства Божия и правды Его, а все необходимое для жизни «приложится вам».

Житейская мудрость на протяжении веков трудилась над выработкой принципов, по которым те или иные объекты, способности или явления могут быть конвертированы в деньги. Еще в древние времена люди научились переводить в деньги пищу, бытовые предметы, скот, землю, недвижимость, друг друга (через продажу рабов), собственный труд. Каждое новое поколение придумывало новые способы зарабатывания денег, совершенствовало ранее созданные финансовые механизмы и создавало новые.

Иисус Христос учил людей иному искусству – конвертации земных благ в то богатство, которое не остается на земле, но имеет бытие в вечной жизни. Именно в эту жизнь Он призывал людей инвестировать свои средства, имущество, таланты и способности. Он напоминал им о том, что в их жизни есть ценности, которые невозможно ни купить, ни продать и ущерб которым ничем не может быть восполнен. К числу таких ценностей относится душа: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Мф. 16:26).

В одной из притч Иисуса богатый человек, у которого выдался обильный урожай в поле, рассуждает сам с собой: «Что мне делать? некуда мне собрать плодов моих». И говорит: «Вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое, и скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись». И хотя этот человек говорит сам с собой, ему неожиданно отвечает Бог: «Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?» Иисус заключает притчу словами: «Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет» (Лк. 12:16–21).

Притча служит наглядной иллюстрацией к тому, что Иисус говорит о богатстве в Нагорной проповеди. Предлагаемая Им система ценностей, возможно, не имела бы смысла, если бы в жизни людей не присутствовал фактор, от которого невозможно избавиться ни за какие деньги: смерть. Люди могут спорить о существовании Бога, загробного мира, посмертного воздаяния, но то, что жизнь каждого человека заканчивается смертью, не является предметом спора. Именно в свете этого бесспорного и универсального факта духовно-нравственное учение Иисуса приобретает ту особую ценность, которую оно сохраняет вне зависимости от смены эпох, политических режимов, мировоззренческих стандартов. И именно неминуемость смерти заставляет многих задумываться над теми вопросами, ответы на которые дает Иисус.

В Своих речах Он постоянно оперировал такими понятиями, как Царство Небесное, сокровище на небесах, вечная жизнь. Они и тогда для большинства были неясны, а сегодня многим кажутся далекими, устаревшими, абстрактными. Жизненная конкретика требует принесения все новых и новых жертв на алтарь маммоны, а не рассуждений о Царстве Небесном. Но даже если человек не распознает в своей жизни вечное измерение, оно от этого никуда не девается; если он не верит в загробную жизнь, она от него никуда не уйдет; и если не верит в воздаяние, оно его все равно настигнет – здесь или там.

Тихий голос Иисуса, звучащий со страниц Евангелия, напоминает о том вечном измерении, которое может войти в жизнь человека, если он серьезно задумается о ее смысле в свете неизбежной смерти. Тогда-то и могут по-новому отозваться в его сердце старые слова о Царстве Небесном и о сокровище на небесах. Тогда-то и сможет он ощутить силу этих слов, способных не только открыть ему врата в вечное блаженство, но и его земную жизнь наполнить смыслом, придать ей ту абсолютную ценность, которую невозможно приобрести за деньги.

Глава 7

1. Суд человеческий и суд Божий

1Не судите, да не судимы будете, 2ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. 3И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? 4Или как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно? 5Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.

Текст тщательно выстроен и обладает композиционной цельностью, позволяющей легко запомнить его. В первой фразе многократно используются однокоренные слова: «суд» – «судить» – «судимы»; «мера» – «мерить». Три последующие фразы скреплены троекратным повторением слов «бревно», «сучок», «брат твой», шестикратным повторением слова «глаз». Переход от множественного числа второго лица в первой фразе к единственному числу второго лица в последующих фразах призван подчеркнуть наличие у поучения конкретного адресата: слушатель должен узнать себя в предложенном ему наставлении. Наконец, употребление слова «лицемер» в последней фразе имеет оценочный характер. Как мы помним, в большинстве случаев использования этого слова в прямой речи Иисуса оно указывало на фарисеев. Можно предположить, что и здесь практика фарисеев служит наглядным примером того, как не должен поступать последователь Иисуса.

Рассматриваемый текст имеет много параллелей в двух других синоптических Евангелиях. У Марка одно из поучений Иисуса, произнесенное из лодки, содержит следующий фрагмент: «Замечайте, что слышите: какою мерою мерите, такою отмерено будет вам и прибавлено будет вам, слушающим. Ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мк. 4:24–25). Последняя фраза данного фрагмента присутствует и у Матфея, притом дважды: в поучении, произнесенном из лодки (Мф. 13:12), и – с незначительными модификациями – в притче о талантах (Мф. 25:29).

У Луки мы читаем расширенную версию поучения, включающую несколько фрагментов, которые находим у Матфея в других местах:

Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете; давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше; ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам. Сказал также им притчу: может ли слепой водить слепого? не оба ли упадут в яму? Ученик не бывает выше своего учителя; но, и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его. Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или, как можешь сказать брату твоему: брат! дай, я выну сучок из глаза твоего, когда сам не видишь бревна в твоем глазе? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего (Лк. 6:37–42).

Рассматриваемому фрагменту Нагорной проповеди в приведенном тексте Луки соответствует начало и конец. Первая заповедь расширена: человек призывается не только не судить, но и не осуждать и прощать. «Мера», о которой Иисус говорит в Нагорной проповеди, у Луки расшифровывается при помощи четырех определений: добрая, утрясенная, нагнетенная и переполненная (подразумевается зерно, которое отсыпают покупателю на рынке). Слова «если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» у Матфея применены к фарисеям (Мф. 15:14). Фраза «ученик не выше учителя» у Матфея вправлена в поучение двенадцати апостолам после их избрания (Мф. 10:24). Три завершающих фразы у Луки текстуально почти идентичны словам из Нагорной проповеди.

Разночтения и вариации у Матфея и Луки ученые объясняют тем, что они работали с одним и тем же первоисточником, но по-разному использовали его. Мы бы могли, со своей стороны, предположить, что Иисус часто повторял одни и те же образы и формулы («ученик не выше учителя», «если слепой ведет слепого», «какой мерой мерите») в разных контекстах. Использование одних и тех же формул-рефренов было характерной чертой речи Иисуса, и у нас нет оснований подозревать работу редактора во всех случаях, когда одна и та же формулировка встречается у двух или трех евангелистов в различных ситуациях.

«Не судите»

Слова «не судите» отражают жизненную позицию Иисуса: Он никого не осуждал – ни мытарей, ни женщину-грешницу (Лк. 7:37–48), ни женщину, обвиненную в прелюбодеянии (Ин. 8:3—11). О Своей миссии на земле Иисус говорил: «Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Ин. 3:17). Единственная категория лиц, при упоминании о которых речь Иисуса приобретает оттенок осуждения, являются фарисеи: Иисус публично осуждал их нравы, обычаи, образ действий и образ мысли.

Сознательный отказ от осуждения грешников не означает, что Иисус потворствовал греху. Напротив, Он очень ясно называет вещи своими именами и во многих поучениях предостерегает слушателей от совершения тех или иных грехов. Но Он отделяет грех от грешника и Свою задачу видит не в том, чтобы осуждать людей, как это делали фарисеи (Лк. 18:11), а в том, чтобы их спасать, избавляя от рабства греху и открывая им путь в Царство Небесное.

Отказ от осуждения не отменяет перспективы Страшного Суда, о которой Иисус напоминал неоднократно. За каждое злое дело человек получит воздаяние, а за добрые дела – награду: этот вывод вытекает из Его слов о Страшном Суде (Мф. 25:31–46). Слова «да не судимы будете» указывают на ту же самую перспективу. Иисус устанавливает прямую взаимозависимость между тем, как человек судит других, и тем, как Бог будет судить его. Аналогичную взаимозависимость мы уже видели в словах: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мф. 6:14–15).

Критерии, по которым человек судит других, будут применены к нему самому на Страшном Суде. О том же говорит апостол Павел, почти буквально повторяя формулировки из речи Иисуса: «Итак, неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого, ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же. А мы знаем, что поистине есть суд Божий на делающих такие дела. Неужели думаешь ты, человек, что избежишь суда Божия, осуждая делающих такие дела и сам делая то же?» (Рим. 2:1–3). Этот текст свидетельствует о том, что изречение Иисуса имело широкое хождение в среде ранних христиан еще до того, как было зафиксировано в синоптических Евангелиях.

Слова «да не судимы будете» могут быть поняты и в том смысле, что окружающие люди будут судить о человеке так, как он судит о других. Такому толкованию отчасти способствуют имперсональные формы употребленных в придаточных предложениях глаголов: «будете судимы» (κριθίσεσθε), «вам будут мерить» (μετρηθήσετε ΰμΐν). При таком понимании протягивается нить между данным изречением Иисуса и тем, что Он говорил ранее в Нагорной проповеди: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5:16). Ученики и последователи Иисуса живут не в изоляции от окружающего мира: они живут в мире и призваны быть «светом мира» (Мф. 5:15). Следовательно, высокую нравственную планку они должны ставить для самих себя, а не для окружающих.

«Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза»

Об этом говорят образы бревна и сучка. При их помощи Иисус обращает внимание на широко распространенный феномен: способность человека видеть недостатки других и неспособность видеть свои собственные пороки и грехи. Образы бревна и сучка также указывают на различную степень греховности: очень часто человек замечает несущественные недостатки в других, а в себе самом отказывается видеть тяжкие грехи, отлучающие его от Бога.

В контексте полемики Иисуса с фарисеями образы бревна и сучка выполняют ту же функцию, что и образы верблюда и комара в словах: «Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие» (Мф. 23:24). Не случайно у Луки словам о бревне и сучке предшествует риторический вопрос: «Может ли слепой водить слепого?» Слепыми вождями, не способными отличить главное от второстепенного, Иисус называл фарисеев. О том, что именно их Он имел в виду в рассматриваемой части Нагорной проповеди, говорит Иоанн Златоуст:

Здесь, как мне кажется, Спаситель не все вообще грехи повелевает не судить и не всем без исключения запрещает это делать, но тем только, которые, сами будучи исполнены бесчисленных грехов, порицают других за какие-нибудь маловажные поступки. Мне кажется также, что Христос указывает здесь на иудеев, которые, будучи злыми обвинителями своих ближних в каких-нибудь маловажных и ничтожных поступках, сами бессовестно творили великие грехи[465].

Необходимо помнить, что фарисеи, помимо учительной власти, обладали еще и властью судебной: из фарисеев по большей части состояли и верховный суд (синедрион), и местные суды (малые синедрионы). Саму судебную власть фарисеев Иисус не отрицал: Он оспаривал те критерии, по которым фарисеи выносили суд. Обращаясь к фарисеям, Иисус говорил: «Не судите по наружности, но судите судом праведным» (Ин. 7:24). В этих словах можно увидеть уточнение к тому, что сказано в Нагорной проповеди. Если в Нагорной проповеди слова «не судите» имеют форму универсального запрета, распространяющегося как на учеников Иисуса, так и на Его оппонентов (а среди Его слушателей были и те, и другие), то в беседе с фарисеями Иисус лишь указывает на ошибочность подхода фарисеев к исполнению своих судебных полномочий.

Выражение «судите судом праведным» является аллюзией на институт судейства, установленный еще законом Моисеевым: «Во всех жилищах твоих, которые Господь, Бог твой, даст тебе, поставь себе судей и надзирателей по коленам твоим, чтоб они судили народ судом праведным» (Втор. 16:18). Обращаясь к народу Израильскому, Моисей говорит: «И дал я повеление судьям вашим в то время, говоря: выслушивайте братьев ваших и судите справедливо, как брата с братом, так и пришельца его; не различайте лиц на суде, как малого, так и великого выслушивайте: не бойтесь лица человеческого, ибо суд – дело Божие» (Втор. 1:16–17). В течение достаточно долгого времени судьи обладали не только законодательной, но и исполнительной властью: именно они управляли еврейским государством после смерти Иисуса Навина вплоть до избрания первого Израильского царя (этому периоду в жизни Израильского народа посвящена библейская Книга Судей).

Повторим: Иисус не оспаривал сам институт судейства, как не оспаривал и другие существовавшие в Его время и унаследованные из прошлого социальные институты. Людям необходим суд для того, чтобы в тех случаях, когда нарушена справедливость, она была восстановлена; когда совершено преступление, виновный был наказан. Но, во-первых, суд должны вершить те, кто имеет на это полномочия; во-вторых, суд должен быть «праведным», то есть справедливым, непредвзятым; а в-третьих, – и это главное, – никакая даже самая совершенная судебная система не сможет заставить человека отказаться от греховных поступков, реформировать его мышление. Начинать реформу нужно с самого себя: вот почему необходимо вынуть бревно из своего глаза прежде, чем приступать к изъятию сучка из глаза брата.

Как и в других случаях, Иисус здесь говорит прежде всего о повседневной жизни человека. Отношения преступника и судьи в контексте судебного процесса остаются за рамками Нагорной проповеди: о них Он не считает нужным говорить, как не считал нужным задерживаться на буквальном смысле заповеди «не убивай». Внимание слушателя все время выводится за пределы судебно-правовой сферы – в сферу межличностных отношений. Именно здесь – то пространство, в котором заповеди Иисуса обретают конкретный смысл. Он обращает внимание слушателей не столько на достоинства и недостатки человеческого суда, сколько на тот суд Божий, который в конечном итоге все расставит по своим местам. В свете этого суда отношения между людьми приобретают то особое качество, которое позволяет человеку в каждом другом человеке видеть брата и не судить его, а стараться прежде всего искоренить собственные недостатки и пороки.

2. «Не давайте святыни псам»

6Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас.

Точный смысл этого текста на протяжении многих веков оставался загадкой. Как кажется, изречение стоит в Нагорной проповеди особняком – изолированно от того, что ему предшествует и что за ним следует. Изречение имеет форму пословицы, значение которой в наше время понять нелегко, поскольку мы можем лишь гипотетически восстановить контекст, в котором она была изначально произнесена[466].

Чтобы понять смысл изречения и тот ассоциативный ряд, который оно могло вызывать у слушателей Иисуса, нужно обратиться к Ветхому Завету и посмотреть, в каком смысле там говорилось о свиньях, псах, святыне и жемчуге.

Свинья в иудейской традиции считается нечистым животным: закон Моисеев запрещает есть свинину и прикасаться к трупу свиньи (Лев. 11:7; Втор. 14:8). В Книге пророка Исаии «народ непокорный» – это народ, который «приносит жертвы в рощах и сожигает фимиам на черепках, сидит в гробах и ночует в пещерах; ест свиное мясо, и мерзкое варево в сосудах у него» (Ис. 65:2–4). Когда Господь придет с огнем и мечом, чтобы произвести суд над всякой плотью, тогда «те, которые освящают и очищают себя в рощах, один за другим, едят свиное мясо и мерзость и мышей, – все погибнут» (Ис. 66:15–17).

Собаки тоже считались нечистыми и презренными животными. В Ветхом Завете о псах упоминается, как правило, не в связи с домашними животными или овчарками, присматривающими за стадом. Как правило, имеются в виду бродячие собаки, готовые наброситься на человека и растерзать его. В 21-м псалме, воспринимающемся в христианской традиции как пророчество о страждущем Мессии, говорится: «Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои» (Пс. 21:17). О беззаконниках псалмопевец говорит, что они «воют, как псы, и ходят вокруг города» (Пс. 58:7, 15). Псы питаются человеческой кровью (3 Цар. 22:38; Пс. 67:24), едят трупы людей (3 Цар. 14:11; 16:4; 21:23; 4 Цар. 9:10, 36). Сравнение человека с собакой воспринималось как сильное оскорбление (1 Цар. 17:43; Ис. 56:10–11).

Слово «святыня» (евр. ^τρ qodes) в Ветхом Завете употреблялось, в частности, в отношении жертвенного мяса. Об овне, которого приносили в жертву при поставлении в священники, говорится: «…Пусть съедят Аарон и сыны его мясо овна сего из корзины, у дверей скинии собрания, ибо чрез это совершено очищение для вручения им священства и для посвящения их; посторонний не должен есть сего, ибо это святыня; если останется от мяса вручения и от хлеба до утра, то сожги остаток на огне: не должно есть его, ибо это святыня» (Исх. 29:32–34). Однако термин «святыня» имел и более широкое применение: святыней называли остатки хлебного приношения (Лев. 2:3, 10; 7:12), жертву за грех и жертву повинности (Лев. 6:17, 25, 29; 7:1, 6), жертвенник (Исх. 29:37; 30:10; 40:10) и его принадлежности (Исх. 30:29), миро священного помазания (Исх. 30:31–32) и другие предметы, которые посвящались Богу. Золотая дощечка с надписью «Святыня Господня» изготовлялась для ношения священниками (Исх. 39:30–31).

Жемчуг в Ветхом Завете воспринимался как символ самого драгоценного, чем может владеть человек. В Книге Притчей Соломоновых о мудрости говорится, что она «лучше жемчуга, и ничто из желаемого не сравнится с нею» (Притч. 8:11), а о добродетельной жене – что «цена ее выше жемчугов» (Притч. 31:10). Жемчуг в древности добывался с большим трудом. Об этом в VII в. свидетельствует Исаак Сирин, который был с юности знаком с ремеслом ныряльщика:

Если бы в каждой устрице ныряльщик находил жемчужину, тогда всякий человек быстро разбогател бы. И если бы ныряльщик тотчас добывал жемчужину, и волны не били бы его, и акулы не встречали бы его, не надо было бы ему задерживать дыхание до такой степени, чтобы он задыхался, и не был бы он лишен свежего воздуха, который доступен всем, и не сходил бы в глубины, – тогда чаще, чем ударяет молния, и в изобилии попадались бы жемчужины[467].

Буквальный смысл рассматриваемого нами изречения из Нагорной проповеди предполагал, что под святыней понимается жертвенное мясо: именно так, по-видимому, воспринимали это слушатели. Слова «не бросайте жемчуга вашего перед свиньями» являются смысловым расширением слов о святыне и псах. Слова «чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» следует понимать как относящиеся не только к свиньям, но и к псам: напасть на человека и растерзать его могут скорее псы, чем свиньи, но и от тех, и от других нужно оберегать святыню.

Уже в первом поколении христиан данное изречение Иисуса стали понимать расширительно, распространив его на главную христианскую святыню – Евхаристию. Это понимание мы встречаем в «Дидахи»: «Пусть же никто не ест и не пьет от Евхаристии вашей, кроме как крещеные во имя Господне. Ибо об этом сказал Господь: “Не давайте святыни псам”»[468]. Афанасий Великий пишет: «Итак, жемчуга нашего – Пречистых Таин – не будем бросать перед людьми, подобными свиньям… Внемли же и ты, диакон; не давай недостойным порфиры Пречистого Тела, чтобы не подпасть тебе ответственности, не по законам гражданским, но по Владычнему слову»[469]. В том же духе слова из Нагорной проповеди толкует Иоанн Златоуст: «От того-то и мы, совершая таинства, затворяем двери и возбраняем вход непросвещенным – не потому, что мы признаём недействительность совершаемых таинств, но потому, что еще многие недостаточно к ним подготовлены»[470].

В приведенном тексте Златоуст ссылается на литургический обычай закрывать двери храма после начала Евхаристии. Этот обычай, от которого в современной литургии сохранился возглас «Двери, двери, премудростию вонмем», являлся лишь частью защитной системы, выстроенной ранними христианами вокруг Евхаристии и других таинств. В основу этой системы, получившей название «тайной дисциплины» (disciplina arcana), или «дисциплины тайны» (disciplina arcani), легло представление о том, что смысл Евхаристии недоступен лицам, не прошедшим оглашение и не принявшим крещение. В IV в. Кирилл Иерусалимский провел серию бесед для оглашенных, разъясняя им основы веры, но о Евхаристии начал говорить только после того, как все его слушатели приняли крещение, объясняя это тем, что ранее они были неподготовлены к тому, чтобы воспринять учение о таинствах[471].

Таким образом, в древней Церкви изречение из Нагорной проповеди воспринимали прежде всего как призыв оберегать Евхаристию от посторонних.

Но было и иное толкование: под свиньями и псами понимали различного рода лжепророков, еретиков и отступников. Это толкование восходит к словам апостола Петра:

Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель… Они, как бессловесные животные, водимые природою, рожденные на уловление и истребление, злословя то, чего не понимают, в растлении своем истребятся… Произнося надутое пустословие, они уловляют в плотские похоти и разврат тех, которые едва отстали от находящихся в заблуждении. Ибо если, избегнув скверн мира чрез познание Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, опять запутываются в них и побеждаются ими, то последнее бывает для таковых хуже первого. Лучше бы им не познать пути правды, нежели, познав, возвратиться назад от преданной им святой заповеди. Но с ними случается по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину, и вымытая свинья идет валяться в грязи (2 Пет. 2:1, 12, 18, 20–22).

Одновременное использование образов пса и свиньи здесь не случайно: вероятно, Петр имел в виду хорошо знакомое ему изречение Иисуса из Нагорной проповеди. В других случаях эти образы используются раздельно. Апостол Павел пишет в I в., имея в виду лжеучителей: «Берегитесь псов, берегитесь злых делателей» (Флп. 3:2). В следующем поколении Игнатий Богоносец использует тот же образ: «Некоторые имеют обычай коварно носить имя Христово, между тем делают дела, недостойные Бога. От них вы должны убегать, как от диких зверей; ибо это бешенные псы, исподтишка кусающие»[472]. В Послании Варнавы упоминаются свиньи: «Не прилепляйся к тем людям, которые подобны свиньям»[473]. Таким людям, говорит Афанасий Великий, не следует открывать тайны веры, дабы они, «обратившись, не растерзали вас, произведя расколы и ереси»[474].

Григорий Богослов использовал оба образа – псов и свиней. При этом образ свиней используется для указания на лица, которые изменяют истинному учению, становятся отступниками от христианской веры:

Все мы благочестивы единственно потому, что осуждаем нечестие других, а суд предоставляем людям безбожным, даем святыню псам, бросаем жемчуг пред свиньями, разглашая божественное тем, у кого не освящены и слух, и сердце… Что же сказать о… людях, которые… с жадностью, как свиньи, кидаются на всякое учение и попирают прекрасный жемчуг истины? Или о всех тех, которые… готовы слушать всякое учение и всякого учителя… а потом… нагруженные и подавленные учениями всякого рода, переменив многих учителей… начинают выказывать одинаковое отвращение ко всякому учению и… осмеивать и презирать саму веру нашу… Поэтому-то легче вновь запечатлевать истину в душе, которая подобна еще не исписанному воску, чем поверх старого текста, то есть после принятых злых правил и догматов, начертывать слово благочестия…[475]

В V в. Исидор Пелусиот сравнивал с псами тех, кто сначала «пришел от ереси к истинному учению», а потом «снова предался прежнему злоумию»[476]. Иларий Пиктавийский (VI в.) под псами понимал язычников, а под свиньями – еретиков[477].

Отношение Церкви к еретикам и раскольникам с самого начала было таким же жестким, каким было отношение Иисуса к фарисеям. «Еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся», – этот принцип, сформулированный апостолом Павлом (Тит. 3:10) и основанный на Мф. 18:15–17, применялся на практике в течение всех веков существования Церкви.

В наше время изречение Иисуса обычно понимается как призыв не делиться тем, что для человека свято и дорого, с людьми, которые не будут способны должным образом воспринять это. При самых благих намерениях излишняя откровенность может привести к тому, что люди, перед которыми ты открылся, станут твоими врагами. Следует не только посылать сигнал, но еще и думать о том, как этот сигнал будет воспринят теми, кому он адресован. Даже рассуждать о Боге можно «не всегда, не перед всяким и не всего касаясь, но надо знать: когда, перед кем и в каком объеме»[478]. Просчитать возможную реакцию аудитории для проповедника не менее важно, чем правильно выстроить речь или четко изложить мысль.

3. «Просите, и дано будет вам»

7Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; 8ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. 9Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? 10и когда попросит рыбы, подал бы ему змею? 11Итак если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него.

В этом сегменте Нагорной проповеди Иисус возвращается к теме молитвы. Этой темы он уже касался ранее в Нагорной проповеди, предлагая ученикам молитву «Отче наш», однако если там акцент делался на том, как ученики должны молиться, то здесь в центре внимания оказывается результат молитвы, ответ на нее Бога.

Текст состоит из трех взаимосвязанных изречений: в первом излагается общий принцип, во втором предлагается пример из повседневной жизни, в третьем – вывод, вытекающий как из изложенного общего принципа, так и из приведенного примера. Все три изречения скреплены глаголами «давать» и «просить» или производными от них причастиями.

Аналогичный текст мы находим у Луки. В нем первое предложение совпадает с версией Матфея. Второе предложение несколько отличается: «Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? или, когда попросит рыбы, подаст ему змею вместо рыбы? Или, если попросит яйца, подаст ему скорпиона?». Третье предложение, опять же, практически полностью совпадает с текстом Матфея, за исключением слова «блага», которое у Луки заменено «Духом Святым» (Лк. 11:9-13).

В версии Луки данный фрагмент встроен в поучение о молитве, которое предваряется вопросом одного из учеников: «Господи! научи нас молиться». В ответ Иисус произносит молитву «Отче наш». Далее следует оригинальный материал Луки, который мы не встречаем ни в одном другом Евангелии:

И сказал им: положим, что кто-нибудь из вас, имея друга, придет к нему в полночь и скажет ему: друг! дай мне взаймы три хлеба, ибо друг мой с дороги зашел ко мне, и мне нечего предложить ему; а тот изнутри скажет ему в ответ: не беспокой меня, двери уже заперты, и дети мои со мною на постели; не могу встать и дать тебе. Если, говорю вам, он не встанет и не даст ему по дружбе с ним, то по неотступности его, встав, даст ему, сколько просит (Лк. 11:5–8).

Учение Иисуса о молитве наиболее полно изложено именно в Евангелии от Луки. Помимо приведенного отрывка, в этом Евангелии мы также встречаем «притчу о том, что должно всегда молиться и не унывать». В притче говорится о вдове, докучавшей судье просьбой защитить ее от соперника. Судья, «который Бога не боялся и людей не стыдился», долгое время не хотел снизойти к ее просьбе, но в конце концов сказал: «Хотя я и Бога не боюсь и людей не стыжусь, но, как эта вдова не дает мне покоя, защищу ее, чтобы она не приходила больше докучать мне». Притча завершается словами: «Слышите, что говорит судья неправедный? Бог ли не защитит избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит защищать их? сказываю вам, что подаст им защиту вскоре» (Лк. 18:1–8).

В обоих приведенных текстах из Евангелия от Луки ясно прослеживается одна и та же мысль: если даже Бог «медлит» с исполнением просьбы человека, Он выполнит ее «по неотступности его». Иными словами, человек призывается не просто к тому, чтобы обратиться к Богу с однократной просьбой: он должен «докучать» Богу настойчивыми просьбами до тех пор, пока они не будут исполнены.

Тексты о молитве из Евангелия от Луки созвучны Нагорной проповеди, где перед нами тоже встает образ человека, настойчиво добивающегося своей цели. Этот образ создается благодаря троекратному «просите – ищите – стучите» и троекратному же «получает – находит – отворят». Используется та же логика «доказательства от противного», что и в приведенных текстах из Евангелия от Луки. Если там в пример приводился человек, который в полночь докучает своему другу, и вдова, докучающая судье, то в Нагорной проповеди молящиеся сравниваются с детьми, получающими благие даяния от своих отцов.

Выражение «будучи злы» может показаться оскорбительным. Однако в общем контексте речи Иисуса оно не имело такого оттенка. Скорее, «зло» как атрибут человеческой природы здесь противопоставляется «благу» как Божественному атрибуту. Термин «благо» Иисус считал применимым к одному лишь Богу (Мф. 19:17). Ни один человек не может считаться благим по природе, так как в человеке добро перемешано со злом. Человек может быть злым по отношению к другим людям, но в его отношении к собственным детям добро превалирует. Любовь земного отца к своим детям является отражением любви Отца Небесного ко всем людям. Поэтому и в молитве люди вправе докучать своему Отцу.

К тому, что сказано о молитве у Матфея и Луки, следует добавить несколько изречений Иисуса из Евангелия от Иоанна:

И если чего попросите у Отца во имя Мое, то сделаю, да прославится Отец в Сыне. Если чего попросите во имя Мое, Я то сделаю (Ин. 14:13–14).

Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, просите, и будет вам (Ин. 15:7).

Истинно, истинно говорю вам: о чем ни попросите Отца во имя Мое, даст вам. Доныне вы ничего не просили во имя Мое; просите, и получите, чтобы радость ваша была совершенна (Ин. 16:23–24).

Все три изречения являются частью последнего наставления Иисуса ученикам. Все они скреплены тем же глаголом «просить», что и приведенные выше тексты из Евангелий от Матфея и от Луки. В двух из трех изречений упоминается Бог Отец. Трижды говорится о том, что прошение, обращенное к Отцу, должно быть «во имя» Иисуса. Это прошение, согласно одному изречению, исполнит Отец; согласно другому, его исполнит Сам Иисус.

Очевидно, что Иисус не просто обещал ученикам внимание к их просьбам со стороны Отца: Он Сам выступал гарантом того, что просьбы будут исполнены.

Подробным комментарием к словам Иисуса из Нагорной проповеди является одна из заповедей книги Ерма «Пастырь» – произведения II в., в некоторых древних рукописях помещавшегося вместе с Евангелиями и другими книгами Нового Завета:

Отринь от себя сомнения и нисколько не колеблись просить чего-либо у Господа, говоря себе: каким образом могу я просить у Господа и получить, столько согрешив пред Ним? Не помышляй этого, но от всего сердца обращайся ко Господу и проси без сомнения – и познаешь великую благость Его, потому что Он не презрит тебя, но исполнит прошение души твоей… Итак, очисти сердце свое от всех сует настоящего века и прежде всего выполняй данные тебе от Бога заповеди – и получишь все блага, которых просишь, и все прошения твои не будут оставлены, если будешь просить у Господа без сомнения. Те же, которые сомневаются, совсем ничего не получают из того, о чем просят. Исполненные веры всего просят с упованием и получают от Господа, ибо просят без сомнения… Поэтому очисти сердце свое от сомнения, облекись в веру и, веруя Господу, получишь все, о чем просишь[479].

В этом раннехристианском тексте содержится целый список условий, при которых молитва христианина будет услышана: он должен просить без сомнения, очищать сердце от мирской суеты и исполнять заповеди Божии. Однако, продолжает автор книги, даже и в этом случае прошения могут оказаться неисполненными. Если Бог не выполняет их сразу, Он может исполнить их впоследствии:

…Если иногда, прося о чем-либо Господа, долго не получаешь, не колеблись оттого, что сразу не выполняются прошения души твоей. Ибо, может быть, для испытания или за грех твой, которого не знаешь, позднее получишь то, что просишь. Но ты не переставай высказывать желание души своей и будешь вознагражден. Если же придешь в уныние и перестанешь просить, то жалуйся на себя, а не на Бога, что Он не дает тебе[480].

Таким образом, и здесь, как и в приведенных текстах из Евангелий от Матфея и Луки, содержится призыв к настойчивой молитве. Однако ни в одном изречении Иисуса, содержащемся в Евангелиях, не говорится о том, что молитва христианина может остаться неисполненной. В Нагорной проповеди обетование сформулировано с предельной простотой: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам». Это тот универсальный принцип, который должен действовать безотказно в том случае, если вся Нагорная проповедь становится жизненным кредо человека. Если же человек делает для себя те или иные изъятия из нравственного учения, предложенного Иисусом, тогда перестает в полной мере действовать и данное Им обещание.

В Нагорной проповеди Иисус сначала на примере фарисеев и язычников показывает, как не следует молиться (Мф. 6:5–8). Затем Он дает ученикам образец молитвы (Мф. 6:9—13). Наконец, Он говорит о том, как следует молиться, делая акцент на постоянстве и настойчивости (Мф. 7:7—11). Все остальное Он оставляет на творческое усмотрение самого молящегося, который должен на своем опыте узнать, как Бог откликается на молитву и какое действие оказывает молитва на его жизнь.

4. «Золотое правило»

12Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки.

Это изречение Иисуса иногда называют «золотым правилом»[481] христианской нравственности.

Слово «итак» (οάν) должно указывать на связь изречения с тем, что ему предшествовало. Однако прямой связи не усматривается, так как перед этим речь шла о молитве. Скорее, это слово должно указывать на связь «золотого правила» либо со словами «не судите, да не судимы будете», представляющими собой частный случай применения правила, либо с общим контекстом того, что в Нагорной проповеди говорилось об отношениях между людьми, либо с нравственным учением Иисуса в целом.

Аналогичное изречение мы находим в Евангелии от Луки (Лк. 6:31), но там оно помещено между призывами любить врагов, подставлять щеку и давать всякому просящему, которые ему предшествуют, и критикой закона адекватного возмездия, которая за ним следует. Общий контекст речи Иисуса у Луки – любовь к врагам. «Золотое правило» оказывается ровно посередине этой речи и естественно вплетено в ее контекст.

На первый взгляд, изречение резко контрастирует с радикальными призывами любить врагов, благословлять проклинающих, благотворить ненавидящим и молиться за обижающих: если в тех призывах развивается идея добра без взаимности, то рассматриваемое изречение как раз построено на принципе взаимности. Некоторые ученые считают, что «исторический Иисус» не мог произнести такое изречение, воплощающее в себе «главный принцип прагматизма». По их мнению, «более вероятно, что это яркий пример популярной максимы из греко-римской этики, уже инкорпорированной в иудаизм и вложенной во вторую очередь в уста Иисуса христианами-евреями, которые почитали Его, в числе прочего, как своего учителя нравственности»[482].

Между тем, противоречие на поверку оказывается мнимым. Речь в этом правиле не идет о взаимности реактивного характера – когда человек откликается добром на сделанное ему добро. Речь идет о проактивной жизненной позиции, предполагающей, что человек будет желать другим того же, чего желает себе. «Золотое правило» прекрасно дополняет заповедь о любви к врагам и никоим образом ее не перечеркивает и не отменяет.

Более того, это правило напрямую вытекает из заповеди, которую Иисус ставил на второе место после заповеди любви к Богу: «Люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19:18). На этих двух заповедях, по словам Иисуса, «утверждается весь закон и пророки» (Мф. 22:38–40). Упоминание о «законе и пророках» связывает вторую заповедь с «золотым правилом», о котором тоже сказано: «ибо в этом закон и пророки». Иисус как бы подчеркивает тем самым, что правило взаимности имеет корни в ветхозаветной нравственности. В данном случае Он не реформирует ветхозаветный закон – Он лишь резюмирует его, сводя к некоему основополагающему принципу.

Призыв любить ближнего, как самого себя, многократно зафиксирован в Новом Завете (Мф. 19:19; 22:39; Мк. 12:31, 33; Лк. 10:27; Рим. 13:9). В Послании Иакова он назван «законом царским» (Иак. 2:8), а апостол Павел говорит о нем: «Весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя» (Гал. 5:14). Многочисленность упоминаний этого «закона» на страницах новозаветных писаний заставляет считать его одним из важнейших аспектов христианской этики. Но любить ближних, «как самого себя», как раз и означает поступать с ними так, как человек хотел бы, чтобы они поступали с ним.

В Деяниях сохранена речь Петра, произнесенная на Апостольском Соборе в Иерусалиме. В ней он предлагает разослать язычникам письмо с призывом, в числе прочего, «не делать другим того, чего не хотят себе». Такое письмо было составлено, и формула была в него включена (Деян. 15:20, 29). Здесь «золотое правило» выражено в отрицательной форме. Упоминание его в речи Иакова и в Соборном послании апостолов к язычникам лишь подчеркивает важность, которую ему придавало первое христианское поколение.

Исследователями неоднократно отмечалось, что «золотое правило» является универсальным нравственным принципом, в той или иной форме отраженным в основных религиозных и философских системах древнего мира, включая античную философию, иудаизм, христианство, ислам, конфуцианство и буддизм. Оно нашло отражение и в философии нового времени, в частности, в «категорическом императиве» Канта[483]. Мы не будем приводить здесь все общеизвестные параллели, так как они достаточно многочисленны. Однако мы должны отметить, что, за исключением античной философии и индуизма, с которыми Иисус вряд ли был знаком, все эти параллели относятся к эпохе, последовавшей за появлением христианства.

Что же касается Ветхого Завета, – а именно Ветхий Завет, как мы видели, был тем основанием, на котором Иисус строил Нагорную проповедь, – то прямой параллели к «золотому правилу» мы в нем не находим. Среди 613 законов Моисеева законодательства нет ни «золотого правила», ни чего-либо близкого к нему[484]. Ближайшая косвенная параллель – слова из книги Товита: «Что ненавистно тебе самому, того не делай никому» (Тов. 4:15). Можно еще вспомнить совет из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Суди о ближнем по себе» (Сир. 31:17). Однако в первом случае мы имеем «золотое правило» лишь в отрицательной форме, а во втором принцип сформулирован столь обобщенно, что говорить о прямой связи между ним и изречением Иисуса в Нагорной проповеди невозможно. Таким образом, очевидно, что, формулируя столь важный этический принцип, Иисус не имел перед глазами никакого литературного первоисточника.

В Вавилонском талмуде, составленном между III и VII вв. по Р. Х., но отражающем споры между последователями Шаммая и Гиллеля, происходившие во времена Иисуса, рассказывается о том, как один язычник, придя к Шаммаю, попросил пересказать ему всю Тору, пока он стоит на одной ноге. Шаммай прогнал его палкой. Тогда язычник пришел к Гиллелю с той же просьбой и получил ответ: «Не делай соседу того, что ненавистно тебе: в этом вся Тора. Остальное – пояснения; теперь иди и учись»[485].

Даже если эта история действительно имела место во времена Шаммая и Гиллеля, а не является позднейшим анекдотом, в ней «золотое правило» выражено лишь в отрицательной форме. Если же учитывать время составления Вавилонского талмуда, то нельзя исключить влияние на его составителей и редакторов христианской этики, пусть даже косвенное.

«Золотое правило» в той форме, в которой оно выражено Иисусом в Нагорной проповеди, продолжает служить одним из основополагающих нравственных ориентиров в христианской этике. Будучи связующим звеном между христианской и ветхозаветной этическими системами, оно одновременно связывает христианство со многими другими – как более ранними, так и более поздними – философскими и религиозными течениями. Если целый ряд заповедей Нагорной проповеди (включая, прежде всего, заповедь о любви к врагам) определяет уникальный характер христианской нравственности как сверхъестественного нравственного закона, то данное правило удерживается в рамках естественного закона.

Понятие «естественного закона» (лат. lex naturalis), или «естественного права» (jus naturalis) имеет важное значение в латинском богословии. Оно предполагает наличие в человеческой природе таких нравственных установок, которые являются общими для всего человечества и укоренены в понятии «совесть». Мы не будем здесь входить в рассмотрение самой теории естественного права, так как она интерпретируется по-разному, в зависимости от того, в какой контекст помещается – античной философии, латинской средневековой мысли или философии нового времени. Ограничимся лишь тем изречением апостола Павла, которое легло в основу средневекового представления о естественном праве: «… Ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их…» (Рим. 2:14–15).

Общий контекст речи апостола Павла – соотношение между законом Моисеевым и теми духовно-нравственными установками, которые существуют в языческом мире. Рассматривая это соотношение, Павел приходит к весьма радикальному выводу: если у язычников нет того абсолютного закона, который имел божественное происхождение, то у них, тем не менее, есть закон, написанный в сердцах. Этот закон – голос совести, позволяющий им отличать добро от зла.

Первому поколению христиан эта мысль казалась революционной, как и вся деятельность Павла по привлечению язычников в Церковь и его настойчивость в отношении отмены для язычников таких основополагающих иудейских обычаев, как обрезание. По данному поводу между Павлом и Варнавой с одной стороны и «некоторыми братьями, пришедшими из Иудеи» с другой возникло «разногласие и немалое состязание», потребовавшее созыва экстраординарного собора всех апостолов (Деян. 15:1–6).

Однако апостол Павел в данном случае не говорил ничего принципиально нового по сравнению с тем, что уже было сформулировано Иисусом в качестве основополагающего универсального нравственного принципа. Иисус выводил его из закона Моисеева, настаивая на том, что «в этом закон и пророки». Павел лишь шел на один шаг дальше, утверждая, что основополагающие нравственные принципы не сводятся к букве закона Моисеева: Бог вложил нравственное чувство не только в иудеев, благодаря закону и пророкам, но и в язычников.

Нагорная проповедь не является систематическим изложением христианской нравственности. Однако она носит программный характер. Все ее установки скреплены внутренней взаимозависимостью. Начальная часть проповеди, в особенности заповеди блаженства и шесть антитез, отличается радикализмом и новизной: Иисус переворачивает многие постулаты естественной человеческой нравственности. В заключительной части Нагорной проповеди Он, однако, показывает, что предписываемые Им нормы не противоречат естественной нравственности, а должны уживаться с ней, дополняя и развивая ее, выводя на новый, более высокий уровень, но не отменяя полностью.

В свете сказанного мы можем вернуться к словам Иисуса о том, что «ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Мф. 5:18). В том месте проповеди, в котором эти слова помещены, они как бы диссонируют с ее содержанием: как можно говорить о буквальном соблюдении закона, когда Иисус перетолковывает одну за другой заповеди закона Моисеева, вводя вместо них Свои заповеди? Однако заключительная часть Нагорной проповеди в некоторой степени уравновешивает то, что на первый взгляд может казаться несовместимым, – закон Моисеев, исходивший от Бога, но базировавшийся на естественной нравственности, и тот новый закон, который тоже исходит от Бога, но, помимо естественных норм, содержит в себе и сверхъестественные. Если исполнение естественных норм не требует от христианина ничего сверх того, что ожидается от любого другого человека, то сверхъестественные нормы предполагают духовное перерождение и нравственный подвиг.

5. Два пути

13Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; 14потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.

Сокращенный вариант этого изречения есть у Луки, где рассказывается о том, как некто задал Иисусу вопрос: «Господи! неужели мало спасающихся?». В ответ Иисус говорит: «Подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо, сказываю вам, многие поищут войти, и не возмогут» (Лк. 13:23–24). В обоих случаях употребляется образ врат, однако только в версии Матфея мы читаем о путях, и только у Матфея путь жизни противопоставляется пути погибели.

Учение о двух путях содержится в словах Бога из Моисеева законодательства: «Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь…» (Втор. 30:19). Здесь не употреблен термин «путь», но ясно представлены две жизненные установки, из которых народу Израильскому предлагается избрать только одну.

Слово «путь» в значении «образ жизни» многократно встречается в Псалтири. Уже в 1-м псалме говорится о разнице между двумя путями: «Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет» (Пс. 1:6). Аналогичное противопоставление двух путей мы находим в 118-м псалме: «Удали от меня путь лжи, и закон Твой даруй мне. Я избрал путь истины, поставил пред собою суды Твои» (Пс. 118:29–30). Согласно Псалмопевцу, Бог указывает человеку «путь жизни» (Пс. 15:11), устрояет человеку «верный путь» (Пс. 17:33), наставляет грешников на путь, научает кротких путям Своим (Пс. 24:8–9), наставляет «на путь, по которому идти» (Пс. 31:8). Напротив, на путь недобрый человек становится по собственной инициативе (Пс. 35:5). Из любви к повелениям Божиим вытекает ненависть к «пути лжи» (Пс. 118:104, 128).

Каким образом соотносятся метафоры пути и врат? Открывают ли врата доступ к пути, или наоборот, путь ведет к вратам? Возможно и то, и другое толкование, однако второе представляется предпочтительным. Образ врат используется в Библии для указания не на начало, а на конец пути: врата, как правило, соответствуют идее входа, а не выхода. В этом смысле можно понимать выражение «врата небесные» (Быт. 28:17): они вводят «во дворы Господни» (Пс. 100:4), в них входят праведные (Пс. 117:20). «Врата смерти» (Иов. 38:17; Пс. 67:21; 106:18) и «врата преисподней» (Ис. 38:10), напротив, ведут в шеол, погибель, преисподнюю. В речи Иисуса «врата ада» (Мф. 16:18) обозначают вход в ад, а не выход из него. В рассматриваемом изречении из Нагорной проповеди глагол «входят» употребляется в том же значении, в каком в других местах Евангелия от Матфея он употребляется для обозначения вхождения в Царство Небесное (Мф. 5:20; 7:21) или в жизнь вечную (Мф. 18:8–9; 19:17). Два пути ведут к двум вратам, из которых одни открывают вход в «жизнь», а другие – в «погибель».

Идея двух путей получила широкое распространение в раннехристианской Церкви. Само учение Иисуса апостолы называли «путем Господним» (Деян. 18:25–26; 19:9, 23). В Послании к Евреям говорится о том, что христиане имеют дерзновение входить во святилище «посредством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым, который Он вновь открыл нам через завесу, то есть Плоть Свою» (Евр. 10:19–20). «Пути правды» (2 Пет. 2:21) противопоставляется «путь ложный», по которому идут грешники (Иак. 5:20). Это противопоставление особенно явственно в «Дидахи», которое начинается словами: «Есть два пути: один – жизни и другой – смерти, и велико различие между этими двумя путями»[486].

В речи Иисуса слово «путь» имеет многообразный смысл. На Тайной Вечере Он говорит ученикам: «А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете». Слова Учителя вызывают недоумение Фомы: «Господи! не знаем, куда идешь; и как можем знать путь?». На это Иисус отвечает: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:4–6). Из трех терминов, употребленных в рассматриваемой нами части Нагорной проповеди, здесь присутствуют два: путь и жизнь. Термин «истина» характерен только для Евангелия от Иоанна, где благодать и истина, произошедшие через Иисуса Христа, противопоставляются закону, данному через Моисея (Ин. 1:17). Уверовавшим в Него иудеям Иисус говорит: «Если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:31–32).

Слова из Нагорной проповеди об узком пути, ведущем в жизнь, следует толковать исходя из общего контекста проповеди Иисуса. Под жизнью здесь понимается Царство Небесное – конечная цель странствования. Однако Царство Небесное, как мы помним, связано не только с идеей посмертного воздаяния: оно приобретается здесь и теперь, и оно есть не что иное, как Сам Иисус. Следовать по узкому пути, ведущему в жизнь, значит быть учеником Иисуса, исполнять Его заповеди.

Здесь уместно вспомнить об образе двери, который Иисус применял по отношению к Самому Себе. В беседе с иудеями Он говорит об овчарне, в которую пастух входит через дверь: «Ему придверник отворяет, и овцы слушаются голоса его, и он зовет своих овец по имени и выводит их… За чужим же не идут, но бегут от него, потому что не знают чужого голоса». Иудеи не понимают смысл притчи, и тогда Иисус разъясняет ее: «Истинно, истинно говорю вам, что Я дверь овцам… Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и пажить найдет» (Ин. 10:1–9).

Овчарня символизирует Церковь, овцы – это последователи Иисуса, а Сам Иисус в притче выполняет двойную функцию: Он – и Пастырь, и дверь в овчарню. Образ двери семантически близок образу врат, употребленному в Нагорной проповеди. Врата в Царство Небесное – это тоже Сам Христос: только через Него и благодаря Ему можно войти в это Царство.

Путем к жизни, таким образом, является духовно-нравственное учение Иисуса, изложенное, в частности, в Нагорной проповеди. Идти узким путем – значит быть нищим духом, плачущим, кротким, алчущим и жаждущим правды, милостивым, чистым сердцем, миротворцем, изгнанным за правду. Идти узким путем – значит претерпевать гонения за Христа, быть солью земли и светом мира, не гневаться, соблюдать супружескую верность, не воздавать злом за зло, любить врагов, избегать показной праведности, не судить людей, но прощать им долги, не собирать сокровища на земле, не пытаться одновременно служить Богу и маммоне, не заботиться о завтрашнем дне, искать прежде всего Царства Божия и правды его.

В обобщенном смысле путем к жизни является Сам Иисус. Чтобы быть Его учеником, недостаточно просто исполнять некую сумму нравственных предписаний: нужно еще быть членом Его общины – Церкви. Ученик Иисуса идет по тесному пути исполнения Его заповедей не один: с ним вместе идет вся община учеников, во главе которой стоит Христос.

Характерно, что в версии Луки слова об узком пути являются ответом на вопрос: «Господи! неужели мало спасающихся?». Термин «спасение» отсутствует в Евангелиях от Матфея, Марка и Иоанна, но неоднократно встречается в корпусе писаний Луки (Лк. 1:69, 77; 2:30; 19:9-10; Деян. 4:11; 7:25; 13:26, 47; 28:28), в Соборных Посланиях (Иак. 1:5, 9-10; 1 Пет. 2:2; Иуд. 3) и в Посланиях апостола Павла (Рим. 1:16; 10:1, 10; 11:11; 13:11 и др.). Что же касается глаголов «спасать» и «спасаться», то они присутствуют во всем корпусе новозаветных писаний, включая все четыре Евангелия. Идея спасения, таким образом, занимает центральное место в Новом Завете. Она встречается, в том числе, и в прямой речи Иисуса (Мф. 18:11; Мк. 3:4; Лк. 6:9; 19:10; Ин. 12:47).

Синонимом «спасения» является «жизнь» в том значении, в котором этот термин употреблен в рассматриваемом фрагменте Нагорной проповеди; антонимом – «погибель» (απώλεια). Термин «погибель» во всем корпусе Евангелий встречается дважды: первый раз в Нагорной проповеди, второй – в словах Иисуса об Иуде Искариоте, который назван «сыном погибели» (Ин. 17:12).

Жизненный путь Иуды – наглядный пример того широкого пути, который ведет к духовной смерти. Исходная позиция у него была такой же, как у других учеников: он был избран Иисусом в число двенадцати, получил те же наставления, что и другие апостолы, был свидетелем тех же чудес. Однако его жизненный выбор оказался иным, чем у прочих учеников. При всех своих человеческих немощах они сохраняли верность Учителю, Иуда же предал Его за тридцать сребреников. Раскаявшись в своем поступке, он не попросил прощения у Учителя или у других апостолов, не вернулся в общину, но наложил на себя руки. Из памяти Церкви он был безжалостно вычеркнут, о чем свидетельствуют слова Петра: «Он был сопричислен к нам и получил жребий служения сего; но приобрел землю неправедною мздою, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его, и это сделалось известно всем жителям Иерусалима…» (Деян. 1:17–19).

Выбор между путем к жизни и путем к погибели делает сам человек. Путь к погибели в узком смысле – это ориентация на те ценности, которые Иисус ниспровергает в Нагорной проповеди. Их совокупное наименование – маммона, а наглядный образец следования по пути погибели – фарисеи с их лицемерием и ложной праведностью. Путь к погибели – это жизненный выбор, сделанный не в пользу Иисуса и Его общины. Об этом выборе Иисус скажет Своим ученикам в последнем наставлении: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16:15–16).

Следует также обратить внимание на антитезу «многие – немногие» в рассматриваемом тексте. Аналогичные антитезы неоднократно используются Иисусом и в других случаях, например: «Много званых, а мало избранных» (Мф. 20:16; 22:14; Лк. 14:24); «Жатвы много, а делателей мало» (Мф. 9:37; Лк. 10:2). Как кажется, критерий количества никогда не был основополагающим для Иисуса. Он не старался сделать Свое нравственное учение максимально удобным для исполнения как можно большим числом людей: если бы такая цель ставилась, были бы сформулированы иные заповеди, менее радикально отличающиеся от основных постулатов «естественного закона». Скорее, наоборот: делая акцент на качестве Своей общины, Иисус подчеркивал, что следование Его путем – удел немногих избранных.

Может ли община, задуманная как «соль земли» и «свет мира» (Мф. 5:13, 17), быть многочисленной, или она обречена на то, чтобы всегда оставаться «малым стадом» (Лк. 12:32)? Может ли узкий путь, по которому заповедует идти Иисус, стать привлекательным для многих, или он останется уделом избранных? Ответ на это дает история Церкви. Во времена Иисуса община Его учеников действительно была «малым стадом». В течение последующих трех веков эта община неуклонно разрасталась, но продолжала оставаться меньшинством, живущим в окружении языческого большинства. Ситуация изменилась в IV в., когда, благодаря Миланскому эдикту императора Константина, христианство в Римской империи было легализовано и миллионы людей хлынули в Церковь. Могло показаться, что узкий путь внезапно сделался широким и что Церковь сумела приспособить элитарное по своей сути учение Иисуса к новой реальности.

Попытка заново открыть евангельский текст, истолковать его для нового поколения христиан, живущего уже не в условиях гонений, а в условиях относительного благоденствия, действительно была предпринята. Отцы Церкви этого периода, такие как Иоанн Златоуст, обратились к евангельскому тексту с целью сделать его доступным в новых условиях. Однако нравственный радикализм проповеди Иисуса при этом никуда не исчез, и толкования Златоуста на Евангелие воспринимались современниками Златоуста отнюдь не как призванные смягчить учение Иисуса, сделать его более приемлемым для широких масс.

Как и многие проповедники его времени, Златоуст имел дело с многочисленной аудиторией. Но именно в этот период с особой остротой встал вопрос качества христианской общины, впервые поставленный Самим Иисусом. Достаточно ли для спасения просто быть членом Церкви? Можно ли быть членом Церкви и при этом в повседневной жизни не следовать или лишь частично следовать тому пути, идти по которому заповедал Христос? Оказалось, что можно. Константиновская и послеконстантиновская эпохи вскрыли ту внутреннюю дихотомию между большинством и меньшинством, которая пронизывает всю проповедь Иисуса. Большинство охотно приняло внешние формы благочестия, которые были предложены Церковью, но только меньшинство оказалось способным в полной мере отвечать нравственным требованиям, предъявляемым Иисусом к членам Своей общины. Вот почему Иоанн Златоуст, проецируя евангельский текст на ситуацию, в которой находились его слушатели, так часто вынужден был обличать их в уклонении от заповеданного Христом узкого пути.

Соотношение номинальных и реальных христиан никогда не возможно с точностью установить: у нас нет соответствующей статистики ни по IV в., ни по какому-либо иному периоду в жизни Церкви. XXI в. в этом плане не исключение. Узкий путь продолжает оставаться узким, и идти по нему продолжают немногие, даже если многие декларируют свою принадлежность к Церкви. Отождествляя себя с Церковью в культурном отношении, некоторые участвуют в ее богослужебной и сакраментальной жизни, но немногие готовы проецировать евангельский нравственный идеал на свою повседневную жизнь. Количество разводов и абортов среди христиан – лишь одна из иллюстраций того, как очень многие из тех, кто связывают себя с Церковью, отказываются следовать тому, чему учит Церковь.

В IV в. отказ большинства следовать узким путем, заповеданным Иисусом, привел к тому, что уже внутри Церкви появилась община тех, кто решил воплотить в жизнь идеал, начертанный Иисусом, с максимальной буквальностью. Монахи этого периода применили словосочетание «узкий путь» к своему образу жизни[487]. Для них следовать узким путем означало подражать Иисусу, отказываясь от многих доступных обычному человеку благ, включая материальное благосостояние и вступление в брак.

В тот же период начало складываться представление о святых как особом классе лиц внутри Церкви, оказавшихся способными воплотить в жизнь евангельский идеал во всей полноте. Если в первом поколении христиан термин «святые» применялся по отношению ко всем членам христианской общины (Деян. 9:41; 26:10; Рим. 16:15; 1 Кор. 6:1–2; 14:33; 16:1; 2 Кор. 9:1, 12; 13:12; Еф. 3:8; Флп. 4:22), то в послеконстанти-новскую эпоху этот термин получил тот устойчивый смысл, который сохраняет по сей день: святыми стали называть людей, отличающихся от прочих христиан уровнем достигнутого духовного совершенства. При этом термин «святые» не был зарезервирован исключительно для монахов: в категорию святых могли войти и епископы не из числа монашествующих, и семейные священники, и миряне, в том числе цари и князья, отличавшиеся особым благочестием.

Понятие «узкий путь» относится не только к монахам или святым. Оно продолжает сохранять значимость для всей общины христиан, как сохраняют значимость для всей Церкви, а не только для какой-то ее части, Нагорная проповедь и другие наставления Иисуса. Эти наставления, подобно дорожным знакам, служат ориентирами для каждого христианина. Однако не все следуют этим ориентирам и становятся на узкий путь; из тех же, кто решился следовать по узкому пути, не все доходят до цели – врат, открывающих вход в Царство Небесное. Встать или не встать на узкий путь – зависит от сделанного человеком выбора. Какую часть пути пройти, насколько далеко продвинуться к цели – зависит не только от личных усилий человека, но и от содействия Бога, а также от помощи других членов общины.

Раздел Нагорной проповеди о двух путях (Мф. 7:13–14) тематически, структурно и терминологически связан с последующими двумя разделами: о лжепророках и о Страшном Суде (Мф. 7:15–23) и о доме на песке и доме на камне (Мф. 7:24–27).

Тематически все три раздела объединяет идея посмертного воздаяния и перспектива Страшного суда. Терминологически первый и второй разделы связаны глаголом εισέρχομαι («входить», «войти»), а второй и третий – частым употреблением глагола ποιέω (в значении «приносить», «исполнять»). Во всех трех разделах употребляется антитетическая форма, характерная и для других частей Нагорной проповеди, и в целом для языка и мышления Иисуса: тесные врата противопоставляются широким; узкий путь – пространному; немногие – многим; доброе дерево – худому; добрые плоды – худым; исполняющий волю Отца Небесного – говорящему: «Господи! Господи!»; муж благоразумный – человеку безрассудному; дом на камне – дому на песке. Преобладающим тоном является предостережение[488].

6. Лжепророки и Страшный Суд

15Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. 16По плодам их узнаете их.

Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? 17Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. 18Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. 19Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. 20Итак по плодам их узнаете их.

21Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. 22Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? 23И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие.

Выражение «волк в овечьей шкуре» стало поговоркой. Слово «волк» в Ветхом Завете употребляется с эпитетом «хищный» (Быт. 49:27); волк является символом жестокости и необузданности (Авв. 1:6–8), он нападает на людей (Иер. 5:6), похищает добычу (Иез. 22:27), не оставляет до утра ни одной кости (Соф. 3:3). Овца, напротив, символ кротости (Ис. 53:7). Результатом пришествия Мессии, согласно пророку Исаие, станет совмещение несовместимого: «волк будет жить вместе с ягненком» (Ис. 11:6); «волк и ягненок будут пастись вместе» (Ис. 65:22). В Нагорной проповеди образы волка и овцы тоже используются как контрастные, однако здесь не овца противопоставляется волку, а овечье обличье – волчьей сущности. В этом лжепророки подобны фарисеям, о которых Иисус говорит, что они «очищают внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды» (Мф. 23:25).

Образ дерева, которое срубают и бросают в огонь, является буквальным заимствованием из проповеди Иоанна Крестителя, говорившего тем, кто приходил к нему: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь» (Мф. 3:10; Лк. 3:9). Иисус начал Свою проповедь с дословного повторения слов, которые были лейтмотивом проповеди Предтечи: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 3:2; 4:17). Нагорная проповедь в том виде, в котором она зафиксирована Матфеем, является первым публичным выступлением Иисуса. Несмотря на ее в целом абсолютно самобытный характер, в ее завершающем разделе мы слышим голос Предтечи. Правда, у Предтечи изречение о ветвях, срубаемых и бросаемых в огонь, имело иной подтекст: оно указывало на людей, не приносящих плод покаяния. Иисус же использует похожий образ для указания на лжепророков.

Параллель к рассматриваемому тексту мы находим в Евангелии от Луки, где он предстает перед нами в более сжатой и обобщенной форме:

Нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый, ибо всякое дерево познается по плоду своему, потому что не собирают смокв с терновника и не снимают винограда с кустарника… Что вы зовете Меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю? (Лк. 6:43–44, 46).

Здесь нет никаких ссылок ни на лжепророков, ни на Страшный Суд. На основании этого сторонники гипотезы, согласно которой Матфей и Лука работали с единым общим первоисточником («гипотеза Q»), утверждают, что текст Луки, как более краткий, является более аутентичным, а Матфей дополнил и развил этот текст в интересах своей общины[489]. Как и в других случаях, мы не видим оснований для такой трактовки труда Матфея и считаем, что Иисус вполне мог в разных аудиториях говорить сходные вещи – где-то длиннее, где-то короче, при этом по-разному расставляя акценты.

Образ доброго и худого дерева даже в Евангелии от Матфея встречается в речи Иисуса дважды. Отвечая на упрек иудеев в том, что Он изгоняет бесов «не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского», Иисус говорит: «Или признайте дерево хорошим и плод его хорошим; или признайте дерево худым и плод его худым, ибо дерево познается по плоду. Порождения ехиднины! как вы можете говорить доброе, будучи злы? Ибо от избытка сердца говорят уста» (Мф. 12:24, 33–34). Здесь образ дерева употреблен в совершенно ином контексте, чем в Нагорной проповеди: под добрым деревом, приносящим добрые плоды, здесь понимается деятельность Иисуса, которая противопоставляется худым плодам деятельности фарисеев. Напомним, что выражение «порождения ехиднины» первым употребил в отношении фарисеев Иоанн Предтеча: мы вновь видим, как прочно его фразеология вошла в речь Иисуса.

«По плодам их узнаете их»

Повторение формулы «по плодам их узнаете их» призвано подчеркнуть, что именно плоды, то есть результаты деятельности того или иного лжепророка, должны стать главным признаком, по которому его можно будет отличить от истинного пророка (глагол έπιγνώσεσθε, переведенный как «узнаете», можно перевести как «распознаете»).

Отметим, что у Матфея, в отличие от Луки, для обозначения «худого» дерева и плода используются различные термины: σαπρός («гнилой», «испорченный», «непригодный») – для дерева, πονηρός («злой», «лукавый») – для плода (при этом первый термин использовался для характеристики предметов и продуктов, а второй – людей). У Луки в обоих случаях мы находим термин σαπρός. Для обозначения «доброго» дерева и плода Матфей также использует два разных термина: καλός (хороший) и αγαθός (благой) соответственно. Лука в обоих случаях использует термин καλός. Таким образом, у Луки дерево хорошее не приносит плод гнилой, а гнилое дерево – плод хороший. У Матфея «благое» дерево приносит плод хороший, а гнилое дерево – плод «злой». Употребляя для перевода слов Иисуса термины, имеющие в греческом языке ярко выраженный этический характер, Матфей подчеркивает условность сравнения. В то же время тем самым он усиливает контрастность образов: вспомним, что термин «благой» в речи Иисуса применяется к Богу (Мф. 19:17: «никто не благ, как только один Бог»), а термин «злой» – к диаволу (мы уже говорили, что «лукавый» в Мф. 13:19 идентичен «сатане» в Мк. 4:15 и «диаволу» в Лк. 8:12).

Прямых ветхозаветных параллелей к рассматриваемому сегменту Нагорной проповеди мы не находим. Однако некоторые образы могли быть навеяны Ветхим Заветом, например, сравнением праведника с деревом, приносящим плод, в 1-м псалме, где это сравнение соседствует с темой двух путей:

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей, но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет; и во всем, что он ни делает, успеет. Не так – нечестивые… но они – как прах, возметаемый ветром… Потому не устоят нечестивые на суде, и грешники – в собрании праведных. Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет (Пс. 1:1–6).

Нельзя обойти вниманием и следующий текст из Книги пророка Иеремии:

Стань во вратах дома Господня и провозгласи там слово сие и скажи: слушайте слово Господне, все Иудеи, входящие сими вратами на поклонение Господу. Так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: исправьте пути ваши и деяния ваши, и Я оставлю вас жить на сем месте. Не надейтесь на обманчивые слова: «здесь храм Господень, храм Господень, храм Господень». Но если совсем исправите пути ваши и деяния ваши, если будете верно производить суд между человеком и соперником его, не будете притеснять иноземца, сироты и вдовы, и проливать невинной крови на месте сем, и не пойдете во след иных богов на беду себе, – то Я оставлю вас жить на месте сем, на этой земле, которую дал отцам вашим в роды родов (Иер. 7:2–7).

Общими между этим текстом и заключительными разделами Нагорной проповеди являются, во-первых, образы врат и путей. Во-вторых, пророк говорит о ложной надежде, выражаемой в троекратном повторении слов «здесь храм Господень», что напоминает нам о двукратном «Господи! Господи!», при помощи которого идея ложной надежды на спасение выражена в Нагорной проповеди. В-третьих, сам пафос речи пророка созвучен общему тону Нагорной проповеди, которая тоже является призывом к исправлению и покаянию и тоже содержит конкретные указания на то, в чем это исправление должно выражаться.

«Берегитесь лжепророков»

Кто такие лжепророки, о которых говорит Иисус? Сторонники гипотезы, согласно которой евангелист, известный под именем Матфея и работавший в конце I или даже начале II в., редактировал речь Иисуса, приспосабливая ее к нуждам своей общины, предлагают большой набор вариантов: от иудеев, проникших в христианскую общину извне, до еретиков-гностиков. Однако мы в своем исследовании исходим из того, что евангелист донес до нас слова Иисуса в том виде, в каком они были произнесены. При таком подходе термин «лжепророки» имеет обобщенный смысл: он указывает на всех, кто извращает учение Христа. Деятельность этих лжепророков характеризуется тем, что они от Его имени пророчествуют, изгоняют бесов и творят чудеса. При этом, Иисус категорически отмежевывается от них как от «делателей беззакония».

Слова Иисуса о «делателях беззакония», изгоняющих бесов и творящих чудеса Его именем, на первый взгляд, противоречат тому, что мы читаем в эпизоде, приведенном в Евангелии от Марка. В этом эпизоде Иоанн, сын Зеведеев, говорит Иисусу: «Учитель! мы видели человека, который именем Твоим изгоняет бесов, а не ходит за нами; и запретили ему, потому что не ходит за нами». Иисус отвечает: «Не запрещайте ему, ибо никто, сотворивший чудо именем Моим, не может вскоре злословить Меня. Ибо кто не против вас, тот за вас» (Мк. 9:38–40). Как примирить два кажущихся взаимоисключающими высказывания?

Думается, ключ к разгадке содержится в значении терминов «лжепророки» и «многие», как они употреблены в Нагорной проповеди, а также в общем контексте обоих высказываний. В рассказе из Евангелия от Марка речь идет о единичном случае, из которого делается общий вывод: некто не является членом общины учеников Иисуса и тем не менее творит чудеса Его именем. В Нагорной проповеди говорится о «многих», которые «в тот день», то есть на Страшном Суде, будут ссылаться на совершённые Его именем чудеса. О посмертной участи чудотворца из Евангелия от Марка мы ничего не знаем. Иисус лишь говорит ученикам, чтобы они не запрещали ему, но конечный результат деятельности этого чудотворца нам неизвестен: примкнет ли он к общине учеников Иисуса или останется вне ее, опознает ли его Иисус как Своего ученика на Страшном Суде или отвергнет как лжепророка?

Только в эсхатологической перспективе, на Страшном Суде, произойдет окончательное разделение на овец и козлов (Мф. 25:32–33), и откроется, кто был пророком, а кто лжепророком. Эту тему Иисус неоднократно затрагивал в Своих поучениях. Лука приводит беседу Иисуса с иудеями в синагоге. Текст беседы достаточно близок к рассматриваемому отрывку Нагорной проповеди, однако акценты расставлены иначе:

Когда хозяин дома встанет и затворит двери, тогда вы, стоя вне, станете стучать в двери и говорить: Господи! Господи! отвори нам; но Он скажет вам в ответ: не знаю вас, откуда вы. Тогда станете говорить: мы ели и пили пред Тобою, и на улицах наших учил Ты. Но Он скажет: говорю вам: не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня все делатели неправды (Лк. 13:25–27).

Здесь делатели неправды не ссылаются ни на пророчества, ни на изгнания бесов, ни на совершённые ими «многие чудеса». Они лишь говорят о том, что были современниками Иисуса и слышали Его слово. На Страшном Суде Он отрекается от них по той причине, что они были не исполнителями слова, а только его слушателями (Иак. 1:22). Двери Царствия Божия окажутся затворенными от «злых делателей» (Флп. 3:2).

Кто такие «делающие беззаконие» у Матфея, или «делатели неправды» у Луки? Термин «неправда» (αδικία) по значению близок к термину «беззаконие» (ανομία), происходящему от слова «закон» (νόμος) и указывающему, прежде всего, на несоблюдение закона Моисеева. В псалмах беззаконники противопоставляются праведникам: первые «истребятся», вторые будут спасены (Пс. 36:37–39). В Нагорной проповеди термин «беззаконие» указывает на сознательное уклонение от закона Божия, как он изложен в проповеди Иисуса. Можно проследить семантическую связь между этим термином и словами Иисуса о том, что Он пришел «не разрушить, но исполнить» закон Моисеев. При этом весь ветхозаветный закон, согласно Иисусу, вмещается в заповедь о любви к Богу и ближнему (Мф. 22:37–40). Говоря о последних временах, Иисус свяжет умножение беззакония с охлаждением любви (Мф. 24:12)[490].

Мы видим, что, если начальная часть Нагорной проповеди была посвящена толкованию отдельных аспектов закона и изложению того нового закона, по которому должны жить ученики Иисуса, то в завершающей части проповеди Он говорит о том, что ожидает тех, кто не захочет последовать Его учению.

Слова «отойдите от Меня, делающие беззаконие» являются цитатой из Псалтири (Пс. 6:9: «Удалитесь от меня все, делающие беззаконие»). Выражение «делающие беззаконие» не вполне синонимично термину «лжепророки», хотя и употреблено в Нагорной проповеди по отношению к последним. Делающие беззаконие – это все, кто приближаются к Богу устами своими и чтут Его языком, сердце же их далеко отстоит от Него (Мф. 15:8; Ис. 29:13). Они говорят Иисусу: «Господи, Господи», – но не исполняют волю Отца Его. Ко всем таковым относятся предупреждения из заключительных разделов Нагорной проповеди.

Что же касается термина «лжепророки», то он в устах Иисуса и в словоупотреблении ранней Церкви имел вполне конкретный смысл. В Евангелиях этот термин встречается всего 4 раза, из них 3 – у Матфея. В поучении о последних временах, предшествующем у Матфея рассказу о Страстях Христовых, Иисус говорит о «многих лжепророках», которые будут выдавать себя за Него:

Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить: «Я Христос», и многих прельстят… И многие лжепророки восстанут, и прельстят многих…

Тогда, если кто скажет вам: вот, здесь Христос, или там, – не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных (Мф. 24:4–5, 11, 23–24).

В этом поучении Иисус говорит о времени, когда Его уже не будет на земле. Настойчивое повторение слова «многие» не может не напомнить нам о широком пути, по которому пойдут многие, и о других случаях, когда этот термин указывает на тех, кто окажется вне Царства Небесного. Очевидно, что и в Нагорной проповеди поучение о «многих», кто на земле творили чудеса именем Иисуса, а на Страшном Суде будут отвергнуты, распространяется на все времена вплоть до Его второго пришествия. Термин «лжепророки» здесь соседствует с термином «лжехристы», употребленным в этом поучении (Мф. 24:24; Мк. 13:22) и более не встречающимся на страницах Нового Завета. Однако в посланиях Иоанна мы многократно встречаем сходный по смыслу термин «антихристы» – как во множественном, так и в единственном числе:

Дети! последнее время. И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаем из того, что последнее время. Они вышли от нас, но не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то открылось, что не все наши… Кто лжец, если не тот, кто отвергает, что Иисус есть Христос? Это антихрист, отвергающий Отца и Сына (1 Ин. 2:18–19, 22).

Апостол настаивает на необходимости «различения духов», предостерегая, вслед за Иисусом, против лжепророков:

Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире. Духа Божия (и духа заблуждения) узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире (1 Ин. 4:1–3).

Главным критерием, по которому подлинного пророка можно отличить от лжепророка, является, согласно Иоанну, признание или непризнание Иисуса Христом, пришедшим во плоти. Это соответствует тому, что Иоанн, сын Зеведеев, услышал от Иисуса в ответ на вопрос о человеке, совершавшем чудеса именем Иисуса, но не ходившем вместе с Его учениками: «Никто, сотворивший чудо именем Моим, не может вскоре злословить Меня». Однако в Нагорной проповеди Иисус говорит о том, что одного лишь признания Его Господом еще не достаточно для спасения: необходимо воплощать в жизнь Его учение, исполнять волю Отца Его. Можно, оказывается, признавать Иисуса Господом и даже творить чудеса, но при этом идти против воли Божией и в итоге оказаться на Страшном Суде не по правую, а по левую руку от Судии.

Проблема лжепророков была очень существенной для ранней Церкви[491]. Предостережениями против лжепророков и ложных чудес наполнена вся раннехристианская литература. Апостол Павел говорит о «беззаконнике», который придет в последнее время:

Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными (Фес. 2:7–9).

Таким образом, чудеса и знамения могут быть не только истинными, но и ложными. Сама по себе способность человека творить великие чудеса еще не делает его наследником Царства Небесного, подчеркивает Исаак Сирин:

Многие совершали чудеса, воскрешали мертвых, трудились в обращении заблудших и творили великие знамения; руками их многие были приведены к богопознанию. И после всего этого сами они, оживотворявшие других, впали в мерзкие и гнусные страсти, умертвили самих себя и для многих сделались соблазном… потому что они были еще в душевном недуге и не заботились о здравии душ своих, но пустились в море мира сего исцелять души других, будучи еще сами немощными, и утратили для душ своих надежду на Бога[492].

Здесь, как и в Нагорной проповеди, акцент делается на внутреннем самосовершенствовании человека. Внешние эффекты, включая чудеса и знамения, не могут заменить собой внутреннюю работу, которой от человека требует Иисус. Именно эта работа составляет суть христианской жизни, именно она является тем «узким путем», который способен привести человека к цели – Царству Небесному.

Предостережения Иисуса против лжепророков сохраняют актуальность во все времена. Даже в наш век рационализма и нигилизма люди не только не утратили способность верить в чудеса: напротив, эта способность в них лишь обострилась по сравнению с древними временами. Неверие в современном мире соседствует со всевозможными суевериями. В средствах массовой информации существенное место занимает реклама различного рода целителей, колдунов и экстрасенсов, обещающих излечить болезни, снять «порчу» или «сглаз», решить семейные проблемы (например, вернуть ушедшего мужа к жене). Некоторые из этих целителей действительно обладают различными паранормальными способностями, совершают «чудеса и знамения ложные». При этом они нередко используют религиозную символику: иконы, свечи, заклинания с упоминанием имени Божия.

Церковь, обладающая способностью «различения духов», всегда предупреждала против опасности такого рода практики, напоминая, что иногда «сам сатана принимает вид ангела света, а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды» (2 Кор. 11:14–15). Новый Завет рисует картину борьбы между добром и злом, Богом и диаволом.

При этом мы встречаем на страницах новозаветных писаний многочисленные предупреждения против лжепророков и других волков в овечьей шкуре – людей, которые творят зло, прикрываясь личиной добра, совершают чудеса именем Бога, будучи служителями сатаны. Битва между добром и злом закончится победой добра, когда диавол будет «ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков» (Откр. 20:10).

7. Дом на камне и дом на песке

24Итак всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; 25и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне. 26А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; 27и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое.

Этой небольшой притчей завершается Нагорная проповедь. Притча была одним из основных литературных жанров, использовавшихся Иисусом для раскрытия различных аспектов Своего учения. Всякая притча построена на принципе сравнения или уподобления: та или иная реальность описывается при помощи образного ряда, заимствованного из другой сферы и помогающего слушателям лучше понять то, что говорит им учитель. В притчах используются запоминающиеся образы, взятые, как правило, из окружающей действительности[493].

В данном случае использован образ дома, играющий важную роль в ветхозаветных писаниях. Дом, согласно библейскому словоупотреблению, это не просто безликое строение из камня или дерева: дом всегда принадлежит конкретному человеку, является жилищем для него самого и его семьи. Нередко термин «дом» (евр. гта bayit) употребляется расширительно в значении семьи (Быт. 45:11) или царства (2 Цар. 7:6). Выражение «дом Израилев» (Исх. 16:31) и «дом Иудин» (2 Цар. 7:2) применяется ко всему народу Израильскому или ко всем жителям Иудеи. Домом называли также потомство того или иного человека (например, двенадцать «домов» – колен Израилевых). Иосиф, муж Марии, Матери Иисуса, был «из дома Давидова» (Лк. 1:27).

Похожей притчей завершается Проповедь на равнине в Евангелии от Луки (Лк. 6:47–49). Здесь образ более детализирован: один строитель копает, углубляется и кладет основание (θεμέλιον – фундамент) на камне, а другой строит на земле без фундамента[494]. Матфей дает более обобщенный образ: о фундаменте ничего не говорится, и разница между двумя строителями заключается не столько в использовании разных строительных технологий, сколько в выборе разных мест для строительства – один созидает на твердой почве, другой – на зыбкой. Смысл притчи, впрочем, от этого не меняется. При этом столь характерный для семитской речи параллелизм, выражающийся в повторении всего, что относится к положительному персонажу, применительно к отрицательному, но только с обратным знаком, сохранен и в изложении Луки.

Притча о доме на камне и доме на песке не случайно стоит в самом конце Нагорной проповеди: «ключевые аспекты Нагорной проповеди находят в ней свою точку схождения»[495]. Целый ряд ветхозаветных текстов, имеющих программный характер, завершается тем, что слушатель ставится перед альтернативой: выполнять содержащиеся в этих текстах увещания и получить благословение или не выполнять и получить проклятие. Изложение заповедей Божиих в Книге Левит завершается словами:

Если вы будете поступать по уставам Моим и заповеди Мои будете хранить и исполнять их, то Я дам вам дожди в свое время, и земля даст произрастения свои, и дерева полевые дадут плод свой… и поставлю жилище Мое среди вас, и душа Моя не возгнушается вами; и буду ходить среди вас и буду вашим Богом, а вы будете Моим народом… Если же не послушаете Меня и не будете исполнять всех заповедей сих, и если презрите Мои постановления, и если душа ваша возгнушается Моими законами, так что вы не будете исполнять всех заповедей Моих, нарушив завет Мой, то и Я поступлю с вами так: пошлю на вас ужас, чахлость и горячку, от которых истомятся глаза и измучится душа, и будете сеять семена ваши напрасно, и враги ваши съедят их… (Лев. 26:3–4, 11–12, 14–16).

Аналогичным образом завершается изложение заповедей Божиих в Книге Второзакония: здесь серия благословений за послушание Богу и исполнение Его заповедей предшествует серии проклятий за непослушание и неисполнение (Втор. 28:1-68).

В двух завершающих разделах Нагорной проповеди 9 раз употреблен глагол ποιέω в значении «приносить» (добрые плоды), «исполнять» (волю Отца Небесного, слова Иисуса). Буквальное значение этого глагола – «делать», «творить». С него начинается первая Книга Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1). Этим же глаголом Иисус обозначает Свою миссию на земле: «Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца» (Ин. 6:38). Близким по смыслу является глагол έργάζομαι («делать», «творить», «работать»). Он употреблен Иисусом в словах: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин. 5:17). Оба глагола соседствуют в вопросе, заданном Иисусу: «Что нам делать, чтобы творить дела Божии?» Ответом явились слова Учителя: «Вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал» (Ин. 6:28–29).

Божественный творческий процесс, начавшийся с сотворения мира, не прекращается на земле, и земное служение Сына Божия является его прямым продолжением. Сын Божий пришел для того, чтобы исполнить волю Отца – совершить дело, которое Отец поручил Ему (Ин. 17:4). Но и у ученика Иисуса есть свое дело: оно заключается в том, чтобы веровать в Иисуса. Вера же предполагает не только убежденность в том, что Иисус есть Христос, Сын Божий, но и воплощение в жизнь того, чему Он научил Своих последователей. Исполнять слова Иисуса значит исполнять волю Бога Отца. Тот, кто не только слушает, но и исполняет, подобен человеку, построившему дом на твердом основании.

Этим основанием, фундаментом, камнем, который «отвергли строители», но который «сделался главою угла» (Мф. 21:42; Мк. 12:10; Лк. 20:17; Пс. 117:22), является Сам Христос. А домом, согласно толкованию христианских авторов, является созданная Им Церковь. Об этом говорится в 1-м Послании Петра: «Приступая к Нему, камню живому, человеками отверженному, но Богом избранному, драгоценному, и сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный, священство святое…» (1 Пет. 2:4–5). По словам Оригена, под благоразумным мужем, построившим дом свой на камне, понимается «Сам Господь, построивший Церковь на камне, то есть на собственной твердости и силе… Все гонения устремились на дом тот и ничего не достигли, ибо он был построен на камне»[496].

Гонения первых веков христианской эры стали для Церкви и ее членов испытанием на прочность. Сама Церковь как «дом духовный», как «тело Христово», как совокупность всех верующих в их единении с Богом устояла, и врата ада не одолели ее (Мф. 16:18). Однако отдельные члены Церкви не выдержали гонений. Слушая слова Иисуса, но не исполняя их, называя себя христианами, но не живя по-христиански, эти люди строили дом на песке. Пока не пошел дождь, не подули ветры и не разлились реки, их дом стоял, как казалось, достаточно прочно. Но когда начались гонения, устояли только те, кто строил свой дом на прочном фундаменте исполнения заповедей Иисуса. Если в эпоху благоденствия в Церкви сосуществуют номинальные и реальные христиане, то в эпоху гонений пространство для номинальных христиан предельно сужается, и многие из них отпадают от Церкви.

История повторяется, и на каждом новом этапе своего развития Церковь вновь осознает актуальность предостережений Иисуса. Когда после прихода к власти большевиков в 1917 г. на Церковь обрушились гонения, очень многие номинальные христиане отошли от Церкви, а некоторые из тех, кто ранее именовался членом Церкви, стали на стезю воинствующего безбожия. Гонения стали тем судным днем, который отделил овец от козлов – реальных христиан, готовых умереть за свою веру, от тех, которые не захотели идти узким путем, сопряженным со страданиями и исповедничеством, но пошли широким путем, ведущим в погибель. Что же касается тех, кто прошел узким путем до конца, то для них мученическая смерть стала теми вратами, которые открыли им вход в Царство Небесное.

Образ дома, построенного на камне, в полной мере применим к делу, которым занимался на земле Иисус Христос. Он строил здесь Свой дом – Церковь, способную вместить в себя всех Его последователей. Он строил его на твердом фундаменте Ветхого Завета, включая Моисеево законодательство и свидетельство пророков. Нагорная проповедь была одним из этапов того созидательного процесса, который продолжится в дальнейшем служении Иисуса, в Его смерти и воскресении, а затем и в служении апостолов.

8. «Он учил их, как власть имеющий»

28И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению Его, 29ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи.

Этой фразой евангелист Матфей описывает реакцию слушателей на Нагорную проповедь. Аналогичным образом Марк описывал реакцию слушателей на проповедь Иисуса в капернаумской синагоге: «И дивились Его учению, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники» (Мк. 1:22). В параллельном тексте Луки читаем: «И дивились учению Его, ибо слово Его было со властью» (Лк. 4:32). Во всех трех случаях употреблен термин «власть»: при помощи этого термина евангелисты подчеркивают отличие учения Иисуса от учений книжников.

Последние ссылались на авторитет закона, толковали его и апеллировали к нему, считая себя «Моисеевыми учениками» (Ин. 9:28). Иисус не апеллировал ни к закону, ни к Моисею, ни к какому-либо иному авторитету, кроме Своего собственного, отождествляя его с авторитетом Бога. Поэтому Его проповедь казалась беспрецедентной. Служители фарисеев и первосвященников с изумлением говорили о Нем: «Никогда человек не говорил так, как Этот Человек» (Ин. 7:46).

Смысл и содержание Нагорной проповеди, как и в целом духовно-нравственного учения Иисуса, могут быть поняты лишь при одном условии – если Его слова воспринимать так, как Он Сам их представлял: как слова Бога. Любое другое прочтение сводит Его проповедь к обычному морализаторству, с которым можно в чем-то согласиться, а в чем-то нет, которое можно покритиковать, оспорить, отвергнуть.

Некоторые писатели-гуманисты, не признавая Иисуса Богом, при этом искренне восторгались Его учением. Лев Толстой, отрицавший божественность Иисуса, выступавший против Церкви и хуливший церковные таинства, при этом считал, что «слова Евангелия 5, 6, 7 глав Матфея так святы, так божественны, все от начала до конца», что прибавлять к ним нечего[497]. После нескольких неудачных попыток приступить к толкованию Нагорной проповеди он ограничился лишь тем, что пересказал ее, дав этому пересказу название «Проповедь к народу Господа нашего Иисуса Христа»[498]. Толстой принадлежал к числу тех гуманистов, которые не видели в учении Христа ничего, кроме изложения общечеловеческой нравственности. Поэтому он ставил Иисуса в один ряд с другими учителями нравственности, такими как Будда, Магомет, Сократ.

Между тем, Сам Иисус никогда не ставил Себя в один ряд с другими учителями. Его проповедь не только по содержанию, но и по тону разительно отличалась от поучений ветхозаветных пророков, включая Моисея. Если в пророческих книгах мы нередко встречаем прямую речь Бога, то сам пророк всегда выступает лишь как передаточное звено: Бог говорит людям через пророка, устами пророка, но ни одному пророку и в голову не может прийти отождествить себя с Богом. Иисус же, напротив, считал возможным выступать в качестве конечного, абсолютного авторитета для слушателей, что выражалось в ярких формулировках: «Вы слышали, что сказано… А Я говорю вам…» Именно этот тон и поражал и пугал Его слушателей (глагол έξεπλήσσοντο можно перевести и как «дивились», и как «пугались»). Ни с чем подобным они не встречались ни в реальной жизни, где имели возможность слышать поучения фарисеев и книжников, ни в письменных текстах из Ветхого Завета, которые слышали в синагогах.

Своей проповедью о Царстве Небесном Иоанн Креститель предвосхитил проповедь Иисуса. Но само Царство Небесное начинает раскрываться человечеству в тот момент, когда Сын Божий выходит на проповедь, «отверзает уста Свои» и начинает учить. Через слова Нагорной проповеди это загадочное и таинственное, одновременно манящее и пугающее Царство начинает обретать конкретные очертания. И оказывается, что Царство Небесное – не какая-то далекая, потусторонняя или эсхатологическая реальность. Подобно солнечному свету, проникающему сквозь густые облака, оно пронизывает земное бытие человека, проявляя себя в событиях повседневной жизни. И прежде всего – в том, как человек ведет себя по отношению к Богу и ближним.

В этом вся разница между законом Моисеевым и проповедью Иисуса, между пророческими Книгами и словами Иисуса, запечатленными в Евангелиях, между Ветхим и Новым Заветами. Ветхий Завет тоже был откровением Бога, но передатчиками этого откровения были обычные люди, само же откровение было приспособлено к нуждам и реалиям конкретного народа на определенном этапе его исторического бытия. Слова Иисуса Христа, дошедшие до нас в составе Евангелий, стали прямой речью Бога, переданной не через обычного человека, а через Сына Божия, обращенной не к одному народу, а ко всем людям, сохраняющей актуальность не на какой-то определенный период времени, а на все времена.

При этом именно Церковь оказывается тем пространством, в котором эти слова могут быть в полной мере реализованы. Произнося Нагорную проповедь, Иисус обращался в первую очередь к ученикам, но слышать Его мог весь народ (Мф. 5:1; 7:28). Тем самым как бы подчеркивалось, что заповеди Иисуса имеют универсальный характер, однако именно община Его учеников и последователей является прямым адресатом Его проповеди. Именно она должна стать тестовым полигоном для испытания человеческих возможностей, потому что некоторые заповеди Иисуса, в частности, заповедь о любви к врагам, стоят на грани этих возможностей. Исполнение заповедей Иисуса требует такого подвига, жертвенности, самоотречения, которые не под силу обычному человеку: их невозможно исполнить без благодатной помощи Бога и без содействия церковной общины.

Иисус первым исполнил Свои собственные заповеди, оставив в Своем лице пример для подражания на все времена. Но Он не ограничился этим. Он создал Церковь и как «глава тела Церкви» (Кол. 1:18) остался в ней в качестве гаранта осуществимости Своих заповедей. Через тот опыт общения с Ним, который возможен только в Церкви, в том числе благодаря участию в таинствах, человек получает сверхъестественные духовные силы, необходимые для воплощения в жизнь того, что Он заповедал. И лишь изнутри церковного опыта, в котором действие человека неразрывным и непостижимым образом сопряжено с действием Бога, человек может не только в полной мере осознать смысл Нагорной проповеди, но и воплотить ее в жизнь.

В Послании к Евреям проводится параллель между Иисусом и Моисеем. Напоминая об обстоятельствах, при которых было дано Синайское законодательство, автор послания противопоставляет Моисею Иисуса как Создателя Церкви и Ходатая Нового Завета:

Вы приступили не к горе, осязаемой и пылающей огнем, не ко тьме и мраку и буре, не к трубному звуку и гласу глаголов, который слышавшие просили, чтобы к ним более не было продолжаемо слово[499], ибо они не могли стерпеть того, что заповедуемо было: если и зверь прикоснется к горе, будет побит камнями или поражен стрелою[500]; и столь ужасно было это видение, что и Моисей сказал: «я в страхе и трепете»[501]. Но вы приступили к горе Сиону и ко граду Бога живаго, к небесному Иерусалиму и тьмам Ангелов, к торжествующему собору и церкви первенцев, написанных на небесах, и к Судии всех Богу, и к духам праведников, достигших совершенства, и к Ходатаю нового завета Иисусу… (Евр. 12:18–24).

Через весь корпус Нового Завета – от Нагорной проповеди до Послания к Евреям – прослеживается одна и та же мысль: Иисус – это новый Моисей, Который пришел, чтобы обновить завет, заключенный Богом с народом Израильским. Он – Тот, о Ком Бог говорил Моисею, Кого предсказывали пророки, на Кого указывал Иоанн Креститель. На Нем сфокусированы ожидания и чаяния, пронизывающие всю ветхозаветную историю; в Нем реализуется то, ради чего эта история творилась руками Божиими и человеческими. Его второе пришествие станет завершением земной истории всего человечества и началом «нового неба и новой земли» (Откр. 21:1).

О чудесах Иисуса Христа

Предисловие к главам 8—9

Евангелие от Матфея построено на чередовании крупных отрезков текста, посвященных изложению учения Иисуса, с отрезками, на которых доминирует событийная канва. В главах 1–4 речь шла о событиях, связанных с рождением Иисуса, Его крещением и выходом на общественное служение. Главы 5–7 были целиком посвящены изложению Нагорной проповеди – самому длинному поучению Иисуса в этом Евангелии. В главах 8–9 автор Евангелия вновь обращается к рассказу о событиях, связанных с земным служением Иисуса, уделяя основное внимание Его чудесам.

Чудом принято называть явление, выходящее за рамки законов природы и имеющее сверхъестественный характер. При оценке и интерпретации чуда решающую роль играет мировоззренческая установка, с которой человек подходит к этому феномену.

Широко распространено мнение о том, что в древнем мире вера в чудеса была всеобщей и лишь в новое время, под влиянием научного прогресса, она поколебалась. Утверждают также, что вера в чудеса – характерная особенность всех религиозных традиций, тогда как неверующие отрицают возможность чудес. Все эти расхожие мнения могут быть оспорены.

В древнем мире вера в чудеса отнюдь не была всеобщей. Совсем не все религиозные традиции считают чудеса непременным атрибутом веры и святости. Основатели трех мировых религий – Конфуций, Будда и Магомет – к чудесам относились скептически или пренебрежительно[502], даже если впоследствии рассказы об их собственной жизни обрастали чудесными подробностями.

С другой стороны, отрицание возможности чуда вовсе не является непременным спутником атеизма или агностицизма. В наш просвещенный век, нередко обозначаемый как «век научно-технического прогресса», вера в чудеса распространена как никогда широко, в том числе среди людей безрелигиозных. На этой вере делают свой бизнес многочисленные экстрасенсы и целители, ведуны и колдуны, специалисты по предсказанию будущего и по снятию «порчи», нередко оперирующие сверхъестественными силами, природу которых не знают ни они сами, ни их клиенты. Эта вера, с которой ведет жесткую борьбу Церковь, является причиной популярности гороскопов, гаданий, различного рода суеверий, вполне уживающихся с атеистическим мировоззрением.

Есть и еще одно широко распространенное мнение – о том, что чудеса могли происходить в древности, но не происходят сегодня. Это мнение также может быть оспорено на основании многочисленных исцелений, происходящих в наше время[503]. Разумеется, каждый такой случай при желании может быть истолкован как счастливое стечение обстоятельств, удачное совпадение, либо же достоверность информации может быть оспорена.

Тем не менее, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что для некоторых христианских традиций (в частности, для католицизма) наличие документально подтвержденного чуда, связанного с тем или иным лицом, является непременным условием для его канонизации – причисления к лику святых. В этом случае чудо оказывается частью вполне формализованного процесса, облеченного в «научные» рамки, требующего доказательств, свидетельств, документов и даже некоего подобия судебного процесса, один из участников которого выступает в роли «адвоката диавола», суммируя аргументы против чуда. Один лишь этот пример свидетельствует о том, что для христианской традиции чудо продолжает оставаться опытом, не ограниченным рамками некоего хронологического периода в прошлом.

Чудеса в Евангелиях

Рассказы о чудесах составляют существенную часть евангельских повествований. В Евангелии от Марка чудесам посвящено не менее трети всего текста, при этом в первых десяти главах, предваряющих историю Страстей, они занимают около половины от общего объема. В двух других синоптических Евангелиях соотношение между, с одной стороны, рассказами о чудесах, а с другой – прочими повествованиями и поучениями Иисуса, несколько иное, однако и в них рассказы о чудесах занимают существенное место. В общей сложности у Матфея содержится описание 19 чудес, у Марка – 18, у Луки – 20. В Евангелии от Иоанна насчитывается лишь 7 чудес; при этом большинство из них описано с подробностями, не свойственными рассказам других евангелистов.

Разница между евангелистами наблюдается не только в количестве описываемых чудес и содержании описываемых случаев. Имеются различия также в перспективе, в которой рассматриваются чудеса в каждом из евангелий.

В Евангелии от Матфея подчеркивается взаимосвязь между учительным служением Иисуса и Его чудесами. Рассказ о девяти чудесах в главах 8–9 этого Евангелия следует непосредственно за Нагорной проповедью, составляя вместе с ней как бы две половины одного диптиха. Чудеса у Матфея подтверждают, что Иисус – Сын Давидов и новый Моисей. Матфей описывает чудеса в целом короче, чем Марк, опуская некоторые подробности. Теме изгнания бесов из одержимых Матфей уделяет меньше внимания, чем Марк.

Для Марка чудеса Иисуса – красноречивое и яркое доказательство того, что Он является Сыном Божиим: это не может быть сокрыто даже от демонов. Иисус как чудотворец не может быть отделен от Иисуса-учителя, и чудеса, подобно притчам, выполняют учительные функции. Повествования о чудесах вправлены в общий контекст развивающегося конфликта между Иисусом и религиозными лидерами еврейского народа. Тема чудес тесно взаимосвязана с темой веры: чудеса укрепляют в людях веру в Иисуса как Сына Божия; без веры не может быть чуда; неверие является препятствием к совершению чудес.

Лука, будучи автором двух книг – Евангелия и Деяний, уделяет внимание теме чудес в обеих книгах. Чудеса Иисуса, имея прообразы в Ветхом Завете, в свою очередь, служат прообразами чудес, которые во имя Его будут совершаться апостолами. Для Луки чудеса Иисуса являются доказательством того, что Он – истинный Мессия и Господь. Подчеркивается действие Святого Духа в чудесах Иисуса и апостолов. Уже при жизни Иисус наделяет учеников даром чудотворения, после Его смерти и воскресения этот дар сохранится и умножится в апостольской общине.

В Евангелии от Иоанна чудеса вписываются в общую картину «знамений» (σημεία), при помощи которых Сын Божий открывает людям Свою славу – «славу, как Единородного от Отца» (Ин. 1:14). Личность предвечного Слова Божия, принявшего человеческую плоть, раскрывается через каждое из этих знамений по-разному, и большинство рассказов о чудесах служит прологом к беседам, в которых та или иная грань служения Иисуса получает богословское истолкование. Цель, с которой Иоанн рассказывает о чудесах Иисуса, изложена самим евангелистом в следующих словах: «Много сотворил Иисус пред учениками Своими и других чудес, о которых не писано в книге сей. Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его» (Ин. 20:30–31). Таким образом, констатируется, с одной стороны, заведомая неполнота в изложении совершённых Иисусом чудес: их было намного больше, и если описывать всё, то весь мир не вместил бы написанных книг (Ин. 21:25). С другой стороны, подчеркивается, что рассказ о чудесах является неотъемлемой частью Евангелия как свидетельства, призванного укрепить в читателях веру, наиболее полно выраженную в исповедании Фомы: «Господь мой и Бог мой!» (Ин. 20:29).

В общей сложности мы находим в Евангелиях около 35 полноценных рассказов о чудесах, не считая кратких упоминаний о различного рода сверхъестественных событиях, сопровождавших жизнь и служение Иисуса. В это число входит 16 исцелений[504]; 6 изгнаний бесов из одержимых[505]; 3 воскрешения из мертвых; 3 события, иллюстрирующие власть Иисуса над природой (хождение по водам, усмирение бури и проклятие смоковницы); 5 других сверхъестественных событий (превращение воды в вино, насыщение пяти тысяч пятью хлебами и семи тысяч четырьмя хлебами, 2 чудесных лова рыбы). Два чуда описаны только у Матфея, 2 – только у Марка, 5 – только у Луки, 6 – только у Иоанна[506], остальные упоминаются у двух или трех евангелистов (в том числе 12 – у трех синоптиков). Лишь одно чудо (насыщение пяти тысяч пятью хлебами) описывают все четыре евангелиста.

Некоторые исследователи сводят общее число чудес к 27[507], однако это число достигается в том случае, если интерпретировать два эпизода, описанные евангелистами, как одно событие (например, Мф. 9:32–34 и 12:22–24; Лк. 5:1— 11 и Ин. 21:1-19; Мф. 14:13–21 и Мф. 15:32–39). Другие, напротив, доводят общее количество чудес до 38, включая в список краткие упоминания о событиях, имеющих необычный или чудесный характер (например, Мф. 17:24; Лк. 4:30 и Лк. 22:51). И в том, и в другом случае цифры включают лишь те чудеса, которые более или менее подробно описаны евангелистами.

Что же касается общего числа совершённых Иисусом чудес, то оно не поддается подсчету: речь может идти о сотнях, если не тысячах исцелений и изгнаний бесов. Об этом свидетельствуют многочисленные места из Евангелий, в частности, следующие:

Когда же настал вечер, к Нему привели многих бесноватых, и Он изгнал духов словом и исцелил всех больных, да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит: Он взял на Себя наши немощи и понес болезни (Мф. 8:16–17; Ис. 53:4).

И последовало за Ним множество народа, и Он исцелил их всех (Мф. 12:15).

Жители того места, узнав Его, послали во всю окрестность ту и принесли к Нему всех больных, и просили Его, чтобы только прикоснуться к краю одежды Его; и которые прикасались, исцелялись (Мф. 14:35–36).

И приступило к Нему множество народа, имея с собою хромых, слепых, немых, увечных и иных многих, и повергли их к ногам Иисусовым; и Он исцелил их; так что народ дивился, видя немых говорящими, увечных здоровыми, хромых ходящими и слепых видящими; и прославлял Бога Израилева (Мф. 15:30–31).

За Ним последовало много людей, и Он исцелил их там (Мф. 19:2).

И приступили к Нему в храме слепые и хромые, и Он исцелил их (Мф. 21:14).

При наступлении же вечера, когда заходило солнце, приносили к Нему всех больных и бесноватых. И весь город собрался к дверям. И Он исцелил многих, страдавших различными болезнями; изгнал многих бесов, и не позволял бесам говорить, что они знают, что Он Христос… И Он проповедовал в синагогах их по всей Галилее и изгонял бесов (Мк. 1:32–34, 39; Лк. 4:40–41).

Ибо многих Он исцелил, так что имевшие язвы бросались к Нему, чтобы коснуться Его. И духи нечистые, когда видели Его, падали пред Ним и кричали: Ты Сын Божий (Мк. 3:10–11).

Когда вышли они из лодки, тотчас жители, узнав Его, обежали всю окрестность ту и начали на постелях приносить больных туда, где Он, как слышно было, находился. И куда ни приходил Он, в селения ли, в города ли, в деревни ли, клали больных на открытых местах и просили Его, чтобы им прикоснуться хотя к краю одежды Его; и которые прикасались к Нему, исцелялись (Мк. 6:54–56).

И, сойдя с ними, стал Он на ровном месте, и множество учеников Его, и много народа из всей Иудеи и Иерусалима и приморских мест Тирских и Сидонских, которые пришли послушать Его и исцелиться от болезней своих, также и страждущие от нечистых духов; и исцелялись. И весь народ искал прикасаться к Нему, потому что от Него исходила сила и исцеляла всех (Лк. 6:17–19).

А в это время Он многих исцелил от болезней и недугов и от злых духов, и многим слепым даровал зрение (Лк. 7:21).

Много сотворил Иисус пред учениками Своими и других чудес, о которых не писано в книге сей (Ин. 20:30)[508].

В Евангелиях также упоминаются отдельные лица, исцеленные Иисусом, в частности, «некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов, и Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие…» (Лк. 8:2–3). Среди тех, кто постоянно ходил за Иисусом, было, вероятно, немало исцеленных Им мужчин и женщин.

Эти упоминания о многочисленных исцелениях рисуют картину, абсолютно уникальную как для истории Израильского народа, так и вообще для мировой истории. Нигде и никогда не было зафиксировано такого количества массовых исцелений, как в Евангелиях. За Иисусом ходили толпы людей – иногда их бывало по 4–5 тысяч. Если учесть мнения ученых о том, что все население Палестины в те времена составляло около полутора миллионов человек[509], а население таких городов, как Назарет, состояло из 35 семейств[510], можно себе представить, что посещение Иисусом того или иного города становилось событием, о котором знали все. Иногда, по-видимому, целые города пустели, работы прекращались, если люди тысячами шли за Иисусом в пустыню или на гору, куда Он их вел для того, чтобы отвлечь от обычных дел и заставить услышать слово Божие. Но именно чудеса и исцеления, совершаемые Им в массовом порядке, привлекали к нему народ – в большей степени, чем Его проповеди.

Для всякого непредвзятого читателя Евангелий должно быть очевидно: речь в них идет о личности, какой в истории не бывало ни до, ни после. Чудеса и исцеления – лишь один аспект деятельности Иисуса. Исцеления и даже воскрешения, как мы видели, совершались и ветхозаветными пророками, но это были единичные случаи. В Ветхом Завете обилие чудес было характерно только для определенных эпох (прежде всего, для времени исхода Израиля из Египта, когда Бог решил особым образом вмешаться в судьбу Своего народа). Новый Завет рисует картину такого вмешательства Бога в историю, которого человечество не знало ни до, ни после этого. Если даже суммировать все чудеса, описанные в Книге Исход, их наберется не больше 20 (включая 10 «египетских казней»), и происходят они на протяжении не менее сорока лет. Евангелия рисуют нам картину общественного служения Иисуса, продолжавшегося чуть более трех лет (если следовать хронологии, восстанавливаемой на основе Евангелия от Иоанна); при этом чудеса исчисляются сотнями, а, возможно, и тысячами.

Чудеса Иисуса отличались от ветхозаветных чудес и знамений не только количеством, но и качеством. В Ветхом Завете было мало «добрых» чудес – таких, которые вызывали бы в читателях чувства радости, любви к Богу. Ветхозаветные чудеса – это прежде всего τέρατα («знамения»), направленные на устрашение, вызывающие ужас, заставляющие не столько преклоняться перед милосердием Бога, сколько трепетать перед Его могуществом. В Новом Завете перед нами предстает «Бог с человеческим лицом» как в буквальном, так и в переносном смысле. Чудеса, совершаемые воплотившимся Богом, по Своей тональности очень существенно отличаются от чудес Моисея и ветхозаветных пророков, подобно тому, как поучения Иисуса по тону и содержанию отличаются от заповедей закона Моисеева и пророческих книг.

Совершить исцеление для Иисуса было так же естественно, как для врача прописать лекарство обратившемуся к нему больному. Целительная сила исходила из него даже без Его воли – когда Он не намеревался совершить чудо: от простого прикосновения к Нему люди исцелялись (Лк. 8:46).

Чудеса Иисуса были мотивированы, прежде всего, Его желанием помочь людям, облегчить их страдания. Мы не находим такой мотивации у ветхозаветных героев, за исключением единичных эпизодов. В Назаретской синагоге Иисус применяет по отношению к Себе слова пророка Исаии: «Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное» (Лк. 4:18–19; Ис. 61:1–2). В этих словах пророк описал Того, с Кем были связаны мессианские ожидания, на Кого возлагались упования, в Ком видели спасение.

«Лето Господне благоприятное» наступило с пришествием в мир Иисуса Христа, и именно этим объясняется то обилие исцелений и чудес, которым сопровождалась Его деятельность. Это был особый период в истории не только Израиля, но и всего человечества. Богу было угодно именно в этот конкретный момент человеческой истории послать в мир Своего Сына, чтобы Он изменил мир раз и навсегда. Да, Его чудеса убедили не всех, так же как и Его поучения и притчи не привели к покаянию всех, кто их слышал. Но мы можем полагать, что все, кто хотел получить от Него исцеление, получали Его, так же как все, кто хотел последовать Его учению, следовали ему. Иисус, судя по всему, никому не отказывал, даже если иногда по каким-то причинам не сразу откликался на просьбу об исцелении (Мф. 15:23; Мк. 7:27; Ин. 11:6). Не исцеленными и не уверовавшими оставались только те, кто этого не хотел.

В Ветхом Завете лишь немногие избранники Божии удостаивались такого общения с Богом, которое можно было бы назвать встречей лицом к лицу. О Моисее с изумлением рассказывается, что Бог говорил с ним «лицем к лицу, как бы говорил кто с другом своим» (Исх. 33:11). В Евангелиях перед нами проходят десятки персонажей, с каждым из которых воплотившийся Бог говорит, как с другом. Люди слышат Его поучения, присутствуют при совершении Им чудес, и каждая встреча с Ним становится встречей с Богом – Тем, Который не скрыт от людей в облаке на вершине горы (Исх. 19:16), но Который приходит в самую гущу человеческой обыденности для того, чтобы сделать эту обыденность чудом.

Критика чудес с позиций рационализма

Критика чудес с рационалистических позиций имеет многовековую историю. Уже в древнем мире вера в чудеса подвергалась критике с позиций философского рационализма. Римский оратор Цицерон, в частности, полностью отрицал возможность чудес, выводя это из следующих логических посылок:

…Ничто не может произойти без причины, и ничто не случается такого, что не может случиться. А если произошло то, что смогло произойти, то в этом не следует видеть чуда. Значит, нет никаких чудес… То, что не может произойти, никогда не происходит; то, что может – не чудо. Следовательно, чуда вовсе не бывает[511].

В новое время развитие критического отношения к чудесам напрямую связано с научно-техническим прогрессом. В эпоху Просвещения многие мыслители искренне верили, что при помощи науки можно объяснить любой природный феномен; если же феномен не укладывается в рамки научного объяснения, то он либо лишен достоверности, либо будет разгадан впоследствии. К этому же времени относятся многочисленные попытки создания «религии в пределах только разума» – такого религиозного мировоззрения, которое полностью укладывалось бы в рамки рационализма и, следовательно, исключало все, что представляется необычным, сверхъестественным.

Наивным позитивизмом и верой в то, что все может быть объяснено при помощи науки, проникнуты рассуждения философа Бенедикта Спинозы (1632–1677), посвятившего теме чудес отдельную главу своего «Богословско-политического трактата», направленного на развенчание церковного толкования Ветхого Завета. По словам философа, перекликающимся с приведенным выше мнением Цицерона, «в природе не случается ничего, что противоречило бы ее всеобщим законам, а также ничего, что не согласуется с ними или что не вытекает из них». Сила и мощь природы есть не что иное, как сила и мощь Бога, и «если законы и правила природы суть самые решения Бога, то, конечно, должно думать, что мощь природы бесконечна, а ее законы столь обширны, что простираются на все, что мыслит и сам Божественный разум. Иначе ведь придется утверждать, что Бог создал природу столь бессильной, а ее законы и правила установил столь бесполезными, что часто вынуждается вновь приходить к ней на помощь». Такое представление Спиноза считает «чуждым разуму». Термин «чудо» (miraculum), по его словам, «можно понимать только в отношении к мнениям людей, и оно означает не что иное, как событие, естественной причины которого мы не можем объяснить примером другой обыкновенной вещи или, по крайней мере, не может тот, кто пишет и рассказывает о чуде»[512].

Любое явление, выдаваемое за чудо, по мнению философа, может быть объяснено. Но поскольку в древности «чудеса совершались сообразно с пониманием толпы, которая, конечно, принципов естествознания совершенно не знала», то древние принимали за чудо то, что они не могли объяснить. Между тем, причины многого из того, что в Священном Писании выдается за чудо, «легко могут быть объяснены из известных принципов естествознания»[513].

Другой философ-позитивист, живший столетие спустя, Дэвид Юм (1711–1776), уделяет теме чудес отдельную главу своего трактата «Исследование о человеческом познании»:

Чудо есть нарушение законов природы, а так как эти законы установил твердый и неизменный опыт, то доказательство, направленное против чуда, по самой природе факта настолько же полно, насколько может быть полным аргумент, основанный на опыте… То, что совершается согласно общему течению природы, не считается чудом. Не чудо, если человек, казалось бы, пребывающий в полном здравии, внезапно умрет, ибо, хотя такая смерть и более необычна, чем всякая другая, тем не менее, мы нередко наблюдали ее. Но если умерший человек оживет, это будет чудом, ибо такое явление не наблюдалось никогда, ни в одну эпоху и ни в одной стране. Таким образом, всякому чудесному явлению должен быть противопоставлен единообразный опыт, иначе это явление не заслуживает подобного названия. А так как единообразный опыт равносилен доказательству, то против существования какого бы то ни было чуда у нас есть прямое и полное доказательство, вытекающее из самой природы факта…[514]

Логика рассуждений Юма полностью соответствует общему умонастроению тех философов-рационалистов, которые отвергали возможность чудес на основании их противоречия природным законам и здравому смыслу. Будучи деистами, эти философы не отрицали существование Бога, но само их представление о Боге полностью вписывалось в естественнонаучное мировоззрение. В их понимании Бог был Тем, Кто однажды раз и навсегда запустил механизм движения естественных законов и более уже не вмешивается в их действие. Более того, вмешательство Бога в течение природных явлений, по мысли Спинозы, противоречило бы представлению о совершенстве Божественного разума, лежащего в основе этих законов, поскольку предполагало бы, что Бог создал их несовершенными, не способными действовать всегда и везде, требующими постоянной коррекции.

Теме чудес посвящен один из разделов «Религии в пределах только разума» Иммануила Канта (1724–1804). По его мнению, «моральная религия», то есть та, которая видит свою цель «не в формулах и обрядности, но в стремлении сердца к соблюдению всех человеческих обязанностей как Божественных заповедей», делает веру в чудеса излишней. Предписания долга не нуждаются в подтверждении чудесами. Кант ссылается на слова Христа «если не увидите знамений и чудес, то не уверуете» (Ин. 4:48), а также на Его учение о том, что Богу следует поклоняться «в духе и истине» (Ин. 4:23). Если религия, основанная на культе и обрядности, без чудес не имела бы никакого авторитета, то новая религия, к созданию которой призывает Кант, – религия, основанная на «моральном образе мыслей», – должна существовать на основах разума, «хотя в известное время она для своего учреждения и нуждалась в подобных вспомогательных средствах». Таким образом, с точки зрения Канта, вера в чудеса является признаком примитивной религиозности, тогда как религиозность прогрессивная, основанная на разуме, в чудесах не нуждается. Разумные люди, по словам философа, в теории веруют, что чудеса бывают, но на практике не признают никаких чудес. Вот почему «мудрые правительства, хотя они всегда допускают… что в старину чудеса действительно бывали, новых чудес уже не дозволяют»[515].

Кант считает наличие «теистических чудес», то есть связанных с вмешательством Бога в ход истории, противоречащим идее Творца и Правителя мира, Который является таковым «в силу порядка природы и морали»: «Если мы признаем, что Бог позволяет природе иногда, в особенных случаях, уклоняться от этих ее законов, то мы уже не имеем и даже не можем надеяться получить ни малейшего понятия о законе, которым руководится Бог при осуществлении подобного события… Здесь разум словно разбит параличом…»[516] В этих мыслях Кант перекликается со Спинозой.

В 1795 г., спустя лишь два года после появления «Критики чистого разума» Канта, в свет выходит труд Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831) «Жизнь Иисуса», в которой рационалистический подход к феномену религии в полной мере применен к земной истории Иисуса из Назарета. Книга представляет собой свободный пересказ Евангелия с очень значительными купюрами. Она открывается весьма характерным зачином, долженствующим напомнить читателям о прологе Евангелия от Иоанна: «Чистый, не знающий пределов разум есть само божество. В соответствии с разумом упорядочен план мироздания, разум раскрывает перед человеком его назначение, непреложную цель его жизни; он часто меркнул, но никогда полностью не угасал, даже во мраке всегда сохранялось слабое его мерцание»[517].

Иисус представлен в книге как морализатор, учащий людей разумному поведению. Чудеса Иисуса в труде Гегеля никак не упомянуты: философ просто исключил их из своего повествования. Те же события, которые в Евангелии представлены как имеющие сверхъестественный характер, перетолкованы в рационалистическом духе. Так, например, искушение от диавола толкуется в том смысле, что Иисусу однажды пришла мысль, «не следует ли посредством изучения природы и, быть может, в единении с высшими духами превратить неблагородную материю в более благородную, пригодную для непосредственного использования, например, камни в хлеб, или вообще сделать Себя независимым от природы (броситься вниз)». Однако Он «отверг эту мысль, подумав о границах, положенных природой власти человека над ней»[518]. Тайная Вечеря представлена как дружеский ужин, на котором, «по обычаю восточных народов – подобно тому, как еще в наши дни арабы освящают союз нерушимой дружбы тем, что едят от одного хлеба и пьют из одной чаши», Иисус «преломил хлеб и дал каждому из них, а после еды пустил по кругу чашу». При этом Он сказал: «Когда вы будете сидеть за дружественной трапезой, вспоминайте вашего старого друга и учителя…»[519]. Книга заканчивается погребением Иисуса: воскресение в ней, разумеется, отсутствует как не вписывающееся в пределы разума.

Приведенных цитат вполне достаточно для понимания той интеллектуальной атмосферы, в которой развивалась европейская библейская критика XVIII–XIX вв. Последняя в полной мере испытала на себе влияние философского рационализма, не оставлявшего места чуду как историческому феномену. Именно библейские рассказы о чудесах стали главным объектом критики со стороны тех протестантских теологов, которые попытались применить к своим исследованиям основополагающие методологические установки философов-рационалистов, таких как Кант и Гегель. Эти рассказы либо объявлялись полностью вымышленными и, следовательно, подлежащими исключению из жизнеописания «исторического Иисуса», либо в них усматривали историческое зерно, которое, однако, должно быть освобождено от мифологических напластований.

Давид Фридрих Штраус (1808–1874), ярый сторонник теории «демифологизации Евангелия» и последовательный гегельянец, создает свою «Жизнь Иисуса», в которой применяет к рассказам о чудесах следующий метод: если в каком-либо из этих рассказов «после исключения элемента чуда» можно усмотреть природное явление, значит, в нем может быть историческое зерно; если же в нем нет ничего, кроме чуда, значит это чистый вымысел. Так, например, явления, сопровождавшие изгнание демонов, могут быть объяснены при помощи физиологии, следовательно, в рассказах об исцелении бесноватых может быть исторический элемент. Что же касается исцеления слепорожденного, то такое невозможно, следовательно, рассказ должен быть отвергнут как вымышленный.

Эрнест Ренан (1823–1892) идет дальше и в свое повествование о жизни Иисуса, впервые опубликованное в 1863 г., не включает ничего, что выходит за рамки естественного и обыденного:

Чудес никогда не бывает; одни легковерные люди воображают, что видят их… Уже одно допущение сверхъестественного ставит нас вне научной почвы… Я отрицаю чудеса, о которых рассказывают евангелисты, не потому, чтобы предварительно мне было доказано, что эти авторы не заслуживают абсолютного доверия. Но так как они рассказывают о чудесах, я говорю: «Евангелие представляет собою легенду; в нем могут быть исторические факты, но, конечно, не всё, что в них заключается, исторически верно»[520].

Пожалуй, дальше всех перечисленных авторов зашел Лев Толстой (1828–1910). Его критика чудес также основывается на рационалистических позициях, и пролог Евангелия от Иоанна он вслед за Гегелем переводит по-своему: «Началом всего стало разумение жизни. И разумение жизни стало за Бога. И разумение-то жизни стало Бог. Оно стало началом всего за Бога». Своему труду «Соединение и перевод четырех Евангелий» Толстой придал характер острого антицерковного памфлета, изобилующего не только искажениями (текст очень далек от того, что принято считать переводом, и скорее напоминает вольный и крайне тенденциозный пересказ), но и откровенными кощунствами.

Все евангельские чудеса Толстым отвергаются на основании той же мировоззренческой установки, которая характерна для немецких и французских рационалистов типа Штрауса и Ренана. Исцеление расслабленного у Силоамской купели описывается так:

Иисус пришел к купальне и видит: под навесом лежит человек. Иисус спросил его, что он? Человек и рассказал, что он уже 38 лет хворает и всё ждет, чтобы попасть в купальню первому, когда вода взыграется, да всё не попадет, все прежде его войдут в купальню и выкупаются. Иисус посмотрел на него и говорит: напрасно ты ждешь здесь чуда от Ангела; чудес не бывает. Одно чудо есть, что дал Бог людям жизнь и надо жить всеми силами. Не жди тут ничего у купальни, а собери свою постель и живи по-Божию, сколько тебе Бог силы дает. Хворый послушал Его, встал и пошел…[521]

В комментарии к этому «переводу» Толстой пишет: «Я знал барыню, которая 20 лет лежала и поднималась только тогда, когда ей делали вспрыскивание морфина: через 20 лет доктор, делавший ей вспрыскивание, признался, что он делал вспрыскивание водою, и узнав это, барыня взяла свою постель и пошла»[522]. Здесь мы имеем дело не столько с отрицанием чуда как исторического события, сколько с его грубым, натуралистическим толкованием.

Рационализм, расцвет которого пришелся на эпоху Просвещения, выработал два подхода к феномену чуда: первый базировался на отрицании самой его возможности, второй – на его объяснении при помощи естественных причин. Согласно этому второму подходу, чудо может быть только кажущимся: ему всегда можно найти объяснение с научной точки зрения.

В соответствии с таким подходом, изгнание демона из бесноватого трактуется как внезапное прекращение у человека психического расстройства, исцеление от болезни – как выздоровление, наступившее в силу естественных причин или под действием внушения, воскрешение из мертвых – как внезапное прекращение летаргического сна или выход из комы. Более того, сама болезнь могла быть кажущейся, как в случае с расслабленным и барыней, о которых пишет Толстой.

Воззрения мыслителей-рационалистов на чудеса базируются на банальной максиме, переходящей от одного автора к другому, от Цицерона вплоть до Ренана и Толстого: чудес не бывает. Эту максиму и в наше время многие принимают за аксиому: если где-то кто-то рассказывает о чуде, это либо означает, что рассказ недостоверен, либо – что чуда как такового не было, а имело место некое событие или явление, объяснить которое по каким-то причинам пока не удалось, но это можно будет сделать впоследствии. Вера в научный прогресс продолжает закрывать многим людям глаза на очевидные, происходящие вокруг них чудеса, так что они «видя не видят, и слыша не слышат» (Мф. 13:13). О таких людях Иисус говорил, что они, даже «если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лк. 16:31).

Чудеса Иисуса в современной новозаветной науке

Чудеса Иисуса не поддаются рациональному объяснению, однако ставить под сомнение саму их возможность, считать их лишь благочестивыми легендами, сочиненными последователями Иисуса много десятилетий спустя, – значит вычеркивать из Евангелий огромный пласт свидетельств, весьма многочисленных и разнообразных. Евангелие без чудес перестает быть «благой вестью», так как из него изымается важная часть того, что составляет самую суть этой вести[523].

«Иисус минус чудеса»[524] – это искусственный научный конструкт, не соответствующий евангельскому образу Христа. Такие произведения, как «Жизнь Иисуса» Гегеля или Ренана, уже в силу того, что игнорируют повествования о чудесах, не пытаются вдуматься в них и дать им какое-либо толкование, теряют связь с реальным, историческим Иисусом. От них – лишь один шаг к полному отрицанию историчности Иисуса из Назарета.

Выше мы привели наиболее показательные цитаты из книг философов-рационалистов, касающиеся чудес. Некоторые из этих цитат сегодня вызывают улыбку – например, слова Канта о том, что «мудрые правительства», хотя и могут допустить, что в старину чудеса действительно бывали, «новых чудес уже не дозволяют». Однако скептический взгляд на феномен чуда, на все сверхъестественное и не поддающееся рациональному объяснению, так же распространен в наши дни, как в эпоху Просвещения. Аргументы сегодня используются иные, но суждения скептиков в отношении чудес так же безапелляционны[525]. Дж. Тайсон, автор книги «Новый Завет и раннее христианство», утверждает:

Проблема для современного историка заключается в том, что он или она просто не имеет такой опции – объяснения событий в терминологии беснования или чуда. Мы просто не можем принять подобное мировоззрение. Оно – часть наследия, которое мы имеем как граждане мира в определенную эпоху, но древний взгляд на мир, каким Бультман описал его, сегодня просто вышел из употребления[526].

Упомянутый в данном тексте Рудольф Бультман (1884–1976) – влиятельный немецкий теолог ХХ в., наиболее известный представитель школы «демифологизации» Евангелия – воспринимал все описанные в Евангелиях истории, касающиеся исцелений и изгнания бесов, как часть того мифологического мира, в котором жили древние и который безвозвратно ушел в прошлое. По его мнению, вера в чудеса несовместима с пользованием благами научно-технического прогресса. Эту идею ученый проводит последовательно и категорично:

Познание сил и законов природы покончило с верой в духов и демонов. Небесные светила для нас – природные тела, движение которых подчинено космической закономерности, а вовсе не демонические существа, порабощающие людей и заставляющие их служить себе. Если они и влияют на человеческую жизнь, то это влияние объяснимо в рамках природного порядка и не есть следствие их демонической злобы. Болезни и исцеления имеют естественные причины и не связаны с кознями демонов или экзорцизмами. Тем самым новозаветным чудесам приходит конец. И тот, кто хочет спасти их историчность, объясняя «чудеса» влиянием нервных расстройств, гипноза, внушения и т. п., тот лишь подтверждает их конец в качестве чудес. Сталкиваясь в телесных и душевных явлениях с загадочными, пока не известными нам силами, мы пытаемся найти им рациональное объяснение. Даже оккультизм выдает себя за науку. Нельзя пользоваться электрическим светом и радио, прибегать в случае болезни к современным лекарственным и клиническим средствам и в то же время верить в новозаветный мир духов и чудес. Тот, кто полагает это возможным для себя лично, должен уяснить: объявляя это позицией христианской веры, он делает христианское провозвестие в современном мире непонятным и невозможным[527].

Неясно, для какой цели ученый приплетает к своей аргументации небесные светила: нигде в Евангелиях им не приписываются демонические свойства. Попытки объяснить евангельские чудеса при помощи ссылок на гипноз, внушение или оккультизм действительно несостоятельны, с этим нельзя не согласиться. Что же касается рассуждений о невозможности чудес при электрическом свете, то они могут быть убедительны только для тех, кто отвергает возможность чудес в принципе. Эти рассуждения отдают тем же наивным позитивизмом, что и слова Канта о «мудрых правительствах», не допускающих чудес.

Мало кто из современных исследователей Нового Завета решается на повторение идей Бультмана в тех же выражениях, в которых он их высказывал. Тем не менее, влияние этих идей не изжито. На долгие десятилетия Бультман отравил западную новозаветную науку своими измышлениями и фантазиями, и многие ученые по-прежнему посвящают сотни страниц анализу и развитию его концепций вместо того, чтобы обращаться к самому евангельскому тексту в поисках ответов на вопросы, касающиеся жизни и учения Иисуса.

В отношении чудес Иисуса многие авторы предлагают подходы, отличные от бультмановских по языку, но сходные по содержанию[528]. Историчность чудес, говорят нам эти авторы, не обязательно ни принимать, ни отрицать. В рассказах о чудесах главное – их содержание, та весть, которую они несут.

Еще в конце XIX в. была выдвинута идея о том, что к рассказам о чудесах можно подходить так же, как к притчам – не потому, что они не имели место в действительности, и не потому, что рассказ, изначально существовавший в качестве притчи, был ранней Церковью трансформирован в историческое повествование, а потому, что в Евангелиях рассказы о чудесах выполняют ту же функцию, что и притчи: служат указанием на искупление[529]. Эта идея сегодня имеет немало сторонников среди исследователей Нового Завета. Один из них пишет: «Перед вызовом современного рационализма христианские мыслители часто признавали важность семиотического характера библейских чудес… Чудеса одновременно открывают и скрывают, служа знаками для верующих и отпугивая неверующих, точно так же, как притчи»[530].

«Метод анализа форм», экспонентом которого был Бультман, основывался на четком разделении между различными формами или жанрами, к которым принадлежат те или иные евангельские отрывки: притча и рассказ о чуде являются двумя такими формами, каждая из которых требует своего герменевтического подхода. Ряд современных исследователей считает, что функциональный критерий важнее формального: если рассказ о чуде выполняет в Евангелии ту же функцию, что и притча, то и интерпретировать его надо, используя те же методы, что используются для интерпретации притчей. При таком взгляде, как утверждается, вопрос об историчности чудес отходит на второй план[531].

Этот взгляд, однако, чреват опасностью аллегоризации и символизации описанных в Евангелии чудес Иисуса. Если эти чудеса не были реальными событиями, значит, мы имеем дело с фальсификацией, пусть даже и благонамеренной. Поэтому мнение о том, что, по крайней мере, в некоторых случаях «весь рассказ о чуде мог вырасти из драматизации изречения или притчи Иисуса»[532], должно быть отвергнуто.

Наиболее убедительным представляется подход тех ученых, которые не сомневаются в историчности чудес Иисуса, подчеркивая при этом, что в евангельских повествованиях рассказы о чудесах, как и притчи, выполняют определенную учительную функцию. Х. ван дер Лоос, автор детального исследования темы, настаивает на том, что евангельские рассказы о чудесах «исторически достоверны»[533]. При этом он отмечает:

Иисус Христос явил Себя не только в том, что Он говорил, но и в том, что Он делал… И слово, и чудо являются функциями Царства Небесного, но каждое в своем роде, даже если кажутся тесно взаимосвязанными одно с другим. В обоих случаях Бог каким-то образом «Себя ведет», в обоих входит в контакт с человеком, нуждающимся в Нем физически или духовно… В обоих случаях Бог вместе с человеком «творит историю»… В то же время чудо как часть Божия действия не может быть вмещено в прокрустово ложе обычной человеческой истории. Оно происходит поверх обычных явлений и вопреки известному порядку вещей[534].

Ученый приходит к заключению, что единственным средством, при помощи которого чудо может быть правильно интерпретировано, является вера. Чудеса Иисуса «не могут быть просто приняты к сведению, даже если это делается с симпатией. Они составляют жизненно важную часть Евангелий, которая не может быть просто отброшена». Своими чудесами Иисус открыл человечеству «новую реальность», которая может быть понята только через веру: «В этой реальности, вне и вопреки известным правилам порядка и закономерности в природе, Он провозгласил Свою свободу, силу и любовь как Сын и Господь, посланный Отцом»[535].

То, что Бультман называл «мифологической картиной мира», в действительности представляет собой религиозное мировоззрение, основанное на библейском Откровении. Оно предполагает существование не только Бога, но и ангелов и демонов, не только естественных феноменов, вписывающихся в рамки природных законов, но и сверхъестественных, выходящих за эти рамки. Именно это мировоззрение отражено на страницах Ветхого и Нового Заветов, и именно внутри него чудеса Иисуса приобретают ту достоверность, которую можно установить только при помощи религиозного опыта.

Критерии достоверности, применяемые по отношению к чудесам Иисуса современной наукой, могут быть убедительными только в качестве дополнений к этому опыту. К числу таких критериев относятся: 1) многочисленность свидетельств в разных источниках (Матфей, Марк, Лука, Иоанн); 2) разнообразие литературных форм, в которых дошли рассказы о чудесах Иисуса (исцеления, изгнания бесов, чудеса, связанные с природой, воскрешения мертвых); 3) согласованность свидетельств (отсутствие внутренних противоречий в многочисленных сохранившихся свидетельствах). Наличие данных критериев исключает возможность того, что все эти свидетельства были просто сфабрикованы ранней Церковью[536].

Сын Божий или «божественный муж»?

В научной литературе, посвященной чудесам Иисуса, считается хорошим тоном сравнивать Иисуса с другим чудотворцем древности – Аполлонием Тианским (1—98 н. э.), философом-неопифагорейцем, родившимся почти одновременно с Иисусом, но надолго пережившим Его[537]. «Жизнь Аполлония Тианского», написанная Флавием Филостратом в III в., содержит описание девяти чудес, часть которых имеет некоторое внешнее сходство с чудесами, совершёнными Иисусом. Так, например, в произведении описывается случай изгнания беса из одержимого юноши по просьбе его матери[538], напоминающий эпизод с исцелением дочери хананеянки (Мф. 15:22–28; Мк. 7:25–30).

Сходство между евангельскими чудесами и чудесами, описанными в «Жизни Аполлония Тианского», заставило некоторых ученых предположить, что евангелисты могли испытать на себе влияние тех устных преданий, которые легли в основу этого памятника[539]. Такое предположение, однако, не подтверждается никакими источниками. Гораздо вероятнее обратное влияние: Филострат, живший в III в., вполне мог быть знаком с христианской литературой и заимствовать из нее фактуру, которая легла в основу его рассказов о «чудесах» Аполлония. Более того, при чтении жизнеописания Аполлония, особенно в тех эпизодах, где рассказывается о его «чудесах», нельзя отделаться от ощущения, что перед нами – пародия на евангельские повествования о чудесах Иисуса[540].

Именно так восприняли труд Филострата в христианской среде, о чем свидетельствует церковный историк IV в. Евсевий Кесарийский. По его сведениям, в эпоху гонений императора Диоклетиана римский чиновник Иерокл, бывший префектом Египта в 307–308 гг., в сочинении «К христианам» воспользовался указанным произведением Филострата для сравнения Иисуса Христа с Аполлонием. Сочинение Иерокла до нас не дошло, но сохранилось его опровержение, принадлежащее Евсевию. Последний на протяжении всего своего труда доказывает, что Аполлоний был колдуном, оперировавшим демонической энергией: «…Даже если допустить, что писатель говорит о чудесах правду, то из его же слов при этом явствует, что всякое из них совершалось при содействии беса»[541].

Интерес к фигуре Аполлония Тианского в современной новозаветной науке во многом связан с желанием найти «научное» объяснение феномену чудес, занимающему столь значительное место в евангельской истории Иисуса. Ученые, исходившие из того, что между «историческим Иисусом» и временем написания Евангелий прошло несколько десятков лет, в течение которых Его жизнь постепенно обрастала мифологическими подробностями, изобрели теорию, согласно которой образ Иисуса в Евангелиях был смоделирован по образцу «божественных мужей», о которых говорилось в древнегреческой и древнеримской литературе. Словосочетание «божественный муж» (θείος άνηρ, или θείος άνθρωπος) в Новом Завете не встречается: оно было сконструировано учеными и до сих пор используется в научной литературе, посвященной Иисусу как чудотворцу.

О том, что концепция «божественного мужа» целиком соткана из натяжек, мы подробно говорили в другом месте[542]. Иисус не был лишь одним из мужей, обладавших чудотворными силами. Он был Сыном Божиим, и только в свете этого понимания Его чудеса могут быть объяснены и оценены во всем их многообразии. Никаких реальных аналогов Его деятельности мы не находим ни в греческой, ни в римской, ни в позднейшей еврейской литературе. Даже если признать достоверными рассказы о чудесах, встречающиеся в этих литературных традициях, ни один из литературных персонажей близко не подходит к Иисусу ни по количеству, ни по качеству совершённых чудес, знамений и исцелений.

Рассматривая чудеса Иисуса в настоящей книге, мы будем исходить из нескольких посылок: 1) все рассказы о чудесах исторически достоверны; 2) в каждом рассматриваемом случае Иисус действует как Бог и Человек одновременно; 3) каждое повествование о чуде не просто является отчетом о произошедшем событии, но и несет в себе конкретное духовно-нравственное содержание.

Глава 8

1. Исцеление прокаженного

1Когда же сошел Он с горы, за Ним последовало множество народа. 2И вот подошел прокаженный и, кланяясь Ему, сказал: Господи! если хочешь, можешь меня очистить. 3Иисус, простерши руку, коснулся его и сказал: хочу, очистись. И он тотчас очистился от проказы. 4И говорит ему Иисус: смотри, никому не сказывай, но пойди, покажи себя священнику и принеси дар, какой повелел Моисей, во свидетельство им.

В Евангелии от Марка тот же самый эпизод приводится в значительно более развернутом виде, с большими подробностями:

Приходит к Нему прокаженный и, умоляя Его и падая пред Ним на колени, говорит Ему: если хочешь, можешь меня очистить. Иисус, умилосердившись над ним, простер руку, коснулся его и сказал ему: хочу, очистись. После сего слова проказа тотчас сошла с него, и он стал чист. И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его и сказал ему: смотри, никому ничего не говори, но пойди, покажись священнику и принеси за очищение твое, что повелел Моисей, во свидетельство им. А он, выйдя, начал провозглашать и рассказывать о происшедшем, так что Иисус не мог уже явно войти в город, но находился вне, в местах пустынных. И приходили к Нему отовсюду (Мк. 1:40–45).

Версия Луки близка к версии Марка, но различается концовкой. Если у Марка исцеленный нарушает повеление Иисуса никому не рассказывать об исцелении, то у Луки рост известности Иисуса представлен как объективное следствие совершаемых Им чудес: «Но тем более распространялась молва о Нем, и великое множество народа стекалось к Нему слушать и врачеваться у Него от болезней своих. Но Он уходил в пустынные места и молился» (Лк. 5:12–16).

Сопоставление версий данного рассказа, на наш взгляд, служит одним из аргументов против широко распространенной гипотезы, согласно которой Евангелие от Марка послужило источником для Матфея и Луки, отредактировавших его для лучшего усвоения материала их церковными общинами. В данном случае рассказ Матфея более краток и лаконичен и вряд ли может восприниматься как основанный на рассказе Марка. Если у Матфея прокаженный лишь кланяется Иисусу, то у Марка он умоляет Его и падает перед Ним на колени. Матфей оставляет за кадром эмоциональную составляющую; Марк отмечает, что Иисус умилосердился над прокаженным. После того, как проказа сходит с исцеленного, Иисус, согласно Марку, строго смотрит на него и запрещает ему рассказывать о совершившемся чуде. Матфей опускает эту подробность, как и дальнейшее повествование о поступке бывшего прокаженного и его последствиях.

Если рассматривать одну из трех версий рассказа как первоисточник для двух других, то версия Матфея, на наш взгляд, имеет все основания претендовать на эту позицию не только в силу своей краткости, но и по причине упоминания о «даре, какой повелел Моисей в законе». Тема соотношения между учением Иисуса и законом Моисеевым занимает центральное место в Нагорной проповеди (Мф. 5:17–48). История исцеления прокаженного следует у Матфея сразу же за Нагорной проповедью. Именно в этой проповеди и только в ней Иисус говорит: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф. 5:17). Это изречение не имеет параллелей у других евангелистов. Интерес к теме закона Моисеева у Матфея был гораздо более значительным, чем у Марка и Луки. Вполне вероятно, что он первым зафиксировал слова Иисуса, сказанные исцеленному, а двое других синоптиков заимствовали историю у него, добавив к ней недостающие подробности.

Впрочем, все предположения о возможной литературной зависимости одного евангелиста от другого носят спекулятивный характер. Весьма вероятно, что такой зависимости не было вообще, и каждый евангелист опирался на свою версию рассказа, существовавшую в устной традиции. В данном случае, речь может идти о двух версиях: одной (более краткой), отраженной у Матфея, и другой (более развернутой), отраженной у Марка и Луки.

«И вот подошел прокаженный…»

Чтобы оценить всю значимость истории про исцеление прокаженного для современников Иисуса, мы должны остановиться на том, что понималось под термином «проказа» (λέπρα) в Его времена и каков был социальный статус прокаженных. В Септуагинте термин λέπρα используется для передачи еврейского nvis sara‘at, переводимого как «проказа». Ее симптомы подробно описаны в Книге Левит: они включают в себя опухоли, лишаи, пятна или язвы на коже, нарывы, подкожные образования, углубление в коже, паршивость, гнойные выделения (Лев. 13:2—53). Ни одна болезнь в Библии не удостаивается столь подробного и детального описания.

Проказа считалась нечистотой, и прокаженные должны были жить отдельно от прочих людей, чтобы зараза не передалась другим: «У прокаженного, на котором эта язва, должна быть разодрана одежда, и голова его должна быть не покрыта, и до уст он должен быть закрыт и кричать: нечист! нечист! Во все дни, доколе на нем язва, он должен быть нечист, нечист он; он должен жить отдельно, вне стана жилище его» (Лев. 13:45–46). Обязанность объявлять того или иного человека нечистым лежала на священниках. Они же объявляли о восстановлении чистоты, если человек «исцелился от болезни прокажения». На этот случай предписывались специальные ритуалы, включавшие омовение тела исцелившегося, бритье волос по всему телу, стирку одежд, а также принесение жертвы за грех (Лев. 14:3—32).

Судя по описываемым симптомам, речь идет о комплексе кожных болезней различной тяжести – от атопического дерматита и псориаза до тяжелой формы собственно проказы (лепры). Возбудитель лепры (mycobacterium leprae) был открыт лишь в 1873 г.; до того причины болезни оставались неизвестными. На начальных стадиях развития болезни, обычно поражающей человека в молодости, бактерия распространяется по коже, однако при переходе болезни в более тяжелые формы может поражать дыхательные пути, глаза, нервную систему, крайние части конечностей (кисти, стопы). Вследствие проказы лицо человека может измениться до неузнаваемости.

Симптомы проказы подробно описаны в Книге Иова: «И отошел сатана от лица Господня и поразил Иова проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его. И взял он себе черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел в пепел [вне селения]» (Иов. 2:7–8). О том, как болезнь сказывается на его состоянии, Иов говорит: «Когда ложусь, то говорю: “когда-то встану?”, а вечер длится, и я ворочаюсь досыта до самого рассвета. Тело мое одето червями и пыльными струпами; кожа моя лопается и гноится» (Иов. 7:4–5). Не менее тяжкими, чем мучения физические, являются мучения морального характера, переживаемые прокаженным оттого, что им гнушаются родственники, друзья, слуги:

Вот, я кричу: обида! и никто не слушает; вопию, и нет суда… Братьев моих Он удалил от меня, и знающие меня чуждаются меня. Покинули меня близкие мои, и знакомые мои забыли меня… Зову слугу моего, и он не откликается; устами моими я должен умолять его. Дыхание мое опротивело жене моей, и я должен умолять ее ради детей чрева моего. Даже малые дети презирают меня: поднимаюсь, и они издеваются надо мною. Гнушаются мною все наперсники мои, и те, которых я любил, обратились против меня. Кости мои прилипли к коже моей и плоти моей, и я остался только с кожею около зубов моих (Иов 19:7, 13–14, 16–20).

Прокаженными гнушались не только из боязни заразиться. Проказа считалась тяжким наказанием за грехи, воспринималась как проклятье, посланное от Бога. Именно так восприняли болезнь Иова его друзья, которые пришли к нему утешить его. Увидев его изменившимся и побелевшим от проказы, «они не узнали его; и возвысили голос свой и зарыдали; и разодрал каждый верхнюю одежду свою, и бросали пыль над головами своими к небу. И сидели с ним на земле семь дней и семь ночей; и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико» (Иов. 2:12–13). Однако потом они начинают говорить с Иовом и излагают свое представление о Божией справедливости. Оно сводится к тому, что, если человека постигли такие несчастья, значит, он виновен перед Богом; более того, Бог наказывает человека вдвое меньше, чем он того заслуживает (Иов. 11:5–6). Сам Иов не считает себя виновным в грехах, на которые намекают его друзья. Болезнь Свою он воспринимает как незаслуженное наказание от Бога, взывая к Нему: «Что такое человек, что Ты столько ценишь его и обращаешь на него внимание Твое, посещаешь его каждое утро, каждое мгновение испытываешь его? Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдешь от меня, доколе не дашь мне проглотить слюну мою?» (Иов. 7:17–19).

Прокаженные в древнем Израиле были изгоями. Они жили небольшими общинами вне городов, им было запрещено приближаться к здоровым людям, от них отказывались родственники, их боялись знакомые и друзья. Болезнь, судя по всему, имела достаточно широкое распространение и в ее тяжелых формах практически не поддавалась лечению.

Исцеляя людей от проказы, Иисус совершал чудо, которое невозможно объяснить никакими медицинскими факторами. Сверхъестественным образом Он совершал то, что естественными способами было сделать невозможно.

Проказа и в настоящее время считается болезнью, трудно поддающейся лечению. Еще сто лет назад она имела очень широкое распространение в некоторых странах Африки. В 1914 г. Альберт Швейцер писал из габонского поселка Ламбарене:

Проказа (по-латыни lepra) вызывается близкой к туберкулезной палочке бациллой… О том, чтобы изолировать прокаженных, и думать не приходится. У меня в больнице среди прочих больных иногда находится четверо или пятеро прокаженных. Самое удивительное, – и нам приходится с этим считаться, – что проказа передается от человека к человеку, однако до сих пор не удалось узнать, как это происходит… Сомнительно, чтобы в лечении проказы можно было достичь стойких, надежных результатов. Однако в каждом случае можно добиться улучшения и длительного периода ремиссии, состояния, которое подчас практически близко к выздоровлению. Предпринятые за последние годы попытки лечить проказу… позволяют надеяться, что настанет день, когда можно будет достичь эффективных результатов в борьбе с этой болезнью[543].

Швейцер был одним из наиболее ярких христианских гуманистов ХХ в. Он начал свою карьеру в качестве теолога, на рубеже XIX и XX вв. написал несколько крупных работ, посвященных поиску «исторического Иисуса» и оставивших заметный след в современной новозаветной науке (Швейцер отрицал божественную природу Иисуса, подчеркивал эсхатологический характер христианства и делал акцент на его нравственной составляющей). Помимо этого, он был выдающимся органистом и музыковедом: его перу принадлежит блестящее исследование о Бахе. В 40-летнем возрасте он решает круто изменить жизнь, получает медицинское образование и отправляется в Африку, где открывает собственную больницу. Одним из главных направлений его деятельности становится борьба с проказой – в этой борьбе он добивается существенных успехов. В 1953 г. ему присуждают Нобелевскую премию мира: полученные средства он вкладывает в строительство поселка для прокаженных.

Начав в молодости с исследования жизни Иисуса, Швейцер, вдохновленный Его примером служения людям, всю свою жизнь посвящает тому, что Иисус делал благодаря присущей Ему Божественной силе, – исцелению больных. Вслед за другими мыслителями-рационалистами Швейцер скептически относился к рассказам о чудесах. Однако он был искренним христианином, видевшим в Иисусе величайший пример для подражания. В 1931 г. он писал:

Всякий, кто имеет смелость повернуться лицом к историческому Иисусу и вслушаться в Его обладающие огромной силой изречения, скоро перестает спрашивать, что может значить для нас Этот кажущийся необычным Иисус. Он учится узнавать в Нем Того, Кто желает завладеть им. Истинное понимание Иисуса – это понимание воли, воздействующей на волю. Правильно относиться к Нему – значит чувствовать, что ты в Его власти. Ценность христианского благочестия, какого бы рода оно ни было, определяется лишь степенью самоотдачи нашей воли Его воле[544].

Совершая чудеса и исцеления, Иисус Своей волей воздействовал на волю человека. Сила, исходившая от Него, оказывала исцеляющее действие на человека, готового поверить в Него, довериться Ему, предать свою судьбу в Его руки, подчинить свою волю Его воле. Эту готовность люди выражали по-разному. Одни громким голосом взывали к Наставнику, моля Его о спасении, другие были более сдержанны, говоря: «Если хочешь, можешь меня очистить». Но элемент веры и доверия в большей или меньшей степени присутствовал у всех, кто обращался к Иисусу за исцелением. В ответ на их веру, на подчинение их воли Его воле, они и получали исцеление.

«Если хочешь, можешь меня очистить»

Прокаженный, о котором идет речь в рассматриваемом эпизоде из Евангелия от Матфея и в параллельных повествованиях Марка и Луки, подходит к Иисусу со странной просьбой: «Если хочешь, можешь меня очистить». Что означают в данном контексте слова «если хочешь»? Не означают ли они, что прокаженный сомневается в желании или способности Иисуса совершить исцеление? На этот вопрос отвечает Иоанн Златоуст. В словах прокаженного он видит подтверждение искренней и горячей веры в Иисуса: прокаженный не настаивает на исполнении своей просьбы, «но все препоручает Ему, Его воле предоставляет исцеление»[545].

В чем заключается суть просьбы? Некоторые комментаторы XIX в. утверждали, что прокаженный, видя в Иисусе некое подобие священника или левита, просил о том, чтобы Он объявил его очистившимся от проказы, то есть дал ему тот «сертификат об очищении», который предписан Книгой Левит[546]. Подобное мнение высказывают и в наше дни некоторые исследователи, отождествляя проказу с псориазом, а исцеление сводя к ритуальному объявлению об окончании периода нечистоты: «Иисус имел серьезную репутацию в качестве целителя. Люди, которых называли прокаженными, приходили к Нему и спрашивали Его мнение о том, сохраняется ли у них проказа или нет. Иисус иногда говорил, что они чисты от проказы; они радовались, слыша Его мнение, и затем шли в Иерусалим, чтобы формально подтвердить это мнение»[547].

Между тем, тот факт, что Иисус приказывает исцелившемуся пойти к священникам и получить от них подтверждение своей чистоты, свидетельствует прямо об обратном: если бы Сам Иисус давал такой «сертификат», в этом не было бы никакой нужды. Исцеление от проказы было лишь первым шагом на пути возвращения бывшего прокаженного в человеческое общество. До тех пор, пока священники не объявили его очистившимся, ни родственники, ни знакомые не приняли бы его обратно.

Если мы, вслед за Иоанном Златоустом, сравним этот эпизод с исцелением Неемана, военачальника царя Сирийского, о котором Иисус упоминал в одной из Своих речей (Лк. 4:27), мы увидим, что пророк Елисей не захотел коснуться тела больного, но лишь послал к нему слугу, чем вызвал у Неемана немалую обиду. Реакция Неемана на нежелание пророка прикоснуться к нему описана в Библии в таких выражениях: «И разгневался Нееман, и пошел, и сказал: вот, я думал, что он выйдет, станет и призовет имя Господа Бога своего, и возложит руку свою на то место и снимет проказу; разве Авана и Фарфар, реки Дамасские, не лучше всех вод Израильских? разве я не мог бы омыться в них и очиститься? И оборотился и удалился в гневе» (4 Цар. 5:10–11). Златоуст подчеркивает, что Иисус, в отличие от Елисея, «в доказательство, что Он исцеляет не как раб, а как Господь, – прикасается. Рука через прикосновение к проказе не сделалась нечистой; между тем, тело прокаженное от святой руки стало чисто»[548].

Своим поведением Иисус ниспровергает устоявшееся со времен Моисея представление о нечистоте, причем делает это сознательно и последовательно. В Ветхом Завете источником нечистоты считалось нечто внешнее по отношению к человеку, и он воспринимался как осквернившийся в том случае, если прикоснется к тому, что считается нечистым. Некоторые роды пищи считались нечистыми: если человек ел такую пищу, он считался осквернившимся. Иисус, напротив, настаивал: «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека» (Мк. 7:14). Эти слова, произнесенные в присутствии народа, Он затем разъяснил ученикам:

Исходящее из человека оскверняет человека. Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека (Мк. 7:20–23).

«Простерши руку, коснулся его…»

Средства, которые Иисус использовал для исцеления, были самыми простыми и не имели отношения ни к магии, ни к медицине. Этими средствами было Его слово и в ряде случаев прикосновение к телу больного. В трех случаях евангелисты упоминают об использовании Иисусом собственной слюны (Лк. 7:33; 8:23; Ин. 9:6). Никакие другие специальные средства, методы или техники не упоминаются.

Прикосновение было одним из наиболее часто используемых Иисусом «методов» исцеления болезней. Во многих случаях Он прикасается к телу больного или к конкретному органу, требующему исцеления. В рассказе об исцелении прокаженного Иисус, «простерши руку, коснулся его» (Мф. 8:3; Мк. 1:41; Лк. 5:13). Слепых Он исцеляет, прикасаясь к их глазам (Мф. 9:29; 20:34), глухого косноязычного – прикасаясь к его языку (Мк. 7:33). В Вифсаиде к Иисусу приводят слепого «и просят, чтобы прикоснулся к нему». Иисус берет слепого за руку, выводит из селения, плюет ему на глаза и возлагает на него руки. Зрение частично возвращается к слепому. Тогда Иисус возлагает руки на его глаза. Зрение возвращается полностью (Мк. 8:22–26). Нередки случаи, когда люди по своей инициативе прикасаются к Иисусу (Мк. 3:10; Лк. 6:19) или к Его одежде (Мф. 9:20; 14:36; Мк. 6:56) и получают исцеление.

Прикосновение к телу больного – широко распространенный в медицинской практике жест, чаще всего используемый в целях диагностики (например, когда врач ощупывает больное место) или в лечебных целях (массаж, втирание масел или мазей в кожу больного). Однако в тех случаях, когда Иисус касается тела больного, нет никаких признаков того, чтобы прикосновение имело лечебный характер. Вряд ли можно согласиться с мнением ученых, считающих, что Иисус заимствовал отдельные элементы целительной практики (включая прикосновение) у врачей Своей эпохи[549]. Скорее, прикосновение, как и слово Иисуса, служило для передачи той духовной энергии, которая исходила из Него, имела сверхъестественный характер и обладала целительной силой.

«Рука Господня» – один из характерных образов для языка Ветхого Завета: обычно он используется для указания на могущество Бога и силу Божию, проявляющуюся как через благословение, так и через наказание. Иисус видит в Своей деятельности продолжение деятельности Отца: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин. 5:17). Это в полной мере относится к исцелениям, которые Он совершает. «То, что в Ветхом Завете говорилось символически о руке Господней, имеет конкретное выражение в Новом Завете в руке Иисуса Христа, Сына Божия, – пишет современный исследователь. – Когда Иисус прикасается к больному, Его собственная, творческая и сохраняющая сила являет себя через это действие». В акте исцеления «функции Его слова и Его прикосновения идентичны». Через прикосновение больной соединяется с Иисусом, «становится Его собственностью и, следовательно, исцеляется духовно и физически»[550].

Прикосновение, кроме того, указывает на тесную связь между Иисусом как Богом, пришедшим во плоти, и людьми, к которым Он пришел. По слову апостола Павла, «в Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол. 2:9). Обладая человеческой плотью, пронизанной Божественным присутствием, Иисус это присутствие передает другим людям через прикосновение к их плоти и исцеление совершает, прикасаясь к больным органам, чтобы даровать им здоровье.

Впрочем, Иисус совсем не всегда прикасался к телу исцеляемого. В истории с воскрешением сына вдовы Наинской Он прикасается к одру, на котором несли умершего (Лк. 7:14). Во многих других эпизодах прикосновение вообще не упоминается. Таким образом, для Иисуса прикосновение к телу больного было отнюдь не обязательным средством для совершения исцеления. Как отмечает Иоанн Златоуст, «иногда Он словами только исцеляет, иногда и руку простирает, а иногда делает и то, и другое, чтобы видимо было врачевание Его»[551].

В некоторых случаях исцеления совершались заочно: по слову Иисуса выздоравливал человек, находившийся в другом месте. Следовательно, даже такие простые средства, как прикосновение к больному или обращение к нему, не были непременными атрибутами исцелений.

«И сказал: хочу, очистись»

Слова Иисуса «хочу, очистись» указывают на Его немедленную готовность ответить на просьбу прокаженного. Само исцеление происходит одномоментно, «тотчас», благодаря прикосновению Иисуса к телу больного. Это прикосновение имеет особый смысл. Прокаженных нельзя было касаться как из опасения заразиться, так и в соответствии с предписаниями ритуального характера. Иисус пренебрегает этими предписаниями.

Часто, обращаясь к исцеляемым, Иисус использовал краткие императивные формы, например: «Хочу, очистись» (Мф. 8:3); «Встань, возьми постель твою, и иди в дом твой» (Мф. 9:6); «Протяни руку твою» (Мф. 12:13); «Талифа куми» («девица, встань» – Мк. 5:41); «Еффафа» («отверзись» – Мк. 7:34); «Пойдите, покажитесь священникам» (Лк. 17:14); «Пойди, умойся в купальне Силоам» (Ин. 9:7).

«И говорит ему Иисус: смотри, никому не сказывай…»

Как мы отметили, рассказ об исцелении прокаженного в версии Марка отличается от версии Матфея большей детализацией. Заслуживают внимания следующие слова: «И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его и сказал ему: смотри, никому ничего не говори, но пойди, покажись священнику и принеси за очищение твое, что повелел Моисей, во свидетельство им». Здесь многое вызывает вопросы. По какой причине Иисус строго посмотрел на исцеленного? Был ли Он недоволен тем, в какой форме тот представил просьбу об исцелении («если хочешь, можешь…») или предвидел, что он ослушается Его приказания не разглашать о чуде? Чем было вызвано это приказание – желанием Иисуса скрыть от окружающих факт произошедшего исцеления или какими-либо соображениями, относящимися к дальнейшей судьбе исцеленного? Наконец, что означают слова «во свидетельство им»? Кто эти «они» и какого рода свидетельство для «них» требуется?

На первый вопрос мы не можем дать сколько-нибудь удовлетворительный ответ. Мы не знаем причину, по которой Иисус строго посмотрел на исцеленного. Возможно, Он почувствовал в нем человека не вполне надежного, не способного исполнить Его повеление. Можно сравнить этот случай с другим, описанным у Иоанна: там Иисус исцеляет расслабленного, пролежавшего у купели 38 лет; после того как это произошло, Иисус скрывается в толпе. Иудеи начинают возмущаться тем, что Иисус нарушил субботу, и говорят исцеленному, что ему не следовало брать постель, тем самым также нарушая субботний покой. Тот ссылается на повеление Иисуса. Тогда Иисус находит его в храме и говорит: «Вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже». А бывший расслабленный идет и докладывает иудеям, что исцеливший его есть Иисус. В результате «стали Иудеи гнать Иисуса и искали убить Его за то, что Он делал такие дела в субботу» (Ин. 5:1—16).

Причина, по которой Иисус «тотчас отослал» исцеленного, тоже не вполне ясна. Спешность могла быть мотивирована нежеланием, чтобы собралась толпа людей и начались пересуды, подобные тем, которые возникли после того, как Он вернул зрение слепорожденному (Ин. 9:8—34). Дело сделано, проказа сошла с человека, и единственное, что от него требуется теперь, это пойти показаться священникам.

Блаженный Иероним указывает на три причины, по которым Иисус направил прокаженного к священнику:

Во-первых, по смирению – чтобы видели, что Он воздает честь священникам, ибо в законе было повелено, чтобы очистившиеся от проказы приносили дары священникам. Затем – с той целью, чтобы они или уверовали в Спасителя, видя очистившегося прокаженного, или не уверовали. Если бы они уверовали, то спаслись бы, а если бы не уверовали, то были бы безответными. Наконец – чтобы не показаться нарушителем закона, в чем они обвиняли Его весьма часто[552].

Слова «во свидетельство им» могут указывать на то свидетельство, которое исцеленный получает от священника, когда тот провозглашает, что он очистился от проказы. Однако эти слова могут быть поняты и в контексте той полемики с фарисеями, которая сопровождала служение Иисуса с самого начала. «Они» – это священники и фарисеи, которые не верили в Иисуса. Термин «свидетельство» здесь, возможно, употреблен в том смысле, в каком он употребляется в суде.

В другом месте Иисус говорит иудеям: «Я сказал вам, и не верите; дела, которые творю Я во имя Отца Моего, они свидетельствуют о Мне» (Ин. 10:25). Глагол «свидетельствовать» здесь относится к Его делам. Истинность слов Иисуса подтверждается Его делами, и прежде всего – совершаемыми Им исцелениями. Эти дела должны стать мощным свидетельством против обвинителей, которые закрывают глаза на очевидные факты. В таком духе понимает указанное место Иоанн Златоуст:

Но что значит: «во свидетельство им»? В обличение, в обвинение и в доказательство, если они не захотят вразумиться. Именно, когда они скажут: мы преследуем Его как соблазнителя и обманщика, как богопротивника и законопреступника, – тогда, говорит Христос, ты засвидетельствуй обо Мне, что Я не преступник закона, потому что, исцелив тебя, отсылаю к закону и на суд священников; а поступать таким образом свойственно тому, кто почитает закон, уважает Моисея и не противится древним постановлениям… Он не сказал: «для исправления их», или «для научения», но «во свидетельство им», то есть, в обвинение, в обличение и в доказательство того, что Я все для тебя сделал; и хотя Я предвидел, что они не исправятся, но, невзирая и на это, Я не оставил без исполнения того, что надлежало Мне сделать, а они остались пребывать в своем нечестии[553].

2. Исцеление слуги сотника

5Когда же вошел Иисус в Капернаум, к Нему подошел сотник и просил Его: 6Господи! слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает. 7Иисус говорит ему: Я приду и исцелю его. 8Сотник же, отвечая, сказал: Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой; 9ибо я и подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает. 10Услышав сие, Иисус удивился и сказал идущим за Ним: истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры. 11Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; 12а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. 13И сказал Иисус сотнику: иди, и, как ты веровал, да будет тебе. И выздоровел слуга его в тот час.

Этот эпизод изложен также в Евангелии от Луки, где рассказывается о том, что «у одного сотника слуга, которым он дорожил, был болен при смерти. Услышав об Иисусе, он послал к Нему Иудейских старейшин просить Его, чтобы пришел исцелить слугу его». Старейшины, придя к Иисусу, просили Его: «Он достоин, чтобы Ты сделал для него это, ибо он любит народ наш и построил нам синагогу». Иисус пошел с ними. И когда Он был недалеко от дома, сотник прислал к Нему друзей сказать Ему: «Не трудись, Господи! ибо я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой; потому и себя самого не почел я достойным придти к Тебе; но скажи слово, и выздоровеет слуга мой. Ибо я и подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает». Услышав это, Иисус удивился и сказал народу: «Сказываю вам, что и в Израиле не нашел Я такой веры». Когда посланные вернулись в дом, они «нашли больного слугу выздоровевшим» (Лк. 7:1—10).

Рассказы Матфея и Луки очевидным образом представляют собой два варианта одной истории. У обоих действие происходит в Капернауме, и герой рассказа назван сотником (έκατόνταρχος у Матфея, έκατοντάρχης у Луки), что указывает на римлянина, находившегося на военной службе и командовавшего сотней солдат[554]. Сотник не был высоким военачальником: он принадлежал к среднему командному звену (приблизительным современным эквивалентом сотника является командир роты в звании майора). Принято считать, что сотник состоял на службе у римского императора, однако римские войска в то время не были расквартированы в Галилее. Скорее всего, он служил в войске Ирода Антипы[555].

Тот, о ком он просит, у Матфея назван словом παΐς, буквально означающим «мальчик», «ребенок»: это слово могло употребляться как по отношению к слуге, так и по отношению к сыну. У Луки для его обозначения используется два термина: παΐς (мальчик) и δούλος (слуга, раб). У Матфея сотник приходит к Иисусу сам, у Луки – посылает к Нему своих слуг. У Матфея Иисус выражает немедленную готовность прийти и исцелить мальчика, но сотник возражает: достаточно одного слова Иисуса, и ребенок выздоровеет. У Луки слуги уговаривают Иисуса прийти в дом сотника, Он отправляется в путь, но по дороге Его встречают слуги, передающие Ему то же, что у Матфея сотник говорит сам: «Я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой». Реакция Иисуса в обоих случаях передана одинаково: Он хвалит веру язычника, приводя его в пример следующим за Ним иудеям. Исцеление в обоих случаях происходит на расстоянии: у Матфея Иисус объявляет об исцелении сотнику, у Луки посланные находят слугу выздоровевшим.

У обоих евангелистов проситель обращается к Иисусу словом «Господи!». Хотя данное обращение может означать просто «господин», в Евангелиях оно используется, чтобы подчеркнуть Божественное достоинство Иисуса.

Физическое состояние мальчика у Луки обозначено словами «был болен» (κακώς εχων – букв. «ему было плохо») и «при смерти» (ημελλεν τελευτάν – «должен был скончаться», «был близок к смерти»). У Матфея болезнь описана несколько по-иному: буквально «лежал дома парализованным, тяжко страдая».

Само исцеление в обоих повествованиях происходит заочно: Иисус не приходит в дом просителя, не видит больного, не прикасается к его телу. Исцеление происходит по слову Иисуса, которому поверил проситель. При этом у Матфея об исцелении говорится, что ребенок «выздоровел в тот час», то есть в момент произнесения Иисусом слов: «Иди, и, как ты веровал, да будет тебе». У Луки ничего не говорится о времени выздоровления: посланные просто находят слугу выздоровевшим, когда приходят в дом сотника.

Добавим, что у Матфея рассказу об исцелении слуги сотника предшествует Нагорная проповедь и рассказ об исцелении прокаженного, а у Луки – повествования о нескольких чудесах и Проповедь на равнине (Лк. 7:21–49), тематически перекликающаяся с Нагорной проповедью.

В своем толковании на рассказ об исцелении слуги сотника Иоанн Златоуст обращает внимание на разногласия между версиями Матфея и Луки. Эти разногласия представляются ему мнимыми. Если у Матфея сотник сам приходит к Иисусу, а у Луки посылает к Нему слуг, то это значит, что один евангелист восполнил другого: сначала сотник послал к Иисусу слуг, а потом пришел и сам сказал то, что передавал через слуг. Слова сотника о том, как он обращается с подчиненными, по мнению Златоуста, выражают следующую мысль: «Если ты повелишь смерти не приходить к отроку, она не придет». Таким образом сотник исповедует Иисуса как имеющего власть над жизнью и смертью – власть низводить во ад и возводить (1 Цар. 2:6). В ответ на его великую веру Иисус дает ему гораздо больше того, что он мог ожидать: сотник просил об исцелении отрока, а возвращается, получив Царствие[556].

«Скажи только слово»

«Механизм» или «технику» совершения чуда евангелисты не раскрывают: они только говорят о том, что выздоровление произошло сразу – в момент произнесения Иисусом «слова», которого, по версии Матфея, просил сотник.

Термин «слово» в данном контексте имеет очень конкретную смысловую нагрузку: он указывает на основной метод, который Иисус использовал при исцелениях. Какого «слова» ожидал сотник от Иисуса? Вряд ли он ожидал какой-либо магической формулы, использовавшейся целителями и экзорцистами времен Иисуса в качестве заклинаний. Скорее, он ожидал от Него «команды» – формулы, при произнесении которой слуга должен был выздороветь. Согласно Матфею, Иисус произнес следующую формулу: «Иди, и, как ты веровал, да будет тебе».

Сотник у Луки говорит о себе: «Ибо я и подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает». Эти слова поражают Иисуса своей неожиданностью. Между тем, в них сотник изложил тот принцип, на котором держалась армейская служба во все времена, – принцип беспрекословного послушания подчиненного приказам начальника. Армия построена по строго иерархическому принципу: у каждого воина есть свой начальник, а у каждого начальника – свой командир более высокого ранга вплоть до верховного главнокомандующего. Приказы начальника не обсуждаются и не критикуются, невыполнение приказа жестко карается. Приказ отдается в словесной форме, отличающейся краткостью, емкостью и императивностью.

Для чего сотник говорит о себе? Он проводит параллель между собой как армейским начальником и Иисусом как Посланником Божиим, слово Которого должно действовать так же безотказно, как приказ начальника в армии. Подобно тому, как сотник командовал своими солдатами и слугами, Иисус должен был скомандовать болезни отступить от отрока. Сотник дождался того «слова», которого ожидал, и мальчик выздоровел.

Здесь уместно вспомнить ветхозаветные тексты, касающиеся целительной силы слова Божия: «Послал слово Свое и исцелил их» (Пс. 106:20); «Слово Твое оживляет меня» (Пс. 118:50); «Не трава и не пластырь врачевали их, но Твое, Господи, всеисцеляющее слово» (Прем. 16:12). Последняя цитата указывает на эпизод, связанный с историей исхода Израиля из Египта, когда ядовитые змеи нападали на людей в пустыне (Числ. 21:6–9). По словам автора Книги Премудрости, их исцеляло не изображение змия, выставленное Моисеем на знамени, но слово Божие. В устах Иисуса слово было носителем той целительной силы, которой Он обладал как Бог. Он врачевал не травой и не пластырем, а силой, которая исходила из Него одновременно с произнесением слова.

Возвращаясь к теме «метода» или «техники», при помощи которых Иисус совершил исцеление, мы должны констатировать, что, исходя из повествования о сотнике, вывод может быть сделан только один: никакой специальной техники у Иисуса не было. Чудо произошло благодаря двум основным факторам: целительной и чудотворной силе, которой Он обладал как Бог, и вере просителя.

И у Матфея, и у Луки в рассказе об исцелении слуги сотника в центре внимания оказывается вера.

Тема веры является центральной во многих повествованиях о чудесах Иисуса[557]. Он часто требовал веры от исцеляемых или проверял их веру. Слепцов, просивших об исцелении, Он спрашивает: «Веруете ли, что Я могу это сделать?» (Мф. 9:28). Отцу бесноватого отрока Он говорит: «Если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему». Знаменателен ответ отца: «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк. 9:23–24).

Столь же часто Иисус констатировал спасительную силу веры исцеленного: «Вера твоя спасла тебя» (Мф. 9:22; Мк. 10:52); «О, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему» (Мф. 15:28; Лк. 7:50); «Дщерь! вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей» (Мк. 5:34; Лк. 8:48); «Встань, иди; вера твоя спасла тебя» (Лк. 17:19); «Прозри! вера твоя спасла тебя» (Лк. 18:42).

Вера является тем состоянием души и ума человека, которое необходимо для того, чтобы произошло исцеление. Обратим внимание на то, что Иисус не приписывает целительную силу Себе, не говорит: «Слово Мое исцелило тебя». Он делает акцент на вере того, кто просит об исцелении, и этой вере приписывает спасительную силу. Вера необходима как ответная реакция человека на желание Бога помочь ему. Чудо становится плодом синергии Бога и человека.

В Евангелии от Матфея термин «вера» (πίστις) встречается впервые именно в рассказе об исцелении сотника. Возможно, Матфей хочет указать на веру сотника как создающую прецедент для последующих проявлений веры другими участниками евангельского повествования, которые будут обращаться к Иисусу с просьбой об исцелении[558]. Таким образом, изложение темы веры, имеющей важнейшее значение для понимания всего земного служения Иисуса, начинается в Новом Завете именно в Евангелии от Матфея и именно с рассказа об исцелении сотника.

Опыт общения людей с Иисусом сродни опыту молитвы. Обращаясь к Богу с молитвой, человек тем самым показывает свою веру в Него и доверие к Нему. Бог заранее знает все, что человек может Ему сказать, и все, в чем человек имеет нужду (Мф. 6:7–8). При этом молитва имеет характер живого общения человека с Богом: Бог оказывается способен реагировать на просьбы человека, Он не предопределяет просьбу, и Его ответ на нее не является чем-то заранее предустановленным. Молясь «да будет воля Твоя», человек, тем не менее, в молитве проявляет и свою собственную волю: ответ Бога учитывает эту волю. Если для исполнения воли человека необходимо нарушение естественных законов, Бог идет на такое нарушение и совершает чудо. Во взаимоотношениях между Богом и человеком чудо является одним из средств, при помощи которых Бог отвечает на просьбу человека и являет к нему Свою милость.

В этом отличие библейского Бога от божества, в существование которого верили философы-деисты типа Спинозы и Канта. Божество деистов создало мир, установило естественные законы – и удалилось на вечный покой. Библейский Бог, создав мир и человека, проявляет деятельное участие в их судьбе и, если необходимо, нарушает естественные, Им же Самим установленные законы.

Чудеса, совершавшиеся Богом воплотившимся, были безусловным нарушением естественных законов. Такое нарушение Иисус производил систематически и сознательно, притом в массовом порядке. Для Бога не существует границ, которые Он не мог бы переступить, законов, которые Он не мог бы нарушить. Чудо, имея ярко выраженные характеристики в пространстве и времени земного мира, происходит в том духовном измерении, в котором земные законы перестают действовать.

Это измерение Иисус именовал «Царством Небесным», или «Царством Божиим». Возвещение Царства Божия – основная тема проповеди Иисуса, а осуществляется Царство Божие на земле в Его деяниях, в том числе в Его чудесах.

Совершаемые Иисусом исцеления и изгнания демонов – признаки Царства не ожидаемого, а уже пришедшего[559]. Каждое из исцелений, описанных на страницах Евангелий, становится явлением всемогущества и силы Божией, выражающихся в деяниях воплотившегося Сына Божия и имеющих своим объектом конкретных людей – царедворцев и сотников, просителей и тех, за кого они просят, слепых и глухих, немых и парализованных, прокаженных и бесноватых, мужчин и женщин, людей разного возраста, социального положения, разной этнической и религиозной принадлежности.

Участником чуда может стать всякий, но при одном условии – что он будет иметь веру. Своим ученикам Иисус говорил: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» (Мф. 17:20). Для верующего человека нет ничего невозможного. Чудо является реальностью его жизни – такой же очевидной и бесспорной для него, как весь окружающий мир.

«Услышав сие, Иисус удивился»

Удивление как эмоциональная реакция Иисуса на поведение окружающих Его людей неоднократно отмечается евангелистами. В повествованиях Матфея и Луки об исцелении слуги сотника подчеркивается, что слова последнего удивили Иисуса (Мф. 8:10; Лк. 7:9).

Удивление является естественной реакцией человека на неожиданность. Будучи Богом, Иисус сохранял все человеческие способности. Имея власть воскрешать мертвых и исцелять болезни, в том числе на расстоянии, Иисус при этом удивлялся простым словам человека, обратившегося к Нему с просьбой. Обладая способностью проникать в мысли человека (Мф. 9:4; 12:25; 16:7–8; Мк. 2:8; Лк. 5:22; 6:8; 9:47; 11:17; Ин. 21:38), Иисус, тем не менее, не предугадывал все, что человек может Ему сказать.

Но удивление может быть связано не только с положительными впечатлениями: бывает удивление, связанное с разочарованием. Рассказывая о посещении Иисусом Назарета и общении с его жителями, евангелист Марк отмечает, что Иисус «дивился неверию их» – дивился настолько, что «не мог совершить там никакого чуда, только на немногих больных возложив руки, исцелил их» (Мк. 6:5–6)[560].

«И в Израиле не нашел Я такой веры»

В своем толковании на рассказ об исцелении слуги сотника Иоанн Златоуст обращает внимание на разногласия между версиями Матфея и Луки. Эти разногласия представляются ему мнимыми. Если у Матфея сотник сам приходит к Иисусу, а у Луки посылает к Нему слуг, то это значит, что один евангелист восполнил другого: сначала сотник послал к Иисусу слуг, а потом пришел и сам сказал то, что передавал через слуг. Слова сотника о том, как он обращается с подчиненными, по мнению Златоуста, выражают следующую мысль: «Если ты повелишь смерти не приходить к отроку, она не придет». Таким образом, сотник исповедует Иисуса как имеющего власть над жизнью и смертью – власть низводить во ад и возводить (1 Цар. 2:6). В ответ на его великую веру Иисус дает ему гораздо больше того, что он мог ожидать: сотник просил об исцелении отрока, а возвращается, получив Царствие[561].

Сотнику, о котором рассказывают Матфей и Лука, не случайно уделено столько внимания в повествовании. Согласно Луке, он, будучи римлянином, с уважением относился к еврейским обычаям, построил для жителей города синагогу. Теперь, когда его постигла беда, старейшины иудейские сочувствуют ему. Но своих средств помочь ему у них нет, и они ходатайствуют о нем перед Иисусом. Иисус с удивлением говорит о нем народу: «И в Израиле не нашел Я такой веры». Эти слова приводят и Лука, и Матфей. У Матфея к ним добавлен краткий монолог Иисуса о Царстве Небесном, в которое многие придут с востока и запада, тогда как «сыны царства» будут извержены во тьму внешнюю.

Здесь Иисус затрагивает тему, которая проходит через всю Его проповедь в качестве одного из лейтмотивов. Сыны царства – это Израильский народ, к которому Он послан. Но именно этот народ, как оказывается, с наибольшим трудом откликается на Его проповедь. Отсутствие в нем той веры, которой Иисус требовал от исцеляемых, становится причиной того, что Бог отвергает его и на место ветхого Израиля приходит новый Израиль – Церковь, объединяющая людей уже не по национальному или этническому принципу, а исключительно на основе веры в Иисуса как Бога и Спасителя.

В наиболее емкой форме этот тезис развит Иисусом в беседе с иудеями в храме Иерусалимском: «Сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его» (Мф. 21:43). В этой беседе Иисус говорит о Себе как о камне, который отвергли строители, но который сделался главой угла (Мф. 21:42). Впоследствии учение Иисуса о новом Израиле будет продолжено апостолом Павлом. Критерий веры для него, как и для Иисуса, является ключевым: «Язычники, не искавшие праведности, получили праведность, праведность от веры. А Израиль, искавший закона праведности, не достиг до закона праведности. Почему? потому что искали не в вере, а в делах закона. Ибо преткнулись о камень преткновения…» (Рим. 10:30–31).

Павел ставит серию вопросов и дает на них ответы: «Неужели Бог отверг народ Свой? Никак… Неужели они преткнулись, чтобы совсем пасть? Никак. Но от их падения спасение язычникам» (Рим. 11:1, 11). Иными словами, благодаря тому, что Израильский народ не уверовал, открылась возможность спасения язычников. В исторической перспективе это было именно так: после того, как первые попытки проповеди апостолов среди иудеев не увенчались успехом, Церковь – прежде всего под воздействием Павла – приняла решение обратить основное внимание на язычников. Именно с этого момента она начала стремительно расти. При этом апостол Павел продолжал считать, что неверие израильтян носит временный характер: «Ожесточение произошло в Израиле отчасти, до времени, пока войдет полное число язычников; и так весь Израиль спасется» (Рим. 11:25–26). Павел искренне надеялся, что рано или поздно Израильский народ уверует во Христа и все будут помилованы (Рим. 11:33).

Капернаумский сотник был одним из тех самых язычников, которые получили «праведность от веры». История спасения язычников начинается не с Павла, а с Иисуса. Именно Он был Тем, Кто – вопреки прочно установившимся в Израиле обычаям – обратил внимание на язычников. Отношение иудеев к язычникам было крайне презрительным, их не считали за людей: слова Иисуса в Мф. 18:17 («да будет он тебе, как язычник и мытарь») вполне отражают это умонастроение. Однако для Самого Иисуса такое отношение не было характерно. Безусловно, Его проповедь была адресована иудеям, Он считал, что послан «только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15:24), и мы не находим в Евангелии ни одного случая, когда Он проповедовал бы перед группой язычников. Однако Он не отказывал язычникам в исцелении, когда они обращались к Нему с верой, и в беседах с иудеями приводил в пример веру язычников, как это было в случае с капернаумским сотником.

Во взаимоотношениях Иисуса со Своим народом повторяется ветхозаветная история взаимоотношений Бога с народом Израильским. Раз за разом Бог посылает этому народу в различных формах благословения и благодеяния, являет чудеса и знамения, но народ остается глух к Его призывам, слеп к Его чудесам. Имея в виду одновременно и историю Израильского народа до Него, и Свою собственную историю, а также реакцию иудеев на проповедь Его учеников, Иисус обращает к иудеям грозные слова: «Посему, вот, Я посылаю к вам пророков, и мудрых, и книжников; и вы иных убьете и распнете, а иных будете бить в синагогах ваших и гнать из города в город» (Мф. 23:34). Цитируя пророка Исаию (Ис. 6:9—10), Иисус говорит о Своих соотечественниках: «…Огрубело сердце людей сих и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их» (Мф. 13:15).

Если в цитируемом тексте об исцелении говорилось в переносном смысле как об освобождении от духовной слепоты и глухоты, то Иисус совершал исцеления в буквальном смысле, и потому слова древнего пророка обретали в Его устах особое звучание. Он подчеркивал, что для исцеления необходима вера, а для веры необходима готовность увидеть и услышать то, что не является очевидным только для тех, кто сознательно закрывает глаза и затыкает уши. Чудо происходит с человеком, способным воспринять его; если же человек закрывает глаза на чудо, оно не происходит с ним, и он не видит, как оно происходит с другими.

3. Исцеление тещи Петра

14Придя в дом Петров, Иисус увидел тещу его, лежащую в горячке, 15и коснулся руки ее, и горячка оставила ее; и она встала и служила им.

16Когда же настал вечер, к Нему привели многих бесноватых, и Он изгнал духов словом и исцелил всех больных, 17да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит: Он взял на Себя наши немощи и понес болезни.

У Матфея это третий из описываемых случаев исцеления: он следует сразу же за рассказом об исцелении слуги капернаумского сотника. У Марка и Луки (Мк. 1:29–31; Лк. 4:38–39) это первое исцеление: рассказ о нем помещен после повествования о первом случае изгнания нечистого духа из одержимого.

У Матфея действие происходит в доме Петра в Капернауме; теща соответственно названа «Петровой»; о присутствии Иакова и Иоанна также умалчивается; Иисуса не просят о теще: Он Сам видит ее, касается ее руки, и горячка оставляет ее. О том, что при сцене присутствовал Петр, не упоминается ни в одной из версий рассказа, однако очевидно, что Иисус пришел в дом по его приглашению; следовательно, он был свидетелем чуда.

«Придя в дом Петров»

Дом Петра в Капернауме стал своего рода перевалочным пунктом, где Иисус останавливался, когда возвращался в Капернаум из путешествий: в этом доме проживало по крайней мере четыре человека: Петр, его жена, теща и брат Андрей (Мк. 1:29–30). Возможно, там жили и другие родственники, например, родители или дети Петра (если таковые у него были). Как правило, дом не делился на комнаты: все жили в одной общей комнате, друг у друга на виду. «Представь, каковы были дома этих рыбаков, – говорит Златоуст. – При этом Христос не гнушался входить в их бедные хижины»[562].

«И горячка оставила ее»

Болезнь тещи Петра во всех трех синоптических повествованиях обозначена термином πυρετός («горячка»). Во времена Иисуса горячка (высокая температура, жар) считалась болезнью, а не симптомом разных болезней[563]. При этом делалось различие между горячкой и сильной горячкой. То, что Лука называет горячку «сильной», возможно, свидетельствует о его знакомстве с медицинской терминологией. Известно, что по профессии он был врачом (Кол. 4:14).

Судя по контексту, исцеление тещи не было главной целью посещения Иисусом дома Петра. Вероятнее всего, Он пришел к Петру пообедать: об этом свидетельствуют завершающие рассказ слова о том, что женщина, исцелившись, встала и служила им (глагол «служить», как и в Ин. 12:2, употреблен в значении «готовить», «накрывать на стол», «подавать пищу»; так понимает это место и Златоуст[564]).

Не исключено, что болезнь тещи была неожиданностью и для Петра, пригласившего Иисуса в дом. Из всех трех повествований следует, что болезнь тещи обнаружилась только после того, как Иисус с учениками вошел в дом. Впрочем, Златоуст думает по-другому:

Имея тещу, лежащую дома в сильной горячке, он не привел Его в дом свой, но ожидал, пока будет окончено учение и исцелятся все прочие; и тогда уже, когда Он вошел в дом, начал просить Его. Так он с самого начала научался предпочитать выгоды других своим. Итак, не Петр приводит Его в дом, но Он Сам по собственной воле пришел, после того, как сотник сказал: «Я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой», – показывая, сколько Он благоволил к ученику[565].

Исцеление, согласно Матфею, происходит через прикосновение Иисуса к руке женщины. В описываемом эпизоде мы имеем дело с исцелением моментальным: происходит оно благодаря тому, что Иисус увидел больную (или Ему сказали о ней), подошел к ней, прикоснулся к ее руке и, возможно, произнес какие-то слова.

«Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни»

К рассказу об исцелении тещи Петра евангелист Матфей присоединяет упоминание о многих исцелениях, совершённых Иисусом в тот же вечер. В этих исцелениях он видит исполнение пророчества Исаии о Мессии, полный текст которого звучит так:

[Господи!] кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились (Ис. 53:4).

Матфей не цитирует текст целиком, но для его читателей общий контекст приводимой из него фразы очевиден. Эта фраза должна послужить указанием на то, что речь в Евангелии идет не просто о пророке и целителе, но о Мессии, Которого предсказывали пророки. Одновременно она намекает на искупительный характер страданий Мессии, к рассказу о которых евангелист с самого начала своего повествования ведет читателя.

4. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»

18Увидев же Иисус вокруг Себя множество народа, велел ученикам отплыть на другую сторону.

19Тогда один книжник, подойдя, сказал Ему: Учитель! я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошел. 20И говорит ему Иисус: лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову.

21Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. 22Но Иисус сказал ему: иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

Первый стих рассматриваемого текста является прелюдией к рассказу об усмирении бури на море (Мф. 8:23–27). Однако прежде чем говорить об этом событии, евангелист считает необходимым сообщить о двух людях, которые пожелали последовать за Иисусом. Оба случая, только в обратном порядке, упоминаются также в Евангелии от Луки, добавляющего к ним третий похожий случай (Лк. 9:57–62). Ни в одном из описываемых случаев мы не знаем, чем кончилось дело – стали ли просители членами общины учеников Иисуса или не вступили в нее.

Первого просителя Матфей обозначает термином «книжника», а второго – словами «другой из учеников Его». Это, скорее всего, означает, что второй проситель примкнул к общине учеников, а может быть – что и первый тоже. Впрочем, никаких иных упоминаний о том, чтобы среди учеников Иисуса были книжники, мы в Евангелиях не находим, если не считать таковыми слова о том, что «всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое» (Мф. 13:52)[566].

Слова «предоставь мертвым погребать своих мертвецов» многими воспринимались и воспринимаются как противоречащие нормам общечеловеческой нравственности. Они, во всяком случае, противоречили ветхозаветным нравственным нормам, согласно которым сын был обязан похоронить отца (Тов. 4:3; 6:15). Однако, во-первых, эти слова не обязательно понимать в том смысле, что отец просителя уже умер и его мертвое тело ожидало погребения: их можно понять как просьбу разрешить вернуться в дом, дождаться смерти отца и после того, как он будет похоронен, вернуться к Иисусу и стать Его учеником. Во-вторых, Иисус придает Своему высказыванию форму пословицы, в которой слово «мертвецы», скорее всего, имеет переносный смысл: предоставь духовно мертвым заниматься мирскими делами. Так понимают это место многие комментаторы[567].

В то же время, высказывание вполне соответствует тому радикализму, который выражен в других призывах Иисуса, например, в словах: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14:26).

Этот радикализм отпугивал от Иисуса и Его общины некоторых приходивших к Нему людей. Других же, наоборот, он притягивал. Приведенные эпизоды показывают, что Иисус считал своим долгом предупредить тех, кто желал вступить в создаваемое Им братство, о тяготах пути, на который они хотели вступить. Наиболее полно эту тему Иисус раскроет в поучении двенадцати апостолам после их избрания (Мф. 10:5-42).

5. Усмирение бури

23И когда вошел Он в лодку, за Ним последовали ученики Его. 24И вот, сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал. 25Тогда ученики Его, подойдя к Нему, разбудили Его и сказали: Господи! спаси нас, погибаем. 26И говорит им: что вы так боязливы, маловерные? Потом, встав, запретил ветрам и морю, и сделалась великая тишина. 27Люди же, удивляясь, говорили: кто это, что и ветры и море повинуются Ему?

Этот рассказ содержится у всех трех синоптиков. Как и во многих других случаях, наиболее краткую версию события дает Матфей. Наиболее полное и детализированное описание мы находим у Марка (Мк. 4:35–41). Лука в основном следует Марку (Лк. 8:22–25).

Марк – единственный из троих рассказчиков, кто упоминает, что, помимо лодки, в которой оказался Иисус, там были и другие лодки. Кому Иисус предлагает переправиться на другую сторону озера? У Марка рассказу о том, как Он вошел в лодку, предшествует фраза: «Без притчи же не говорил им, а ученикам наедине разъяснял всё» (Мк. 4:34). Слово «им» в начале рассказа относится не к ученикам, а к более широкому кругу людей. Однако и Матфей, и Лука говорят, что в лодке был Иисус с учениками. При этом, если у Марка ученики «берут с собой» Иисуса (вероятно, он пользуется лодкой Петра и Андрея, либо Иакова и Иоанна), то у Матфея, наоборот, Иисус входит в лодку, а ученики следуют за Ним (Мф. 8:23). У Луки Иисус входит в лодку с учениками Своими (Лк. 8:22).

«А Он спал»

Несмотря на сильный шторм, Иисус спал. Чем можно объяснить столь крепкий сон в столь бурной обстановке? Традиционное святоотеческое толкование: Он тем самым испытывал Своих учеников[568], «давая им время испытать страх и заставляя их сильнее прочувствовать происходящее»[569]. Если бы Он бодрствовал, ученики не испугались бы и не стали звать на помощь, «поэтому Он и спит – чтобы дать время их страху, чтобы ощущение происходящего сделать в них более отчетливым»[570].

Такое толкование, однако, умаляет реальность Его человеческой природы и противоречит реализму самого евангельского текста. Оно как бы подразумевает, что Иисус трудился, но не уставал, не нуждался в сне и, если спал, то исключительно в педагогических целях. Безусловно, Иисус был великим педагогом: все Его слова и многие действия были поучительными. Иногда Он совершал какое-то действие, чтобы потом привести его в пример. Умыв ноги ученикам на Тайной Вечере, Он говорит им: «Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу» (Ин. 13:14). Однако в данном случае сон проистекал не из каких-то Его намерений, а из потребностей Его человеческого организма.

Рассматриваемое чудо – одно из многочисленных подтверждений того, что Иисус обладал полноценной человеческой природой, сосуществовавшей в Нем с Божественным естеством:

Он крещен как Человек; но разрешил грехи как Бог… Он был искушаем как Человек, но победил как Бог… Алкал, но напитал тысячи… Утомлялся, но Сам есть упокоение труждающихся и обремененных (Мф. 11:28). Его отягощал сон, но Он легок на море, но Он запрещает ветрам… Его называют… имеющим беса, однако же Он… познается бесами, изгоняет бесов, посылает в бездну легион духов… Он молится, но и внемлет молитвам. Плачет, но и прекращает плач. Спрашивает, где положен Лазарь, потому что был Человек, но и воскрешает Лазаря, потому что был Бог[571].

Христос был двояк – Человек в том, что видимо, Бог в том, что невидимо. Он действительно ел как человек, как и мы, потому что имел такие же плотские потребности, что и мы, но и кормил пятью хлебами пять тысяч как Бог. Он действительно умер как Человек, но оживил четверодневного мертвеца как Бог. Он спал в лодке как Человек, но и ходил по воде как Бог[572].

В «Слове о законе и благодати» – первом оригинальном произведении древнерусской письменности, принадлежащем перу Киевского митрополита Илариона – о соединении в Иисусе Христе двух естеств говорится:

Совершенный Человек по вочеловечению, а не призрак, но совершенный Бог по божеству, а не простой человек, явивший на земле божественное и человеческое. Ибо как Человек утробу материнскую тяготил и как Бог изшел, девства не повредив… Как Человек повит был пеленами – и как Бог волхвов звездою вел. Как Человек возлежал в яслях – и как Бог от волхвов дары и поклонение принял… Как Человек, обнажившись, вошел в воду – и как Бог от Отца свидетельство принял: «Сей есть Сын Мой возлюбленный». Как Человек постился сорок дней и взалкал – и как Бог победил искусителя. Как Человек пошел на брак в Кану Галилейскую – и как Бог воду в вино претворил. Как Человек в корабле спал – и как Бог запретил ветрам и морю, и послушали Его[573].

Евангелия рисуют Иисуса реальным Человеком, Которому было свойственно утомляться (Ин. 4:6), особенно после долгого и трудного дня. Переправе через озеро предшествовал день, который Иисус провел среди людей. Матфей, Марк и Лука по-разному описывают этот день; к тому же, из их повествований не всегда можно понять, происходили ли события в один день или в течение нескольких дней. На основе Евангелия от Матфея вполне можно предположить, что в течение одного дня была произнесена Нагорная проповедь (Мф. 5–7); затем Иисус сошел с горы и исцелил прокаженного (Мф. 8:1–4); далее Он вошел в Капернаум, где исцелил слугу сотника (Мф. 8:5—13); там же Он исцелил тещу Петра (Мф. 8:14–15); наконец, когда настал вечер, «к Нему привели многих бесноватых, и Он изгнал духов словом и исцелил всех больных» (Мф. 8:16). Не удивительно, что после такого дня Иисус уснул в лодке и не просыпался, даже когда началась буря.

Только Марк отмечает, что Иисус спал «на возглавии». Термин προσκεφάλαιον (возглавие) в греческом языке обозначает подушку. По мнению одних ученых, речь идет о подушке, которую рыбаки при переправе через озеро брали с собой для тех, кто не участвовал в гребле[574]. По мнению других, под возглавием можно понимать часть оборудования лодки, например, балластный мешок[575], который был использован в качестве подушки.

«И вот, сделалось великое волнение на море»

То, что случилось с озером, названо у Матфея «большим волнением» – άεισμός μέγας (Мф. 8:24); термин σεισμός в греческом языке указывает также на землетрясение. Марк употребляет выражение λαΐλαψ μεγάλη ανέμου, которое можно перевести как «ураган», «вихрь», «сильная буря с ветром». Все три евангелиста говорят, что лодку заливало; Лука при этом упоминает, что «они были в опасности» (Лк. 8:23).

Насколько сильной была эта буря, и не преувеличивали ли ученики грозившую им опасность? Может показаться, что, коль скоро речь идет об озере (хотя его и называли морем), вряд ли следует говорить о серьезном шторме. Между тем, и поныне шторм на озере Киннерет – явление не редкое, причем в силу особенностей климата он может наступить внезапно и быть весьма сильным. Наиболее вероятное время для шторма – вечер. Внезапный шторм может быть связан с резкой сменой температуры. Если принять во внимание качество рыбацких лодок во времена Иисуса, то шторм посреди моря в темное время суток представлял реальную угрозу для жизни.

Все три евангелиста, повествующие о событии, говорят о том, что ученики разбудили Иисуса, но только Марк придает их словам тон упрека. У Матфея в словах учеников слышится отчаяние: «Господи, спаси[576], погибаем» (Мф. 8:25); Лука передает интонацию крика: «Наставник! Наставник! погибаем» (Лк. 8:24). Ученики сильно встревожены и напуганы. Спасение они видят в Иисусе, хотя вряд ли будят Его в надежде, что Он одним мановением прекратит бурю: скорее, они надеются на Его совет или какую-либо иную помощь.

У Матфея Иисус, просыпаясь, первым делом упрекает учеников в маловерии, и лишь потом встает и запрещает ветру и морю. У Марка и Луки Он сначала встает, усмиряет бурю, а затем, когда наступает тишина, упрекает учеников. Только Марк приводит слова Иисуса, обращенные к морю: «Умолкни, перестань». Слова же, адресованные ученикам, у трех евангелистов близки по смыслу. Наиболее полная версия их содержится у Марка. Матфей передает их в следующей форме: «Что вы так боязливы, маловерные?» У Луки Иисус говорит ученикам: «Где вера ваша?»

Тема веры снова оказывается в центре внимания, как и в других рассказах о чудесах. Упрек в маловерии неоднократно возникает на страницах Евангелий в прямой речи Иисуса. Иногда Он адресует его широкому кругу слушателей (Мф. 6:30; Лк. 12:28), иногда всей группе учеников (Мф. 16:8), иногда одному из них (Мф. 14:31). Термин ολιγόπιστοι («маловерные»), употребленный Иисусом по отношению к ученикам после того, как они Его разбудили (Мф. 8:26), указывает на серьезный недостаток веры. В других случаях Иисус прямо упрекает их в «неверии» (άπιστία – Мф. 17:20).

В рассматриваемом эпизоде вера предстает в двух аспектах[577]. С одной стороны, слова Иисуса можно понять как напоминание о вере во всемогущество Бога, Который даже во сне хранит людей от опасности: «Когда ляжешь спать, – не будешь бояться; и когда уснешь, – сон твой приятен будет. Не убоишься внезапного страха и пагубы от нечестивых, когда она придет; потому что Господь будет упованием твоим и сохранит ногу твою от уловления» (Притч. 3:24–26). С другой стороны, под верой, как и во многих случаях исцеления от болезней и изгнания бесов, понимается вера в Иисуса – в Его способность совершить чудо, защитить беззащитных, прийти на помощь, спасти от смерти.

«Кто это, что и ветры и море повинуются Ему?»

Изумление совершившимся чудом Марк приписывает окружающим – предположительно, тем, кто отплыли вместе с Иисусом и Его учениками на других лодках. У Матфея никто, кроме Иисуса и учеников, до настоящего момента в рассказе не участвовал; тем не менее, он упоминает о людях, которые, «удивляясь, говорили: кто это, что и ветры и море повинуются ему?» (Мф. 8:27). У Луки посторонние лица отсутствуют в сцене от начала до конца, и страх и удивление приписываются ученикам, говорящим друг другу: «Кто же это, что и ветрам повелевает, и воде, и повинуются Ему?» (Лк. 8:25). Эти слова по форме перекликаются с тем, что в предыдущей главе Евангелия от Луки говорили возлежавшие с Иисусом в доме фарисея: «Кто это, что и грехи прощает?» (Лк. 7:49). Личность Иисуса у Луки последовательно раскрывается через серию эпизодов, в которых Его действия вызывают удивление.

Рассмотрев текст во всех трех версиях, мы можем попытаться ответить на тот вопрос, который в разных вариациях задавали свидетели чуда. Мы оставляем в стороне толкования ученых-рационалистов XIX в., которые либо отрицали реальность чуда, либо приуменьшали силу шторма, либо считали, что речь идет об обычной внезапной смене погоды, которую окружавшие безосновательно приписали Иисусу[578]. Такие толкования не помогают понять ни историческую канву повествования, ни тот богословский смысл, который в него вкладывали евангелисты.

Гораздо полезнее для уточнения смысла евангельского повествования взглянуть на те ветхозаветные рассказы, которые могут восприниматься как его прообразы. В Ветхом Завете прослеживается особая связь между Богом и водной стихией. Присутствие Бога нередко усматривалось в стихийных бедствиях, а в их прекращении видели действие руки Божией: «В вихре и в буре шествие Господа, облако – пыль от ног Его. Запретит Он морю, и оно высыхает, и все реки иссякают» (Наум. 1:3–4). В Псалтири Бог назван «укрощающим шум морей, шум волн их» (Пс. 64:7). Перед Богом трепещут воды: «Видели Тебя, Боже, воды, видели Тебя воды и убоялись, и вострепетали бездны… Путь Твой в море, и стезя Твоя в водах великих, и следы Твои неведомы» (Пс. 76:17, 20). Бог создал воды (Пс. 94:5), Он «призывает воды морские и разливает их по лицу земли» (Ам. 5:8; 9:6), но в Его же власти – прекратить их течение: «Остановит воды, и все высохнет; пустит их, и превратят землю» (Иов. 12:15).

В истории Исхода описывается, как «простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону» (Исх. 14:21–22). Здесь многие детали соответствуют рассказу синоптиков об усмирении бури на море: чудо приписывается прямому вмешательству Бога; чудо совершается при непосредственном участии конкретного человека; в рассказе упоминается сильный ветер; результатом чуда становится спасение людей от смертельной опасности. В Псалтири этот эпизод суммирован в следующих словах: «Грозно рек морю Чермному, и оно иссохло; и провел их по безднам, как по суше; и спас их от руки ненавидящего и избавил их от руки врага… И поверили они словам Его, [и] воспели хвалу Ему» (Пс. 105:9—10, 12). Подчеркивается, таким образом, что в результате чуда те, кто были спасены от смерти, обрели веру.

Когда пророк Иона хотел убежать от лица Божия, «Господь воздвиг на море крепкий ветер, и сделалась на море великая буря, и корабль готов был разбиться». Корабельщики стали бросать в море кладь с корабля, чтобы облегчить его, а Иона, между тем, «спустился во внутренность корабля, лег и крепко заснул». Иону будят и спрашивают: «Что ты спишь? встань, воззови к Богу твоему; может быть, Бог вспомнит о нас и мы не погибнем». Бросают жребий; выясняется, что Иона является виновником бури; он предлагает бросить его в море; его спутники поначалу отказываются. Лишь после того, как они, будучи язычниками, воззвали к Богу Израиля и бросили Иону в море, «утихло море от ярости своей. И устрашились эти люди Господа великим страхом, и принесли Господу жертву, и дали обеты» (Ион. 1:4—16). В этом рассказе, опять же, многие детали напоминают евангельский эпизод: буря на море; угроза гибели; сон главного героя; его пробуждение; упрек в его адрес; внезапное прекращение бури благодаря прямому вмешательству Бога; страх перед Богом, выраженный свидетелями чуда[579].

Отметим, что слова Марка «устрашились страхом великим» (Мк. 4:41) представляют собой семитизм и буквально совпадают со словами «устрашились великим страхом» из Книги пророка Ионы. У Марка выражение «великий страх» перекликается с выражениями «великая буря» и «великая тишина», использованными в том же эпизоде: троекратное употребление одного и того же прилагательного, с одной стороны, усиливает контраст между бурей и внезапно наступившим спокойствием, с другой – отражает то исключительное впечатление, которое чудо оказало на его свидетелей.

Все приведенные ветхозаветные рассказы, так же как и многие другие эпизоды, где вода сверхъестественным образом реагирует на действие Бога (Нав. 3:14–17) или пророка (4 Цар. 2:8, 14), были хорошо известны евангелистам. Однако было бы в высшей степени неверно и нечестно по отношению к евангельскому тексту подозревать его авторов, как это делают некоторые ученые, в том, что они «смоделировали» рассказ о чуде на основе ветхозаветных чудес. Речь в их рассказах идет о событии, свидетелями которого были многие люди, которое прочно отложилось в памяти евангелистов или тех, с чьих слов евангелисты – каждый по-своему – записали эту историю.

Напоминание о ветхозаветных чудесах свидетельствует о преемственности, которая прослеживается и в действиях, и в словах Иисуса. В Нагорной проповеди Он выступает как новый Моисей, Который пришел не разрушить закон, но восполнить его (Мф. 5:17), то есть придать ему новое содержание, обновив тот Завет, который Бог заключил с древним Израилем через Моисея. Чудеса Иисуса тоже напоминали Его современникам о великих пророках древности и о делах Божиих, совершавшихся через них. Однако, если в истории Исхода Бог действует через человека, но при этом Бог и человек остаются разными лицами, то в истории усмирения бури Бог и Человек действуют в одном лице – Иисуса Христа, Бога воплотившегося. Он совершает и обычные человеческие действия (устает, спит, пробуждается), и те, которые свидетельствуют о Его божественном достоинстве (запрещает ветру, усмиряет бурю).

Первозданный человек был создан властелином природы, которая должна была служить ему и безоговорочно подчиняться его слову. После грехопадения человек утратил эту силу. Богочеловек Иисус в Своем лице восстанавливает утраченную власть человека над природой. Он властно повелевает ветру и морю, и оно безоговорочно подчиняется Ему, подобно тому, как Его слову подчинялись бесы и Его слово избавляло людей от болезней.

При этом, если бесы и болезни выступают в Евангелиях как зло, от которого Иисус освобождает человека, то природа и даже стихийные бедствия не являются злом сами по себе. Слова Иисуса «умолкни, перестань» могут внешне напоминать аналогичные обращения к демонам (например, «замолчи и выйди из него» в Мк. 1:25 и Лк. 4:35), однако это вовсе не означает, что Иисус воспринимает море как демоническую стихию. Если каждое изгнание беса представлено как бой между Иисусом и диавольским миром, то здесь, напротив, мы видим полное повиновение стихии могущественному слову Иисуса. Если бесы пытаются сопротивляться Его силе, то море и ветер беспрекословно подчиняются ей.

Усмирение бури не было демонстрацией силы и власти Иисуса, так же как Его сон не преследовал педагогических целей. Если предположить, что, отправляясь в плавание, Иисус заранее знал о надвигающейся буре, то весь эпизод предстает как тщательно спланированное действо, осуществленное по заранее заготовленному сценарию. Евангелия рисуют картину, создающую прямо противоположное впечатление: шторм налетел внезапно, ученики были к нему не готовы, а уставший Иисус спал. Его пробуждение и то, что за этим последовало, не было «чудом ради чуда», не было тем «знамением», которого просили от Него иудеи и которого так и не дождались. И хотя Иисус в ответ на просьбу пообещал иудеям, что они увидят от Него «знамение Ионы пророка» (Мф. 16:1–4; Лк. 11:29), речь шла о знамении совсем иного рода – о том знамении, к которому Иисус готовился в течение всего Своего земного пути и которое многократно предсказывал Своим ученикам. Речь шла о Его смерти и трехдневном пребывании во чреве земли.

Иисус предстает в истории усмирения бури похожим не столько на Иону, сколько на Бога из ветхозаветных писаний. Это сходство проявляется, прежде всего, в том, как Он одним мановением прекращает бурю, подобно Богу, Который «силою Своею волнует море и разумом Своим сражает его дерзость» (Иов. 26:12). Даже сон Иисуса в данном контексте уподобляет Его Тому, Кто после сотворения мира «почил от всех дел Своих» (Быт. 2:2). Призыв учеников, обращенный к Иисусу, напоминает подобные призывы к Богу в Псалтири: «Восстань, Господи! спаси меня, Боже мой!» (Пс. 3:8); «Господи! Не удаляйся от меня. Подвигнись, пробудись…» (Пс. 34:22–23); «Восстань, что спишь, Господи! пробудись…» (Пс. 43:25).

Связь между Богом и водной стихией, многократно подчеркиваемая авторами ветхозаветных книг, в Новом Завете находит свое выражение в той таинственной связи, которая возникает между Иисусом и водой – начиная с воды Иордана, в которой Он крестится, и кончая водой Галилейского озера, с которым связаны многие события Его жизни. Когда Иисус крестился от Иоанна, Он схождением в воды Иордана освятил эти воды, наполнил их Божественным присутствием. Галилейское озеро, ставшее свидетелем стольких Его чудес, озеро, через которое Он столько раз переправлялся на лодке, в котором вместе с учениками ловил рыбу, с которым говорил, тоже впитало в себя чудотворную энергию Его присутствия.

В отличие от Моисея, Иисус ни разу за всю евангельскую историю не появляется на берегах Чермного (Красного) моря.

Евангелия не описывают ни одного события, которое было бы связано со Средиземным морем или его побережьем. Мертвое море тоже не упоминается у евангелистов, хотя Иисус бывал в окрестностях Иерихона, то есть в непосредственной близости от него. Главным водоемом, своеобразным географическим центром, вокруг которого разворачивается деятельность Иисуса, является Галилейское озеро.

Это озеро становится одним из прообразов крещальной купели, в которую погружаются все вступающие в общину учеников Иисуса. В Евангелиях многие сюжеты, связанные с водой, имеют отношение к теме крещения: не является исключением и рассказ об усмирении бури. Еще на рубеже II и III вв. Тертуллиан упоминал тех, кто считал, что «апостолы приняли подобие крещения тогда, когда их, укрывшихся в челноке, заливали волны»[580]. Лодка, в свою очередь, часто используется в раннем христианстве как образ Церкви – ковчега, который, подобно Ноеву ковчегу, спасает человечество от бушующих волн моря мира сего. Согласно блаженному Августину, Ной есть прообраз Христа[581], тогда как ковчег служит прообразом Церкви[582].

Весь этот богатый образный ряд находит отражение в комментариях древних церковных писателей на евангельский рассказ об усмирении бури. Не входя в подробное рассмотрение толкований разных авторов, укажем на одну беседу, приписываемую Иоанну Златоусту, но отнесенную в Патрологии Миня к разряду spuria (неподлинные произведения). В отличие от подлинных бесед Златоуста, она основана не на буквальном, а на аллегорическом методе толкования. Автор беседы начинает с того, что, пока Христос бодрствовал, никакой противный ветер не препятствовал плаванию, и море расстилалось перед Его учениками, как суша. Когда же Он уснул, ветры, «усмотрев, что их Владыка и Распорядитель погрузился в сон, как кони, вырвавшиеся из рук сонного возницы, стремительным натиском подняли против апостольской ладьи бурные волны». Иисус спал по двум причинам: «во-первых, чтобы во время бури обличить учеников в недостатке веры, и во-вторых, чтобы явить им Свою Божественную силу». По пробуждении Спасителя от сна «все быстро пришло в порядок: ветер скрылся в свою пещеру, море уже не угрожало апостольскому судну, а волны преклонились перед Владыкой». Автор беседы сравнивает жизнь человеческую с морем, а лодку – с человеком, который погружается в бездну греха. Человечество трижды потерпело кораблекрушение: «первый раз – в раю через грехопадение, вторично – в потопе Ноевом, и в третий раз – когда по даровании закона народ впал в идолослужение». Только когда пришел Кормчий душ наших Христос, Он «утвердил древо крестное посреди земли и устроил для нас безбурное плавание в небесный град». Эпизод с бурей на море сравнивается с рассказом о пророке Ионе. Этот рассказ трактуется как прообраз всей истории Боговоплощения:

…Когда все человечество… бедствовало в воздвигнутой злобой диавола буре, Слово Божие, усмотрев это, нисходит в эту жизнь и входит внутрь корабля – в Деву Марию: Его образ мы находим сбывшимся на пророке Ионе. В самом деле, Иона посылается в Ниневию, Христос приходит в эту жизнь; Иона восходит на корабль и спит внутри судна, и Слово Божие в течение девяти месяцев в утробе Девы Марии почти спало, соблюдая молчание для людей. Тогда-то в особенности восстала буря диавольской злобы, как это было и с Ионой; но когда Иона был выброшен в море, то есть, когда Иисус из утробы Девы произошел в эту жизнь, тогда все противные ветры утихли, и до тех пор, пока не увлек Его кит в ад, много знамений и чудес явил Господь, совершая плавание в этой жизни. Иона вошел в кита, и Тот снизошел в ад: три дня и три ночи провел Он в аду, точно так же, как Иона во чреве кита. Извергается Иона из чрева китова в Ниневию, и Христос восстает из мертвых и приходит в этот мир, проповедуя покаяние[583].

Подобного рода толкования достаточно далеко отходят от евангельского текста, переводя его содержание в плоскость символов и аллегорий. Однако символическое значение евангельских чудес в каждую новую эпоху раскрывается по-новому. Вопрос, обращенный учениками к спящему Иисусу, напоминает тот универсальный вопрос, который человечество со времен Иова вплоть до настоящего времени задает Богу в разных вариантах: почему Бог не заботится о человеке, когда ему плохо? почему Бог безмолвствует, когда от Него ждут ответа? почему Он спит, когда вокруг буря? почему Он допускает зло и не пресекает его?

Когда Иов, сокрушенный скорбями и болезнью, забрасывал Бога подобными вопросами, Бог долго не отвечал ему. Но потом, внезапно, ответил грозными словами: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне» (Иов. 38:1–2). Вместо ответов, которые Иов ожидал услышать, на него обрушивается целый шквал вопросов от Самого Бога:

Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее, при общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости? Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева, когда Я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его, и утвердил ему Мое определение, и поставил запоры и ворота, и сказал: доселе дойдешь и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим? Давал ли ты когда в жизни своей приказания утру и указывал ли заре место ее?.. Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны?.. Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя? Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он? (Иов. 38:4-12, 16; 40:1–2).

Иов не получает ответа ни на один из своих вопросов. Но он получает ответ на тот главный вопрос, к которому все они сводились: о том, почему Бог отсутствует, когда человеку плохо. Бог не отсутствует, Он рядом. Ответом Бога на все вопросы является Его присутствие в жизни человека. Потрясенный тем, что Бог явился ему Сам, Иов говорит: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле» (Иов. 42:5–6).

В евангельском рассказе об усмирении бури мы видим аналогичный диалог между Богом и людьми. Они спрашивают Его: «Неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем?» Иисус отвечает вопросами на вопрос: «Что вы так боязливы? как у вас нет веры?». Главная беда человека – не в том, что Бог отсутствует, а в том, что человек не замечает Его присутствия. Вера – то связующее звено между людьми и Богом, которое помогает им не забывать о постоянном присутствии Бога в их жизни. О том, что Бог рядом, что Он слышит молитву и откликается на нее, что Он активно участвует в жизни людей и всегда готов прийти к ним на помощь, что Он их любит и жалеет, Иисус неустанно напоминает – и Своей проповедью, и Своими деяниями.

Ответом от Бога на все вопрошания людей становится то, что Бог посылает к ним Своего Единородного Сына. Ветхозаветное человечество жило надеждой на встречу с Богом лицом к лицу. Эту надежду выражает Иов в словах: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его» (Иов. 19:25–27). Эта надежда сбывается, когда Искупитель – Бог в человеческом облике – приходит на землю и люди видят Его своими глазами.

Иисус предлагает людям прямой доступ к Богу через Самого Себя, без дополнительных посредников. Поверить в Бога – значит поверить в Иисуса как посланного Богом Единородного Сына, обладающего той же властью, силой, могуществом, что и Бог Отец. Бог не далеко, Он рядом; Бог не спит, Он бодрствует и помнит о человеке; Бог не бессилен избавить человека от бедствий, но для этого требуется содействие человека, требуется вера. Такова «благая весть», принесенная Иисусом на землю непосредственно от Бога. Таков ответ, который Бог дает в Евангелии на все вопрошания человека.

6. Изгнание бесов из двух одержимых

28И когда Он прибыл на другой берег в страну Гергесинскую, Его встретили два бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путем. 29И вот, они закричали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? пришел Ты сюда прежде времени мучить нас. 30Вдали же от них паслось большое стадо свиней. 31И бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней. 32И Он сказал им: идите. И они, выйдя, пошли в стадо свиное. И вот, всё стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде. 33Пастухи же побежали и, придя в город, рассказали обо всем, и о том, что было с бесноватыми. 34И вот, весь город вышел навстречу Иисусу; и, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их.

Этот рассказ присутствует в трех синоптических Евангелиях. При этом версия Марка и Луки (Мк. 5:1—20; Лк. 8:26–39) значительно отличается от версии Матфея. И у Марка, и у Луки рассказывается об одном бесноватом, тогда как у Матфея речь идет о двух. Подобное «удвоение» встречается в рассказе об Иерихонском слепце: у Марка и Луки речь идет об одном исцеленном (Мк. 10:46–52; Лк. 18:35–43), у Матфея – о двух (Мф. 20:29–34).

Удовлетворительного объяснения этому разногласию мы не находим. Аргументация Августина в обоих случаях одинакова: «А то, что Матфей говорит о двух спасенных от легиона бесов, получившего позволение войти в стадо свиней, а Марк и Лука называют одного, то это следует понимать так, что один из них был личностью более славной и известной, о котором страна скорбела и об исцелении которого весьма много заботилась». В данном случае, однако, эта аргументация звучит менее убедительно, чем в случае с одним или двумя слепцами. Несколько более убедительным представляется мнение того же Августина о том, что двойственное число одержимых каким-то образом соответствует множественному числу демонов[584].

Иоанн Златоуст, как и Августин, придерживается мнения о том, что в реальности было два бесноватых, а не один:

То, что Лука упоминает об одном беснующемся, тогда как Матфей говорит о двух, не показывает между ними разногласия. Разногласие между ними оказывалось бы только тогда, когда бы Лука сказал, что один только был беснующийся, а другого не было. Когда же один говорит об одном, а другой о двух, то это не есть признак противоречия, а показывает только различный образ повествования. И мне кажется, что Лука упомянул о том только, который был лютейшим из них, почему и бедствие его представляет более плачевным, говоря, например, что он, расторгая узы и оковы, блуждал по пустыне; а Марк свидетельствует, что он еще бился о камни[585].

Возможно, Матфей, рассказывая историю иерихонских слепцов и гадаринских бесноватых, пользовался иным источником, или иной версией устной традиции, чем Марк и Лука.

«И когда Он прибыл на другой берег в страну Гергесинскую»

Действие рассказа у Матфея происходит в стране Гергесинской, тогда как Марк и Лука в параллельных повествованиях говорят о стране Гадаринской (Мк. 5:1; Лк. 8:26). В целом ряде рукописей второго и третьего Евангелий речь идет о стране «Герасинской»[586]. Три разных названия, фигурирующие в рукописях, обязаны своим происхождениям трем городам, находившимся достаточно близко один от другого. Гераса (ныне Джераш на территории Иордании) отстоит далеко от Галилейского озера, куда бросились свиньи после того, как в них вошли бесы. Гадара (ныне Умм-Кайс в Иордании) достаточно близка к озеру, и ее область примыкает к нему. Ближе всего к озеру, а именно прямо на его берегу, располагалась Гергеса (отождествляемая с современным Курси на территории Израиля).

Все упомянутые города входили в область, называвшуюся Десятиградием. Эта область была населена язычниками и воспринималась иудеями как регион интенсивного присутствия демонических сил. Не следует забывать о том, что в поминании древних евреев языческие боги представляли собой бесов. Не случайно в Септуагинте в стихе псалма «все боги народов – идолы» (Пс. 95:5) слово «идолы» заменено на «демоны».

Иисус пришел в Десятиградие, чтобы там проповедовать Евангелие. Но если в Галилее и Иудее объектом Его поучений становились представители Израильского народа, то в Десятиградии Его проповедь могла быть обращена преимущественно к язычникам. Мы ничего не знаем о содержании Его проповеди: в связи с посещением Десятиградия евангелисты повествуют только об одном совершённом Им чуде. Тем не менее, распространение там «благой вести» не остановилось после Его ухода: оно продолжилось в проповеди бывшего одержимого.

«Его встретили два бесноватые…»

Изгнание бесов из одержимых – постоянно повторяющийся сюжет в синоптических Евангелиях. В отличие от Иоанна, у которого эта тема отсутствует, синоптики уделяют ей значительное внимание. Несколько случаев изгнания бесов лишь кратко упомянуты (Мф. 4:24; Мк. 1:34; 3:11; 16:9; Лк. 4:41; 6:18; 7:21), другие описаны подробно. Совокупность всех рассказов и упоминаний об изгнании бесов из одержимых заставляет полагать, что это было одним из основных видов чудес, совершавшихся Иисусом на протяжении всего времени Его служения.

В Новом Завете сила изгонять демонов приписывается не только Самому Иисусу, но и Его имени. Этой силой Он наделил апостолов (Мф. 10:1, 8; Мк. 6:7; 16:17; Лк. 10:17–20). Еще при жизни Иисуса некоторые лица из числа не принадлежавших к общине Его учеников изгоняли бесов Его именем (Мк. 9:38; Лк. 9:49). После Его смерти «некоторые из скитающихся иудейских заклинателей стали употреблять над имеющими злых духов имя Господа Иисуса…» (Деян. 19:13–16).

Упоминание об «иудейских заклинателях» указывает на то, что экзорцизм (изгнание демонов) был достаточно широко распространен в Иудее времен Иисуса. Об этом свидетельствует, в частности, Иосиф Флавий: говоря об «искусстве входить в общение с демонами на пользу и на благо людям», он отмечает, что «это искусство до сих пор еще весьма сильно процветает среди нас». Флавий описывает экзорцизм как «заклинания для излечения всяких болезней и волшебные формулы, с помощью которых возможно так связать демонов, что они никогда более не рискнут вернуться к людям»[587].

Экзорцизм – явление, хорошо известное во многих религиозных традициях. Практика экзорцизма в разных религиях имеет под собой общее основание, главной особенностью которого является вера в существование злых духов (демонов, бесов) и в их способность вселяться в человека. Экзорцизм представляет собой акт изгнания беса из одержимого, осуществляемый, как правило, при помощи произнесения определенных словесных формул. Во многих религиях и культурах экзорцизм тесно связан с магией и колдовством.

Ветхий Завет не содержит четко разработанной демонологии. Однако представление о том, что «злой дух» может вселиться в человека и побуждать его к неадекватным поступкам, присутствует, в частности, в 1-й Книге Царств, где рассказывается о том, как Дух Господень отступил от царя Саула и как «возмущал его злой дух от Господа». Слуги советуют Саулу призвать человека, который умеет хорошо играть на гуслях, чтобы он своей игрой мог успокаивать царя. Эту роль при Сауле стал исполнять Давид: «И когда дух от Бога бывал на Сауле, то Давид, взяв гусли, играл, – и отраднее и лучше становилось Саулу, и дух злой отступал от него» (1 Цар. 16:14–23).

Уместно ли сравнение между духом, одолевавшим Саула, и теми бесами, об изгнании которых рассказывается в синоптических Евангелиях? Как мы видим, в данном повествовании дух, нападавший на Саула, назван «злым духом от Господа» или даже «духом от Бога». Можно предположить, что в Саула вселялся некий особый дух, посланный Богом. Однако действие его описывается следующим образом: «И было на другой день: напал злой дух от Бога на Саула, и он бесновался в доме своем, а Давид играл рукою своею на струнах, как и в другие дни; в руке у Саула было копье. И бросил Саул копье, подумав: пригвожду Давида к стене; но Давид два раза уклонился от него» (1 Цар. 18:10–11). Слово «бесновался» употреблено в Синодальном переводе для передачи еврейского ютлй hitnabbe’ (представляющего собой возвратную форму глагола юз nb’), в других местах переводимого как «пророчествовать» (1 Цар. 10:10). Тем не менее, общий контекст рассказа позволяет сделать вывод о том, что действие, которое злой дух оказывал на Саула, имеет демоническую природу.

Истории, касающиеся вселения злых духов в людей или их изгнания из людей, обычно рассматриваются в двух различных, во многом диаметрально противоположных перспективах.

С одной стороны, контекстом для их рассмотрения и толкования является христианское учение о демонах как падших ангелах, низвергнутых с неба вслед за своим вождем – сатаной, или диаволом. Изначально созданные благими, они вследствие непослушания (или, по другому толкованию, вследствие гордыни) воспротивились Богу, отпали от Него и стали Его врагами. Их главная цель заключается в постоянном противодействии благой воле Божией. Они – носители абсолютного зла, полностью лишенные способности или возможности делать добро. На людей они действуют по-разному: искушают их, отвращают от Бога, запугивают, склоняют ко греху, заставляют совершать безумные поступки. Они могут воздействовать как извне, так и изнутри, в том числе, через внушение человеку греховных помыслов.

Злой дух, согласно христианскому представлению, может вселиться в человека и стать его alter ego («вторым я»). Более того, в человека может вселиться сразу несколько или даже множество бесов. Это представление основывается на таких евангельских свидетельствах, как рассказ об изгнании легиона демонов из бесноватого (Мк. 5:9). О Марии Магдалине говорится, что Иисус изгнал из нее семь бесов (Мк. 16:9). Число «семь» фигурирует и в следующих словах Иисуса, проливающих свет на представление о том, как действуют демоны по отношению к человеку:

Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого (Мф. 12:43–45; Лк. 11:24–26).

Евангелия рисуют перед нами мир, наполненный бесами, которые живут среди людей и внутри людей, которые способны вселяться в них и быть изгоняемыми из них, которые бродят по безводным местам, ища покоя, и не находят его. Они вступают в диалог с Иисусом, обращаются к Нему с просьбами, и Он иногда удовлетворяет эти просьбы (например, когда позволяет бесам войти в стадо свиней). Реальность существования бесов не ставилась под сомнение ни авторами евангельских повествований, ни позднейшими христианскими комментаторами, ни творцами христианских литургических текстов[588].

С другой стороны, евангельские рассказы об изгнании бесов нередко рассматриваются через призму рационализма и скептицизма, отрицающего существование бесов на том основании, что их бытие не соответствует «религии в пределах только разума». Это характерно не только для рационалистов XIX в. Крупный философ-экзистенциалист К. Ясперс приходит к выводу о несоответствии веры в демонов тому, что он называет «философской верой». Размышляя о том, почему в ХХ в. возродился интерес к демонологии, Ясперс пишет:

Если в нашем сегодняшнем мире возрождается демонология, то в этом мифическом образе мышления выступают лишь нереальные фантазии. Рассматривать демонов как реальность, принимать их как данность, как бы считаться с ними – иллюзия. Демонов не существует. В противном разуму приятии так называемого переживания происходит неверная интерпретация реальности как восприятие сил. Эта абсолютизация лишенной ясности непосредственности становится самообманом, который позволяет возвышаться и оправдываться мятущемуся, безрадостному веку, ориентированному на науку и ее следствия[589].

В подобной перспективе остаются лишь две возможности истолковать евангельские рассказы об изгнании бесов из одержимых: либо полностью отвергнуть эти рассказы как вымышленные, недостоверные, либо попытаться найти описанному в них феномену рациональное объяснение. Такое объяснение ищут, как правило, в сфере психологии или психиатрии.

В самом деле, многие признаки беснования, описанные в Евангелиях, похожи на симптомы различных психических болезней, таких как истерия, паранойя, маниакальный синдром, психоз, эпилепсия, лунатизм, шизофрения.

Например, в Евангелии от Матфея отец бесноватого отрока так описывает симптомы его болезни: «Он в новолуния беснуется и тяжко страдает, ибо часто бросается в огонь и часто в воду» (Мф. 17:15). Эти слова можно воспринять как указывающие на тяжелую форму сомнамбулизма (лунатизма), когда действия больного во сне становятся непредсказуемыми и агрессивными. В параллельном повествовании Марка описаны иные симптомы, указывающие скорее на эпилепсию (точнее, «идиопатическую эпилепсию»[590]): «Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет» (Мк. 9:17–18).

О гергесинском бесноватом у Марка говорится: «Многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни» (Мк. 5:4–5). В описанных действиях можно видеть признаки истерии, психоза, маниакального синдрома.

Психиатрию и демонологию можно охарактеризовать как две пограничные области. Это хорошо известно священнослужителям, имеющим опыт работы с лицами, страдающими психическими расстройствами. Не всегда даже опытному пастырю удается отличить психическую болезнь, требующую медицинского вмешательства, от того, что в пастырской практике принято называть одержимостью или беснованием и что, следовательно, может предполагать обращение к помощи экзорциста. Между тем, ошибка в данном вопросе может быть чревата непоправимыми последствиями: обращение к экзорцисту в том случае, если человек страдает психической болезнью, может усугубить болезнь, сделать ее неизлечимой.

Само понятие «экзорцист» в настоящее время редко встречается в практике христианских Церквей. В древней Церкви термином έξορκιστής (букв. «заклинающий») обозначали низших клириков, в обязанности которых входило чтение молитв над одержимыми. Впоследствии чин экзорцистов был фактически упразднен, хотя практика чтения молитв над бесноватыми сохранилась (в качестве редкой и маргинальной). Вплоть до настоящего времени изгнание демонов из одержимых осуществляется в некоторых церковных общинах, принадлежащих разным конфессиям.

Автору этих строк приходилось в начале 1980-х гг. бывать в Псково-Печерском монастыре, где известный духовник игумен Адриан (Кирсанов) практиковал так называемую «отчитку» – изгнание бесов из одержимых. Бесноватые в больших количествах стекались к нему со всего тогдашнего Советского Союза. Их поведение очень напоминало то, как вели себя бесноватые, описанные в синоптических Евангелиях: они падали на землю, бились в судорогах, испускали пену. Женщина могла говорить или кричать мужским голосом, так что создавалось вполне реальное впечатление, что ее устами говорит кто-то другой. Особенно активными бесноватые становились в тот момент, когда появлялся игумен Адриан: они вели себя непредсказуемо и агрессивно, кричали на разные лады, бросались на священнослужителя.

Современный человек редко видит подобные картины. У многих складывается впечатление, что одержимость либо вообще не существует, либо является феноменом далекого прошлого: соответственно, обилие одержимых в Евангелиях объясняют либо фантазией евангелистов, либо особенностями культурной среды, в которой жил и действовал Иисус. Беснование, описанное в Евангелиях, в настоящее время воспринимается прежде всего как социокультурный феномен: во времена Иисуса люди искренне верили в то, что окружены злыми духами, а потому воспринимали различные психические болезни как проявления злых сил.

Между тем, в Церкви сохраняющаяся очевидность этого феномена не подвергается сомнению, о чем свидетельствуют случаи экзорцизма, происходящие в наши дни. Точнее, сохраняется та социокультурная интерпретация этого феномена, которая имела место во времена Иисуса и утрачена в современном секулярном обществе.

С другой стороны, совсем не случайно Ясперс в середине ХХ в. бил тревогу по поводу «возрождения демонологии». Наше время характеризуется повышенным спросом на разного рода экстрасенсов и целителей, нездоровым интересом к гороскопам, гаданиям и прочим суевериям. Интерес к «бесовщине» характерен и для популярной культуры, в частности, для кинематографа, в котором изображение паранормальных явлений, имеющих, с религиозной точки зрения, демоническую природу, стало обычным делом.

Главным противником «бесовщины» в современной социокультурной среде является, как это ни странно, не рационалистическое мировоззрение, не атеизм или агностицизм, а Церковь. На протяжении веков Церковь боролась с суевериями, предостерегая людей от них именно потому, что видит в них пространство для действия демонических сил, представляющих реальную угрозу не только духовной жизни человека, но и его психике.

Для Церкви, как и для Иисуса, наличие в мире диавола и бесов является такой же очевидной и неоспоримой реальностью, как наличие в человеке души. При этом Церковь (в отличие от популярной культуры) не только не «запугивает» людей диаволом и бесами, но наоборот, призывает не бояться их. По словам римского христианского писателя III в. Лактанция, демоны могут причинить вред «только тем, кто их боится, кого не прикрывает могущественная и высшая рука Божия, кто не посвящен в таинство истины». Что же касается верующих, то не они должны бояться демонов, а напротив, демоны боятся их[591].

Характерным в этом смысле является обряд, включенный в чин оглашения, предшествующий таинству Крещения в Православной Церкви: готовящийся принять крещение должен отречься от «сатаны, и всех дел его, и всех ангел его, и всего служения его и всея гордыни его», а затем дунуть и плюнуть на диавола. Этот обряд, у многих вызывающий смущение или улыбку и воспринимаемый как пережиток прошлого, имеет глубокий символический смысл: он указывает на то, что принимающий крещение объявляет войну диаволу, но одновременно демонстрирует свое презрение к нему, уверенность в его бессилии перед лицом той силы, которую верующий получает непосредственно от Христа.

Протопресвитер Александр Шмеман, комментируя этот обряд, делает акцент на гордыне как болезни, которой диавол заражает людей, нередко даже не подозревающих о том, кто является ее источником:

Страшная правда состоит в том, что подавляющее большинство христиан попросту не видит присутствия и действия сатаны в мире… Они не замечают явного идолопоклонства, пронизывающего идеи и ценности сегодняшней жизни и формирующего, определяющего и порабощающего их жизнь в гораздо большей степени, чем открытое идолопоклонство древнего язычества. Они закрывают глаза на тот факт, что демоническое состоит, главным образом, в фальсификации и подделке, в отклонении даже положительных ценностей от их истинного смысла, в представлении черного белым и наоборот, в тонкой и порочной лжи и смешении… А сущностью зла всегда была и есть гордыня… Правда о современном человеке заключается в том, что независимо от того, является ли он законопослушным конформистом или мятежным противником конформизма, он, прежде всего, есть существо, полное гордыни, сформированное гордыней, поклоняющееся гордыне и ставящее гордыню на первое место в своей шкале ценностей. Таким образом, отречься от сатаны не значит отвергнуть мифическое существо, в чье существование даже не верят. Это значит отвергнуть целое мировоззрение, сотканное из гордыни и самоутверждения, из той гордыни, которая похитила человека у Бога и погрузила его во тьму, в смерть и ад… «Дунь и плюнь на него!». Война объявлена! Начинается битва, исход которой – либо вечная жизнь, либо вечная гибель. Именно в этом и состоит христианство[592].

Отметим также, что в чин предкрещального оглашения входят два заклинания, произносимые священником и обращенные к диаволу. Эти заклинания – весьма древнего происхождения: они составлены не позднее VIII в. и отражают практику ранней Церкви. Во втором из них упоминаются случаи изгнания демонов из одержимых, описанные в Евангелиях:

Итак, я заклинаю тебя, злейший, нечистый, мерзостный, гнусный и чуждый дух, силой Иисуса Христа, обладающего всякой властью на небе и на земле, сказавшего глухому и немому бесу: «Выйди из человека и больше не входи в него!» (Мф. 9:25), – удались, познай свою суетную силу, у которой нет власти даже над свиньями; вспомни Повелевшего тебе по твоей просьбе войти в стадо свиней (Мк. 5:1—20; Мф. 8:28–34; Лк. 8:26–39)[593].

Чтение этих молитв над каждым приступающим ко крещению, не исключая младенцев, свидетельствует о том, что, согласно вере древней Церкви, нечистый дух живет не только в так называемых одержимых, или бесноватых. В любом человеке, не имеющем в себе Христа, живет «суетная сила», которая прогоняется силой Божией. Этот взгляд не вытекает непосредственно из евангельских рассказов об изгнании бесов; тем не менее, он имеет с ними прямую связь. В крещальном опыте ранней Церкви эти рассказы оживали всякий раз, когда в Церковь принимался новый член: он должен был проходить через процедуру, напоминавшую о событиях, описанных в Евангелиях.

«И вот они закричали»

Живя в гробах, одержимые никогда прежде не встречались с Иисусом и не могли знать Его по имени. Между тем, они называют Иисуса Его собственным именем.

Нередко в рассказах об изгнании бесов последние начинают говорить с Иисусом. Описывается это так, будто не сам одержимый говорит, а вселившийся в него бес говорит его устами. Это можно истолковать как одну из форм «раздвоения личности», на медицинском языке называемого диссоциативным расстройством идентичности. Главным симптомом такого расстройства является наличие у пациента двух самоидентичностей, или двух «эго-состояний», так что у окружающих может сложиться впечатление, что в одном теле существует две личности. Каждая из этих «личностей», которые могут отличаться одна от другой возрастом, полом, эмоциональностью, мировоззрением, реакциями, попеременно захватывает контроль над поведением больного. Когда в больном активна одна личность, он не может вспомнить, что происходило, пока была активна другая. Исследования данной болезни, проведенные учеными в 1980-е гг., показали, что в 29 процентах случаев «вторая личность» в человеке ассоциирует себя с демонами (бесами)[594].

Диалог между Иисусом и бесноватыми является частью той драмы взаимоотношений между Богом и диаволом, которая разворачивается на страницах Библии. Этот диалог выстроен в фактуре своеобразного «торга». Аналогичный «торг» между Богом и сатаной описан в библейской Книге Иова, начинающейся с того, что однажды «пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана». Таким образом, с самого начала истории сатана позиционируется как один из сынов Божиих. Затем Бог задает сатане серию вопросов: «Откуда ты пришел?.. Обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова?». Начинается торг сатаны с Богом, инициированный, как явствует из текста, Самим Богом. По просьбе сатаны Бог позволяет ему коснуться всего, чем обладал Иов: в одночасье Иов лишается своих детей и всего имущества (Иов. 1:6—19). На этом торг не кончается. Сатана предлагает Богу испытать Иова болезнью, и Бог отдает тело Иова в руки сатаны (Иов. 2:1–7).

Книга Иова говорит о взаимоотношениях между Богом и сатаной языком притчи. За притчевыми образами, однако, просматривается два важных богословских утверждения: 1) сатана имеет прямой доступ к Богу, имеет с Ним личные отношения; 2) сатана может действовать только в тех границах, которые он «выторговывает» себе у Бога. Эти же две богословские истины доминируют в рассматриваемом рассказе синоптиков. Здесь тоже демоны вступают в личный контакт с Иисусом, торгуются с Ним, получают от Него ответ на свою просьбу, а затем действуют в тех границах, которые у Него выторговали.

«Что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий?»

В других описанных в Евангелиях случаях бесы также называют Иисуса по имени, употребляя по отношению к Нему выражения «Сын Божий» (Мф. 8:29; Лк. 4:41) и «Сын Бога Всевышнего» (Мк. 5:7; Лк. 8:28). Марк специально указывает, что «…духи нечистые, когда видели Его, падали пред Ним и кричали: Ты Сын Божий. Но Он строго запрещал им, чтобы не делали Его известным» (Мк. 3:11–12). Иоанн Златоуст отмечает: «Тогда как народ почитал Его человеком, бесы пришли исповедать Божество Его»[595]. Бесы, согласно Евангелиям, знают тот «секрет» Иисуса, который до времени скрыт от большинства людей[596].

В христианской традиции укоренено представление о том, что бесы верят в Бога. Апостол Иаков пишет: «Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут» (Иак. 2:19). Однако вера для них не является спасительной, так же как и знание, которым они обладают. Согласно Иоанну Дамаскину, бесы иногда знают больше, чем люди. Однако если ангелы получают знание непосредственно от Бога, то бесы приобретают его собственными усилиями. Ни ангелы, ни бесы «не знают будущего, однако предсказывают: ангелы – когда Бог открывает им и повелевает предсказывать, почему их предсказания всегда сбываются, а демоны – иногда прозревая в отдаленные события, а иногда только догадываясь, почему они часто и лгут. Не должно им верить, хотя они^ много раз говорят и правду»[597].

Почему бесы проявляют себя, а не молчат? Почему в этом и в других случаях бесы, чей интерес, казалось бы, заключается в том, чтобы остаться в человеке, в которого они вселились, сами начинают взывать к Иисусу? Одно из возможных объяснений этого феномена заключается в том, что они испытывают «фатальное влечение» к Нему[598]. Иисус притягателен для них, как и для людей. Но если для людей, которые с верой приходят к Иисусу, встреча с Ним становится целительной и спасительной, то для бесов, наоборот, эта встреча оказывается губительной. Подобно мухам или мотылькам, летящим на свет костра и сгорающим в огне, демоны по своей инициативе приближаются к Иисусу, чтобы Он «погубил» их.

Другое объяснение: демоны не в силах сдержаться при приближении к ним Иисуса, так как присущая Ему сила вынуждает их против собственной воли проявлять себя. По мысли Иоанна Златоуста, демоны признавали Иисуса Сыном Божиим только когда были бичуемы и принуждаемы к этому, по своей же воле они никогда этого не делали[599]. По словам Блаженного Августина, «против воли говорил диавол, будучи принуждаем и терзаем»[600].

Это объяснение вытекает из общего содержания проповеди и служения Иисуса. В Евангелии Он предстает как Тот, Кто пришел не только для того, чтобы принести людям добро, но также чтобы выявить, обезвредить и победить зло. При этом Он выявляет и побеждает не абстрактное, а конкретное зло – то, которое в виде беса вселиляется в человек. Точно так же и добро, которое Он приносит, имеет не абстрактный, а вполне конкретный, личный характер: оно всегда адресовано тому или иному человеку, будь то мытарь, грешник, больной или одержимый.

Слова бесов «пришел Ты сюда прежде времени мучить нас» свидетельствуют о том, что бесы предвидят свою конечную судьбу и сознают ограниченность временного промежутка, в течение которого они могут воздействовать на людей. Пришествие в мир Сына Божия воспринимается ими как преждевременное вторжение губительной для них Божественной силы в мир, в котором они отвоевали для себя некоторое пространство и время.

«И они, выйдя, пошли в стадо свиное»

Эпизод с вхождением легиона бесов в стадо свиней является наиболее загадочным во всей описываемой истории. Некоторые современные комментаторы видят в этом эпизоде элемент «пародийной комедии», а в просьбе бесов позволить им войти в стадо свиное видят сочетание религиозности с наглостью[601].

Древние толкователи, напротив, вовсе не усматривали в этом эпизоде ничего пародийного или гротескного. По их мнению, Иисус вполне сознательно пошел на удовлетворение кажущейся абсурдной просьбы бесов. Златоуст, в частности, считает, что Иисус позволил бесам войти в стадо свиное по трем причинам: 1) чтобы продемонстрировать людям масштаб причиняемого ими вреда; 2) чтобы показать, что без Его позволения бесы не могут прикоснуться даже к свиньям; 3) чтобы «дать знать, что с людьми бесы поступили бы даже еще хуже, чем со свиньями», если бы Промысел Божий не охранял каждого человека, в том числе одержимого демоном[602].

Напомним, что свинья в иудейской традиции считалась нечистым животным: закон Моисеев запрещал есть свинину (Лев. 11:7; Втор. 14:8). Свиноводство, соответственно, воспринималось как занятие недостойное и богопротивное. У Луки легион бесов просит Иисуса, «чтобы не повелел им идти в бездну», а вместо этого позволил войти в свиное стадо (Лк. 8:31–32). Постоянным местопребыванием бесов является бездна, куда, однако, они совсем не спешат. Очевидно, на земле они имеют лишь временное пристанище, и когда его теряют, не находят покоя (Мф. 12:43–45; Лк. 11:24–26). Возвращаться же в преисподнюю не хотят.

В связи с рассматриваемой историей нередко задают следующие вопросы: почему Иисус так жестоко поступил с животными? почему Он не подумал об ущербе, который понесли их владельцы? Ни один из этих вопросов не имеет никакого отношения к содержанию истории, которая рассказана евангелистами с конкретной символической и богословской целью[603]. Главная цель рассказа – показать власть Иисуса над бесами и спасительное действие, которое Он оказывает на одержимых бесами людей. В этой истории четыре действующих лица: Иисус, двое одержимых и бесы, от начала до конца выступающие как коллективное действующее лицо. Свиньи не играют самостоятельной роли: они интересует рассказчика лишь постольку, поскольку иллюстрируют силу бесов, живших в людях.

«И, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их»

Жители земли Гергесинской просят, чтобы Иисус покинул их страну. Чудо изгнания бесов из одержимых должно было бы вызвать у них восхищение, но их гораздо больше волнует судьба свиней, чем судьба людей. Земное благополучие оказывается на первом месте, судьба ближнего не имеет никакого значения.

Помимо того, что Иисус нанес несомненный урон хозяйству жителей страны, Он еще и сильно напугал их знамением, подобного которому они в своей жизни не видели. Гибель свиней привела их в ужас, чудо не убедило их в Божественной силе Иисуса, не привлекло их к Нему.

Впрочем, есть и иное толкование: «То, что они просят, чтобы Он удалился из пределов их, они делают не вследствие гордости, как полагают некоторые, а вследствие смирения, ибо считают себя недостойными присутствия Господа, подобно Петру, во время ловли рыбы павшему к ногам Спасителя и сказавшему: “Выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный” (Лк. 5:8)»[604].

В версиях Марка и Луки история завершается тем, что исцеленный просил позволения у Иисуса остаться при Нем, но Иисус «не дозволил ему, а сказал: иди домой к своим и расскажи им, что сотворил с тобою Господь и как помиловал тебя. И пошел и начал проповедывать в Десятиградии, что сотворил с ним Иисус; и все дивились» (Мк. 5:19–20; Лк. 8:38–39). Повелевая исцеленному проповедовать то, что сотворил с ним Бог, Иисус приписывает совершившееся чудо Богу, сам же исцеленный справедливо приписывает его Иисусу. Для Марка и Луки в этом нет противоречия, потому что Иисус является воплотившимся Богом, и совершённое им чудо ярко и убедительно свидетельствует о Его Божественности. В Евангелии от Марка вместо слова «Бог» употреблен термин «Господь», но смысл от этого не меняется: как и Лука, Марк видит в чуде изгнания беса из одержимого явление силы Божией, которая тождественна силе, исходившей от Иисуса.

Глава 9

1. Исцеление расслабленного

1Тогда Он, войдя в лодку, переправился обратно и прибыл в Свой город.

2И вот, принесли к Нему расслабленного, положенного на постели. И, видя Иисус веру их, сказал расслабленному: дерзай, чадо! прощаются тебе грехи твои. 3При сем некоторые из книжников сказали сами в себе: Он богохульствует. 4Иисус же, видя помышления их, сказал: для чего вы мыслите худое в сердцах ваших? 5ибо что легче сказать: прощаются тебе грехи, или сказать: встань и ходи? 6Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, – тогда говорит расслабленному: встань, возьми постель твою, и иди в дом твой. 7И он встал, взял постель свою и пошел в дом свой. 8Народ же, видев это, удивился и прославил Бога, давшего такую власть человекам.

Рассказ об исцелении расслабленного имеется также в Евангелиях от Марка и Луки (Мк. 2:1—12, Лк. 5:17–25) где он следует за рассказом об исцелении прокаженного. У обоих евангелистов Иисус представлен сидящим внутри дома и учащим. Не имея возможности приблизиться к Нему из-за многолюдства, четверо человек прокапывают кровлю дома и свешивают через него расслабленного. Все эти детали у Матфея опущены: из его повествования мы не узнаём, каким образом одр с расслабленным оказался перед Иисусом.

Матфей говорил, что Иисус прибыл «в Свой город». О каком городе идет речь? Из параллельных повествований мы узнаём, что действие происходит в Капернауме. Можно предположить, что собрание происходит в доме Петра, поскольку Своего дома у Иисуса не было. Если бы такой дом был, Он мог бы отправиться туда на ночлег вместо того, чтобы после исцеления тещи Петра в вечерний час перебираться на другую сторону озера, а затем снова возвращаться в Капернаум (Мф. 8:18; 9:1).

Словом «расслабленный» в Синодальном переводе передается греческое παραλιτικός – «парализованный» (в такой форме термин встречается у Матфея и Марка; у Луки использован термин из медицинского словаря, сходный по значению – παραλελυμένος). Речь в данном случае идет, надо полагать, о полностью парализованном человеке, лежащем без движения.

История с разбором крыши, отсутствующая у Матфея, многим комментаторам кажется фантастической[605]. Как могли четверо разобрать крышу без того, чтобы при этом не прервалась беседа, не отвлеклись слушатели, не начался ропот или смех? Ответ может иметь лишь гипотетический характер. Скорее всего, крыша была сделана из легкого материала, как это имело место в домах небогатых людей. Возможно, в доме шел ремонт, и крыша была частично раскрыта. Может быть, конструкция дома позволяла внести расслабленного не через дверь, а через крышу. Вполне вероятно также, что, когда начался разбор крыши, беседа прервалась, и присутствующие уставились наверх, с интересом наблюдая, чем же все кончится.

Между тем, изобретательность четырех мужчин не вызвала у Иисуса ни недоумения, ни негодования. В отличие от истории с прокаженным, словам которого Иисус удивился (Мф. 8:10), здесь Он ничему не удивляется, но, «видя веру их» (эта ремарка содержится у всех трех рассказчиков), обращается к расслабленному со словами о прощении грехов. Слово «их» может указывать на всю группу, включая расслабленного (Златоуст справедливо отмечает, что, если бы сам больной не имел веры, он не позволил бы спустить себя[606]). С другой стороны, паралич в ряде случаев сопровождается полной или частичной потерей речи: мы не знаем, был ли расслабленный в состоянии как-либо выразить свое желание, или же его друзья, не сумевшие пробиться к Иисусу через дверь, идут на этот жест отчаяния на свой страх и риск, преодолевая все приличия.

Во всяком случае, прощение грехов получает только парализованный, а не принесшие его люди. О чем это говорит? О том, что Иисус связывает телесную немощь с внутренним состоянием человека, болезнь – с грехом. Слова Иисуса, вызвавшие негодование книжников, не следует понимать в том смысле, что у расслабленного были какие-то особые тайные грехи, не известные принесшим его друзьям, и что Иисус указывал на конкретные грехи, о которых знал или догадывался только Он. Такое толкование, встречающееся в научной литературе, не вытекает ни из контекста самого рассказа, ни из сопоставления этого эпизода с другими случаями, когда Иисус говорит исцеляемому о его грехах, например, когда Он говорит бывшему слепому: «Вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (Ин. 5:14).

«Прощаются тебе грехи твои»

Связь между грехом и болезнью – тема, неоднократно возникающая на страницах Библии. В некоторых случаях конкретные болезни являются следствием конкретных грехов (2 Пар. 21:15). Однако история Иова показывает, что болезнь не всегда связана с конкретными грехами. Она – следствие общей греховности человека, проистекающей от зараженной грехом природы Адама, которую наследуют все смертные. По словам апостола Павла, «…как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили» (Рим. 5:12).

Болезни вошли в жизнь человечества вместе со смертью после грехопадения Адама и Евы. В Ветхом Завете спасение от болезней напрямую увязывается с верностью Богу, Который говорит Моисею: «Если ты будешь слушаться гласа Господа, Бога твоего, и делать угодное пред очами Его, и внимать заповедям Его, и соблюдать все уставы Его, то не наведу на тебя ни одной из болезней…» (Исх. 15:26). В законе Моисеевом Бог обращает к народу заповедь: «Служите Господу, Богу вашему, и Он благословит хлеб твой [и вино твое] и воду твою; и отвращу от вас болезни» (Исх. 23:25). И наоборот: «Если не будешь стараться исполнять все слова закона сего, написанные в книге сей, и не будешь бояться сего славного и страшного имени Господа Бога твоего, то Господь поразит тебя и потомство твое необычайными язвами, язвами великими и постоянными, и болезнями злыми и постоянными; и наведет на тебя… всякую болезнь и всякую язву…» (Числ. 28:58–62).

Связь между болезнью и грехом, между исповеданием греха и освобождением от болезни отчетливо прослеживается в 31-м псалме:

Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты! Блажен человек, которому Господь не вменит греха, и в чьем духе нет лукавства! Когда я молчал, обветшали кости мои от вседневного стенания моего, ибо день и ночь тяготела надо мною рука Твоя; свежесть моя исчезла, как в летнюю засуху. Но я открыл Тебе грех мой и не скрыл беззакония моего; я сказал: «исповедаю Господу преступления мои», и Ты снял с меня вину греха моего (Пс. 31:1–5).

В Ветхом Завете Бог имел дело с целым народом, и основной функцией закона Моисеева было обеспечение духовного и физического здоровья Израиля как нации. Верность единому Богу была главным гарантом этого здоровья. Поэтому часто в ветхозаветных текстах речь идет о болезнях как эпидемиях, поражающих весь народ или значительное число его представителей. В Новом Завете воплотившийся Бог имеет дело с конкретными людьми, к каждому из которых Он подходит индивидуально: каждый из исцеленных слышит от Него слово, обращенное к нему лично.

Слова, которые услышал от Иисуса расслабленный, приведены в трех вариантах у трех синоптиков: «дерзай, чадо, прощаются тебе грехи»; «чадо, прощаются тебе грехи»; «человек, прощаются тебе грехи твои». Подобную формулу мы более не встречаем на страницах синоптических Евангелий. В Евангелии от Иоанна Иисус обращает слова «прощаются тебе грехи» к грешнице, помазавшей Ему ноги миром, присовокупляя то, что Он часто говорил исцеленным: «вера твоя спасла тебя, иди с миром». При этом реакция возлежавших с Ним была такой же, как реакция книжников на аналогичные слова, обращенные к расслабленному: они «начали говорить про себя: кто это, что и грехи прощает?» (Ин. 7:48–50).

«Он богохульствует»

Негодование книжников, услышавших, как Иисус объявляет парализованному о прощении грехов, у синоптиков выражено по-разному. У Матфея они «сказали сами в себе: Он богохульствует». У Марка книжники «помышляли в сердцах своих: что Он так богохульствует?» У Луки они «начали рассуждать, говоря: кто это, который богохульствует?» У Марка и Луки книжники добавляют: «кто может прощать грехи, кроме одного Бога?» Слова Луки можно интерпретировать в том смысле, что между книжниками поднялся ропот и они начали обсуждать произошедшее между собой. Между тем, во всех трех случаях Иисус отвечает не на их слова, а на их мысли; следовательно, «рассуждали» надо понимать как «рассуждали в своем уме».

Иногда мысли человека можно прочитать по его глазам, по выражению его лица. Иисус очень хорошо знал ход мыслей книжников и фарисеев. Произнеся слова о прощении грехов, Он мог сразу же почувствовать их реакцию: она была написана у них на лицах, даже если они ничего не говорили, не перешептывались и не переглядывались. С другой стороны, это не единственный случай, когда евангелисты подчеркивают, что Иисус умел читать мысли людей (Мф. 16:7—11; Лк. 6:8; 9:47; 11:17). Он не просто был проницательным: Его способность видеть внутренний мир людей выходила за рамки обычных человеческих способностей.

Обвинение в богохульстве – самое тяжкое обвинение, которое иудей мог выдвинуть против своего соплеменника. Именно в этом преступлении Иисус будет обвинен на суде у первосвященника: «Он богохульствует! на что еще нам свидетелей? вот, теперь вы слышали богохульство Его!» (Мф. 26:65). Пока, на начальном этапе Его деятельности, обвинение в богохульстве лишь формируется в головах книжников, но в конце концов именно оно станет причиной того, что иудеи потребуют для Него смертной казни.

Иисус ставит перед книжниками вопрос: «Что легче? сказать ли расслабленному: прощаются тебе грехи? или сказать: встань, возьми свою постель и ходи?» Ответ кажется очевиден: легче объявить о прощении грехов, потому что никто не сможет доказать, что они прощены. Труднее приказать парализованному встать, потому что за этим должно последовать его действие – он должен встать, взять постель и пойти. Почему этого не произошло сразу? Почему, когда Иисус объявил о прощении грехов, парализованный продолжал лежать, даже если это длилось совсем недолго? Из того, что было сказано о нем до настоящего момента, мы не видим с его стороны никакой реакции на происходящее. Очень вероятно, что, будучи полностью парализованным, он и не мог никак ни на что реагировать.

Прощение грехов должно вернуть к жизни его парализованную, омертвевшую от долгого бездействия душу. Его возвращение к жизни происходит в два этапа: сначала Иисус исцеляет его душу, потом – тело. Это не единственный случай, когда исцеление происходит в два этапа. К слепому зрение возвращается не сразу, а после вторичного возложения на него рук (Мк. 8:23–25); десять прокаженных исцеляются не сразу, а когда отходят от Иисуса (Лк. 17:14); слепой исцеляется после погружения в купальню (Ин. 9:7).

Причины этого следует искать не в неспособности Иисуса сразу достичь результата. Причины нужно искать в человеке, с которым происходит чудо: его организм, очевидно, не всегда способен моментально отреагировать на исцеляющую силу Божию. Кроме того, причины болезни не обязательно имеют физическую природу: они могут корениться также в психике человека. Исцеление – не магический акт: это комплексный процесс, в котором человек участвует всем своим естеством, включая и душу, и тело.

«Встань, возьми постель твою и иди в дом твой»

Поворотный пункт во всей истории выражен фразой, которая имеет неправильную грамматическую конструкцию в греческом оригинале, передаваемую и в большинстве переводов: «Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, – говорит расслабленному: тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой». Начав фразу с обращения к книжникам и не договорив ее, Иисус в середине фразы вдруг снова обращается к расслабленному. Благодаря этой оригинальной грамматической конструкции, зафиксированной всеми тремя синоптиками, фокус внимания читателя мгновенно перемещается с книжников на расслабленного в тот самый момент, когда с ним должно произойти чудо.

Слова «Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи» перекликаются с окончанием рассказа в версии Матфея: «Народ же, видев это, удивился и прославил Бога, давшего такую власть человекам» (Мф. 9:8). О какой власти идет речь? Слово «власть» (έξουσία) неоднократно встречается в Евангелиях применительно к Иисусу. Люди удивлялись учению Иисуса, потому что Он учил их «как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 7:28–29; Мк. 1:22). Власть Иисуса здесь противопоставляется отсутствию таковой у книжников.

В рассказе о расслабленном это противопоставление особенно очевидно: Иисус обладает властью, которой они не имеют. Природа этой власти очень интересовала Его оппонентов: «Что это значит, что Он со властью и силою повелевает нечистым духам, и они выходят?» (Лк. 4:36). В храме первосвященники и старейшины настойчиво спрашивают Его: «Какой властью Ты это делаешь? и кто Тебе дал такую власть?» (Мф. 21:23; Мк. 11:28; Лк. 20:2). Иисус не дает прямого ответа. А на вопрос: «Каким знамением докажешь Ты нам, что имеешь власть так поступать?» – Он дает ответ, кажущийся провокационным и вызывающий негодование: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» (Ин. 2:18–19).

Иисус намеренно не отвечал напрямую на вопросы, касавшиеся природы той силы и власти, которыми Он обладал, потому что, с Его точки зрения, она должна быть очевидной: Его сила и власть исходят от Бога. Об этом знали или, по крайней мере, догадывались все, кто обращался к Иисусу с верой; для тех же, кто оспаривал Его действия, природа этой власти была непонятна, или они принимали Его за мага, который «изгоняет бесов не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского» (Мф. 12:24).

Иисус неоднократно говорил о Своей власти ученикам, и они понимали, что речь идет о власти, полученной непосредственно от Бога. В молитве к Отцу Он говорит в присутствии учеников: «Ты дал Ему власть над всякою плотью, да всему, что Ты дал Ему, даст Он жизнь вечную» (Ин. 17:2). А после воскресения Иисус скажет ученикам: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Мф. 28:18). Этой властью Он делился с ними еще при жизни. Двенадцати апостолам Он «дал силу и власть над всеми бесами и врачевать от болезней» (Лк. 9:1). А семидесяти говорил: «Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражию, и ничто не повредит вам» (Лк. 10:19). После же Своей смерти и воскресения Он наделил этой властью Своих последователей, о которых сказал: «Именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками… возложат руки на больных, и они будут здоровы» (Мк. 16:17). Власть Иисуса обладает целительной силой, и эту власть Он передает ученикам.

В случае с расслабленным эта власть воздействовала на него после того, как Иисус обратился к нему. Как только он услышал повеление встать, взять постель и идти в дом, он «тотчас встал перед ними, взял, на чем лежал, и пошел в дом свой, славя Бога» (Лк. 5:25). Повеление Иисуса он выполняет с буквальной точностью.

Реакция свидетелей чуда описана у трех синоптиков по-разному. Во всех трех случаях отмечено изумление людей. При этом только у Матфея люди говорят о власти, которую Бог дал «человекам»: не конкретному лицу – Иисусу из Назарета, а именно человекам. Возможно, они распространяли представление о чудотворной силе, исходящей от Иисуса, и на Его учеников.

2. Иисус в доме Матфея

9Проходя оттуда, Иисус увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени Матфея, и говорит ему: следуй за Мною. И он встал и последовал за Ним. 10И когда Иисус возлежал в доме, многие мытари и грешники пришли и возлегли с Ним и учениками Его. 11Увидев то, фарисеи сказали ученикам Его: для чего Учитель ваш ест и пьет с мытарями и грешниками? 12Иисус же, услышав это, сказал им: не здоровые имеют нужду во враче, но больные, 13пойдите, научитесь, что значит: милости хочу, а не жертвы? Ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию.

«По имени Матфея»

Этот рассказ имеется также у Марка и Луки. У Луки герой рассказа назван Левием (Лк. 5:27), у Марка – Левием Алфеевым «Проходя, увидел Он Левия Алфеева, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за Мною. И он, встав, последовал за Ним» (Мр. 2:14).

Почему мытарь назван двумя разными именами у двух евангелистов? Евреи времен Иисуса могли иметь два имени: одно еврейское, данное родителями при рождении, другое – греческое или латинское. Второе имя также могло содержать в себе имя отца (например, Симон бар Иона в Мф. 16:17); указывать на место, откуда происходил человек (Иосиф из Аримафеи, Мария Магдалина, Филон Александрийский); или представлять собой прозвище (например, «Фома, иначе называемый Близнец» в Ин. 11:16, «сыны громовы» в Мк. 3:17). Однако было бы странно, если бы один и тот же человек носил два еврейских имени[607].

Матфей назван мытарем в списке двенадцати учеников, приведенном в Евангелии от Матфея; в трех других списках, имеющихся у Марка, Луки и в Деяниях апостольских, Матфей не назван мытарем (Мк. 3:18; Лк. 6:15; Деян. 1:13). Все это, по мнению ряда исследователей, свидетельствует о том, что автор Евангелия от Матфея и мытарь Левий Алфеев – два разных человека. Церковная традиция, однако, принимает Матфея-мытаря, Левия Алфеева и Матфея-евангелиста за одно лицо.

Был ли Матфей до призвания знаком с Иисусом, или Иисус призывает незнакомого человека, которого видит впервые в жизни? Прямого ответа на это синоптические Евангелия нам не дают. Однако отождествление Матфея-мытаря с Матфеем-евангелистом позволяет предположить, что Матфей мог быть среди слушателей Нагорной проповеди (Мф. 5–7). В этом случае получается, что Иисус призывает не незнакомого человека, а того, кого Он уже ранее встречал.

«Многие мытари и грешники пришли и возлегли»

Кто такие мытари, о которых неоднократно упоминается в Евангелиях? Это сборщики податей, состоявшие на службе у римского наместника. Фактически они обслуживали интересы оккупационной власти, почему и были презираемы иудеями. В сознании последних они стояли в одном ряду с другими грешниками, открыто нарушавшими традиции еврейского народа, и даже с блудницами. Отсюда употребляемые в Евангелиях словосочетания «мытари и грешники» (Мф. 9:11; 11:19; Мк. 2:16; Лк. 5:30; 7:34), «мытари и блудницы» (Мф. 21:31). Пренебрегая презрительным отношением иудеев к мытарям, Иисус неоднократно общался с ними, а одного из них даже сделал Своим учеником.

Фарисеи осуждают Иисуса за то, что Он ест с мытарями и грешниками. Чтобы понять смысл этого обвинения, нужно сказать о том, что святость и чистота в Ветхом Завете понимались прежде всего как отделенность от всего, что является нечистым, не святым. Слова «будьте святы, потому что Я свят» мудрецы Талмуда толкуют следующим образом: «Как Я свят, так и вы святы, как Я отделён, так и вы отделены»[608]. Фарисеи считали себя «отделенными» от обычных людей, не такими, как прочие (Лк. 18:11). Они прилагали особые усилия для соблюдения ритуальной чистоты, остерегались любых форм осквернения от соприкосновения с чем-либо нечистым, следили за строгим соблюдением гигиенических правил и предписанной законом Моисеевым диеты. Из этого и складывался тот «кодекс святости», на котором фарисеи строили всё свое благочестие.

Фарисеи более всего боялись «оскверниться» – через прикосновение к чему-нибудь нечистому или через общение с человеком, которого они считали нечистым. Иисус же ниспровергает устоявшееся в народе Израильском со времен Моисея представление о нечистоте, причем делает это сознательно и последовательно. В Ветхом Завете источником нечистоты считалось нечто внешнее по отношению к человеку, и человек воспринимался осквернившимся, если прикасался к тому, что считалось ритуально нечистым. Некоторые роды пищи считались нечистыми: их список содержится в Книге Левит; если человек ел такую пищу, он считался осквернившимся.

Иисус, напротив, настаивал на том, что причины нечистоты следует искать не вне человека, а внутри него. Фарисеям Иисус говорил: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды… Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Мф. 23:25, 27).

Отметим, что часто встречающееся в Евангелиях словосочетание «мытари и грешники» (Мф. 9:10; Мк. 2:15; Лк. 15:1) не было изобретено евангелистами. Они заимствовали его из лексикона фарисеев и книжников (Мф. 9:11; Мк. 2:16; Лк. 5:30). Это было расхожее, часто употреблявшееся словосочетание, как и аналогичные смысловые пары, использованные Иисусом: «мытари и блудницы» (Мф. 21:31, 32), «язычник и мытарь» (Мф. 18:17). Мытари, блудницы и язычники в восприятии правоверного иудея стояли примерно на одном уровне, занимая низшую ступень в человеческой иерархии.

Отношение фарисеев к мытарям выражено в следующих словах Иоанна Златоуста:

В самом деле, скажи мне, что хуже мытаря? Он пользуется чужими несчастьями, участвует в плодах чужих трудов; о трудах не помышляет, а в прибыли берет себе долю. Так, грех мытаря – самый тяжкий. Мытарь есть не что иное, как обезопашенное насилие, узаконенный грех, благовидное хищничество. Что хуже мытаря, который сидит при пути и собирает плоды чужих трудов, – который, когда надо трудиться, нисколько об этом не заботится, а когда предстоит выгода, берет часть из того, над чем не трудился?[609]

Отношение Иисуса к грешникам шокировало тех, кто считал себя праведниками – фарисеев и книжников. Иисус говорил им: «Мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Мф. 21:31). Когда они привели к нему женщину, взятую в прелюбодеянии, Он не осудил ее (Ин. 8:10–11). И женщину-грешницу, пришедшую с алавастровым сосудом мира, Он также не осудил (Лк. 7:37–39). Каждого грешника и каждую грешницу Иисус видел не глазами фарисеев: Он видел их теми глазами, которыми на них смотрит Бог, простирая к ним взор любви и сострадания.

3. Спор с учениками Иоанновыми о посте

14Тогда приходят к Нему ученики Иоанновы и говорят: почему мы и фарисеи постимся много, а Твои ученики не постятся? 15И сказал им Иисус: могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними жених? Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься. 16И никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. 17Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое.

По Своему образу жизни Иисус сильно отличался от Иоанна Крестителя. Если тот жил в пустыне и народ приходил к нему, то Иисус Сам ходил по городам и селениям, проповедуя на улицах, в синагогах и частных домах. Если Иоанн отличался особым аскетизмом, на что евангелисты обращают специальное внимание (Мф. 3:4; Мк. 1:6), то об Иисусе ничего подобного в Евангелиях не говорится. Сам Иисус противопоставлял Свой образ жизни образу жизни Крестителя: «Ибо пришел Иоанн Креститель: ни хлеба не ест, ни вина не пьет; и говорите: в нем бес. Пришел Сын Человеческий: ест и пьет; и говорите: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» (Лк. 7:33–34).

Отличием общины учеников Иисуса от общины учеников Иоанна Крестителя было в том, что ученики Иисуса не соблюдали установленные иудейской традицией посты. Соблюдал ли их Сам Иисус? И каково было Его отношение к посту? Как мы помним, перед выходом на проповедь Он постился сорок дней и сорок ночей (Мф. 4:2): Матфей использует здесь ту же фразеологию, которая употреблялась в Ветхом Завете в отношении Моисея. Лука просто говорит, что в течение сорока дней Иисус «ничего не ел» (Лк. 4:2).

С другой стороны, как явствует из рассматриваемого рассказа, ученики Иоанна Крестителя и фарисеев обвиняли учеников Иисуса в несоблюдении постов. Однако из этого эпизода, приведенного также у двух других синоптиков (Мф. 9:14–17; Лк. 5:33–39), явствует только то, что ученики Иисуса не постились, но ничего не говорится о Самом Иисусе. Ученики Иоанновы недоумевают по поводу поведения учеников Иисуса, но не Его Самого[610]. В Своем ответе Иисус также ничего не говорит о Себе, а только об учениках в третьем лице. Нельзя исключить того, что Его практика отличалась от практики учеников и что, по крайней мере, в некоторые дни, удаляясь от них, Он постился. Однако это не более чем догадка, не подтверждаемая какими-либо текстами в Новом Завете. Из Евангелий мы узнаем только, что иногда Он оставлял учеников, чтобы провести время в уединенной молитве.

Ответ Иисуса на вопрос Иоанновых учеников содержит две основных мысли. Первая относится ко времени после Его смерти: «когда отнимется у них жених», тогда они снова будут поститься. Другая мысль выражена в образах заплаты, пришитой к ветхой одежде, и молодого вина, влитого в ветхие мехи. Этот образ относится не только к иудейской практике постов: в расширительном смысле он относится ко всей иудейской религиозной практике, наиболее яркими выразителями которой были книжники и фарисеи. Мысль Иисуса можно интерпретировать следующим образом: вино Нового Завета нельзя вливать в мехи ветхозаветных правил и постановлений; внешние формы благочестия, вытекающие из соблюдения буквы закона Моисеева, не способны вместить дух учения Иисуса, отличающегося радикальной новизной и требующего, помимо прочего, новых форм религиозной практики.

Мехами здесь названы кожаные мешки, в которых было принято хранить вино. О том, что вино было частью рациона Иисуса и Его учеников, мы имеем неоднократные свидетельства в Евангелиях. Помимо приведенных выше слов, где Он Сам об этом говорит, основным свидетельством является рассказ о Тайной Вечере, на которой Иисус, «взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все». При этом Он сказал: «Сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая», – добавив: «Истинно говорю вам: Я уже не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить новое вино в Царствии Божием» (Мк. 14:23–25; Мф. 26:27–29; Лк. 22:17–18, 20). Вино – легкое и, как правило, разведенное водой – было основным напитком в Палестине времен Иисуса.

4. Воскрешение дочери начальника синагоги и исцеление кровоточивой женщины

18Когда Он говорил им сие, подошел к Нему некоторый начальник и, кланяясь Ему, говорил: дочь моя теперь умирает; но приди, возложи на нее руку Твою, и она будет жива. 19И встав, Иисус пошел за ним, и ученики Его.

20И вот, женщина, двенадцать лет страдавшая кровотечением, подойдя сзади, прикоснулась к краю одежды Его, 21ибо она говорила сама в себе: если только прикоснусь к одежде Его, выздоровею. 22Иисус же, обратившись и увидев ее, сказал: дерзай, дщерь! вера твоя спасла тебя. Женщина с того часа стала здорова.

23И когда пришел Иисус в дом начальника и увидел свирельщиков и народ в смятении, 24сказал им: выйдите вон, ибо не умерла девица, но спит. И смеялись над Ним. 25Когда же народ был выслан, Он, войдя, взял ее за руку, и девица встала. 26И разнесся слух о сем по всей земле той.

Этот рассказ имеется также у Марка и у Луки. У всех трех синоптиков рассказ об исцелении кровоточивой женщины вправлен в раму другого повествования – о воскрешении дочери начальника синагоги. Почему евангелисты избрали такую последовательность в описании событий? Очевидно, именно потому, что события происходили в такой, а не в иной последовательности.

«Женщина, страдавшая кровотечением»

Рассказ о женщине, страдавшей кровотечением, гораздо полнее изложен Марком, чем Матфеем. Версия Марка дает более, детализированную и эмоционально насыщенную картину происходившего:

Одна женщина, которая страдала кровотечением двенадцать лет, много потерпела от многих врачей, истощила все, что было у ней, и не получила никакой пользы, но пришла еще в худшее состояние, – услышав об Иисусе, подошла сзади в народе и прикоснулась к одежде Его, ибо говорила: если хотя к одежде Его прикоснусь, то выздоровею. И тотчас иссяк у ней источник крови, и она ощутила в теле, что исцелена от болезни. В то же время Иисус, почувствовав Сам в Себе, что вышла из Него сила, обратился в народе и сказал: кто прикоснулся к Моей одежде? Ученики сказали Ему: Ты видишь, что народ теснит Тебя, и говоришь: кто прикоснулся ко Мне? Но Он смотрел вокруг, чтобы видеть ту, которая сделала это. Женщина в страхе и трепете, зная, что с нею произошло, подошла, пала пред Ним и сказала Ему всю истину. Он же сказал ей: дщерь! вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей (Мк. 5:25–34).

Лука в своей версии довольно близок к Марку, однако опускает некоторые детали (Лк. 8:43–48). Кроме того, у Луки вопрос Иисусу задает Петр, а не ученики. Слова о том, что Иисус почувствовал силу, которая вышла из Него, у Луки превращаются в ответ Иисуса на вопрос Петра: «Прикоснулся ко Мне некто, ибо Я чувствовал силу, исшедшую из Меня».

Во всех случаях исцелений, описанных на страницах Евангелий, чудо происходит по воле Иисуса. В одних эпизодах к Нему подходят с просьбой, и чудо становится ответом на просьбу, в других – Он Сам находит человека и исцеляет его. В истории с кровоточивой женщиной мы единственный раз в Евангелиях встречаем случай, когда исцеление происходит как бы против воли Иисуса, само собой, вследствие присущей Ему силы. Он чувствует, что сила изошла из Него, и пытается среди толпы людей, теснивших Его (и, следовательно, прикасавшихся к Нему) найти ту, чье прикосновение стало причиной чуда.

Несмотря на упоминание Марка о многочисленных врачах, на которых женщина издержала все свое состояние, мы ничего не знаем о причинах ее болезни. Некоторые древние толкователи намекали на то, что причиной болезни могли быть какие-то грехи[611]. Некоторые современные комментаторы уточняют, что непрекращающееся кровотечение могло быть следствием сделанного когда-то аборта[612]. Хотя аборт не упоминается в законе Моисеевом, в отличие от греческой литературы[613], из этого нельзя делать вывод о том, что древний Израиль не знал такого явления: раввинистическая литература более позднего периода о нем упоминает[614]. В то же время, ни в одном из Евангелий нет никакого намека на виновность женщины в болезни, от которой она страдала.

Вне зависимости от виновности или невиновности женщины, в иудейской среде того времени кровотечение воспринималось как признак нечистоты[615]. Законы, касающиеся женской нечистоты, подробно изложены в Ветхом Завете (Лев. 12:1–8). Они относятся к послеродовому периоду и связаны, прежде всего, с тем, что в этот период у женщины через кровотечение происходит удаление остатков мертвых тканей, образовавшихся в процессе рождения ребенка. В еврейской культуре представление о женской нечистоте распространялось на все виды кровотечения:

Если женщина имеет истечение крови, текущей из тела ее, то она должна сидеть семь дней во время очищения своего, и всякий, кто прикоснется к ней, нечист будет до вечера; и все, на чем она ляжет в продолжение очищения своего, нечисто; и все, на чем сядет, нечисто; и всякий, кто прикоснется к постели ее, должен вымыть одежды свои и омыться водою и нечист будет до вечера; и всякий, кто прикоснется к какой-нибудь вещи, на которой она сидела, должен вымыть одежды свои и омыться водою, и нечист будет до вечера; и если кто прикоснется к чему-нибудь на постели или на той вещи, на которой она сидела, нечист будет до вечера; если переспит с нею муж, то нечистота ее будет на нем; он нечист будет семь дней, и всякая постель, на которой он ляжет, будет нечиста (Лев. 15:19–24).

Закон Моисеев касается и тех случаев, когда «у женщины течет кровь многие дни не во время очищения ее», или когда «она имеет истечение долее обыкновенного»: это как раз та ситуация, в которой находилась женщина, прикоснувшаяся к Иисусу. По закону, постель или вещь, на которой она сидела, является нечистой, и всякий, кто прикоснется к ним, будет нечист (Лев. 15:25–27). Строгое соблюдение данных предписаний предполагало, что женщина должна была в течение двенадцати лет жить в более или менее полной изоляции, так как даже муж или близкие родственники не могли прикасаться ни к ней, ни к чему-либо из того, к чему она прикасалась. Разумеется, и ей было запрещено прикасаться к кому бы то ни было, чтобы не стать причиной осквернения для него[616].

Прикоснувшись к одежде Иисуса, она дерзко нарушила предписания закона. И когда Иисус начал глазами разыскивать ее, она должна была сильно испугаться, что и произошло: она подошла к Нему «в страхе и трепете». Однако страх и трепет – это не только эмоциональные состояния, происходящие от чувства стыда. Этими же двумя терминами Библия обозначает религиозное чувство, сопровождающее человека при встрече с Богом. Эмоциональное состояние женщины могло быть связано как с тем, что ее деяние неожиданно открылось, так и с сознанием только что произошедшего чуда и глубоким религиозным переживанием.

Событие могло бы остаться незамеченным, если бы Иисус не остановился. То излияние силы, которое произошло, для обоих – Иисуса и женщины – было связано с опытом, который Марк передает при помощи двух однокоренных глаголов. Женщина εγνω τφ σώματι – буквально «узнала телом», что исцелилась от недуга. А Иисус начал искать женщину, έπιγνους έν έαυτφ – «узнав в Себе», или «узнав внутри Себя», что из Него изошла сила. Оба глагола происходят от термина γνώσις («знание») и указывают в данном контексте на такой тип знания, который не относится к области рационального мышления. В обоих случаях речь идет о внутренних ощущениях: именно на уровне этих ощущений состоялось общение между женщиной и Иисусом.

Тот факт, что сила вышла из Иисуса как будто бы без Его воли, вызывает в научной литературе комментарии разного рода, в том числе скептические и иронические. Один теолог-рационалист XIX в., рассматривая данный эпизод, сравнил целебную силу Иисуса с действием «электрических флюидов, перетекающих из одного тела в другое»[617].

Между тем, исхождение силы из Иисуса не следует понимать как некую непроизвольную и неконтролируемую эманацию энергии. К Иисусу, Которого теснила толпа, несомненно, прикасались и другие люди, и с ними ничего не происходило. Однако женщина подошла к Нему с искренней верой, надеждой или даже уверенностью в том, что чудо произойдет: «Если хотя к одежде Его прикоснусь, то выздоровею». В ответ на эту веру сила Божия излилась на нее, и свершилось чудо: «произошел некий таинственный перенос животворной силы от Богочеловека в больную женщину»[618].

Как и в других случаях, Бог действует совместно с человеком: синергия двух сил – исцеляющей силы Божией и силы твердой веры человека – совершают чудо. Говоря об этой синергии, автор IV в. Ефрем Сирин использует такую поэтическую метафору: «Женщина дала взаймы Христу веру, а Христос в уплату займа возвратил ей здоровье»[619].

Сила, которой обладал Иисус, имела иную природу, чем, например, у ветхозаветного героя Самсона, у которого источником силы были волосы (Суд. 4:17–20). Эта сила не зависела от какого бы то ни было внешнего фактора: она, как мы говорили, исходила из Божественного естества Иисуса, нерасторжимо соединенного с Его человеческим естеством.

Почему Иисус решил разыскать женщину и сделать публичным то, что она хотела сохранить в тайне? Вряд ли Его целью было продемонстрировать чудо другим: Он явно хотел увидеть ее. В некоторых случаях, как мы говорили выше, исцеление совершалось в два этапа. Здесь до момента, когда Иисус увидел женщину, произошел лишь один этап: женщина почувствовала, что исцелилась от долгой и тяжелой физической болезни. Но Иисус хотел, чтобы состоялся и второй акт: получив исцеление от болезни тела, она должна была от Него получить также и полное избавление от того духовнонравственного состояния, в котором она пребывала на протяжении двенадцати лет. По словам Ефрема Сирина, «если бы [женщина], исцелившись от мучительной болезни, удалилась тайно, то кроме того, что чудо осталось бы скрытым от множества, также и сама [женщина,] исцеленная телесно, [по-прежнему] была бы больной духовно. Ибо хотя по причине исцеления верила, что [Христос] есть [муж] праведный, однако, если бы дело осталось Ему неизвестным[620], она усомнилась бы в том, что Он – Бог»[621].

Сам способ, которым она решила получить исцеление, указывает на ее тяжелое психологическое и моральное состояние. Она украдкой прикасается к Иисусу, надеясь остаться незамеченной. Но Он не хотел, чтобы она ушла от Него с ощущением, что незаконно украла исцеление. Он хотел, чтобы вместе с болезнью она избавилась и от того чувства стыда и собственной нечистоты, которое тяготило ее в течение всего времени болезни. Как говорит Иоанн Златоуст, «Он освобождает ее от страха, чтобы она, угрызаемая совестью как похитительница дара, не проводила жизнь в мучении»[622].

В Евангелии от Марка женщина в страхе и трепете подходит к Иисусу, падает ниц и говорит Ему всю истину. Иисус отвечает ей: «Дщерь! вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей» (Мк. 5:33–34). У Луки «женщина, видя, что она не утаилась, с трепетом подошла и, пав пред Ним, объявила Ему перед всем народом, по какой причине прикоснулась к Нему и как тотчас исцелилась». Ответ Иисуса у Луки почти идентичен версии Марка: «Дерзай, дщерь! вера твоя спасла тебя; иди с миром» (Лк. 8:47–48). Слова «вера твоя спасла тебя» Он неоднократно обращал к исцеленным, а вот выражение «иди с миром» мы встречаем в Евангелии еще лишь один раз: когда Иисус обращается к грешнице, помазавшей Его ноги и отершей своими волосами (Лк. 7:50).

В обоих случаях эти слова указывают на тот эффект, который происходит от встречи с Иисусом: в человеке восстанавливается внутренний мир, гармония духовных и душевных сил. Женщина-грешница омывала ноги Иисуса слезами: мы можем только догадываться, в каких грехах она раскаивалась и как велико было ее внутреннее смятение. Кровоточивая женщина тоже была в смятении и страхе, когда подходила к Иисусу, хотя причина этих чувств была иная. Иисус возвращает ей тот духовный мир, которым, возможно, она обладала, пока ее не постигла болезнь. Весьма вероятно, впрочем, что Он дарует ей такой внутренний мир, какого она никогда не имела.

«Дочь моя теперь умирает»

Исцеления, совершённые Иисусом, стали свидетельством Его власти над болезнями. Изгнание бесов из одержимых свидетельствовало о Его власти над миром бесплотных духов. Хождение по воде, усмирение бури, насыщение пяти и четырех тысяч подтверждали власть Иисуса над природой. Преображение явило Божественный Лик Иисуса и Его славу ученикам, которые до того видели Его только в облике обычного земного Человека.

Но есть еще один вид чудес – тот, который показывает Его власть над жизнью и смертью. В Евангелиях описано три чуда, относящихся к этому виду: воскрешение дочери начальника синагоги, воскрешение сына вдовы Наинской и воскрешение Лазаря. Все три имеют прямую смысловую связь с главным событием всего евангельского цикла – воскресением Иисуса Христа.

Чтобы понять значимость этих повествований для авторов Евангелий, необходимо учитывать, как смерть и воскресение воспринимались в Ветхом Завете.

В первозданном мире не было смерти. И животные, и люди получили от Бога одинаковое благословение – «плодиться и размножаться» (Быт. 1:22, 28). При этом ничего не сказано о том, до каких пределов процесс размножения мог простираться. Живые существа становятся не только носителями жизни, полученной от Бога, но и источниками жизни для своего потомства.

Смерть в первозданном мире присутствовала лишь в потенциале – в качестве угрозы. Сотворив человека, Бог позволил ему вкушать от всех плодов райских деревьев, кроме древа познания добра и зла, от которого нельзя было вкушать: «ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2:17). Человек должен был исполнять эту заповедь и обходить запретное древо стороной. Он мог наслаждаться плодами всех деревьев, в том числе древа жизни, а значит, быть бессмертным. Но он должен был воздерживаться от вкушения зла, потому что, как только он почувствует вкус зла, он потеряет то бессмертие, которым обладал как сотворенный по образу Божию.

Смерть, согласно Ветхому Завету, не была создана Богом, и человек изначально был предназначен к вечной жизни. Смерть вошла в мир по действию диавола: «Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего; но завистью диавола вошла в мир смерть» (Прем. 2:23–24).

Эти слова являются суммарным изложением первых трех глав Книги Бытия, в которых рассказывается о том, как Адам и Ева нарушили заповедь Божию по совету лукавого змия. За нарушение заповеди Адам получил от Бога проклятье: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19). Если раньше, до грехопадения, Бог говорил человеку только о том, как жизнь будет передаваться от него следующим поколениям, то сейчас Он говорит о его возвращении в прах, то есть о смерти. Отныне жизнь человека на земле не бесконечна.

С точки зрения Ветхого Завета, смерть – это зло, а избавление от смерти, хотя бы на время, – благо. Бог может избавить человека от смерти (Иов. 5:20; Пс. 55:14), тогда как «человек никак не искупит брата своего и не даст Богу выкупа за него… и не будет того вовек, чтобы остался кто жить навсегда и не увидел могилы» (Пс. 48:8—10). Псалом 48 содержит размышление о смерти и о посмертной участи человека. Это размышление отражает распространенное в иудейской традиции представление о шеоле (преисподней) как месте тьмы, где оказываются после смерти все люди:

Каждый видит, что и мудрые умирают, равно как и невежды и бессмысленные погибают и оставляют имущество свое другим. В мыслях у них, что домы их вечны, и что жилища их в род и род, и земли свои они называют своими именами. Но человек в чести не пребудет; он уподобится животным, которые погибают. Этот путь их есть безумие их, хотя последующие за ними одобряют мнение их. Как овец, заключат их в преисподнюю; смерть будет пасти их, и наутро праведники будут владычествовать над ними; сила их истощится; могила – жилище их. Но Бог избавит душу мою от власти преисподней, когда примет меня. Не бойся, когда богатеет человек, когда слава дома его умножается: ибо умирая не возьмет ничего; не пойдет за ним слава его; хотя при жизни он ублажает душу свою, и прославляют тебя, что ты удовлетворяешь себе, но он пойдет к роду отцов своих, которые никогда не увидят света (Пс. 48:11–20).

Мысль о том, что человек был создан из праха и должен возвратиться в прах, пронизывает весь Ветхий Завет. Что же касается представления о посмертной судьбе человека и животных, то оно у авторов ветхозаветных книг было смутным. Экклезиаст (Екклесиаст) пишет:

…Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что всё – суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю? (Еккл. 4:19–21).

В то же время, мы находим у Экклезиаста слова о том, что душа человека после смерти возвращается к Богу: «Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы… И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его» (Еккл. 12:5, 7).

На ветхозаветное понимание смерти проливают свет правила, касающиеся отношения к телу умершего. Как только человек умирал, его тело становилось нечистым, и прикосновение к нему считалось осквернением. Даже пребывание в одном помещении с умершим делало человека нечистым:

Кто прикоснется к мертвому телу какого либо человека, нечист будет семь дней… Всякий, прикоснувшийся к мертвому телу какого либо человека умершего и не очистивший себя, осквернит жилище Господа: истребится человек тот из среды Израиля, ибо он не окроплен очистительною водою, он нечист, еще нечистота его на нем… Если человек умрет в шатре, то всякий, кто придет в шатер, и все, что в шатре, нечисто будет семь дней; всякий открытый сосуд, который не обвязан и не покрыт, нечист. Всякий, кто прикоснется на поле к убитому мечом, или к умершему, или к кости человеческой, или ко гробу, нечист будет семь дней (Числ. 19:11, 13–16).

В Ветхом Завете присутствует идея всеобщего воскресения, однако ее трудно отделить от той надежды на восстановление могущества Израильского народа, которой пронизаны, в частности, книги пророков. Предсказывая полное упразднение смерти, Исаия, тем не менее, сконцентрирован не столько на универсальном характере воскресения и восстановления общения с Богом, сколько на том, какой эффект это окажет на положение Израильского народа по отношению к другим народам:

И сделает Господь Саваоф на горе сей для всех народов трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин, из тука костей и самых чистых вин; и уничтожит на горе сей покрывало, покрывающее все народы, покрывало, лежащее на всех племенах. Поглощена будет смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц, и снимет поношение с народа Своего по всей земле (Ис. 25:6–8).

Под «горой сей» понимается гора Сион, и слова о снятии Богом поношения с «народа Своего» оказываются смысловым центром всего отрывка.

То же относится к тексту, традиционно воспринимаемому как пророчество о всеобщем воскресении: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе: ибо роса Твоя – роса растений, и земля извергнет мертвецов» (Ис. 26:19). Здесь, как кажется, речь идет о судьбе всего человеческого рода. Однако в следующем же стихе пророк обращается к народу Израильскому: «Пойди, народ мой, войди в покои твои и запри за собой двери твои, укройся на мгновение, доколе не пройдет гнев; ибо вот, Господь выходит из жилища Своего наказать обитателей земли за их беззаконие» (Ис. 26:20–21). Вновь народ Божий противопоставляется обитателям земли, которых Бог накажет за их грехи, тогда как сыны Израилевы скроются от гнева Божия.

Наиболее впечатляющее пророчество о всеобщем воскресении содержится в Книге Иезекииля:

Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей, и обвел меня кругом около их, и вот весьма много их на поверхности поля, и вот они весьма сухи. И сказал мне: сын человеческий! оживут ли кости сии? Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это. И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: «кости сухие! слушайте слово Господне». Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я Господь. Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху… и вошел в них дух, и они ожили и стали на ноги свои – весьма, весьма великое полчище. И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии – весь дом Израилев (Иез. 37:1–8; 10–11).

В христианской традиции это пророчество воспринимается как имеющее универсальный характер и относящееся к воскресению всех людей. При этом слова «весь дом Израилев» понимаются расширительно – как указывающие на все человечество, в особенности на Новый Израиль – Церковь. Однако самим автором книги и его читателями как в дохристианскую эпоху, так и во времена Иисуса, пророчество понималось не так. Дом Израилев – это израильский народ, и описанное видение представлялось, прежде всего, как символическое описание того восстановления былой славы этого народа, которое связывали с приходом Мессии. Универсализм в представлении о Мессии не был характерен для евреев: они видели в нем прежде всего своего вождя, который оправдает все их надежды и чаяния, снимет с них позор и поношение, восстановит их славу и могущество.

В этом контексте следует понимать и приведенные слова Исаии об упразднении смерти. Вряд ли в них вкладывался универсальный смысл – тот, который впоследствии прочитали в нем христианские толкователи. Если такой смысл и вкладывался автором, он не был очевиден для читателей и слушателей.

Пророков Исаию и Иезекииля от времени служения Иисуса Христа отделяет соответственно более семи и около шести веков. Между тем, в более близкую к Иисусу эпоху, во времена Селевкидов (предположительно, в 124 г. до Р. Х.), создается Вторая Книга Маккавейская, где отражено представление о всеобщем воскресении мертвых, заметно отличающееся от того, которое мы встречаем у ранних пророков.

В книге описывается мученичество семи братьев и их матери, отказавшихся повиноваться повелению языческого царя и нарушать законы отеческие. Один из братьев, умирая, говорит царю: «Ты, мучитель, лишаешь нас настоящей жизни, но Царь мира воскресит нас, умерших за Его законы, для жизни вечной». Другой на требование отдать руки на отсечение протягивает их, говоря: «От Неба я получил их и за законы Его не жалею их, надеясь получить их опять». Еще один из братьев говорит: «Умирающему от людей вожделенно возлагать надежду на Бога, что Он опять оживит». Укрепляя своих детей, мать говорит им: «Я не знаю, как вы явились во чреве моем; не я дала вам дыхание и жизнь; не мною образовался состав каждого. Итак, Творец мира, Который образовал природу человека и устроил происхождение всех, опять даст вам дыхание и жизнь с милостью, так как вы теперь не щадите себя за Его законы». Все семеро, подвергшись жестоким мучениям, были казнены. «После сыновей скончалась и мать» (2 Мак. 7:1—41).

Здесь мы уже не видим прямой связи между всеобщим воскресением и восстановлением могущества дома Израилева. Увещевая своих сыновей, мать напоминает им не о былой славе Израильского народа, а о сотворении мира и человека. Именно от этого события протягивается прямая нить к воскресению, которое мыслится как всеобщее – относящееся ко всем, кого создал Бог. При этом верность Его законам воспринимается как залог не только воскресения, но и «жизни вечной», которая за ним последует.

Помимо текстов, говорящих о всеобщем воскресении, прямое отношение к интересующей нас теме имеют те рассказы, в которых повествуется о воскрешении мертвых пророками. Таких рассказов в Ветхом Завете всего два – один относится к Илии, другой – к Елисею. От Иисуса Христа оба эпизода отделяет около девяти веков.

Одно из чудес пророка Илии, о котором Иисус упоминает в Своей проповеди в Назаретской синагоге, связано с вдовой в Сарепте Сидонской (Лк. 4:26). С этой же вдовой связано и другое чудо, относящееся к числу наиболее хрестоматийных повествований из Ветхого Завета:

После этого заболел сын этой женщины, хозяйки дома, и болезнь его была так сильна, что не осталось в нем дыхания. И сказала она Илии: что мне и тебе, человек Божий? ты пришел ко мне напомнить грехи мои и умертвить сына моего. И сказал он ей: дай мне сына твоего. И взял его с рук ее, и понес его в горницу, где он жил, и положил его на свою постель, и воззвал к Господу и сказал: Господи Боже мой! неужели Ты и вдове, у которой я пребываю, сделаешь зло, умертвив сына ее? И простершись над отроком трижды, он воззвал к Господу и сказал: Господи Боже мой! да возвратится душа отрока сего в него! И услышал Господь голос Илии, и возвратилась душа отрока сего в него, и он ожил. И взял Илия отрока, и свел его из горницы в дом, и отдал его матери его, и сказал Илия: смотри, сын твой жив. И сказала та женщина Илии: теперь-то я узнала, что ты человек Божий, и что слово Господне в устах твоих истинно (3 Цар. 17:17–24).

Другое подобное чудо приписывается пророку Елисею. У него тоже была благодетельница, богатая женщина, к которой он приходил «есть хлеба» всякий раз, когда оказывался в Сонаме: в ее доме у него была своя комната. Муж женщины был стар, и у нее не было сына. Узнав об этом от слуги, пророк предсказал ей, что через год она будет держать на руках собственного сына; она забеременела и родила мальчика. Однажды, когда он уже подрос (точный возраст не указывается, но очевидно, что имеется в виду раннее отрочество), он пришел к отцу с жалобой на сильные головные боли. Отец велел слуге отнести ребенка к матери: она держала его на коленях до полудня, пока он не умер. Женщина отправилась к пророку, ухватилась за ноги его и поведала ему свое горе. Пророк сначала послал слугу, чтобы тот возложил его жезл на ребенка, но затем отправился сам вслед за сонамитянкой. Усилия слуги ни к чему не привели: ребенок не пробудился. Тогда Елисей сам вошел в дом, «и вот, ребенок умерший лежит на постели его. И вошел, и запер дверь за собою, и помолился Господу. И поднялся и лег над ребенком, и приложил свои уста к его устам, и свои глаза к его глазам, и свои ладони к его ладоням, и простерся на нем, и согрелось тело ребенка. И встал и прошел по горнице взад и вперед; потом опять поднялся и простерся на нем. И чихнул ребенок раз семь, и открыл ребенок глаза свои». После этого Елисей позвал женщину и отдал ей воскресшего сына. Она «подошла, и упала ему в ноги, и поклонилась до земли; и взяла сына своего и пошлая» (4 Цар. 4:8-37).

С именем Елисея связано еще одно чудо, имеющее косвенное отношение к нашей теме. На следующий год после смерти пророка в землю Израильскую пришли полчища моавитян. В это время хоронили какого-то человека. Увидев иноплеменников, хоронившие бросили тело умершего в могилу Елисея, и тот «при падении своем коснулся костей Елисея, и ожил, и встал на ноги свои» (4 Цар. 13:20–21).

Все описанные истории были хорошо известны современникам Иисуса: родители пересказывали их детям; начальники синагоги зачитывали их на синагогальных собраниях, а потом комментировали. Не случайно и Сам Иисус в Своей проповеди в Назаретской синагоге упомянул пророков Илию и Елисея как тех, с чьими именами связаны наиболее известные, бывшие у всех на слуху библейские рассказы. И не случайно Иисуса, когда Он начал совершать подобные чудеса, отождествляли с Илией, Иеремией или одним из древних пророков (Мф. 16:14; Мк. 8:28; Лк. 9:19). Своими чудесами пророки заложили те духовно-нравственные парадигмы, которые легли в основу восприятия чудес всеми последующими поколениями иудеев, включая поколение современников Иисуса.

«Не умерла девица, но спит»

Рассказ о воскрешении дочери начальника синагоги изложен у Марка полнее, чем у Матфея:

Когда Иисус опять переправился в лодке на другой берег, собралось к Нему множество народа. Он был у моря. И вот, приходит один из начальников синагоги, по имени Иаир, и, увидев Его, падает к ногам Его и усильно просит Его, говоря: дочь моя при смерти; приди и возложи на нее руки, чтобы она выздоровела и осталась жива. Иисус пошел с ним. За Ним следовало множество народа, и теснили Его (Мк. 5:21–24).

Здесь рассказ, как и у двух других синоптиков, прерывается эпизодом исцеления кровоточивой женщины. После этого евангелист возвращается к повествованию об исцелении Иисусом дочери Иаира:

Когда Он еще говорил сие, приходят от начальника синагоги и говорят: дочь твоя умерла; что еще утруждаешь Учителя? Но Иисус, услышав сии слова, тотчас говорит начальнику синагоги: не бойся, только веруй. И не позволил никому следовать за Собою, кроме Петра, Иакова и Иоанна, брата Иакова. Приходит в дом начальника синагоги и видит смятение и плачущих и вопиющих громко. И, войдя, говорит им: что смущаетесь и плачете? девица не умерла, но спит. И смеялись над Ним. Но Он, выслав всех, берет с Собою отца и мать девицы и бывших с Ним и входит туда, где девица лежала. И, взяв девицу за руку, говорит ей: «талифа куми», что значит: девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и начала ходить, ибо была лет двенадцати. Видевшие пришли в великое изумление. И Он строго приказал им, чтобы никто об этом не знал, и сказал, чтобы дали ей есть (Мк. 5:35–43).

Версия Луки (Лк. 8:41–42, 49–56) почти ничем не отличается от версии Марка, кроме того, что он уточняет: у Иаира «была одна дочь, лет двенадцати, и та была при смерти». Мы можем вспомнить, что, рассказывая об изгнании беса из отрока, только Лука приводил слова его отца: «Он один у меня» (Лк. 9:38). Другие евангелисты об этом обстоятельстве умалчивали, как и в данном случае они не упоминают о том, что речь идет о единственной дочери. Между тем, для эпохи, когда большинство семей были многодетными, такие детали немаловажны: единственный сын или единственная дочь – предмет особой заботы родителей. Отметим, что никто из евангелистов, кроме Луки, не рассказывает о воскрешении сына вдовы Наинской, а там тоже говорится о «единственном сыне у матери» (Лк. 7:12).

Иаир – один из немногих персонажей евангельской истории, который у двух евангелистов (Марка и Луки) назван по имени. Вряд ли имеет смысл искать причину этого в предполагаемом значении его еврейского имени[623]. Скорее, он мог быть назван по имени потому, что был известен раннехристианской общине: возможно, после воскрешения дочери он примкнул к ученикам Иисуса.

Выражение «один из начальников синагоги» означает, что Иаир не был ни священником, ни левитом. Он был одним из мирян, которым поручалось ведение молитвенного собрания в местной синагоге: таких мирян в каждой синагоге было несколько. Поскольку синагогальное богослужение не было связано с левитским священством и представляло из себя собрание мирян, то и возглавлял его мирянин[624].

У Матфея и Луки Иаир называет свою дочь словом θυγάτηρ («дочь»), а у Марка – уменьшительным θυγάτριον («дочка», «доченька»). В тот момент, когда он обращается к Иисусу с просьбой, девочка еще жива, хотя и находится при смерти. Выражение Марка έσχάτως εχει трудно перевести буквально; наиболее близкий перевод: «находится при последнем издыхании». Матфей употребляет выражение άρτι έτελεύτησεν – «теперь умирает» (от τελευτάω – «кончаться»), у Луки девочка άπέθνησκεν – «была при смерти» (от αποθνήσκω – «умирать»). Отец девочки, следовательно, надеется не просто на исцеление, а на возвращение ее к жизни.

Иаир просит Иисуса возложить на девочку руки. Как мы говорили выше, комментируя рассказ об исцелении согбенной женщины, возложение рук нередко использовалось Иисусом при исцелениях. Начальник синагоги надеялся, что и в данном случае Иисус совершит чудо, возложив руки на его дочь, и вернет ей жизнь.

Между тем, пока Иисус беседовал с кровоточивой женщиной, приходят посланные от начальника синагоги и возвещают о смерти девочки. С их точки зрения, «утруждать Учителя» больше незачем: произошло непоправимое. Иисуса знали как целителя, но до настоящего момента Он еще никого не возвратил к жизни, потому посланным и казалось очевидным, что ничего более сделать уже не возможно.

Евангелисты не передают нам реакцию отца девочки на новость о ее смерти. О том, насколько новость потрясла его, можно только догадываться по обращенным к нему словам Иисуса: «Не бойся, только веруй».

Иисус не берет с Собой никого, кроме трех ближайших учеников. Об этой детали умалчивает Матфей, но она присутствует у Марка и Луки. Петр, Иаков и Иоанн составляют круг самых близких к Иисусу лиц, которых Он выделяет даже из числа двенадцати: только их Он берет с Собой на гору, где во время молитвы преображается (Мф. 17:6; Мк. 9:2; Лк. 9:28); только они окажутся рядом с Ним в Гефсиманскому саду (Мф. 26:37; Мк. 14:33), где Он будет молиться Отцу до кровавого пота (Лк. 22:44). В данном случае то, что Иисус берет с Собой только этих трех учеников, указывает на важность, придаваемую Им предстоящему событию.

К тому моменту, когда Иисус приходит к дому Иаира, там уже началась первая часть погребальной церемонии. Под «плачущими» у Марка понимаются профессиональные плакальщицы, которых нанимали для участия в похоронных обрядах. Именно о таких плакальщицах говорил Экклезиаст (Еккл. 12:5). Задача плакальщиц заключалась в том, чтобы при помощи песен и громких причитаний, сопровождавшихся определенными телодвижениями и иногда хлопанием в ладоши, создать атмосферу скорби и вызвать слезы у окружающих. О мастерстве плакальщиц и их профессиональной подготовке говорится у пророка Иеремии, где с их образом неразрывно связан образ смерти:

Так говорит Господь Саваоф: подумайте, и позовите плакальщиц, чтобы они пришли; пошлите за искусницами в этом деле, чтобы они пришли. Пусть они поспешат и поднимут плач о нас, чтобы из глаз наших лились слезы, и с ресниц наших текла вода. Ибо голос плача слышен с Сиона: «как мы ограблены! мы жестоко посрамлены, ибо оставляем землю, потому что разрушили жилища наши». Итак слушайте, женщины, слово Господа, и да внимает ухо ваше слову уст Его; и учите дочерей ваших плачу, и одна другую – плачевным песням. Ибо смерть входит в наши окна, вторгается в чертоги наши, чтобы истребить детей с улицы, юношей с площадей (Иер. 9:17–21).

Матфей упоминает «свирельщиков» – еще одну непременную категорию участников похорон. Слово αύλιτής («свирельщик», «флейтист») происходит от слова «авлос» (αϋλος), означающего древнегреческий музыкальный инструмент, скорее напоминающий современный гобой, чем флейту: музыкант держал авлос вертикально (в отличие от флейты, располагающейся горизонтально). Как правило, авлос представлял собой деревянную (иногда костяную) трубку с просверленными в ней отверстиями: при нажатии на то или иное отверстие высота звука изменялась. Авлосы использовались для исполнения простых мелодий, которыми сопровождалось пение. Аналогичные авлосам духовые инструменты – халил (Ис. 5:12; 1 Цар. 10:5), угаб (Быт. 4:21; Иов. 21:12), машрокита (Дан. 3:5, 7, 15) – использовались у евреев[625] как в храмовом богослужении, так и в других случаях, в частности, на похоронах (в русском переводе все эти инструменты обозначаются словом «свирель»).

Слова Иисуса передаются каждым из евангелистов с незначительными различиями, но смысл у всех одинаков: девочка не умерла, но спит. Именно эти слова позволяют толкователям из стана рационалистов говорить о том, что речь идет не о воскрешении, а о выведении из комы. Между тем, целый ряд деталей противоречит такому пониманию. Во-первых, тот факт, что ко времени прихода Иисуса уже начались похоронные обряды. Во-вторых, то, что Иисус произносит эти слова еще до того, как вошел в комнату и увидел девочку. В-третьих, тот факт, что девочка уже в течение некоторого времени до этого находилась при смерти (о чем, используя разные термины, но вполне единогласно говорят все три евангелиста). В-четвертых, наконец, реакция окружающих на слова Иисуса.

Картина, нарисованная евангелистами, призвана подчеркнуть, что речь идет не о сне или коме, а именно о смерти. Слова Иисуса можно понимать двояко: либо Он хочет приуменьшить значимость чуда, чтобы его не разглашали слишком широко (чудо относится к тому периоду Его деятельности, когда Он еще прилагал некоторые усилия к тому, чтобы избежать известности); либо Он переосмысливает само понятие смерти, которая должна восприниматься как сон, «успение». Так понимают рассматриваемое место христианские толкователи. Иоанн Златоуст считает, что этими словами Иисус «научает не страшиться смерти, потому что смерть уже не есть более смерть, но стала сном. Поскольку Ему и самому надлежало умереть, то, воскрешая других, заранее приготовляет учеников Своих к мужеству и спокойному перенесению смерти, так как после Его пришествия смерть сделалась сном»[626].

Реакция окружающих может показаться неожиданной: как они могли начать смеяться, когда только что плакали? Ответ достаточно прост: профессиональные плакальщики так же легко способны перейти от плача к смеху, как они переходят от обычной жизни к плачу. К тому же, глагол καταγελάω, употребленный Марком для обозначения смеха, указывает не на смех как веселье, а на смех над кем-нибудь, то есть издевательские насмешки. Смерть девочки была для всех настолько очевидной, что слова, произнесенные Иисусом, казались нелепостью, абсурдом.

Профессиональные плакальщицы и прочие собравшиеся на похороны по чувству долга не смогут адекватно воспринять то, что произойдет далее. Возможно, именно поэтому Иисус отсылает их, оставляя рядом с Собой только трех учеников и родителей девочки. Войдя в комнату, Он берет ее за руку. Мы помним, что, когда Он взял за руку тещу Петра, она встала с постели (Мк. 1:31); когда Он взял за руку бесноватого отрока, упавшего замертво после изгнания из него беса и лежавшего неподвижно, мальчик встал (Мк. 9:27). В данном случае происходит то же самое: девочка оживает и встает.

Слова, которые произнес Иисус, возвращая девочку к жизни, переданы Марком в их оригинальном арамейском звучании: «талифа куми» (’Dip кпЛ’О, реконструируемое произношение – talita qumi), – и снабжены греческим переводом. Почему Марк посчитал нужным привести их именно так, как они прозвучали? Скорее всего, потому, что именно в таком виде их донес до него апостол Петр, в чью память эти слова врезались и с чьих слов Марк записывал рассказ. О том, что Марк был учеником апостола Петра, известно и из Нового Завета (1 Пет. 5:13), и из предания, восходящего к Папию Иерапольскому (II в.)[627]. Рассматриваемый эпизод, в котором Петр упоминается в качестве одного из немногих участников и свидетелей чуда, подтверждает это предание.

Лука описывает чудо воскрешения девочки в следующих выражениях: «И возвратился дух ее; она тотчас встала, и Он велел дать ей есть. И удивились родители ее. Он же повелел им не сказывать никому о происшедшем» (Лк. 8:55–56). Выражение «и возвратился дух ее», отсутствующее у других евангелистов, может указывать на то, что девочка начала дышать (термин πνεύμα означает и «дух», и «дыхание»), и свидетельствует о желании Луки с максимальной медицинской точностью передать процесс возвращения умершей к жизни. В то же время, более вероятно, что под возвращением духа в тело евангелист понимал возвращение умершей к жизни:

Видите – смерть есть сон! «Возвратился дух ее». Дух расстался с телом и отошел туда, куда уходят духи умерших. Своим прикосновением и словами Господь здесь сотворил два чуда: во-первых, исцелил тело; во-вторых, возвратил дух из духовного мира в здоровое тело. Ибо если бы Он не исцелил тела, что пользы было бы девице, когда в нее, больную, вернулся бы ее дух? Она бы ожила только для того, чтобы снова болеть и снова умирать! Такое неполное воскрешение было бы не воскрешением, а мучением. Но Господь не дает неполных даров – лишь полные; и не дает несовершенных – лишь совершенные. Он возвращал слепцам не одно око, но оба, глухих делал слышащими не одним ухом, но обоими; и расслабленным исцелял не одну ногу, но две. Так и здесь. Он возвращает дух в здоровое тело, а не в больное, чтобы весь человек был жив и здоров[628].

Информация о том, что Иисус повелел дать девочке есть, присутствует также у Марка: она свидетельствует о внимании Иисуса к физическим нуждам ребенка. Потрясенные родители (Лука говорит об их «удивлении», Марк о «великом изумлении» всех свидетелей чуда) могли вполне забыть о такой простой, но важной детали: двенадцатилетняя девочка, долгое время находившаяся в тяжелом состоянии и пережившая смерть, нуждалась в пище.

5. Исцеление двух слепых

27Когда Иисус шел оттуда, за Ним следовали двое слепых и кричали: помилуй нас, Иисус, сын Давидов! 28Когда же Он пришел в дом, слепые приступили к Нему. И говорит им Иисус: веруете ли, что Я могу это сделать? Они говорят Ему: ей, Господи! 29Тогда Он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет вам. 30И открылись глаза их; и Иисус строго сказал им: смотрите, чтобы никто не узнал. 31А они, выйдя, разгласили о Нем по всей земле той.

«Когда Иисус шел оттуда, за Ним следовали двое слепых»

Случаи исцелений от слепоты в Евангелиях достаточно многочисленны. Два похожих эпизода описаны в 9-й и 20-й главах Евангелия от Матфея: в обоих случаях говорится о двух слепых. Помимо этого, следует упомянуть исцеление бесноватого слепого и немого из того же Евангелия (Мф. 12:22). Марк рассказывает об исцелениях безымянного слепого в Вифсаиде (Мк. 8:22–26) и Вартимея в Иерихоне (Мк. 10:46–52). То же исцеление в Иерихоне описано у Луки (Лк. 18:35–43). В Евангелии от Иоанна содержится подробный рассказ об исцелении слепорожденного (Ин. 9:1–7). Наконец, и Матфей, и Лука упоминают об исцелении Иисусом многих слепых (Мф. 15:31; 21:14; Лк. 7:21).

Из описанных в Евангелиях исцелений одно относится к раннему периоду деятельности Иисуса, до избрания двенадцати учеников: это исцеление двух слепцов. В Евангелии от Матфея оно следует сразу же за рассказом о воскрешении дочери Иаира и исцелении кровоточивой женщины (Мф. 9:27–31). Исцеление слепого в Вифсаиде (Мк. 8:22–26) происходит после третьей Пасхи, но до прихода Иисуса в Иерусалим на праздник кущей. Исцеление слепорожденного (Ин. 9:1—41) происходит в Иерусалиме на празднике кущей, а двух слепцов (или, по версии Марка и Луки, одного слепца) – в Иерихоне (Мф. 20:29–34; Мк. 10:46–52; Лк. 18:35–43), – непосредственно перед тем, как Иисус со славой вошел в Иерусалим, чтобы там встретить Свою последнюю Пасху.

«Помилуй нас, Иисус, сын Давидов!»

Слепые называют Иисуса Сыном Давидовым. Выражение «Сын Давидов» встречается в Евангелии от Матфея в самом начале (Мф. 1:1) и указывает на то, что Он – обетованный Мессия. В Евангелии от Матфея об Иисусе неоднократно говорится как о Сыне Давидовом. Народ спрашивает: «Не это ли Христос, Сын Давидов?» (Мф. 12:23). Женщина-хананеянка обращается к Иисусу: «Господи, Сын Давидов» (Мф. 15:22). В Иерихоне слепые взывают: «Помилуй нас, Господи, Сын Давидов!» (20:30–32). При входе Иисуса в Иерусалим народ приветствует Его криками: «Осанна Сыну Давидову!» (Мф. 21:9). Выражение «Сын Давидов» употребляется и в параллельных повествованиях двух других синоптиков.

С одной стороны, мы можем воспринимать выражение «Сын Давидов» в устах тех, кто обращался к Иисусу, просто как выражение почтения: таким образом они хотели подчеркнуть Его происхождение из царского рода. С другой стороны «Сын Давидов» – наиболее распространенное наименование того Мессии, прихода Которого с нетерпением ожидал народ Израильский. Спор Иисуса с иудеями о значении имени «Сын Давидов» (Мф. 22:41–46; Мк. 12:35–37; Лк. 20:41–44) имеет прямое отношение к пониманию роли и значения Мессии. Следовательно, называя Иисуса Сыном Давидовым, люди признавали Его мессианскую роль[629].

В более поздних комментариях, имеющих аллегорический характер, выражение «Сын Давидов» противопоставляется выражению «Сын Божий»: по мнению Оригена, употребление этого выражения указывает на духовную слепоту, которая соответствует слепоте физической[630]. Этому толкованию следует Марк Подвижник: «Слепец, взывающий и кричащий: “Сыне Давидов, помилуй меня”, – это молящийся телесно и еще не имеющий духовного знания. Когда же слепой прозрел и увидел Господа, уже не Сыном Давидовым, но Сыном Божиим исповедал Его, поклонившись Ему»[631].

Во-первых, однако, у Марка Подвижника в один общий образ сливаются два разных персонажа (Мр. 10:47–48 и Ин. 9:35–38). Во-вторых, в устах тех, кто обращался к Иисусу за помощью, выражение «Сын Давидов» могло быть синонимично выражению «Сын Божий», или, по крайней мере, очень близко к нему по смыслу: и то, и другое указывало на Иисуса как Мессию. Оригенистическая традиция понимания выражения «Сын Давидов», как и многие другие аллегорические толкования тех или иных выражений и событий евангельской истории, лишена исторической достоверности.

«Слепые приступили к Нему»

Почему Иисус не сразу обратил внимание на двух слепцов, шедших за Ним по дороге и взывавших о помощи? Возможно, Он не хотел, чтобы чудо стало явно для других: это подтверждается и тем, что, совершив исцеление, Он запрещает им разглашать его. Чудо относится к тому периоду служения Иисуса, когда Он еще заботился о том, чтобы молва о Нем не распространялась широко.

Войдя в дом, Иисус, прежде всего, удостоверяется в вере слепцов в Его способность совершить чудо. Затем Он прикасается к их глазам и говорит: «По вере вашей да будет вам». Исцеление происходит через Его прикосновение и слово.

А дальше повторяется история, которую мы помним по исцелению прокаженного. Ему Иисус сказал: «Смотри, никому не сказывай» (Мф. 8:4). А он, по свидетельству Марка, выйдя, начал «провозглашать и рассказывать о происшедшем, так что Иисус не мог уже явно войти в города» (Мк. 1:44–45). В рассматриваемом эпизоде Иисус строго наказывает прозревшим слепцам: «Смотрите, чтобы никто не узнал», – а они, выйдя, «разглашают о Нем по всей земле той». Как и в случае с прокаженным, в действиях прозревших мог отсутствовать злой умысел: они разглашали чудо потому, что были сами потрясены им.

6. Исцеление немого бесноватого

32Когда же те выходили, то привели к Нему человека немого бесноватого. 33И когда бес был изгнан, немой стал говорить. И народ, удивляясь, говорил: никогда не бывало такого явления в Израиле. 34А фарисеи говорили: Он изгоняет бесов силою князя бесовского.

35И ходил Иисус по всем городам и селениям, уча в синагогах их, проповедуя Евангелие Царствия и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях.

36Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря. 37Тогда говорит ученикам Своим: жатвы много, а делателей мало; 38итак молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою.

Героем повествования является «немой бесноватый». Очевидно, с точки зрения евангелиста, рассказывающего эту историю, немота является прямым следствием действия беса. Соответственно, признаком изгнания беса является то, что бывший одержимый начинает говорить.

Одно из основных обвинений, которые выдвигали против Иисуса фарисеи, заключалось в том, что при изгнании бесов Он использует бесовскую силу. Это обвинение встречается в Евангелиях неоднократно, и Иисус не однажды в разных формах и в разных ситуациях на него отвечает. Однако в рассматриваемом эпизоде ничего не говорится об ответе Иисуса на выдвинутое против Него обвинение. Этот ответ будет приведен позже – в 12-й главе Евангелия от Матфея, где, исцелив «бесноватого слепого и немого», Иисус скажет фарисеям:

Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его? И если Я силою веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями. Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие (Мф. 12:25–28).

Тот же случай описан в Евангелии от Луки в сходных выражениях, однако у Луки бесноватый назван немым; о его слепоте не упоминается (Лк. 11:14–23). Учеными высказываются различные предположения о том, как соотносятся немой и слепонемой из Евангелия от Матфея с немым из Евангелия от Луки. Эти предположения сводятся к трем основным: 1) немой бесноватый у Луки идентичен немому бесноватому из 9-й главы Матфея, но продолжение истории (ответ Иисуса фарисеям) заимствовано из 12-й главы Матфея; 2) немой у Луки идентичен слепонемому из 12-й главы Матфея, но Лука опустил упоминание о его слепоте; 3) в первоисточнике, которым пользовались Матфей и Лука, был описан лишь один случай изгнания беса из немого, но у Матфея, склонного к удвоениям, он разделился на два самостоятельных эпизода, так что один немой бесноватый превратился в двух: немого и слепонемого.

Третья из перечисленных гипотез представляется нам несостоятельной: у Матфея речь идет о двух случаях изгнания беса, отличных один от другого по месту, времени и сопутствующим обстоятельствам. Что же касается первой и второй гипотез, то наиболее убедительной представляется вторая, хотя и первая имеет право на существование.

Немота и слепота не идентичны одержимости. В Евангелиях упомянуты неоднократные случаи исцеления Иисусом и того, и другого недуга. При этом в одном случае глухота и немота проходят после того, как Иисус обращается к человеку или сидящему в нем духу: «Дух немой и глухой! Я повелеваю тебе: выйди из него и впредь не входи в него» (Мк. 9:25). Это сближает упомянутый случай с эпизодами, в которых Иисус обращается к бесу, вселившемуся в одержимого. Во всех остальных рассмотренных случаях исцелений речь идет о конкретных болезнях, которые врачуются Иисусом при помощи слова, прикосновения или того и другого вместе.

В случае с немым бесноватым из 9-й главы Евангелия от Матфея и слепонемым бесноватым из 12-й главы того же Евангелия речь идет именно об одержимости; немота и слепота являются лишь сопутствующими факторами. Мы не знаем, каким образом болезнь сочетается с одержимостью: например, могло быть так, что человек стал сначала глухим или глухим и слепым, а потом одержимым. Однако общий контекст повествования позволяет предположить, что немота и слепота в данных случаях являются прямыми следствиями воздействия беса на человека. Соответственно, в отличие от обычной слепоты или глухоты, которыми человек страдает от рождения или которые приобрел на определенном этапе, для избавления от них требуется не просто исцеление, а изгнание беса.

Слова о том, что «ходил Иисус по всем городам и селениям, уча в синагогах их, проповедуя Евангелие Царствия и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях», почти дословно повторяют сказанное несколькими главами ранее (Мф. 4:23). Данное упоминание выступает у Матфея в качестве рефрена, указывающего на то, что описываемые им исцеления – лишь отдельные эпизоды из целой серии чудес, которыми сопровождалось общественное служение Иисуса.

«Он сжалился над ними»

В синоптических Евангелиях очень редки упоминания о настроениях или эмоциях Иисуса.

К числу выражений, указывающих на эмоциональную реакцию Иисуса на происходившие события, можно отнести следующие: «удивился» (Мф. 8:10; 7:9), «сжалился» (Мф. 9:36; 14:14; Мк. 6:34; Лк. 7:13), «умилосердился» (Мф. 20:34; Мк. 1:41); «посмотрел строго» (Мк. 1:43); «воззрел с гневом» (Мк. 3:5), «вздохнул» (Мк. 7:34), «глубоко вздохнул» (Лк. 8:12), «возрадовался духом» (Лк. 10:21), «восскорбел духом и возмутился» (Ин. 11:33), «прослезился» (Ин. 11:35), «возмутился духом» (Ин. 13:21). Глаголы «полюбил» (Мк. 10:21) и «любил» (Ин. 11:5), когда выражают отношение Иисуса к конкретным людям, тоже имеют эмоциональную окрашенность.

Краткие упоминания евангелистов об эмоциональных состояниях Иисуса свидетельствуют о том, что Он был живым Человеком, которому была доступна вся гамма человеческих переживаний – от скорби до радости, от гнева до жалости. При этом, как отмечает исследователь, «в тот самый момент, когда эмоции Иисуса выглядят как наиболее человеческие, они парадоксальным образом оказываются Божественными»[632].

Иисусу было присуще чувство жалости и сострадания. Упоминание Матфея о том, как «видя толпы народа, Он сжалился над ними», не единственное. В другом случае Иисус исцеляет больных, увидев множество людей и сжалившись над ними (Мф. 14:14). Умилосердившись над двумя слепыми, Иисус исцеляет их (Мф. 20:34). Прокаженного Иисус исцеляет, умилосердившись над ним (Мк. 1:41). Чудо насыщения четырех тысяч человек четырьмя хлебами и семью рыбами предваряется словами Иисуса, обращенными к ученикам: «Жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть; отпустить же их неевшими не хочу, чтобы не ослабели в дороге» (Мф. 15:32).

В словах евангелиста о том, что люди «были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря», можно усмотреть аллюзию на ветхозаветные тексты, в частности, на слова пророка Михея, сына Иемвлая, о народе Израильском: «Я вижу всех Израильтян, рассеянных по горам, как овец, у которых нет пастыря» (3 Цар. 22:17). В Евангелии от Иоанна Сам Иисус называет Себя пастырем добрым, который полагает жизнь свою за овец (Ин. 10:1—11).

«Жатвы много, а Делателей мало»

Слова о том, что «жатвы много, а делателей мало», встречаются также в Евангелии от Луки, однако в ином контексте – в поучении Иисуса семидесяти апостолам (Лк. 10:2). В этих словах обычно видят указание на обширность миссии, возлагаемой Иисусом на апостолов:

Многая жатва обозначает множество народов; немногие делатели – недостаток пастырей. И Он повелевает просить Господина жатвы, чтобы Тот послал делателей на жатву Свою… А говоря более ясно, многая жатва есть все множество верующих. А немногие делатели, – это и апостолы, и подражатели их, посылаемые на жатву[633]·

Здесь под Господином жатвы понимается Бог. Впрочем, другие толкователи видят в Господине жатвы Иисуса Христа:

…Желая показать, как велик дар, говорит им: «Молите Господина жатвы» – и, хотя не прямо, но дает понять, что Он есть этот Господин. Сказав «молите Господина жатвы», без просьбы и без моления их, Сам немедленно рукополагает их в это звание и приводит им на память то, что говорил Иоанн о гумне, о лопате, о плевелах и о пшенице. Отсюда видно, что Он есть Делатель, Он есть Господин жатвы, Он есть Владыка пророков. Если Он послал жать, то конечно не чужое, но то, что Он сеял через пророков. И не тем только ободрил их, что назвал служение их жатвой; но особенно тем, что даровал им и силу к этому служению[634]

Глава 10

1. Призвание двенадцати апостолов

1И призвав двенадцать учеников Своих, Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь.

2Двенадцати же апостолов имена суть сии: первый Симон, называемый Петром, и Андрей, брат его, Иаков Зеведеев и Иоанн, брат его, 3Филипп и Варфоломей, Фома и Матфей мытарь, Иаков Алфеев и Леввей, прозванный Фаддеем, 4Симон Кананит и Иуда Искариот, который и предал Его.

«И призвав двенадцать»

Община учеников складывалась вокруг Иисуса постепенно. Рассказ о том, как Иисус избрал двенадцать апостолов, у всех трех синоптиков идентичен по содержанию, но разнится в деталях. Матфей вообще не говорит о выделении двенадцати из более многочисленной группы. Марк уточняет, что двенадцать выбраны из общего числа учеников: «Потом взошел на гору и позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов» (Мк. 3:13–15). Лука отмечает, что сначала Иисус «взошел на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу», а затем, когда настал день, «призвал учеников Своих и избрал из них двенадцать, которых и наименовал апостолами» (Лк. 6:12–13).

Обращает на себя внимание выражение Марка «позвал к Себе, кого Сам хотел». Этим подчеркивается, что инициатива избрания двенадцати принадлежит Самому Иисусу и персональный состав группы определил Он Сам. В этот список невозможно было записаться по собственной инициативе, о чем Иисус прямо скажет в прощальной беседе с учениками: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал» (Ин. 15:16).

Из трех синоптиков Марк оказывается наиболее конкретным в описании целей, для которых Иисус избрал двенадцать: «чтобы с Ним были и чтобы посылать их на проповедь». Апостолы должны были разделять труды Иисуса, Его радости и скорби, быть с Ним во всех обстоятельствах Его жизни, слушать и запоминать Его слова. Но избрание относится не только ко времени Его земной жизни: они – Его посланники и должны будут после Его смерти и воскресения нести в мир Его слово, проповедовать Его учение, быть продолжателями Его дела.

Следует обратить внимание на слова Луки: «которых и наименовал апостолами». Это означает, что Иисус не только избрал конкретных людей на служение, но и Сам изобрел уникальное наименование для этого служения. Термин «апостол» (απόστολος), употребленный в данном эпизоде только у Луки, буквально означает «посланник» (от глагола αποστέλλω – посылать). В греческом переводе Библии термин встречается лишь однажды (3 Цар. 14:6), тогда как в Новом Завете встречается многократно. Лишь в редких случаях он указывает на некоего абстрактного посланника, например, в словах Иисуса: «Раб не больше господина своего, и посланник (απόστολος) не больше пославшего его» (Ин. 13:16). В большинстве же случаев этим термином обозначается один из двенадцати учеников, избранных Иисусом с конкретной целью на определенном этапе Его служения.

По предположению Блаженного Иеронима, греческий термин απόστολος («апостол») является переводом еврейского שׂליח šālîaḥ («вестник», «посланник»). И греческий термин, и его предполагаемый семитский эквивалент обозначают человека, действующего не от своего лица, а от имени другого – того, кто послал его.

«Двенадцати же апостолов имена суть сии…»

Список двенадцати апостолов у всех трех синоптиков начинается с Симона Петра, а замыкается Иудой Искариотом (Мф. 10:2–4; Мк. 3:16–19; Лк. 6:14–16). После Петра у Матфея и Луки следует Андрей, брат Петра, затем Иаков Зеведеев и Иоанн, брат его; у Марка Андрей следует за Иаковом и Иоанном. Пятая и шестая позиции во всех трех списках заняты соответственно Филиппом и Варфоломеем, седьмая и восьмая – Матфеем и Фомой (в таком порядке у Марка и Луки, у Матфея – в обратном). На девятой позиции во всех трех списках стоит Иаков Алфеев, а вот имя десятого ученика – разное в трех списках: у Матфея он назван «Леввей, прозванный Фаддеем», у Марка – Фаддей, у Луки – Симон Зилот. Одиннадцатое место у Матфея и Марка занимает Симон Кананит, у Луки – Иуда Иаковлев.

Различия в списках объясняются, прежде всего, тем, что, как мы уже говорили, евреи во времена Иисуса могли иметь два имени или имя и прозвище. Так, например, присутствующий во всех трех списках Варфоломей обычно отождествляется с Нафанаилом, о котором упоминает евангелист Иоанн (в этом случае Нафанаил – имя, а Варфоломей – прозвище, точнее отчество, так как буквально означает «сын Толами»). Симон Зилот и Симон Кананит – одно и то же лицо (стоящее на десятом месте у Луки, на одиннадцатом у Матфея и Марка): прозвище «Кананит» в переводе с еврейского означает «ревнитель», что идентично греческому «зилот» (Лука просто переводит прозвище с еврейского на греческий).

Единственная оставшаяся позиция может быть занята только одним апостолом, у которого оказывается три имени: Иуда Иаковлев, он же Фаддей, он же «Леввей, прозванный Фаддеем». Очевидно, что Фаддей это прозвище, а «Иаковлев» – тоже прозвище, указывающее на то, что этот апостол – брат Иакова Алфеева. Этот же апостол упоминается в Евангелии от Иоанна под именем «Иуды не Искариота» (Ин. 14:22). Он же считается в церковной традиции автором Послания Иуды в составе Нового Завета, где он сам называет себя «братом Иакова» (Иуд. 1). Он же в церковной традиции отождествляется с Иудой, братом Господним (Мф. 13:55).

Мы не будем входить в подробности научной дискуссии о том, одно лицо или два скрываются под именами Иуды Иаковлева, Леввея, Фаддея, и Иуды, брата Господня, поскольку данная дискуссия выходит за рамки нашей основной темы (нас вполне убеждают аргументы тех, кто считает, что речь идет об одном лице[635]). Отметим лишь очевидный факт наличия среди двенадцати апостолов двух людей с одинаковым именем Иуда, широко распространенным в иудейской среде. Это не могло не создавать определенные неудобства при продолжительном общении в достаточно тесной компании. Уже при жизни Иисуса одного из них могли чаще именовать по прозвищу, чтобы отличать от другого. После же того, как Иуда Искариот предал Иисуса и выбыл из числа учеников, его имя быстро стало нарицательным, и евангелисты, говоря о другом Иуде, оставшемся в числе апостолов, либо употребляли различные прозвища вместо его собственного имени (Фаддей, Леввей), либо делали добавления к этому имени (Иуда Иаковлев, Иуда «не Искариот»), чтобы четко отличить его от предателя.

В синоптических Евангелиях, за исключением рассказов о призвании первых четырех учеников и Матфея, двенадцать апостолов присутствуют чаще всего в качестве единой группы под общим названием «ученики» или «двенадцать». По имени все они названы только однажды, в общем списке. Петр, Иоанн и Иаков удостаиваются отдельных упоминаний. В связи с историей предательства отдельно упоминается также Иуда Искариот.

Почему апостолов было именно двенадцать? Самое тривиальное объяснение заключается в том, что двенадцать – это оптимальное число людей, с которыми может напрямую работать один руководитель. Однако двенадцать – это еще и священное число для Израильского народа, напоминающее о сыновьях Иакова и происшедших от них двенадцати коленах Израилевых. Иисус Сам проведет эту параллель, когда скажет апостолам: «В пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых» (Мф. 19:28).

Группа из двенадцати апостолов мыслится как ядро Церкви, а Церковь – как Новый Израиль, который объединит всех уверовавших в Иисуса. И если во главе Израильского народа стоял Иаков со своими двенадцатью сыновьями, то во главе нового народа Божия стоит Иисус и Его двенадцать апостолов. Осознание важности сохранения священного числа двенадцать подвигло апостолов после смерти и воскресения Иисуса первым делом избрать на место Иуды-предателя, выбывшего из их числа, другое лицо (Деян. 1:15–26).

Каким был возраст апостолов? Об этом Евангелия прямо не говорят. Однако мы знаем, например, что у Иакова и Иоанна на момент призвания был жив отец, находившийся во вполне дееспособном состоянии (Мф. 4:21), а у Петра была жива теща, также вполне дееспособная (Мф. 8:14–15). Согласно сохранившимся сведениям, апостолы пережили Иисуса в среднем лет на тридцать, причем большинство из них умерло не своей смертью. Исходя из этого, можно предположить, что в момент призвания все апостолы были приблизительно ровесниками Иисуса, а некоторые моложе Его.

В церковном предании довольно рано утвердился взгляд на Иоанна как самого молодого из апостолов, пришедшего к Иисусу еще юношей. Это предание нашло косвенное отражение у Иринея Лионского, по сведениям которого, Иоанн был еще жив во времена гонений императора Траяна (98—117)[636]. На раннехристианских фресках и мозаиках Иоанн, как правило, изображается безбородым юношей.

2. Наставление двенадцати апостолам

История избрания двенадцати апостолов ставит перед нами главный вопрос: зачем они понадобились Иисусу, чего Он от них ожидал, для чего избрал их, с какой целью дал им власть изгонять бесов и врачевать болезни? Чтобы ответить на этот вопрос, следует обратиться к беседе Иисуса с учениками, приведенной в Евангелии от Матфея сразу после рассказа об избрании двенадцати.

По мнению многих исследователей, наставление двенадцати, содержащееся в Евангелии от Матфея, представляет собой собрание изречений Иисуса, произнесенных в разное время[637]. Этого нельзя исключить, тем более, что у Марка мы находим лишь небольшой его фрагмент (Мк. 6:7—13). Тот же фрагмент мы находим у Луки (Лк. 9:1–6), однако другая часть наставления, которую у Матфея Иисус адресует двенадцати, у Луки адресована семидесяти (Лк. 10:1—16), а еще одна часть (Лк. 21:12–19) включена в беседу Иисуса с учениками в Иерусалимском храме.

Эти параллели, однако, совсем не обязательно должны указывать на компилятивный характер беседы Иисуса с учениками, приведенной у Матфея. Можно предположить, что Иисус давал похожие наставления разным группам учеников и что Лука, который сам был апостолом от семидесяти, записал то, что слышал от Учителя, когда Он беседовал с семьюдесятью, тогда как Матфей записал поучение двенадцати.

Вне зависимости от того, произносилось ли наставление двенадцати целиком или по частям, нас оно интересует в своей целокупности, так как именно в таком виде оно дает понимание задач, которые Иисус ставил перед апостолами. Как и Нагорная проповедь, это поучение обладает внутренней цельностью, в нем есть сквозные темы и характерные для речи Иисуса повторы.

«На путь к язычникам не ходите»

5Сих двенадцать послал Иисус, и заповедал им, говоря: на путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите; 6а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева;

Словосочетание «дом Израилев», многократно встречающееся в книгах Ветхого Завета, обозначает здесь весь еврейский народ, за исключением самарян. Выражение «на путь к язычникам не ходите» можно понимать в том смысле, что ученики не должны посещать языческие селения, расположенные вдоль морского побережья[638]. Иисус подчеркивает, что главной задачей апостолов является проповедь среди правоверных евреев. При этом Иисус не ограничивает проповедь апостолов исключительно ими: Он лишь говорит, чтобы ученики шли «наипаче» (μάλλον) к погибшим овцам дома Израилева, то есть основное внимание уделяли им.

Из территории, на которую должна распространиться первоначальная миссия апостолов, исключается не только языческий мир, но даже Самария. Отметим, что это единственное место в Евангелии от Матфея, где упоминается Самария: на основании Евангелий от Матфея и Марка можно было бы сделать вывод, что Иисус и Его ученики никогда не бывали в Самарии. Между тем, в Евангелии от Луки говорится, что незадолго до Своей смерти Иисус на пути из Галилеи в Иерусалим намеревался посетить Самарию «и послал вестников пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селение Самарянское; чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим» (Лк. 9:52–53). Также упоминается о том, что на пути в Иерусалим Иисус «проходил между Самариею и Галилеею» (Лк. 17:11). И лишь из Евангелия от Иоанна мы узнаем о том, как на пути из Иудеи в Галилею Иисусу «надлежало проходить Самарию», как Он беседовал с женщиной у колодца (Ин. 4:4) и затем пробыл в ее городе два дня, благодаря чему многие самаряне уверовали в Него (Ин. 4:39–41). Из совокупности евангельских свидетельств следует, что Иисус бывал в Самарии лишь на пути из Галилеи в Иудею или обратно, но, в отличие от этих двух областей, Самария никогда не была объектом ни Его проповеди, ни миссии Его учеников.

Тот факт, что Иисус делает акцент именно на проповеди среди евреев, подтверждается рассказом из того же Евангелия от Матфея о женщине хананеянке, которая молила Иисуса об исцелении дочери, а Он поначалу «не отвечал ей ни слова». Поскольку же ученики просили Его отпустить ее, Он сказал: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева», – прибавив при этом: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Лишь после того, как женщина смиренно говорит Ему: «Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их», – Он исцеляет дочь ее со словами: «О, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему» (Мф. 15:21–28). Этот же случай рассказан у Марка, однако в его повествовании фраза «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» отсутствует, а женщина обозначена как «язычница, родом сирофиникиянка» (Мк. 7:24–30).

Слова, сказанные Иисусом в присутствии женщины-хананеянки, почти полностью совпадают с первыми словами из Его поучения двенадцати. В этом совпадении нельзя не видеть указание на то, что, по крайней мере, на каком-то этапе миссия Иисуса воспринималась и Им Самим, и Его учениками как адресованная преимущественно «дому Израилеву». Представление о вселенском масштабе этой миссии придет к Его ученикам намного позже – уже после того, как Он воскреснет, и после того, как они не без влияния Павла осознают полный неуспех своей проповеди среди евреев на фоне триумфального успеха проповеди среди язычников.

В каком смысле Иисус называет тех, к кому будут обращаться апостолы, «погибшими» овцами? Думается, здесь отражен тот подход, который будет характерен для Иисуса в течение всего времени Его общественного служения. Наибольшее внимание Он уделяет отверженным и маргинализованным: мытарям и грешникам, прокаженным и расслабленным, бедным и обездоленным. Среди тех, с кем Он будет общаться и кого будет допускать к Себе, мы встречаем и женщину, взятую в прелюбодеянии (Ин. 8:10–11), и женщину-грешницу (Лк. 7:37–39). Фарисеям же и законникам, считавшим себя носителями праведности, Он говорил: «Мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Мф. 21:31). Нельзя здесь не вспомнить и слова Иисуса о том, что «Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее», и следующую сразу за ними притчу о заблудившейся овце, ради которой пастырь оставляет девяносто девять не заблудившихся и выходит искать ее (Мф. 18:11–13).

«Даром получили, даром давайте»

7ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; 8больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте. 9Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, 10ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания.

Продолжая наставление ученикам, Иисус повторяет призыв к покаянию, унаследованный им от Иоанна Крестителя. Теперь этот призыв должен зазвучать и из уст Его учеников.

Вслед за Ним Самим, Его ученики будут сопровождать возвещение Царства Божия чудесами. Силу совершать чудеса ученики получают от Иисуса даром.

Слова Иисуса перекликаются с тем, что Он ответил ученикам Иоанна Крестителя: «Слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют» (Мф. 11:5). Евангелия описывают многочисленные случаи исцелений и изгнания бесов, а также три случая воскрешения мертвых, совершённых Иисусом. Однако в Евангелиях не говорится о том, чтобы Его ученики воскрешали мертвых. Упоминается лишь, что они изгоняли бесов именем Иисуса (Лк. 10:17), да и то это удавалось им не всегда (Мф. 17:19). Лишь после Его воскресения ученики получат от Него способность не только совершать исцеления, но и воскрешать мертвых, о чем рассказывается в Деяниях апостольских.

Выражение «даром получили, даром давайте» следует понимать в том смысле, что деятельность апостолов должна быть безвозмездной: ни проповедовать, ни совершать чудеса они не должны за деньги. В то же время Иисус далее говорит, что «трудящийся достоин пропитания». Это означает, что в награду за свой труд ученики Иисуса могут получать еду и ночлег. Могут ли они принимать денежные пожертвования? Очевидно, да. Это следует из того, что в общине учеников Иисуса был один (Иуда Искариот), который «имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Ин. 12:6). Запрещалось, таким образом, проповедовать или совершать исцеления за деньги, но принимать пожертвования не запрещалось.

Именно на таких принципах христианская Церковь была организована после воскресения Иисуса. Апостолы жестко пресекали любые попытки торговать дарами Божиими, о чем свидетельствует история Симона-волхва (Деян. 8:18–20). При этом они помнили о том, что «Господь повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования» (1 Кор. 9:14), и активно занимались сбором средств, установив такой порядок, что «все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов» (Деян. 4:34–35).

Заповедь о нестяжании приводится у Луки в том же виде, что и у Матфея (Лк. 9:3–4), а вот у Марка Иисус заповедует ученикам «ничего не брать в дорогу, кроме одного посоха: ни сумы, ни хлеба, ни меди в поясе, но обуваться в простую обувь и не носить двух одежд» (Мк. 6:8–9). Разночтение кажется незначительным, однако на практике следование версии Матфея означало бы, что Иисус требовал от Своих учеников ходить босиком и запрещал им употреблять даже посох. Думается, Марк здесь ближе к реальности: в его версии Иисус запрещает ученикам иметь при себе полный «дорожный набор», включающий сумку с деньгами, однако не призывает к чрезмерному аскетизму.

Версия Марка, кроме того, может содержать в себе скрытую аллюзию на ветхозаветную заповедь о том, как надо съедать пасхального агнца: «Ешьте же его так: пусть будут чресла ваши препоясаны, обувь ваша на ногах ваших и посохи ваши в руках ваших, и ешьте его с поспешностью» (Исх. 1 2:11). Пасхальная трапеза в еврейской традиции была воспоминанием об исходе народа Израильского из Египта: поспешность, с которой надо было есть агнца, держа при этом посох в руке, настраивала участников трапезы на мысль о временном характере земных благ и символизировала готовность последовать зову Господа в любой момент. Таким же настроением должна быть проникнута миссия апостолов: по призыву Иисуса они отправляются на проповедь, готовые исполнить то, что Он заповедал им.

«Мир дому сему»

11В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нем достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете; 12а входя в дом, приветствуйте его, говоря: мир дому сему; 13и если дом будет достоин, то мир ваш придет на него; если же не будет достоин, то мир ваш к вам возвратится.

14А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших; ^истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому.

Наставления продолжаются, и Иисус дает ученикам ряд практических советов. Эти простые советы указывают, прежде всего, на добровольный характер принятия проповеди апостолов о Царстве Небесном и на то, что каждый человек, слыша эту проповедь, сам делает выбор либо в пользу Царства Божия, либо в пользу мира сего.

Выражение «мир дому сему» было, вероятно, обычным приветствием во времена Иисуса, наподобие приветствия «мир тебе», неоднократно встречающегося на страницах Ветхого Завета (Суд. 6:23; 1 Цар. 20:21; 1 Пар. 12:18; Пс. 121:8; Дан. 10:19). Это приветствие обращено к целой семье, и можно предположить, что проповедь апостолов была адресована семьям (как правило, семья из нескольких человек жила под одной крышей). Блаженный Иероним пишет:

Прикровенно, но выразительно Он указал (occulte expressit) на приветствие еврейского и сирийского языков; действительно, то, что по-гречески выражается словом χαίρε («радуйся»), а на латинском языке словом ave («здравствуй»), на еврейском и сирийском языках выражается словами salom lach (שׁלום לך), salom emmach (שׁלום ממך), т. е. мир с тобою. А повеление Его имеет такое значение: «Входя в дом, вы от сердца желайте мира домохозяину и, насколько это зависит от вас, укрощайте ссоры, возникающие вследствие несогласия. И если не возникнет вражды, то вы будете иметь награду за принесенный мир; раздоры будут иметь только те, которые пожелают их»[639].

Слово שׁלום šālôm («мир») до сих пор используется в качестве основного приветствия на еврейском языке. В Ветхом Завете это одно из ключевых понятий:

Чтобы полностью оценить реальность, которая выражается словом «мир», надо почувствовать всю почвенность, которая сохраняется у семитов в этом слове… и которая чувствуется во всей Библии… Еврейское слово «шалом» – производное от корня, который в зависимости от своего применения, обозначает цельность, полноту (Иов 9:4)… или же восстановление вещей в их прежнем состоянии, в их неповрежденности… В силу этого библейский мир – не только «договор», позволяющий жить спокойно, и не только «мирное время», противопоставленное «временам войны» (Еккл. 3:8); он обозначает благополучие в повседневном существовании, состояние человека, живущего в гармонии с природой, с самим собой и с Богом[640].

Мир, согласно Библии, является благословением Божиим: «Господь даст силу народу Своему, Господь благословит народ Свой миром» (Пс. 28:11). Сам Бог является источником мира и даже отождествляется с миром (Суд. 6:24). Слова, которые Иисус вкладывает в уста апостолов, тоже несут в себе элемент благословения: входя в дом, они не просто приветствуют его обитателей, но и благословляют всю семью от имени Бога. Если апостолов в этом доме не принимают, благословение возвращается к ним; если же проповедь апостолов услышана, благословение останется на всей семье.

Выражение «отрясти прах», встречающееся однажды в Ветхом Завете (Ис. 52:2), используется Иисусом для указания на обычай видимым образом выражать несогласие с поведением или реакцией людей, живущих в конкретном месте. Упоминание о Содоме и Гоморре является аллюзией на библейское повествование о гибели этих двух городов. Уход учеников из города, в котором их не приняли, подобен выходу Лота из Содома: Лот должен был поспешно уйти оттуда, не оглядываясь назад (Быт. 19:17–28).

Словосочетание «день суда», встречающееся в Евангелиях несколько раз (Мф. 11:22, 24; 12:36; Мк. 6:11), отражает христианское представление о Страшном Суде, которым закончится история мира. Об этом дне говорит апостол Петр: «А нынешние небеса и земля, содержимые тем же Словом, сберегаются огню на день суда и погибели нечестивых человеков» (2 Пет. 3:7). Учение о Страшном Суде подробно изложено Иисусом в нескольких поучениях. Здесь мы должны указать на то, что Он мыслит проповедь Своих учеников как имеющую непосредственное отношение к судьбе их слушателей в вечности. Решающим фактором в определении посмертной судьбы тех, кому было проповедано Евангелие, является наличие или отсутствие у них веры в Иисуса Христа: «Верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден, потому что не уверовал во имя Единородного Сына Божия» (Ин. 3:18).

«Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби»

16Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.

17Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилища и в синагогах своих будут бить вас, 18и поведут вас к правителям и царям за Меня, для свидетельства перед ними и язычниками.

19Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать, 20ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас.

21Предаст же брат брата на смерть, и отец – сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их; 22и будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется.

Эти наставления имеют более общий характер и относятся не столько к первому миссионерскому путешествию апостолов, из которого они в скором времени возвратятся, сколько в целом к тому типу свидетельства, которого Иисус ожидает от Своих последователей. Он не обещает им никакого успеха, наоборот, предсказывает перманентный конфликт между ними и окружающим миром.

Характерно, что, если в начале поучения речь шла исключительно о миссии апостолов в еврейской среде, то здесь Иисус значительно расширяет перспективу: речь теперь идет о свидетельстве перед правителями, царями и язычниками. Это значит, что, согласно Матфею, уже в самом начале Своего служения Иисус предвидел, что Его миссия и миссия Его учеников выйдет за пределы «дома Израилева» и распространится среди языческих народов.

В то же время Он подчеркивает изначально конфликтный характер этой миссии, которая будет совершаться вопреки устоявшимся и в еврейском, и в языческом мире законам, будет вызывать раздражение, неприятие, злобу, будет причиной семейных раздоров. Он поступает совсем не так, как поступил бы обычный иудейский раввин Его времени, который наверняка наобещал бы своим ученикам различные блага, предсказал успех и научил, как его добиться. Ничего подобного Иисус не говорит. Он не обещает ученикам ни успеха, ни счастья в личной жизни, ни материального благосостояния, ни душевного комфорта. Он не обещает им признания ни со стороны евреев, ни со стороны язычников, ни даже со стороны близких родственников.

Мы можем только догадываться, какую реакцию вызывали в учениках такие предсказания:

Нужно крайне удивляться, каким образом апостолы, эти боязливые люди, никогда не бывавшие дальше озера, в котором ловили рыбу, слыша такие речи, тотчас же не сбежали, – пишет Иоанн Златоуст. – Как они не подумали и не сказали сами в себе: куда же нам бежать? Против нас судилища, против нас цари и правители, иудейские синагоги, народы эллинские, начальники и подчиненные, – потому что Христос не только предсказал им о бедствиях, ожидающих их в одной Палестине, но предсказал и войну против них всей вселенной, говоря: «поведут вас к правителям и царям», – показывая тем самым, что Он впоследствии пошлет их проповедниками и к язычникам…[641]

Что же должно было стать главной мотивацией для учеников Иисуса? Ожидание Второго Пришествия Сына Человеческого? Иисус говорит ученикам: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой. Ибо истинно говорю вам: не успеете обойти городов Израилевых, как приидет Сын Человеческий» (Мф. 10:23). Буквальное понимание этих слов должно было означать, что миссия учеников продлится недолго и что Второе Пришествие Иисуса застанет их в живых. По всей видимости, именно так ученики поняли Его слова. Не случайно в Иерусалиме, накануне Его смерти, они будут спрашивать: «Скажи нам, когда это будет? и какой признак Твоего Пришествия и кончины века?» (Мф. 24:3). Аналогичный вопрос они зададут Ему сразу после Его воскресения: «Не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты Царство Израилю?» (Деян. 1:6).

В раннехристианской Церкви бытовало мнение о том, что Пришествие Иисуса наступит очень скоро – возможно, еще при жизни апостолов. Отчасти такое понимание было основано на буквальном толковании приведенных слов, а также слов, произнесенных Им незадолго до смерти: «Не прейдет род сей, как все сие будет» (Мф. 24:24). В Посланиях апостольских говорится: «Пришествие Господне приближается» (Иак. 5:8); «близок всему конец» (1 Пет. 4:7). Апостол Павел, вероятно, предполагал, что Пришествие Христа произойдет при его жизни: «не все мы умрем, но все изменимся» (1 Кор. 15:51); «еще немного, очень немного, и Грядущий придет и не умедлит» (Евр. 10:37). В 1-м Послании к Фессалоникийцам Павел пишет: «…Мы живущие, оставшиеся до Пришествия Господня, не предупредим умерших… Мертвые во Христе воскреснут прежде; потом и мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу» (1 Фес. 4:15–17).

Однако с течением времени христианская община приходила к пониманию того, что Второе Пришествие Иисуса может наступить и в некоем более отдаленном будущем. Во 2-м Послании к Фессалоникийцам апостол Павел даже в некоторой степени отмежевывается от своего 1-го Послания: «Молим вас, братия, о Пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему, не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов» (2 Фес. 2:1).

А апостол Петр в своем 2-м Послании прямо отвечает на вопрос: «Где обетование Пришествия Его?» (2 Пет. 3:4). По словам апостола, «не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию». При этом Петр ссылается на Послания Павла, «в которых есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания» (2 Пет. 3:9, 14–16). Упоминание Петра о Посланиях Павла в связи с темой Второго Пришествия не оставляет сомнений в том, что речь идет, прежде всего, о двух Посланиях Павла к Фессалоникийцам, а именно о тех местах посланий, где говорилось о близости Пришествия Господня.

Многие наставления Иисуса в Евангелиях могут быть истолкованы как относящиеся к различным временным периодам. С одной стороны, Иисус говорит о том, что ожидает учеников в скором времени. С другой – в событиях ближайшего будущего усматривается и дальнейшая судьба Церкви. В этом смысле слова, адресованные двенадцати, становятся наставлением Иисуса всем Своим ученикам на все последующие времена, а ссылка на Второе Пришествие лишь подтверждает вневременной характер этого наставления, его сохраняющуюся на века актуальность.

«Ученик не выше учителя»

24Ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего: 25довольно для ученика, чтобы он был, как учитель его, и для слуги, чтобы он был, как господин его. Если хозяина дома назвали веельзевулом, не тем ли более домашних его?

Эта часть поучения представляет собой серию афоризмов, на первый взгляд, не связанных между собой. Буквальную параллель к ней мы находим в Евангелии от Иоанна, где аналогичные слова Иисус произносит на Тайной Вечере после умовения ног ученикам. Апостолы называли Иисуса Учителем, и Он принимал это как должное: «Вы называете Меня Учителем и Господом, и правильно делаете, ибо Я точно то». Но Он настаивает на том, что ученичество заключается, прежде всего, в подражании Ему: «Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам». И произносит те же самые слова, которые у Матфея включены в первое поучение двенадцати после избрания: «Истинно, истинно говорю вам: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его» (Ин. 13:13, 15–16). Чуть позже в том же поучении Он вновь возвращается к образу раба и господина: «Помните слово, которое Я сказал вам: раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше» (Ин. 15:20).

Перед нашими глазами пример многократного повторения Иисусом одного и того же изречения, имеющего характер пословицы. Однако при каждом повторении оно обретает новые смысловые оттенки. Если в одном случае Иисус приводит пословицу, чтобы подчеркнуть, что ученики должны подражать Ему, то в другом – речь идет о предполагаемой реакции людей на их миссию. Такой же оттенок пословица имеет у Матфея: ученик не выше учителя, и если учителя не слушали, то и ученика не послушают; если в учителе подозревали действие бесовских сил, то и ученик будет вызывать такие же подозрения.

Чтобы понять, какое отношение тема веельзевула[642] имеет к теме учителя и учеников, следует вспомнить, что фарисеи, согласно синоптическим Евангелиям, неоднократно обвиняли Иисуса в том, что «Он изгоняет бесов не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского». На это Иисус отвечал: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его? И если Я силою веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями» (Мф. 12:22–28; Мк. 3:22–25). Под сыновьями здесь понимаются апостолы: им Иисус дал власть исцелять недуги и изгонять бесов, которой обладал Сам; к поколению их родителей принадлежали те, кто, оспаривая Божественное достоинство Иисуса, обвиняли Его в использовании бесовских сил.

«Не бойтесь»

Следующая серия поучений, скрепленная троекратным «не бойтесь», начинается с мысли, которую Иисус повторял неоднократно:

26Итак не бойтесь их, ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. 27Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях.

Аналогичный текст мы встречаем у Луки в поучении семидесяти (Лк. 12:2). Мы также находим его у Марка и Луки в качестве слов, следующих за использованным в Нагорной проповеди образом светильника на подсвечнике (Мк. 4:22; Лк. 8:17). Данное изречение следует понимать в том смысле, что Иисус открывает ученикам тайны, которые они должны будут открыть людям.

Не случайно у Марка это изречение предшествует формуле «кто имеет уши слышать, да слышит» (Мк. 4:23), а у Луки следует за аналогичной формулой (Лк. 8:15). Данную формулу, встречающуюся у синоптиков в общей сложности 10 раз, Иисус использовал, когда хотел подчеркнуть, что сказанное Им имеет сокровенный смысл, в частности, при произнесении притч. Значение некоторых притч Он раскрывал ученикам наедине, и многие Свои поучения адресовал только ученикам. Их задача заключалась в том, чтобы сделать явным то, чему Он учил их тайно.

Продолжая речь, Иисус призывает учеников полагаться на волю Божию и не страшиться ни людей, ни испытаний:

28И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне.

29Не две ли малые птицы продаются за ассарий*? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; 30у вас же и волосы на голове все сочтены; 31не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц.

Термин «геенна», встречающийся в синоптических Евангелиях 10 раз (из них 8 – у Матфея и 2 – у Марка), указывает на расположенную в южной части Иерусалима Енномову долину, где во времена царей Ахаза и Манассии совершались человеческие жертвоприношения. Впоследствии эта долина превратилась в место, где постоянно поддерживали огонь и сжигали трупы людей и животных: отсюда выражение «геенна огненная» (Мф. 5:22; 18:9). Ко временам Иисуса термин стал употребляться для обозначения места посмертного воздаяния, где «червь не умирает и огонь не угасает» (Мк. 9:44).

Под «Тем, Кто может и душу и тело погубить в геенне», понимается Бог: в Его власти осудить человека на вечные мучения. Именно Его должны бояться ученики, а не земных правителей и царей, способных уничтожить лишь тело человека, но не его бессмертную душу.

В отношении птиц, которые продаются за ассарий, мы имеем следующее разночтение в Евангелии от Луки: «Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? и ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове все сочтены. Итак не бойтесь: вы дороже многих малых птиц» (Лк. 12:6–7). Здесь эти слова являются частью поучения, которое Иисус адресует ученикам, «когда собрались тысячи народа, так что теснили друг друга» (Лк. 12:1). Мысль о том, что без воли Божией ни один волос человека не упадет на землю, присутствует в Ветхом Завете (1 Цар. 14:45; 2 Цар. 14:11; 3 Цар. 1:52). Эти же образы используются Иисусом, чтобы ободрить учеников: если Бог знает количество волос на голове человека и заботится о малых птицах, тем более Он позаботится о тех, кто свою жизнь отдает на служение Ему.

Публичное исповедание веры

32Итак всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; 33а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным.

Эти мысли Иисус повторял неоднократно в разных контекстах.

Похожие мысли мы встречаем в Евангелии от Марка: «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами» (Мк. 8:36–38). У Луки мы находим и «матфеевский» (Лк. 12:8–9), и «марковский» варианты (Лк. 9:25–26). При этом в матфеевском варианте Отец Небесный заменен Ангелами Божиими.

Почему исповедание Иисуса должно быть публичным – «пред людьми»? Ответ на этот вопрос затрагивает самое существо христианской веры и касается природы Церкви как общины последователей Иисуса. Церковь была создана Им отнюдь не как тайное общество и вовсе не для домашнего употребления. Современное представление о религии как частном деле отдельных индивидуумов глубоко противоречит самой природе христианства. Все служение Иисуса происходило в публичном пространстве. Своих учеников Он призывал публично, а не тайно. Жизнь Его и созданной Им общины протекала на глазах у множества людей, и поучения Его произносились нередко перед тысячами слушателей. Даже то, что Он говорил ученикам наедине, «на ухо», они должны были «проповедовать на кровлях».

Публичное исповедание веры требуется не от всех без исключения учеников и не при всех обстоятельствах. Среди учеников Иисуса были и тайные – из страха перед иудеями. Феномен тайного христианства известен со времен Иисуса вплоть до наших дней: он особенно характерен для эпох гонений на Церковь. Но апостол не может быть тайным. Апостол всегда действует в публичном пространстве и должен быть готов засвидетельствовать веру, если необходимо, даже ценой собственной жизни.

«Не мир пришел Я принести, но меч»

34Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, 35ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. 36И враги человеку – домашние его.

В Евангелии от Луки мы находим похожие слова: «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение; ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трех: отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей» (Лк. 12:51–53).

Современный исследователь, автор одной из «революционных биографий» Иисуса, считает, что Иисус здесь восстает против «патриархального шовинизма», характерного для Средиземноморья Его времени. Стандартная семья включала пять членов: отца и мать, их сына с женой и незамужнюю дочь; все они жили под одной крышей. Линия разделения, отмечает исследователь, проходит между поколениями: Иисус обрушивается на семейный уклад, предполагающий власть старшего поколения над младшим, родителей над детьми. Его идеал – то Царство Божие, в котором нет места злоупотреблению властью[643].

В этом толковании заслуживает внимания лишь один момент: если читать текст буквально, то линия разделения в самом деле проходит между поколениями. Иисус не говорит, что Он пришел разделить мужа с женой, брата с сестрой; Он не говорит, что муж, любящий жену больше, чем Его, или жена, любящая мужа больше, чем Его, недостойны Его. Но действительно ли слова Иисуса означают, что водораздел будет проходить только и исключительно между поколениями?

Прежде всего, мы должны отметить, что эти слова являются парафразой слов пророка Михея: «Ибо сын позорит отца, дочь восстает против матери, невестка – против свекрови своей; враги человеку – домашние его» (Мих. 7:6). Именно в этом тексте сын противопоставлен отцу, дочь – матери, невестка – свекрови. Отсутствием в цитате упоминаний о других родственных связях можно объяснить отсутствие таковых и в речи Иисуса. Кроме того, мы можем вновь вспомнить слова Иисуса, обращенные к ученикам: «Всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф. 19:29). Здесь, помимо представителей старшего и младшего поколений, присутствуют также представители одного поколения (братья, сестры, жена).

Общий контекст наставления, адресованного ученикам, которых Иисус посылает на миссионерское служение, однозначно говорит в пользу того, что центральным пунктом этого наставления является вера в Него, готовность преодолевать препятствия ради проповеди Его учения. К числу этих препятствий относится возможное неприятие проповеди апостолов их ближайшими родственниками. Как мы видели, родственники Иисуса, по крайней мере поначалу, крайне негативно восприняли Его проповедь и избранный Им образ жизни. Поскольку «ученик не выше учителя», то и апостолы могут ожидать аналогичной реакции на свою проповедь от родственников и домашних.

Слова о том, что Иисус принес на землю не мир, но меч, на первый взгляд, резко контрастируют с тем, что Он выше говорил ученикам о мире, который они должны приносить с собой в дом. Учитывая то огромное значение, которое понятие «мир» имело в семитской традиции, данное изречение Иисуса могло восприниматься его слушателями как провокационное. Могло создаться впечатление, что Он покушается на одну из основополагающих ценностей человеческого бытия, имеющих источник в Самом Боге. Семья тоже воспринималась как абсолютная ценность, и вторжение в семейный быт, имеющее результатом конфликт между поколениями, не могло оцениваться положительно.

Между тем, речь здесь идет о другом, и слово «мир» употребляется не в бытовом смысле. Речь вообще не идет о семейном быте, семейной жизни, взаимоотношениях между родственниками. Мечом, рассекающим, в том числе, и семейные связи, является вера в Иисуса, готовность следовать за Ним. Иисус говорит о тех случаях, когда эта вера оказывается не объединяющим, а разделяющим фактором, то есть когда одни члены семьи принимают Его учение, а другие ему агрессивно сопротивляются.

Образ меча будет использован в Послании к Евреям применительно к слову Божию: «Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные» (Евр. 4:12). Здесь меч слова Божия представлен как вносящий разделение в естество одного человека. В проповеди Иисуса меч веры разделяет членов одной семьи.

«Кто любит отца или мать более, нежели Меня…»

37Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня.

В Евангелии от Луки аналогичные слова, в еще более резкой форме, будут адресованы множеству народа: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14:26). Разница между двумя изречениями заключается, во-первых, в том, что у Матфея вновь идет речь о двух поколениях (отец, мать, сын, дочь), тогда как у Луки в списке оказываются и представители одного поколения (жена, братья, сестры); во-вторых, если у Матфея Иисус не дозволяет любить родственников больше, чем Его Самого, то у Луки Он призывает ненавидеть их.

Каким образом эти наставления соотносятся с пятой заповедью Моисеевой: «Чти отца твоего и мать твою» (Исх. 20:12; Втор. 5:16)? Как они сочетаются с заповедью, которую Иисус называет одной из двух «наибольших в законе»: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:39; Лев. 19:18)? Не покушается ли Иисус и здесь на незыблемые общечеловеческие ценности, такие как любовь детей к родителям и родителей к детям? И насколько призыв к ненависти (в версии Луки) вообще соотносится с характером проповеди Иисуса, в центре которой ставится любовь?

Иисус ставил духовные связи между людьми, основанные на единстве веры, выше естественных родственных связей. Это понимание в полной мере отражено в рассматриваемых словах из наставления ученикам, а также в параллельном месте из Евангелия от Луки. Слова нельзя вырывать из контекста. Речь идет о том, что в ситуации выбора между верностью Иисусу и верностью родственным связям ученик Иисуса должен предпочесть первое. Современный исследователь дает следующее толкование: «В большинстве случаев одно совместимо с другим. Ненавидеть своих родителей за то, что они родители, было бы чудовищно… Но последователи Христа должны быть готовы, если необходимо, относиться к тому, что для них дорого, словно к объекту ненависти… Иисус, как это часто бывает, излагает принцип и делает это в очень радикальной форме, оставляя слушателям домысливать, как можно смягчить его»[644].

В своем комментарии на рассматриваемое место из Евангелия от Матфея Иоанн Златоуст приводит и параллельное место из Евангелия от Луки. Общий смысл обоих изречений он передает следующим образом: «Повелевает не просто возненавидеть, потому что это совершенно противозаконно; но если кто из них захочет, чтобы ты любил его более, нежели Меня, в таком случае возненавидь его за это»[645]. Блаженный Августин описывает воображаемый диалог, в котором верующий во Христа обращается к родителям со словами: «Я люблю вас во Христе, но не вместо Христа. Будьте со мною в Нем, но я не буду с вами без Него»[646]. Оба текста, каждый по-своему, отражают ситуацию, предсказанную Иисусом и не раз возникавшую в опыте Его последователей на протяжении веков: когда человек должен сделать выбор между Ним и своими родственниками.

Речь идет также о правильной, с точки зрения Иисуса, расстановке приоритетов: готовность следовать за Ним должна быть сильнее любых земных привязанностей, включая родственные чувства. Об этом рассказывается в эпизоде, который мы уже рассматривали. Один из тех, кого Иисус призывает следовать за Ним, говорит Ему: «Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего» (Мф. 8:21). По версии Луки, Иисус отвечает: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов, а ты иди, благовествуй Царствие Божие» (Лк. 9:60). Лука также приводит ответ Иисуса человеку, просившему позволения проститься с домашними: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Лк. 9:61–62). Характерно, что в обоих ответах в центре внимания оказывается Царство Божие. Именно оно – та реальность, которой нельзя предпочесть никакие земные привязанности.

«И кто не берет креста своего…»

38и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня. 39Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее.

Упоминание о кресте некоторыми исследователями воспринимается как редакционная добавка к словам Иисуса, сделанная евангелистами в свете истории распятия, а также под влиянием «богословия креста» апостола Павла. Однако ничто не препятствует воспринимать слова Иисуса как пророчество о Своем крестном пути: «Времена были такие, что вряд ли Иисус не предвидел насильственный конец Своего служения… Задолго до Его времени распятие стало символом насильственной смерти»[647]. То, что осужденные на смерть сами несли свой крест, также было общеизвестным фактом.

Добавим, что выражение «нести свой крест» встречается в прямой речи Иисуса не один раз (Мф. 16:24; Мк. 8:34; Лк. 9:23; 14:27). Очевидно, образ осужденного на смерть, несущего крест на плечах, использовался Им для предупреждения о том, с какими рисками сопряжено следование за Ним.

Слова Иисуса о душе, которую человек может либо сберечь, либо потерять, представляют собой одно из характерных для Него изречений: его мы встречаем с небольшими вариациями еще четыре раза в синоптических Евангелиях (Мф. 16:25; Мк. 8:35; Лк. 9:24; 17:33). По общепринятому толкованию, слово «душа» здесь употреблено в значении «жизнь». В Евангелии от Иоанна изречение Иисуса приведено в следующей форме: «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Ин. 12:25). Версия Иоанна, как представляется, дает ключ к пониманию смысла слов Иисуса: не следует держаться за земную жизнь любой ценой; тот, кто пожертвует временной жизнью ради Него, сохранит ее для вечной жизни.

Награда

Завершая пространное наставление ученикам, Иисус говорит о награде, ожидающей тех, кто откликается на проповедь апостолов:

40Кто принимает вас, принимает Меня, а кто принимает Меня, принимает Пославшего Меня; 41кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка; и кто принимает праведника, во имя праведника, получит награду праведника. 42И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей.

Первая фраза приведенного текста встречается в измененном виде в Евангелиях от Луки и Иоанна (Лк. 10:16; Ин. 13:20); средняя часть – только у Матфея; заключительную фразу мы находим также у Марка (Мк. 9:41).

Обратим внимание на то, что Иисус не обещал никаких наград Своим ученикам за те миссионерские труды, на которые Он их посылает: вместо наград Он обещал им скорби, страдания, гонения и смерть. Здесь же слово «награда» встречается трижды применительно к тем, кто принимает пророков и апостолов.

Отметим, что в Нагорной проповеди термин «награда» употребляется Иисусом главным образом применительно к воздаянию, которое человек получает непосредственно от Отца Небесного. Это воздаяние Он обещает не только апостолам, но и всем последующим поколениям тех, кто уверует в Него благодаря их проповеди.

Глава 11

1. Ответ ученикам Иоанна Крестителя

1И когда окончил Иисус наставления двенадцати ученикам Своим, перешел оттуда учить и проповедовать в городах их.

2Иоанн же, услышав в темнице о делах Христовых, послал двоих из учеников своих 3сказать Ему: Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого? 4И сказал им Иисус в ответ: пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: 5слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют; 6и блажен, кто не соблазнится о Мне.

Что означает этот рассказ? Можем ли мы предположить, что, находясь в темнице, Иоанн усомнился в мессианском достоинстве Иисуса? Может быть, ему в какой-то момент показалось, что он ошибся и Иисус – не Тот, Кому он должен был уготовать путь? Такого проявления человеческой слабости в человеке, находившемся в тюрьме и ожидавшем смерти, исключить нельзя. В таком случае и слова Иисуса «блажен, кто не соблазнится о Мне» звучат как грозное предупреждение Иоанну:

Иоанн – в темнице, в четырех стенах каменной крепости, и Господь попускает ему быть испытанным самым страшным испытанием. Вера большего из рожденных женами подвергается нападкам искусителя. Вражий голос пытается замутить его душу сомнением: «Ты видишь, что Иисус вовсе не Мессия. Он не в состоянии даже вывести тебя из твоей темницы». Иоанн Предтеча жил ожиданием победоносного Мессии, помазанника Господня, Того, кто избавит Израиля от всех врагов его. Сына Человеческого, возвещенного Даниилом, грядущего на облаках небесных, нанести суд нечестивым и погубить их дыханием уст Своих. Этого Мессию проповедовал Иоанн в пустыне народу: Судию с секирой в руке, Который уже теперь срубит все бесплодные деревья, Небесного Веятеля с лопатой в руке, Который отделит пшеницу от плевел. И вот, все не так. Неужели Христос обманул? Неужели Бог обманул?.. Христос не отвечает прямо на поставленный вопрос. Он не говорит: «Я Тот, Кто должен придти». Он хочет, чтобы вопрошающий сам дал ответ на свой вопрос[648].

В то же время, есть и иное толкование. Оно сводится к тому, что сам Иоанн не сомневался в мессианском достоинстве Иисуса, но сомневались его ученики: вот он и послал их к Нему, чтобы они сами от Него получили ответ. По словам Златоуста, Иоанн «посылал не по сомнению и спрашивал не по неведению». Однако его ученики «еще не знали, Кто был Христос; но почитая Иисуса простым Человеком, а Иоанна – более, нежели человеком, с досадой смотрели на то, что слава Иисусова возрастала, а Иоанн, как сам о себе говорил, приближался уже к концу. Все это препятствовало им прийти к Иисусу, так как зависть преграждала доступ». Потому Иоанн и отправляет двоих учеников к Иисусу, чтобы они от Него Самого получили ответ. Иисус же, «проникая в мысль Иоаннову», не отвечает им сразу утвердительно, но предлагает самим сделать заключения на основании Его дел[649].

2. Иисус говорит об Иоанне Крестителе

7Когда же они пошли, Иисус начал говорить народу об Иоанне: что смотреть ходили вы в пустыню? трость ли, ветром колеблемую? 8Что же смотреть ходили вы? человека ли, одетого в мягкие одежды? Носящие мягкие одежды находятся в чертогах царских. 9Что же смотреть ходили вы? пророка? Да, говорю вам, и больше пророка. 10Ибо он тот, о котором написано: се, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою. 11Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его. 12От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его, 13ибо все пророки и закон прорекли до Иоанна. 14И если хотите принять, он есть Илия, которому должно прийти. 15Кто имеет уши слышать, да слышит!

В образе «трости, ветром колеблемой» некоторые ученые видят намек на приспособленческую политику царя Ирода Антипы (отмечая при этом, что на иудейских монетах того времени изображался тростник). Во всяком случае, Ирод подразумевается в образе человека, носящего мягкие одежды и живущего в чертогах царских. Этому царю, заточившему Иоанна в темницу и затем обезглавившему его, противопоставляется Иоанн, чей образ жизни резко контрастирует с образом жизни царя[650].

Выражение «до Иоанна» (εως ’Ιωάννου) может пониматься в двух смыслах: до Иоанна включительно или до Иоанна не включительно[651]. Если включительно, значит, Иоанн относится еще к Ветхому Завету. Кажется, в параллельном тексте Луки (Лк. 16:16) аналогичное выражение (μέχρι ’Ιωάννου) понимается именно так, о чем свидетельствуют слова того же автора в других местах (Деян. 1:5; 13:24–25; 19:4). Однако Матфей помещает Предтечу в контекст уже новозаветного благовестия, о чем свидетельствуют слова: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется». Иоанн Креститель здесь представлен как начальное звено в том благовестии Царствия Небесного, которое в полноте раскроется в проповеди Иисуса.

При любом понимании слов «до Иоанна» для нас очевидно, что Иоанн Предтеча по своей ментальности, образу действий и содержанию проповеди принадлежит еще к Ветхому Завету. Он – последний из ветхозаветных пророков. В то же время, он стоит на пороге Нового Завета: рассказ о нем занимает важное место во всех четырех Евангелиях; его проповедь тематически перекликается с проповедью Иисуса; он первым возвещает о приближении Царства Небесного. Многое из того, что в проповеди Предтечи было лишь обозначено или пророчески предсказано, в проповеди Иисуса получит свое обоснование и развитие.

Иисус высоко ценил Иоанна. Об этом свидетельствуют слова: «Из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя». Но что означает продолжение этой фразы – о том, что «меньший в Царстве Небесном больше его»? Эти слова можно понимать двояко. При одном толковании речь идет о Царстве Небесном как новой реальности, в которой каждый человек обретает иное качество и даже самый великий человек на земле меньше самого малого в Царстве Небесном. При другом толковании слово «меньший» относится к Иисусу: Он – тот Меньший, Который принял крещение от Иоанна, приклонив голову под его руку, но по Своей значимости Он больше, так как миссия Иоанна носила лишь приготовительный характер, а миссия Иисуса – это «Царствие Божие, пришедшее в силе» (Мк. 9:1).

В том, что касается внешних форм проповеди и служения, Иисус много заимствовал у Иоанна. Особенно на первых порах Его проповедь выглядит как прямое продолжение Иоаннова служения. Иоанн первым произнес слова, ставшие лейтмотивом проповеди Иисуса на начальном этапе: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Иоанн первым вступил в полемику с фарисеями, и Иисус перенял стиль и манеру его общения с ними. Даже учение об Отце и Сыне впервые прозвучало из уст Предтечи (Ин. 3:35–36) и лишь потом было раскрыто Иисусом.

Но самое главное, что Иисус и вслед за Ним христианская Церковь заимствовали у Иоанна, – это обряд крещения, который Иисус наполнил новым содержанием. О том, что на раннем этапе Своей проповеди Иисус практиковал крещение, упоминает только четвертое Евангелие (Ин. 3:22; 4:1–3), и в дальнейшем его тексте мы больше не услышим об этом (синоптики же вообще умалчивают о том, чтобы Иисус или Его ученики кого-нибудь крестили). Практика крещения будет возрождена уже в совершенно ином контексте – после воскресения Иисуса, но по Его прямому повелению: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28:19). И это будет уже не Иоанново крещение «в покаяние», а то крещение «Духом святым и огнем» (Мф. 3:11; Лк. 3:15), провозвестником которого он был.

При разительном сходстве некоторых внешних аспектов служения Иисуса в начальный период со служением Предтечи, имеются и очень существенные отличия, касающиеся прежде всего содержательного наполнения тех форм, которые были выработаны Предтечей. Это относится не только ко крещению, но и к содержанию проповеди Иисуса:

Иоанн провозглашал: «Покайтесь, ибо суд наступает». Иисус провозглашал: «Царство Божие наступает, приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные!» Иоанн Креститель пребывает в ожидании, а Иисус приносит исполнение. Иоанн все еще принадлежит к области закона, а с Иисуса начинается Евангелие. Вот почему меньший в Царстве Небесном больше Иоанна[652].

Сравнивая служение Предтечи с миссией Иисуса, Иустин Философ говорит, что «Христос пришел к Иоанну, когда он сидел при реке Иордане, и положил конец его пророчествованию и крещению и Сам стал проповедовать Евангелие, говоря, что Царство Небесное приблизилось…»[653]. В историческом плане это не совсем верно, поскольку в течение некоторого времени, до заключения Иоанна в темницу, Иисус и Иоанн проповедовали параллельно. Но в духовном плане проповедь Иисуса действительно означает прекращение миссии Иоанна, пусть и не внезапное, а постепенное. Сам Иоанн сознавал это, иначе он не сказал бы: «Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин. 3:30).

3. Притча о детях на улице

16Но кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, 17говорят: мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали. 18Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: в нем бес. 19Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам. И оправдана премудрость чадами ее.

Свое поучение об Иоанне Крестителе Иисус завершает небольшой притчей. Она имеется также в Евангелии от Луки. Текстуальные расхождения между двумя версиями притчи незначительны. У Луки (Лк. 7:31–35) несколько иначе сформулирован зачин притчи: «С кем сравню (букв. «кому уподоблю») людей рода сего? и кому они подобны? Они подобны детям…». Завершающая фраза в Синодальном переводе обеих версий идентична, однако в критическом издании она звучит несколько по-иному в версии Матфея: «И оправдана премудрость делами ее»[654]. Древним толкователям фраза известна именно в том варианте, в котором она присутствует у Луки[655]. Предположительно, «чадами ее» является изначальным чтением, измененным в рукописях Евангелия от Матфея под влиянием слов о «делах Христовых» (Мф. 11:2)[656].

Выражение γενεά ταυτη, обычно переводимое как «род сей», можно перевести как «это поколение». В устах Иисуса данное выражение имеет устойчивый отрицательный смысл: Он называет поколение Своих современников родом лукавым, прелюбодейным и грешным (Мф. 12:39; Мк. 8:38; Лк. 11:29).

Несмотря на краткость притчи, она представляет немало затруднений для толкователей:

Интерпретация притчи была предметом споров в течение многих веков… Первая проблема заключается в понимании образа детей, сидящих на площади и обращающихся друг к другу. Идет ли речь о двух группах, из которых одна хочет играть в свадьбу, а другая в похороны, и они не могут согласиться между собой?.. Или дети представляют собой две группы, из которых одна предлагает сначала играть в свадьбу, потом в похороны, но не может заставить другую, угрюмую и капризную, согласиться со своим предложением?[657]

Картина не совсем ясна, комментаторы предполагают, что разные группы детей играют в противоположные по настроению игры – «свадьбу» или «похороны» – или же одна и та же группа предлагает две разные игры своим товарищам, которые в обоих случаях отказываются присоединиться к ним. Притчу можно прочитать и так, и этак, но заключительные стихи (Мф. 11:18–19; Лк. 7:33–35) указывают на второе истолкование. Такое истолкование аллегоризирует притчу в свете радостной вести Иисуса, противопоставленной более суровой проповеди Иоанна Крестителя. В таком случае одна группа детей выполняет обе противоположные роли, а вторая, символизирующая неотзывчивых евреев, пытается их судить[658].

В данном вопросе мы скорее согласились бы с теми, кто считает, что из двух групп детей, упомянутых в притче, одна – активная – играет в обе игры, а другая – пассивная – отказывается от участия в обеих играх. Однако мы должны указать на то, о чем часто забывают современные комментаторы: во-первых, в тексте притчи ничего не говорится об игре в похороны или свадьбу, а во-вторых, действие, о котором говорят дети, описывается в прошедшем времени (мы играли, пели, вы не плясали, не рыдали). Игра в похороны или свадьбу – не более чем плод догадок, тогда как в действительности речь в притче идет о реакции одних детей на музыкальные звуки, издаваемые другими, а не на их действия или игры.

Глагол αύλέω, переведенный как «играть на свирели», происходит от слова αϋλος (авлос), указывающего, как уже говорилось, на деревянный духовой музыкальный инструмент, употреблявшийся в Древней Греции. Аналогичные инструменты существовали и в Древнем Израиле: использовались они как при танцах, так и при оплакивании умерших (в Мф. 9:23 упоминаются «свирельщики и народ в смятении»). Глагол θρηνέω означает «петь погребальную песнь», «стенать», «громко причитать», «оплакивать»; отсюда слово θρήνος – «плач», «причитание».

Оба музыкальных термина символизируют звук человеческого голоса. Два разных настроения, выражаемых музыкальными звуками, соответствуют двум разным видам проповеди: Иоанна Крестителя и Иисуса. Как мы помним, и тот, и другой призывали к покаянию, причем в одинаковой словесной форме (Мф. 3:2; 4:17). Но призыв этот был окрашен в устах каждого из них в свою особую тональность. Образ жизни каждого из проповедников сообщал дополнительные обертоны общему тону его проповеди, на что и указал Иисус в Своем комментарии к притче.

В вопросе о том, кого символизируют обе группы, единомыслия между исследователями также не наблюдается. Некоторые считают, что активная группа детей укоряет Иоанна Крестителя и Иисуса: первого – за то, что не участвовал в свадебных церемониях, потому что всегда постился, второго – за неучастие в трауре, потому что всегда праздновал[659]. Другие – и таковых большинство – считают, что активная группа детей символизирует Иоанна и Иисуса, а пассивная – иудеев.

Буквальный смысл ответа на вопрос «кому уподоблю род сей?» заставляет предположить, что «род сей» уподобляется той группе детей, которая играла на свирели и пела печальные песни. Однако есть немало оснований считать, что в действительности «род сей» уподобляется другой группе детей – тем, которые не реагировали на музыкальные звуки.

Возможно, что здесь мы имеем дело с особенностью речи Иисуса, на которую указывали выше, рассматривая притчи о сокровище на поле и драгоценной жемчужине: уподобление совсем не всегда относится к тому конкретному элементу изображаемой картины, на который оно указывает. В серии притч, рассмотренных в предыдущей главе, Царство Небесное последовательно уподоблялось: «человеку, посеявшему доброе семя на поле своем», «зерну горчичному», «закваске», «сокровищу, скрытому на поле», «купцу, ищущему хороших жемчужин» (Мф. 13:24, 31, 33, 44, 45). В двух случаях из пяти, однако, уподобление относится не к тому, на что указывает речь: не к человеку, посеявшему доброе семя, а к посеянному семени; не к купцу, ищущему жемчужин, а к найденной им жемчужине.

Учитывая сказанное, мы можем утверждать, вслед за древними толкователями, что Иоанна Крестителя и Иисуса символизируют в притче активные, а не пассивные дети. При этом игравшие на свирели символизируют Иисуса, а те, кто пел печальные песни, Иоанна Крестителя. Так понимает эту притчу Иоанн Златоуст:

Смысл этих слов следующий: Я и Иоанн пришли противоположными путями… Иоанн от самого младенчества приучен был к столь суровой жизни, чтобы и чрез это сделать проповедь его достойной веры. Но почему же, скажешь ты, Сам Иисус не избрал этого пути? Напротив, и Он шел этим путем, когда постился сорок дней… Впрочем, Он и другим путем шел к той же цели… Предоставив Иоанну блистать постом, сам избрал путь противоположный: участвовал в трапезах мытарей, вместе с ними ел и пил… Не следует обвинять тех, которым не верили. Но вся вина падает на тех, которые хотели не верить им… Потому-то Иисус и сказал: «мы играли вам на свирели, и вы не плясали», – то есть, Я вел жизнь нестрогую, и вы не покорились Мне; «мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали», – то есть, Иоанн проводил жизнь строгую и суровую, и вы не внимали ему. Впрочем, Иисус не говорит, что Иоанн вел тот, а Я – другой образ жизни. Но так как оба они имели одну цель, хотя дела их были различны, то как о Своих, так и о его делах говорит как об общих[660].

Блаженный Иероним в своем толковании подчеркивает, что с детьми, сидевшими на площади, в притче сравнивается иудейский народ. Бог посылал к нему проповедников, но «поскольку иудейский народ не желал слушать, то они не только говорили ему, но и кричали во весь голос». Два вида проповеди – это увещание к добродетелям и призыв к покаянию. Этим «двойным путем ко спасению» пренебрегли иудеи, не приняв ни Иоанна, ни Сына Человеческого[661].

Кирилл Александрийский, со своей стороны, указывал на то, что Иоанн Креститель, проповедующий крещение покаяния, «явил собой образец для тех, кто должен плакать», а Господь, проповедующий Царство Небесное, «явил Собой отраду и светлость, которыми Он описал верным неизреченную радость и беспечальную жизнь». Свирель, по словам Кирилла, символизирует сладость Царства Небесного, а плач – мучение геенны[662].

Слова о том, что «оправдана премудрость чадами ее», по-разному понимаются толкователями. Их можно понять в том смысле, что люди всегда найдут оправдание своим поступкам, своему нежеланию услышать голос проповедника: в этом случае термин «премудрость» употреблен в ироничном смысле. Златоуст видит в приведенных словах продолжение обличения, адресованного иудеям: «Хотя вы и остались не убежденными, но уже не можете обвинять Меня»[663].

С другой стороны, термин «премудрость» может толковаться в положительном ключе. Блаженный Иероним под премудростью понимает «домостроительство и учение Божие», а под чадами – апостолов, «которым Отец открыл то, что скрыл от премудрых, от тех, кто сами себя почитают разумными»[664]. Иларий Пиктавийский считает, что слова «и оправдана премудрость» Иисус сказал о Себе, «ибо Он Сам – Премудрость не из-за действия, а по природе»[665].

Толкователи, отождествляющие Иисуса с библейской Премудростью, основываются на раннехристианской традиции, восходящей к словам апостола Павла о том, что Иисус – «Божия сила и Божия премудрость» (1 Кор. 1:24). Такое отождествление подкрепляется не только персонификацией Премудрости в Ветхом Завете, но и упоминанием о ее детях (Притч. 8:32), или сынах (Сир. 4:12).

4. Иисус укоряет Галилейские города

20Тогда начал Он укорять города, в которых наиболее явлено было сил Его, за то, что они не покаялись: 21горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись, 22но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам. 23И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься, ибо если бы в Содоме явлены были силы, явленные в тебе, то он оставался бы до сего дня; 24но говорю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели тебе.

Все города, перечисляемые Иисусом в этой речи, находились в Галилее – области, где в основном разворачивалась Его проповедническая деятельность.

Хоразин нигде больше в Евангелии не появляется, кроме параллельного повествования Луки (Лк. 10:13–15), и мы ничего не знаем о том, какие силы были явлены в нем. Вифсаида упоминается в Евангелиях в общей сложности 7 раз: с этим городом связан ряд чудес. Капернаум встречается на страницах Евангелий чаще других мест: в общей сложности мы находим 16 упоминаний об этом городе и можем считать, что именно туда чаще всего возвращался Иисус из Своих миссионерских путешествий.

Приведенные слова показывают, насколько глубоко миссия Иисуса была укоренена в библейской истории. То, что происходило с Ним и вокруг Него, Он сравнивал с происходившим на страницах Ветхого Завета, вновь и вновь возвращаясь к известным Его слушателям образам. Тир и Сидон – финикийские города, известные как средоточие пороков; книги пророков содержат многочисленные обличения в адрес жителей этих городов (Ис. 23:1—14; Иез. 26–28; Иоил. 3:4; Ам. 1:9—10; Зах. 9:2–4). Обычай облекаться во вретище[666] и садиться на пепел в знак покаяния также отмечен в книгах пророков: так, например, в результате проповеди пророка Ионы ниневитяне объявили пост и оделись во вретище, а царь Ниневии встал с престола, облекся во вретище и сел на пепле; даже скот покрыли вретищем (Ион. 3:5–6, 8). Наконец, история Содома – города, который Бог истребил серой и огнем в наказание за пороки его жителей (Быт. 19:1—29) – была хрестоматийным примером Божьего суда и возмездия за грехи.

Все эти библейские аллюзии возникают в речи Иисуса при упоминании о городах, в которых Его проповедь не нашла ожидаемого отклика. Образ, использованный в отношении Капернаума, напоминает слова из Книги пророка Исаии:

Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней (Ис. 14:12–15).

Эти слова, обращенные Исаией к царю Вавилонскому, в христианской традиции переосмыслены как пророчество об окончательной победе Бога над диаволом, который спадет с неба (Лк. 10:18) и будет ввержен в озеро огненное и серное (Откр. 20:10). В данном же случае величественный и порочный Вавилон становится прообразом Капернаума – скромного рыбацкого поселка на берегу Галилейского озера, избранного Иисусом для того, чтобы явить там «силы» (то есть совершить чудеса и знамения).

Проповедь Иисуса с самого начала встречает восторженный отклик одних, сопротивление, отторжение и равнодушие других. За Иисусом следуют тысячи жаждущих получить исцеление, увидеть чудо, услышать Его слово, но одновременно десятки и сотни тысяч остаются не затронутыми Его проповедью или равнодушными к ней. Несмотря на совершаемые чудеса, никакого массового обращения в новую веру – а именно таковой, в конечном итоге, оказалась вера, принесенная на землю Иисусом, – не происходит. Это вызывает Его разочарование и негодование, отразившееся в словах, адресованных к Галилейским городам. Впоследствии похожие слова будут произнесены в отношении Иерусалима (Мф. 23:37–38; Лк. 13:34–35).

5. Иисус обращается к Отцу

25В то время, продолжая речь, Иисус сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам; 26ей, Отче! ибо таково было Твое благоволение.

Эти же слова мы находим в Евангелии от Луки, где они вправлены в наставление Иисуса семидесяти апостолам (Лк. 17:21).

Беседы Иисуса с учениками часто происходили при народе: что-то Он говорил ученикам в присутствии людей, какие-то слова обращал к толпе в присутствии учеников. Выражение «в то время» или «в тот час», употребленные соответственно у Матфея и Луки, могут указывать на смену обстановки или адресата: при помощи этих слов евангелисты вводят события, имеющие отношение к предшествовавшему действию, являющиеся его смысловым продолжением, но не обязательно его частью. Слова, обращенные Иисусом к Отцу, двумя евангелистами приводятся в разных контекстах, но в обоих случаях они отделены от того, что им предшествовало, выражениями «в то время» или «в тот час».

Согласно Луке, после молитвы Отцу Иисус вновь обращается к ученикам. Слова, которые Он адресует им («Блаженны очи, видящие то, что вы видите!..»), у Матфея являются частью поучения в притчах (Мф. 13:16–17). Там они призваны объяснить, почему Иисус говорит народу притчами, а ученикам разъясняет значение притч наедине.

Гармонизация материала Матфея и Луки представляет значительные трудности для исследователей, исходящих из того, что Иисус никогда не повторялся. В этом случае наличие одного и того же высказывания в двух разных сюжетах у двух евангелистов толкуется в терминах литературной зависимости: Лука должен был заимствовать его у Матфея (или наоборот).

Однако истории с двенадцатью и семьюдесятью апостолами являются наглядным подтверждением того, что Иисус мог повторять одни и те же слова в разных обстоятельствах. Такое повторение более чем естественно в ситуации, когда Учитель сначала дает наставление одной группе учеников, потом – другой. Если у обеих групп одна и та же миссия, почему они не могут получить похожие или идентичные инструкции? Дополнительным аргументом в пользу такого понимания является наличие в одном и том же Евангелии от Луки двух разных, но сходных по содержанию наставлений: обращенного к двенадцати (Лк. 9:3–6) и обращенного к семидесяти (Лк. 10:4—11).

О чем идет речь в словах: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам»? И кто эти младенцы? По мнению Иоанна Златоуста, мудрыми и разумными Иисус называет книжников и фарисеев, но, «называя их мудрыми, говорит не о мудрости истинной и достойной похвалы, а о той, которую они приписывали своим силам». Под младенцами же понимаются простые и бесхитростные рыбаки, которых Иисус сделал Своими апостолами[667].

6. Иисус обращается к народу

27Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть. 28Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; 29возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; 30ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко.

«Все предано Мне Отцем Моим»

Первая часть этого краткого поучения почти дословно совпадает у Матфея и Луки (Лк. 10:22), имея также много параллелей в других местах, в том числе в Евангелии от Иоанна:

Речь здесь идет не об обычном человеческом познании и видении, а о познании и видении особого рода. Сын знает Отца как Бога, и Отец знает Сына как Бога: вера в Иисуса как Бога открывает для человека возможность познать и увидеть Отца. Это и есть то познание, которое Бог утаил от мудрых и разумных, но открыл младенцам – Своим некнижным ученикам.

«Возьмите иго Мое на себя»

Словом «иго» во второй части поучения переведено греческое ζυγός, означающее «ярмо» – деревянный хомут для упряжки волов. Метафорически этот термин указывает на обязанности и ответственность, с которыми сопряжено следование заповедям Иисуса[668]. Термин φορτίον, переведенный как «бремя», может означать также «тяжесть», «ношу», «кладь». Тот же термин во множественном числе употребляется в отношении фарисеев, которые «связывают бремена (φορτία) тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям» (Мф. 23:4). Слово «обремененные» (πεφορτισμένοι) происходит от того же корня, однако в данном случае указывает на бремя иного рода – бремя и тяжесть земных забот.

Заповеди Иисуса могут казаться трудными для исполнения, но их исполнение приносит покой душе, потому что освобождает ее от бремени земных забот. Средством для достижения этого внутреннего покоя являются кротость и смирение. Златоуст так перефразирует призыв Иисуса:

Не тот или другой приходи, но «придите» все, находящиеся в заботах, скорбях и грехах; «придите» не для того, чтобы Я подверг вас истязанию, но чтобы Я разрешил грехи ваши; «придите» не потому, что Я нуждаюсь в славе от вас, но потому, что Мне нужно ваше спасение. Я, говорит, – «успокою вас». Он не сказал: спасу только; но, что еще гораздо важнее, поставлю вас в совершенной безопасности… Не бойтесь, говорит Он, услышав об иге: оно благо. Не страшитесь, услышав о бремени: оно легко… Когда будешь предаваться беспечности, тогда будешь унывать. Если же исполнишь заповеданное, бремя будет легким; вот почему Он ныне таковым назвал его. И нам это можно исполнить? Если будешь смирен, кроток, скромен. Смирение есть мать всякого любомудрия. Вот почему, как при первоначальном изложении своих Божественных законов начал Он со смирения[669], так и здесь то же делает и притом обещает великое воздаяние… «Чего ты боишься?» – говорит Он. Неужели ты, возлюбив смирение, будешь умален? Взирай на Меня и учись от Меня всему тому, что Я делаю – и тогда ясно узнаешь, какое великое благо смирение[670].

«Ибо Я кроток и смирен сердцем»

Ранее, в Нагорной проповеди, Иисус говорил о смирении (буквально – о нищете духом) и кротости как добродетелях, к обладанию которыми призван Его ученик (Мф. 5:3, 5). Теперь Он указывает на кротость и смирение как качества, которыми обладает Сам.

Весь Его жизненный путь станет путем смирения и обнищания. Евангелист Матфей применяет к Иисусу слова из Книги пророка Исаии об Отроке Божием, Который «не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит» (Мф. 12:19–20; Ис. 42:2–3). Апостол Павел говорит о Христе, используя понятия смирения, послушания, уничижения и нищеты. По его словам, Христос «уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп. 2:7–8). Он Сам, «будучи богат, обнищал ради нас, дабы мы обогатились Его нищетою» (2 Кор. 8:9).

По словам Григория Нисского, вся жизнь Христа являет величайший пример смирения и обнищания:

Какое большее обнищание – Богу быть в образе раба? Какое большее смирение – Царю существ придти в общение с нашим нищим естеством? Царь царствующих, Господь господствующих добровольно облекается в рабский образ; Судия вселенной делается подданным (земных) властителей; Господь твари обитает в вертепе; Всеобъемлющий не находит места в гостинице, но кладется в яслях бессловесных животных; Чистый и Всецелый приемлет на Себя скверну естества человеческого, понесши на Себе и всю нищету нашу, доходит даже до испытания смерти. Видите ли меру добровольной нищеты? Жизнь вкушает смерть; Судия ведется на судилище; Господь жизни всего сущего подвергается приговору судьи; Царь всей премирной силы не отклоняет от Себя рук исполнителей казни. В этом образце, говорит апостол, да будет видима тобою мера смиренномудрия[671].

Иисус в Новом Завете неоднократно назван Агнцем (Ин. 1:29, 36; 1 Пет. 1:19; Откр. 5:6 и далее). К Нему применено пророчество Исаии: «Как овца, веден был Он на заклание, и, как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзает уст Своих» (Деян. 8:32; Ис. 53:7). Агнец в Ветхом Завете является символом кротости: «А я, как кроткий агнец, ведомый на заклание, и не знал, что они составляют замыслы против меня» (Иер. 11:19). Этот символ выбран для Иисуса не случайно: он указывает на искупительный подвиг, кульминацией которого стала смерть Иисуса на кресте.

Кротость, наряду со смирением, является одним из тех качеств, которые отличают христианское представление о духовном совершенстве от аналогичных представлений в других религиозных и философских традициях. Ни в одной из них ни смирение, ни кротость не занимают первые позиции в списке добродетелей. В апостольских посланиях кротость становится одним из часто упоминаемых качеств, которыми должен обладать христианин:

Посему, отложив всякую нечистоту и остаток злобы, в кротости примите насаждаемое слово, могущее спасти ваши души (Иак. 1:21).

Мудр ли и разумен кто из вас, докажи это на самом деле добрым поведением с мудрою кротостью (Иак. 3:13)[672].

Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом (1 Пет. 3:3–4).

Господа Бога святите в сердцах ваших; будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением (1 Пет. 3:15).

Я же, Павел, который лично между вами скромен, а заочно против вас отважен, убеждаю вас кротостью и снисхождением Христовым (2 Кор. 10:1).

Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал. 5:22–23).

Итак я, узник в Господе, умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны, со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью, стараясь сохранять единство духа в союзе мира (Еф. 4:1–3).

Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко (Фил. 4:5).

Итак облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение… (Кол. 3:12).

Рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветливым ко всем, учительным, незлобивым, с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины… (Тим. 2:24–25).

Напоминай им повиноваться и покоряться начальству и властям, быть готовыми на всякое доброе дело, никого не злословить, быть не сварливыми, но тихими, и оказывать всякую кротость ко всем человекам (Тит. 3:1–2).

Судя по столь многочисленным упоминаниям кротости, апостолы считали это качество важной составляющей христианского свидетельства как внутри общины, так и перед внешними. Наряду со смиренномудрием и долготерпением, кротость становится одной из характерных черт того нового духовно-нравственного облика, который созидается в церковной общине под прямым воздействием личности Иисуса Христа.

В последующей восточно-христианской традиции кротости уделяется значительное внимание. В классическом руководстве к монашеской жизни, «Лествице», кротости посвящена целая глава. В ней кротость трактуется, прежде всего, как синоним безгневия и антоним «безумной и постыдной страсти» гнева: в этом противопоставлении кротости гневу Иоанн Лествичник, автор книги, следует 36-му псалму. По его словам, «кротость есть недвижимое устроение души, в бесчестии и в чести пребывающее одинаковым… Признак крайней кротости состоит в том, чтобы и в присутствии раздражающего сохранять тишину сердечную и залог любви к нему…»[673]

Глава 12

1. Ученики нарушают субботу

1В то время проходил Иисус в субботу засеянными полями; ученики же Его взалкали и начали срывать колосья и есть. 2Фарисеи, увидев это, сказали Ему: вот, ученики Твои делают, чего не должно делать в субботу. 3Он же сказал им: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? 4как он вошел в дом Божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам? 5Или не читали ли вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу, однако невиновны? 6Но говорю вам, что здесь Тот, Кто больше храма; 7если бы вы знали, что значит: милости хочу, а не жертвы, то не осудили бы невиновных, 8ибо Сын Человеческий есть господин и субботы.

Этот эпизод открывает тему нарушения субботы, которая станет сквозной во всех четырех Евангелиях[674].

Заповедь хранить субботний покой была одной из десяти заповедей закона Моисеева: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай [в них] всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела…» (Исх. 20:8). В Израиле эта заповедь, трижды повторенная в Пятикнижии (Исх. 20:8—11; 31:13–17; Втор. 5:12–15), свято соблюдалась. С веками заповедь обросла различного рода предписаниями, касающимися того, что можно, а что нельзя делать в субботу. Существовали списки дел, которые запрещалось делать в субботу, причем разные раввины толковали эти списки по-разному. Существовало понятие «субботнего пути» (Деян. 1:12), указывавшее на расстояние, превышать которое в субботу запрещалось.

Фарисеи постоянно обличали Иисуса за то, что Он нарушает субботу. Им не нравилось, что, идя в субботу по дороге, ученики Иисуса срывали колосья и ели. Им не нравилось, что, приходя по субботам в синагогу, Иисус совершал там исцеления (Мф. 12:10–13; Мк. 3:1–5; Лк. 6:6-10; 14:1–6; Ин. 5:1-10). В рассказе об исцелении согбенной женщины начальник синагоги обращается к народу со словами: «Есть шесть дней, в которые должно делать; в те и приходите исцеляться, а не в день субботний». На это Иисус отвечает ему: «Лицемер! не отвязывает ли каждый из вас вола своего или осла от яслей в субботу и не ведет ли поить? сию же дочь Авраамову, которую связал сатана вот уже восемнадцать лет, не надлежало ли освободить от уз сих в день субботний?» (Лк. 13:10–16).

Иисус настаивал на том, что «можно в субботы делать добро» (Мф. 10:12). Он утверждал, что «суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк. 2:27). Реакция Иисуса на фарисейское требование воздерживаться от исцелений по субботам была эмоциональной: оно вызывало у Него гнев и скорбь (Мк. 3:5). Фарисеи тоже эмоционально реагировали на Его слова и поступки: Его свободное отношение к субботним нормам приводило их в бешенство (Лк. 6:11).

Не все фарисеи одинаково негативно воспринимали деятельность Иисуса, нарушавшую субботний покой: иногда они разделялись в своем мнении. После того, как Иисус в субботу исцелил слепого, «некоторые из фарисеев говорили: не от Бога Этот Человек, потому что не хранит субботы. Другие говорили: как может человек грешный творить такие чудеса? И была между ними распря» (Ин. 9:16). Однако главным авторитетом для них оставался Моисей. Поэтому, несмотря на очевидность произошедшего чуда, они укоряли бывшего слепого: «Ты ученик Его, а мы Моисеевы ученики. Мы знаем, что с Моисеем говорил Бог; Сего же не знаем, откуда Он» (Ин. 9:28–29).

В рассматриваемом эпизоде из Евангелия от Матфея, Иисус, отвечая фарисеям, ссылается на рассказ из 1-й Книги Царств о том, как Давид попросил хлеба у священника Ахимелеха, а у того не было ничего, кроме хлебов предложения: дав Давиду хлебы, которые полагалось есть только священникам, Ахимелех нарушил букву закона (1 Цар. 21:1–6). Слова Иисуса о том, что «священники в храме нарушают субботу», указывают, вероятно, на заповедь о субботнем всесожжении (Числ. 28:9—10). Чтобы исполнить эту заповедь и принести в жертву двух агнцев, священники должны были нарушить субботний покой[675].

Таким образом, в самом законе Моисеевом некоторые постановления, с точки зрения Иисуса, более важны, чем другие. Похожий аргумент Он приводит в споре с иудеями, отраженном в Евангелии от Иоанна. Там Он ссылается на обычай совершать обрезание в субботу: «Моисей дал вам обрезание… и в субботу вы обрезываете человека. Если в субботу принимает человек обрезание, чтобы не был нарушен закон Моисеев, – на Меня ли негодуете за то, что Я всего человека исцелил в субботу? Не судите по наружности, но судите судом праведным» (Ин. 7:22–24). Постановление об обрезании, как и постановление о жертвоприношении к субботу, оказывается выше, чем заповедь субботнего покоя.

Спор между Иисусом и фарисеями об интерпретации предписаний закона Моисеева отражен на страницах всех четырех Евангелий, однако наиболее полно его раскрывают Матфей и Иоанн. Значительная часть Нагорной проповеди посвящена интерпретации закона (Мф. 5:17–48). Последнее большое обличение Иисуса в адрес фарисеев, начинающееся знаменательными словами: «На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи», – в значительной степени посвящено той же теме (Мф. 23:2-39).

В многочисленных диалогах с иудеями, приведенных в Евангелии от Иоанна, Иисус вновь и вновь возвращается к теме закона Моисеева, его значения и правильного толкования. В числе прочего, Иоанн приводит такие слова Иисуса: «Не думайте, что Я буду обвинять вас пред Отцем: есть на вас обвинитель Моисей, на которого вы уповаете. Ибо если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что он писал о Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам?» (Ин. 5:45–47).

2. Исцеление сухорукого

9И, отойдя оттуда, вошел Он в синагогу их. 10И вот, там был человек, имеющий сухую руку. И спросили Иисуса, чтобы обвинить Его: можно ли исцелять в субботы? 11Он же сказал им: кто из вас, имея одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит? 12Сколько же лучше человек овцы! Итак можно в субботы делать добро. 13Тогда говорит человеку тому: протяни руку твою. И он протянул, и стала она здорова, как другая. 14Фарисеи же, выйдя, имели совещание против Него, как бы погубить Его. Но Иисус, узнав, удалился оттуда.

Рассказ об исцелении сухорукого встречается также у Марка и Луки. Марк добавляет дополнительные подробности. Приведя вопрос Иисуса, адресованный фарисеям, он отмечает: «Но они молчали. И, воззрев на них с гневом, скорбя об ожесточении сердец их, говорит тому человеку: протяни руку твою» (Мк. 3:1–5).

В отличие от Матфея и Марка, не говорящих, кто наблюдал за Иисусом, Лука уточняет, что это были книжники и фарисеи. Он также упоминает, что Иисус приказал сухорукому встать и выйти на середину, «зная помышления их». При этом Лука, как и Матфей, опускает то, что у Марка говорится о гневе Иисуса и о Его скорби об ожесточении их сердец (Лк. 6:6-10).

У Марка и Луки инициатором диалога с иудеями становится Иисус, у Матфея же Он отвечает на их вопрос. Ответ Иисуса у Матфея полнее, чем он приведен в версиях Марка и Луки.

Под «сухой» (так у Матфея и Луки), или «иссохшей» (так у Марка) рукой подразумевается рука, полностью парализованная. Только Лука отмечает, что у человека, о котором идет речь, парализована была правая, а не левая рука (Лука и в других случаях бывает более точен, когда речь идет о вопросах, относящихся к области медицины и болезней). Мы не знаем, чем был вызван паралич. Он мог стать следствием инсульта или иной причины, вызвавшей поражение нервной системы. Судя по тому, что больной мог самостоятельно встать и выйти на середину, другие его конечности не были поражены.

Слова Иисуса, обращенные к сухорукому, все три синоптика приводят одинаково: «Протяни руку твою» (Мф. 12:13; Мк. 3:5; Лк. 6:10). Этими словами Иисус заставляет больного поверить в то, что еще минуту назад было для него невозможно: он мог передвигать ногами, он мог пользоваться здоровой рукой, но парализованная рука безжизненно висела, он не чувствовал ее и не управлял ею. Чудо происходит благодаря целительной силе, исходящей от Иисуса. Но для совершения чуда требуется также содействие человека: это содействие выражается в том, что человек, поверив слову Иисуса, делает невозможное.

Исцеление совершается моментально, притом без прикосновения – только через слово. Хотя все происходит на глазах у людей и Иисус специально обращает внимание Своих оппонентов на то, что в субботу можно делать добро, исцеление не совершается Иисусом с целью доказать Свою правоту в споре о субботе. В центре внимания – не книжники и фарисеи, а больной, к которому Иисус обращает слово. При этом Он не задает ему вопрос о вере, как в некоторых других случаях, и больной вообще ничего не говорит в течение всей сцены. Ответом на слова Иисуса становится действие: он протягивает руку, и она становится здорова.

Тема субботы доминирует в рассказе. Как и в других подобных случаях, чудо вызывает возмущение фарисеев и книжников. Согласно Матфею, фарисеи, «выйдя, имели совещание против Него, как бы погубить Его. Но Иисус, узнав, удалился оттуда» (Мф. 12:14). Марк уточняет, что в совещании приняли участие также иродиане (Мк. 3:6). По словам Луки, в ответ на чудо книжники и фарисеи «пришли в бешенство и говорили между собою, что бы им сделать с Иисусом» (Лк. 6:11).

Мы можем спросить: почему Иисус так часто исцелял по субботам? Потому что именно по субботам народ собирался в синагоге, и среди собравшихся нередко бывали страдавшие различными недугами. Иисус не специально выбирал субботу в качестве «приемного дня»: Он исцелял и в другие дни и не только в синагогах. Но синагогальные собрания представляли регулярные случаи для исцелений, так как больные приближались к Нему и просили о помощи.

Буквализм, начетничество, восприятие религии исключительно в качестве суммы предписаний, относящейся к различным видам человеческой жизнедеятельности, – все это глубоко противоречило тому учению, которое Иисус принес на землю, тому мировосприятию, которое Он проповедовал. Делать добро можно в любое время, для добра нет ограничений. Эту простую истину Он безуспешно пытался внушить фарисеям, которые считали, что добро можно делать только по расписанию. Для них добро не было самоцелью: главным был ритуал, соблюдение правил, следование закону Моисееву и «преданиям старцев».

В центре внимания Иисуса всегда был живой человек – тот, который встречался Ему на дороге или в доме, или в синагоге, и который нуждался в помощи здесь и теперь, а не когда-то в будущем. Иисус не проходил мимо таких людей. Если они обращались к Нему, Он немедленно совершал исцеления – суббота не была для этого препятствием.

В рассказе об исцелении сухорукого Блаженный Иероним видит аллегорический смысл. Комментируя данный эпизод, он ссылается на «Евангелие, которым пользуются назареяне и евиониты»: это апокрифическое Евангелие Иероним перевел с еврейского языка на греческий. В нем человек, имевший сухую руку, представлен каменщиком, который просил Иисуса в таких выражениях: «Я был каменщиком, добывавшим трудом своих рук средства к жизни. О Иисус! прошу Тебя, чтобы Ты возвратил мне здоровье, чтобы мне не нужно было выпрашивать с унижением пропитания для себя». Не давая никакой оценки этому апокрифическому сказанию, Иероним усматривает в чуде исцеления сухорукого аллегорический смысл: «В синагоге иудеев до пришествия Спасителя рука была сухой, и в ней не обнаруживались дела Божии; но по пришествии Его на землю она была восстановлена в обнаруживших веру апостолах и возвращена к ее прежним действиям»[676].

3. «Се, Отрок Мой, Которого Я избрал»

15И последовало за Ним множество народа, и Он исцелил их всех 16и запретил им объявлять о Нем, 17да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит: 18Се, Отрок Мой, Которого Я избрал, Возлюбленный Мой, Которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд; 19не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его; 20трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит, доколе не доставит суду победы; 21и на имя Его будут уповать народы. 22Тогда привели к Нему бесноватого слепого и немого; и исцелил его, так что слепой и немой стал и говорить и видеть. 23И дивился весь народ и говорил: не это ли Христос, Сын Давидов? (Мф. 12:15–23).

Почему Иисус запрещал исцеленным объявлять о Нем? Несмотря на то, что исцеления носили массовый характер, Иисус – по крайней мере, на начальном этапе – не был заинтересован в том, чтобы они предавались широкой огласке. В Евангелиях встречаются неоднократные упоминания о том, как Он запрещал исцеленным рассказывать о произошедшем с ними чуде[677]. Тому было, как кажется, две причины. Во-первых, Он не хотел, чтобы развязка Его конфликта с фарисеями наступила раньше времени. На начальном этапе Своего служения Он говорил: «Еще не пришел час Мой» (Ин. 2:4). Характерно Его высказывание: «Се, изгоняю бесов и совершаю исцеления сегодня и завтра, и в третий день кончу» (Лк. 13:32). Он понимал, что Его срок на этой земле отмерен, и хотел успеть сделать и сказать то, ради чего пришел. Во-вторых, чрезмерная популярность, постоянная толпа людей вокруг и быстро растущая слава чудотворца – все это приводило к тому, что Он не мог войти в город, но вынужден был скрываться «в местах пустынных» (Мк. 1:45).

Он не искал славы от людей (Ин. 5:41), избегал ее и не хотел, чтобы распространившаяся о Нем молва препятствовала Его проповеди.

Тема слепоты не играет сколько-нибудь заметной роли в Ветхом Завете, где нет ни одного примера чудесного избавления от слепоты под действием силы Божией. Тем не менее, упоминания о слепоте и слепых встречаются неоднократно. Обращаясь к Моисею, Бог говорит: «Кто дал уста человеку? кто делает немым, или глухим, или зрячим, или слепым? не Я ли Господь [Бог]?» (Исх. 4:11). В Псалтири говорится о том, что «Господь отверзает очи слепым» (Пс. 145:8). У пророка Исаии обетование эры Нового Завета, благословенного дня Господня, связано с исцелением от слепоты: «И в тот день глухие услышат слова книги, и прозрят из тьмы и мрака глаза слепых» (Ис. 29:18); «тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся» (Ис. 35:5).

По мнению ряда ученых, евреи, ожидавшие Мессию на протяжении многих веков, не предполагали, что Он будет целителем: «Нет ни одного еврейского литературного памятника до 70 г., где Мессия описывался бы как Тот, Кто придет и исцелит больных или даст зрение слепым»[678]. Это утверждение, однако, верно лишь отчасти и может быть оспорено. Одно из пророчеств Книги Исаии, цитируемое евангелистом Матфеем применительно к Иисусу (Мф. 12:18–21), содержит, в числе прочего, обетование об избавлении от слепоты:

Вот, Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к Которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд; не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине; не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда, и на закон Его будут уповать острова. Так говорит Господь Бог… Я, Господь, призвал Тебя в правду, и буду держать Тебя за руку и хранить Тебя, и поставлю Тебя в завет для народа, во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения и сидящих во тьме – из темницы (Ис. 42:1–7).

Конечно, речь у Исаии идет об избавлении от духовной слепоты и возвращении духовного зрения. Тем не менее, нельзя не усматривать связь между обетованиями Ветхого Завета и теми рассказами о чудесах Иисуса, которые мы находим в Евангелиях. Эту связь хорошо видели евангелисты, особенно Матфей, неоднократно заостряющий на ней внимание читателя. Цитированный текст из Книги пророка Исаии он приводит в непосредственной связи с исцелениями, совершаемыми Иисусом, и в подтверждение того, что Он – Сын Давидов, обетованный Мессия:

Что же касается духовной слепоты, то это одна из важных тем евангельского повествования: очень часто Иисус обвиняет в слепоте своих оппонентов – фарисеев и книжников (Мф. 15:14; 23:16, 17, 19; Лк. 6:39). В евангелии от Иоанна проводится прямая параллель между исцелением от слепоты телесной и освобождением от слепоты духовной. Начав с рассказа об исцелении слепорожденного, евангелист затем приводит многочисленные высказывания Иисуса о Себе как свете: «На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы» (Ин. 9:39); «Я свет пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме» (Ин. 12:46).

4. «Он изгоняет бесов силою веельзевула»

24Фарисеи же, услышав сие, сказали: Он изгоняет бесов не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского. 25Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. 26И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его? 27И если Я силою веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями. 28Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие. 29Или, как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитит дом его. 30Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает. 31Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; 32если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем.

Тот же эпизод вместе с диалогом между Иисусом и Его оппонентами, обвинявшими Его в использовании бесовской силы, описан в Евангелии от Луки (Лк. 11:14–23).

Аналогичное обвинение приводит Марк, однако у него оно не привязано к какому-либо конкретному случаю экзорцизма. Повествуя о начале общественного служения Иисуса, Марк пишет о реакции на деятельность Иисуса, с одной стороны, Его родственников, с другой – книжников:

Приходят в дом; и опять сходится народ, так что им невозможно было и хлеба есть. И, услышав, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя. А книжники, пришедшие из Иерусалима, говорили, что Он имеет в Себе веельзевула и что изгоняет бесов силою бесовского князя. (Мк. 3:20–22).

Далее приводится ответ Иисуса (Мк. 3:23–29), близкий и по содержанию, и текстуально к аналогичным ответам из Евангелий от Матфея и Луки. Завершается рассказ словами: «Сие сказал Он, потому что говорили: в Нем нечистый дух» (Мк. 3:30). Эти слова перекликаются с тем, что, согласно Евангелию от Иоанна, народ говорил Иисусу в глаза: «Не бес ли в Тебе?» (Ин. 7:20).

Перед нами целая серия повествований с одним и тем же повторяющимся мотивом. Этот мотив звучит в двух вариациях: 1) Иисуса обвиняют в том, что Он оперирует бесовской силой; 2) Его обвиняют в том, что Он Сам одержим бесом. Какова природа этих обвинений?

Сила, при помощи которой Иисус совершал исцеления и изгнания бесов, не имеет ничего общего с колдовством или магией. Однако для свидетелей Его чудес это не всегда было очевидно, и некоторые Его действия могли интерпретироваться как связанные с магией[679]. Внешние приемы, которые Он использовал, могли напоминать практику экзорцистов, изгонявших бесов заклинаниями или магическими формулами. Иисус тоже нередко использовал словесные формулы, например: «Замолчи и выйди из него» (Мк. 1:25); «Выйди, дух нечистый, из сего человека» (Мк. 5:8). В то же время, Он никогда не произносил заклинательные молитвы, как это делали другие экзорцисты; не ссылался на какой-либо внешний авторитет или иную силу, отличную от Его собственной; не использовал вспомогательные средства, какими пользовались экзорцисты (благовония, амулеты, специально подобранную музыку и т. д.)[680].

Все эти внешние отличия, на которые обычно указывают исследователи, дают лишь частичный ответ на обвинение, выдвигавшееся против Иисуса фарисеями. Наиболее развернутый ответ дан в словах Самого Иисуса, приводимых всеми тремя синоптиками. Иисус совсем не всегда отвечал на обвинения в Свой адрес. Однако на обвинение в том, что Он изгоняет бесов силою князя бесовского, Он отвечал неоднократно и весьма энергично.

Первый аргумент, который Иисус приводит в Свою защиту: если сатана изгоняет сатану, значит, он разделился сам в себе. Сатана противостоит Богу; его царство противостоит Божьему Царству. Те, кто населяет царство сатаны, солидарны между собой: это подтверждает, в частности, история с легионом бесов, которые действовали совместно, имели единую волю и единую силу.

Второй аргумент – ссылка на сыновей тех, кто обвиняет Иисуса. Под этими сыновьями иногда понимают тех иудейских экзорцистов, которые действовали во времена Иисуса и о которых известно из других источников[681]. Однако гораздо более вероятно, что Иисус здесь говорит о Своих учениках[682], которым Он дал власть над нечистыми духами (Мф. 10:1; Мк. 6:7). Поколение апостолов будет судьями поколению своих отцов, не уверовавших в Иисуса вопреки чудесам, совершённым Им и Его учениками.

Третий аргумент: ссылка на Святого Духа. Иисус знает – и говорит об этом Своим критикам, – что сила, которой Он оперирует, является не чем иным, как Духом Божиим. Он произносит странные слова о том, что хула на Сына Человеческого простительна, а хула на Духа Святого «не простится ни в сем веке, ни в будущем». Под хулой на Духа Святого понимается обвинение в том, что Он изгоняет бесов силой веельзевула. Об этом свидетельствует и пояснение, сделанное Марком («Сие сказал Он, потому что говорили: в Нем нечистый дух»).

Слова о простительности хулы на Сына Человеческого обычно понимают в том смысле, что, пока Иисус не был прославлен, пока Он пребывал в смиренном облике человека, ошибка в суждении о Нем была простительна[683]. Так, например, Иисус снисходительно относился к предположениям, что Он – воскресший Иоанн Креститель или один из древних пророков; Он терпеливо переносил непонимание окружающих, в том числе Своих учеников. Но Он категорически отрицал право обвинять Его в том, что оперирует бесовской силой: это обвинение Он считал хулой не против Него Самого, а против действующего в Нем Духа Святого: «Ибо что может быть настолько непростительным, как отрицать, что Христос – от Бога, и отнимать от Него пребывающую в Нем сущность Отчего Духа, когда Он совершает всякое дело в Духе Божием, и Сам есть Царство Небесное, и в Нем Бог примиряет с Собою мир?»[684]

Наконец, еще один аргумент изложен Иисусом в форме притчи: чтобы войти в дом сильного и расхитить вещи его, надо сначала связать его. Здесь под «сильным» понимается сатана. Для того, чтобы его пленить, надо вторгнуться в его царство: именно это и происходит, когда Иисус вторгается в ту область, где до Его прихода диавол царствовал неограниченно. На присутствие Иисуса бесы реагируют болезненно: они не могут удержаться внутри тех, в кого вселились, вынуждены проявлять себя, пытаются сопротивляться силе, исходящей от Иисуса. Каждое изгнание беса изображено как борьба, битва, бой. Эта битва неизбежно оканчивается поражением сатаны и победой Бога.

У Луки притча изложена в несколько иной редакции, и образы, взятые из военной сферы, представлены ярче, чем у Матфея и Марка: «Когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение; когда же сильнейший его нападет на него и победит его, тогда возьмет все оружие его, на которое он надеялся, и разделит похищенное у него» (Лк. 11:21–22). Здесь сильному противостоит сильнейший (ισχυρότερος – «более сильный»), который расхищает не просто его «вещи» (σκεύη – букв. «сосуды»), но весь его оружейный арсенал (πανοπλία). Представлена картина разорения царства диавола, который полностью разоружен и побежден.

В рассказе об исцелении согбенной женщины Иисус говорит о ней, что ее «связал сатана» (Лк. 13:16). Здесь же Иисус говорит о том, как сильнейший связывает сильного – как Он связывает сатану. Сходство между исцелением от болезни и изгнанием беса – в том, что в обоих случаях Иисус освобождает человека от уз, которыми его связывал диавол. При этом и сам диавол оказывается связанным и поверженным.

Исцелениями и актами изгнания бесов Иисус разоряет те островки присутствия диавола на земле и в людях, которые диавол выторговал себе у Бога. Однако земля не является царством диавола: здесь он лишь присутствует, вселяясь в отдельных людей, стараясь навредить тем, кому может, противясь всеми силами и доступными средствами исполнению на земле воли Божией. Собственным домом диавола и демонов, его «царством» является, согласно библейскому представлению, ад, преисподняя, то пространство, которое Иисус называет «геенной огненной». Туда после смерти попадают души людей грешных, нераскаянных и неуверовавших, там же находится постоянное место пребывания диавола и демонов.

Судя по тому, что демоны не хотят туда возвращаться, а предпочитают оставаться на земле, – если не в людях, то хотя бы в свиньях, – в преисподней они подвергаются мучениям, как и оказавшиеся там люди. О тяжести этих мучений говорят метафоры, используемые Иисусом в качестве рефрена: «огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» (Мф. 25:41); «печь огненная» (Мф. 12:42; 13:50); «тьма внешняя» (Мф. 8:12; 22:13; 25:30); «плач и скрежет зубов» (Мф. 8:12; 12:42; 13:50; 22:13; 24:51; 25:30; Лк. 13:28); «огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает» (Мк. 9:43–48).

Радикальным вторжением Иисуса в царство диавола станет Его сошествие во ад после смерти на кресте. Учение о сошествии Иисуса во ад является частью христианского Предания с апостольских времен. Апостол Павел говорил о победе Христа над смертью и адом (1 Кор. 15:54–57) и о том, что Христос «нисходил в преисподние места земли» (Еф. 4:9), пребывал в «бездне» (Рим. 10:6). С наибольшей полнотой это учение раскрыто в 1-м Послании апостола Петра, где говорится, что Христос «однажды пострадал за грехи наши, Праведник за неправедных, быв умерщвлен по плоти, но ожив духом, которым Он и находящимся в темнице духам, сошед, проповедал» (1 Пет. 3:18–19). В том же Послании читаем: «Ибо для того и мертвым было благовествуемо, чтобы они, подвергшись суду по человеку плотию, жили по Богу духом» (1 Пет. 4:6).

Приведенные слова отражают представление о том, что в течение трех дней пребывания Христа «в сердце земли» (Мф. 12:40), когда Его тело находилось во гробе, Его душа сходила в ад, чтобы и там прозвучала Его проповедь. Наиболее подробно об этом говорит апокрифическое Евангелие Никодима, не вошедшее в канон Нового Завета, однако усвоенное Церковью в качестве неотъемлемой части литургического предания: его идеи и образы прочно вошли в христианское богослужение, составив, в частности, основное содержание богослужений Великой Субботы.

Результатом сошествия Христа во ад стало изведение из него томившихся там людей: по одним представлениям – всех, по другим – только ветхозаветных праведников[685]. Что же касается диавола и демонов, то они не были освобождены из «темницы». Напротив, их мучения после сошествия Христа во ад лишь усилились, так как они были связаны и пленены, а сокровища их расхищены. Иоанн Златоуст под сокровищами понимает людей, находившихся в плену у диавола:

Ибо сначала Он «связал» сильного, а потом «расхитил сосуды его»… Как некий царь, найдя главаря шайки разбойников, который нападал на города, повсюду совершал ограбления, скрывался в пещерах и там прятал богатство, связывает этого главаря разбойников и предает его казни, а сокровище переносит в царские хранилища, так поступил и Христос: главаря разбойников и тюремного надзирателя, то есть диавола и смерть, Он связал Своей смертью, а все богатство, то есть род человеческий, перенес в царские хранилища… Сам Царь пришел к узникам… сломал засовы, предстал аду, всю стражу его оставил в одиночестве и, взяв тюремного надзирателя связанным, так взошел к нам. Тиран приведен пленным, сильный – связанным; сама смерть, бросив оружие, обнаженной прибежала к ногам Царя[686].

В контексте представления о сошествии Христа во ад Его слова о «сильном», которого связал «сильнейший», приобретают пророческий смысл. В этом же контексте особый смысл приобретают эпизоды изгнания бесов, описанные в Евангелии. Они становятся прелюдией к той битве, в которой Иисус одержит окончательную победу над диаволом. Эта победа будет стоить Ему жизни, но результатом ее станет полное освобождение уверовавших в Него от уз, которыми их сковывал сатана. Подобно тому, как бесноватые обнаженными прибегали к Иисусу и падали у Его ног, в аду сама смерть, беспомощная, безоружная и нагая, прибежит к Нему и повергнется к Его стопам. А диавол будет «ввержен в озеро огненное и серное»: там он и подвластные ему демоны «будут мучиться день и ночь во веки веков» (Откр. 20:10).

В рассказе евангелистов Матфея и Луки об изгнании беса из слепонемого есть слова, которые выделяются как своеобразный смысловой центр повествования: «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает» (Мф. 12:30; Лк. 11:23). Эти слова звучат как один из афоризмов, которые Иисус повторял в разных ситуациях. Изречения, похожие по форме, мы встречаем в других местах, например: «Кто не против вас, тот за вас» (Лк. 9:50). По отношению к Иисусу и Его делу невозможно сохранять нейтралитет: можно быть либо за Него, либо против; третьего не дано.

На протяжении всей евангельской истории мы видим, как одни люди положительно реагируют на чудеса и слова Иисуса, веруют в Него и идут за Ним, а другие, наоборот, чем больше видят Его чудес и чем больше слышат слов, тем более ожесточаются. Дело и проповедь Иисуса становятся судом для мира. На этом суде одни получают оправдание, другие – осуждение; одни оказываются по правую руку от Иисуса, другие – по левую (Мф. 25:33). Благодаря Ему невидящие обретают видение, но те, кто считают себя видящими, если не принимают Его, в действительности оказываются слепыми (Ин. 9:39). По вере в Иисуса больные исцеляются, бесноватые освобождаются от одержимости; те же, кто не уверовал, становятся на сторону сил, с которыми Иисус борется, то есть на сторону диавола.

В рассматриваемых словах Иисус продолжает использовать образы из сферы военного дела, использованные Им в предшествующих словах о «сильном». Когда идет бой, нейтралитет невозможен: человек либо воюет на одной стороне, либо на другой. С кем и за кого воевать – в данном случае зависит от выбора самого человека. Каждый раз, когда совершается то или иное чудо, Иисус ставит Его участников и свидетелей перед выбором: быть с Ним или быть против Него. Этот выбор встает перед каждым конкретным человеком; перед целыми категориями лиц (например, книжниками и фарисеями); он встанет и перед всем Израильским народом, когда Сам Иисус окажется подсудимым.

5. Иисус говорит словами Иоанна Предтечи

33Или признайте дерево хорошим и плод его хорошим; или признайте дерево худым и плод его худым, ибо дерево познается по плоду. 34Порождения ехиднины! как вы можете говорить доброе, будучи злы? Ибо от избытка сердца говорят уста. 35Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе, а злой человек из злого сокровища выносит злое. 36Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: 37ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься.

Этот фрагмент проповеди Иисуса по своему языку напоминает увещания Иоанна Крестителя.

Образ дерева, не приносящего плода, впервые возник в проповеди Иоанна Крестителя, который говорил фарисеям и саддукеям:

Порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? сотворите же достойный плод покаяния и не думайте говорить в себе: «отец у нас Авраам», ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь (Мф. 3:7—10).

Из этого повествования мы видим, что проповедь Иоанна носила характер жесткого обличения, когда дело касалось фарисеев и саддукеев. Эту манеру обращения к фарисеям переймет от Иоанна Иисус, вплоть до вербальных совпадений, таких как оскорбительное обращение «порождения ехиднины» (Мф. 12:34; 23:33) и слов о том, что «всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Мф. 7:19).

К этому образу Иисус возвращался неоднократно. В Нагорной проповеди Он говорил: «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Мф. 7:19). В последней беседе с учениками Он напоминал им: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин. 15:6). Сухое дерево – символ Божьего суда, который должен совершиться над Иерусалимом и над народом, осудившим на смерть своего Мессию.

6. Фарисеи просят знамение у Иисуса

38Тогда некоторые из книжников и фарисеев сказали: Учитель! хотелось бы нам видеть от Тебя знамение. 39Но Он сказал им в ответ: род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка; 40ибо как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи. 41Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной; и вот, здесь больше Ионы. 42Царица южная восстанет на суд с родом сим и осудит его, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона.

Евангелия не содержат ни одного эпизода, когда Иисус отказал бы кому-нибудь в исцелении. Но Он отказывался совершать чудеса в тех случаях, когда от Него требовали знамения для доказательства Его мессианского достоинства. Он не захотел совершить ни одно из чудес, которых от Него требовал диавол. Он отказал фарисеям и саддукеям, просившим Его «показать им знамение с неба» (Мф. 16:1–4; Мк. 8:11–12). Чудо ради чуда Его не интересовало. Чудо для доказательства Своего авторитета, подобное некоторым чудесам, совершавшимся Моисеем (Исх. 4:1–9), Ему было не нужно: Он совершал столько чудес, что не было никакой надобности в дополнительном, показательно-доказательном чуде.

К тому же, фарисеи требовали чуда якобы для того, чтобы уверовать в Него, тогда как именно вера является условием совершения чуда: чудеса являются следствием, а не причиной веры[687]. Те, кто не хотел верить в совершаемые Им чудеса, отказывались видеть очевидное, подобно Цицерону или рационалистам нового времени, считавшим, что чудес не бывает. Таких рационалистов было немало в Палестине времен Иисуса: саддукеи, например, относились к их числу.

Чудеса Иисуса были мотивированы, прежде всего, Его желанием помочь людям, облегчить их страдания. В Назаретской синагоге Иисус применяет по отношению к Себе слова пророка Исаии: «Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное» (Лк. 4:18–19; Ис. 61:1–2). В этих словах пророк описал Того, с Кем были связаны мессианские ожидания, на Кого возлагались упования, в Ком видели спасение. История Израильского народа до Иисуса не знала такого человека: Иисус пришел, чтобы исполнить эти ожидания, и не только исполнить, но и превзойти. Об этом свидетельствуют слова, сказанные Им посланникам Иоанна Крестителя (Мф. 11:4–5).

«Лето Господне благоприятное» наступило с пришествием в мир Иисуса Христа, и именно этим объясняется то обилие исцелений и чудес, которым сопровождалась Его деятельность. Это был особый период в истории не только Израиля, но и всего человечества. Богу было угодно именно в этот конкретный момент человеческой истории послать в мир Своего Сына, чтобы Он изменил мир раз и навсегда. Да, Его чудеса убедили не всех, так же как и Его поучения и притчи не привели к покаянию всех, кто их слышал. Но мы можем полагать, что все, кто хотел получить от Него исцеление, получали Его, так же как все, кто хотел последовать Его учению, следовали ему. Иисус, судя по всему, никому не отказывал, даже если иногда по каким-то причинам не сразу откликался на просьбу об исцелении (Мф. 15:23; Мк. 7:27; Ин. 11:6). Не исцеленными и не уверовавшими оставались только те, кто этого не хотел. К их числу относились, прежде всего, фарисеи, в том числе, те из них, которые требовали от Иисуса «знамение с неба».

Один из образов, к которому Иисус неоднократно обращается в своей проповеди: пророк Иона. Книга, надписанная именем этого пророка, повествует о том, как, не желая выполнить возложенную на него Богом миссию и идти с проповедью в Ниневию, пророк бежит от Бога в Иоппию, где садится на корабль, отплывающий в Фарсис. На море корабль настигает буря, Иону выбрасывают за борт, и его поглощает кит, во чреве которого он пребывает три дня и три ночи. Иона взывает к Богу из чрева кита, Бог освобождает его и отправляет обратно в Ниневию. В результате проповеди Ионы ниневитяне покаялись. «И увидел Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел» (Ион. 3:10). Трехдневное пребывание Ионы во чреве кита в проповеди Иисуса переосмысливается как прообраз Его собственного трехдневного пребывания во чреве земли (Мф. 12:39–41; 16:34; Лк. 11:29–32).

Упомянутая история с «царицей южной» стоит того, чтобы привести ее здесь полностью:

Царица Савская, услышав о славе Соломона во имя Господа, пришла испытать его загадками. И пришла она в Иерусалим с весьма большим богатством: верблюды навьючены были благовониями и великим множеством золота и драгоценными камнями; и пришла к Соломону и беседовала с ним обо всем, что было у нее на сердце. И объяснил ей Соломон все слова ее, и не было ничего незнакомого царю, чего бы он не изъяснил ей. И увидела царица Савская всю мудрость Соломона и дом, который он построил, и пищу за столом его, и жилище рабов его, и стройность слуг его, и одежду их, и виночерпиев его, и всесожжения его, которые он приносил в храме Господнем. И не могла она более удержаться и сказала царю: верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей; но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано; мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала. Блаженны люди твои и блаженны сии слуги твои, которые всегда предстоят пред тобою и слышат мудрость твою! (3 Цар. 10:1-10).

Соломон вошел в историю Израиля как царь, обладавший не только несметным богатством, но и исключительной мудростью. В Евангелии от Луки упоминание Иисуса о Соломоне и царице южной следует непосредственно за словами Иисуса: «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» (Лк. 11:28). Мы не знаем, имел ли в виду Лука провести параллель между словами царицы Савской о блаженстве слуг Соломона, слышавших его мудрость, и словами Иисуса о блаженстве слышащих и соблюдающих слово Божие, однако исключить этого никак нельзя. Главная мысль всего отрывка: мудрость Иисуса превосходит мудрость Соломона, и Его миссия более значима, чем миссия пророков.

7. «Когда нечистый дух выйдет из человека…»

43Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; 44тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; 45тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом.

Эти слова Иисуса указывают на возможность возвращения демона в человека, из которого он был изгнан. В каком случае такое возвращение возможно? Если исцеленный не начнет добродетельную жизнь, но будет пребывать в грехе:

Если бесноватые, говорит Он, избавятся от своего недуга и потом будут нерадеть о себе, то этим они привлекают сами на себя привидения, которые еще лютее прежних… Кто, однажды освободившись от зла, не сделается благоразумнее, тот подвергнется наказаниям, которые гораздо тягостнее прежних. Спаситель для того и сказал «не находит покоя», чтобы показать, что наветы бесовские непременно и необходимо обрушатся на тех, которые не воспользовались своим избавлением[688].

Однажды изгнанный из человека бес может возвратиться и снова войти в человека. Это происходит, когда покаявшийся и Богом помилованный грешник вновь возвращается к своему старому греху. Тогда и бес возвращается в свой старый дом[689].

Исцелив расслабленного, Иисус сказал ему: «Вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (Ин. 5:14). Слово «хуже» (χείρον) употреблено также и применительно к человеку, из которого вышел нечистый дух. Оно указывает на то, что и болезнь, и одержимость могут вернуться, причем в более тяжелой форме, если человек после исцеления будет грешить.

Существует ли связь между грехом и одержимостью? Ни в одном из рассказов об изгнании беса евангелисты не говорят, при каких обстоятельствах и по какой причине бес вселился в человека. Иисус в Своей проповеди тоже не касается этой темы. Однако Он объясняет, при каких обстоятельствах бес может вернуться в человека, из которого вышел. Говорит Он об этом иносказательно, в форме притчи, однако смысл этой притчи достаточно ясен, особенно при сравнении ее со словами, обращенными к бывшему расслабленному.

Согласно христианскому пониманию, бес не может войти в человека по своей воле, без какой бы то ни было вины со стороны человека. Как правило, бес входит во внутренний дом человека, то есть в его душу, если человек сам приоткрывает для него какую-то щель или форточку. Путем, по которому бес проникает в человека, является постоянно и сознательно совершаемый грех. Колдовство, магия, гадания и прочие суеверия тоже несут в себе такую опасность, поскольку при их помощи человек вступает в прямое соприкосновение с бесовским миром.

Изгоняя нечистого духа, Иисус полностью освобождает человека от его власти. Возвращая человеку его изначальную идентичность, Иисус восстанавливает его личность в ее первозданной целостности. Однако дальнейшая судьба исцеленного во многом зависит от него самого. Освобождение от беса произошло без его воли, потому что его воля была всецело подавлена бесом. Но для того, чтобы сохранить дом от повторного вторжения демонических сил, необходимы вера и трезвение, согласно словам апостола Петра: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить. Противостойте ему твердою верою…» (1 Пет. 5:8–9).

8. Матерь и братья Иисуса

46Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. 47И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. 48Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? 49И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; 50ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь.

Взаимоотношения между Иисусом и Его родственниками – тема, которой в той или иной мере касаются все четыре Евангелия.

В Евангелии от Марка сразу же после рассказа об избрании двенадцати апостолов говорится: «И, услышав, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя» (Мк. 3:21). Выражение οί παρ’αύτοΰ (буквально «те, которые с Ним»), переведенное как «ближние», может указывать на друзей или последователей, однако в данном случае, скорее всего, указывает на родственников: так это место понимается в большинстве имеющихся переводов и толкований. Выражение «пошли взять» свидетельствует о намерении родственников заставить Иисуса прекратить общественную деятельность и вернуться домой, в семью. Слово «говорили» может относиться как к родственникам Иисуса, так и вообще к окружающим людям (в первом случае «они пришли взять Его, потому что считали, что Он вышел из себя»; во втором: «они пошли взять Его, потому что о Нем шла молва, что Он вышел из себя»). Термин έξέστη («вышел из себя») означает, что родственники Иисуса в какой-то момент сочли Его сумасшедшим. Тот факт, что Он, отказавшись от привычного для них семейного уклада, избрал образ жизни странствующего проповедника, был окружен бесноватыми и больными, вызвал у них полное непонимание.

В другом эпизоде, приведенном только у Иоанна, братья Иисуса, находясь вместе с Ним в Галилее, говорят Ему: «Выйди отсюда и пойди в Иудею, чтобы и ученики Твои видели дела, которые Ты делаешь. Ибо никто не делает чего-либо втайне, и ищет сам быть известным. Если Ты творишь такие дела, то яви Себя миру». Приводя эту достаточно грубую ремарку, свидетельствующую о плохо скрываемом недовольстве братьев Иисуса Его деятельностью, евангелист отмечает: «Ибо и братья Его не веровали в Него». Ответ Иисуса выдержан в той же тональности; Он показывает, что не нуждается в их непрошенных советах, и резко противопоставляет Себя им: «Мое время еще не настало, а для вас всегда время. Вас мир не может ненавидеть, а Меня ненавидит, потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы». В завершение разговора Иисус предлагает братьям пойти на праздник без Него. Когда же они приходят на праздник, то приходит и Он – «не явно, а как бы тайно» (Ин. 7:3—10). Тайно от кого? Подразумевается, что от братьев.

Все эти эпизоды свидетельствуют о том, что вскоре после того, как Иисус вышел на проповедь, между Ним и Его родственниками возник конфликт. Косвенным подтверждением этому может служить и рассматриваемый эпизод, в котором Иисус сознательно и даже демонстративно (сцена происходит на глазах у десятков или сотен людей) отстраняет от Себя родственников, предпочтя им Своих учеников и слушателей. Иоанн Златоуст так комментирует этот эпизод:

Без добродетели нет никакой пользы и Христа носить в чреве и родить этот дивный Плод. Это особенно видно из приведенных слов… «Кто Матерь Моя? и кто братья Мои»? Это говорит Он не потому, чтобы стыдился Матери Своей или отвергал родившую Его, – если бы Он стыдился, то и не прошел бы сквозь утробу Ее, – но желал этим показать, что от того нет Ей никакой пользы, если Она не исполнит всего должного. В самом деле, поступок Ее происходил от излишней ревности к правам Своим. Ей хотелось показать народу Свою власть над Сыном, о Котором Она еще не думала высоко; а потому и приступила не вовремя. Итак, смотри, какая неосмотрительность со стороны Ее и братьев! Им надлежало бы войти и слушать вместе с народом, или, если не хотели этого сделать, дожидаться окончания беседы, и потом уже подойти… Так как они думали о Нем как о простом Человеке и тщеславились, то Он исторгает этот недуг, не оскорбляя, впрочем, их, но исправляя… Он не хотел оскорбить их, но избавить их от мучительной страсти, мало-помалу привести их к правильному о Себе понятию и убедить, что Он не Сын только Матери Своей, но и Господь[690].

В связи с этим эпизодом Златоуст вспоминает другой, созвучный ему, рассказанный в Евангелии от Луки. Там женщина из толпы, возвысив голос, говорит: «Блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы, Тебя питавшие!» Иисус же отвечает: «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его» (Лк. 11:27–28). Как видно из этих слов, Иисус последовательно в разных ситуациях проводит одну и ту же мысль – о превосходстве исполнения слова Божия над любыми формами плотского родства. Златоуст приходит к следующему выводу: «В самом деле, если для Матери Его не будет никакой пользы в том, что Она Мать, раз Она не будет добродетельна, то родство, тем менее, спасет кого-нибудь другого»[691].

Комментарий Златоуста резко контрастирует с тем языком, каким о Матери Иисуса заговорит Церковь в V в., когда споры вокруг ереси Нестория заставят Церковь приложить особые усилия для выработки терминологии, объясняющей, как в Иисусе Христе сосуществуют две природы – Божественная и человеческая. Тогда же будет сформулировано другое учение – о Деве Марии как Богородице, давшей на земле жизнь воплотившемуся Богу Слову. Если Несторий считал, что Ее надо называть «Христородицей», потому что Она дала жизнь Иисусу Христу как Человеку, а не предвечному Богу Слову, то Кирилл Александрийский, чье учение восторжествовало на III Вселенском соборе (431 г.), настаивал, что Бог Слово и Иисус Христос – одно и то же Лицо. Следовательно, наименование Девы Марии Богородицей, к тому времени прочно вошедшее в литургическую традицию, законно и правильно.

Церкви понадобилось четыре столетия, чтобы в полной мере осознать роль и значение Матери Иисуса, Ее участие в совершённом Им искупительном подвиге. Во времена Златоуста (конец IV в.) это учение еще находилось в стадии формирования.

Что же касается Евангелий, то в них Матерь Иисуса занимает существенное место только в повествованиях Матфея и Луки, относящихся к Его рождению, детству и отрочеству (Мф. 1–3; Лк. 1–3). Марк упоминает о Ней лишь однажды – в рассмотренном эпизоде (Мк. 3:31–35). Иоанн – дважды: в рассказе о браке в Кане Галилейской (Ин. 2:1—12) и в повествовании о том, как Она стояла при кресте Иисуса (Ин. 19:35–37).

Конфликт между Иисусом и Его родственниками, проявившийся в начале Его общественного служения, стал причиной Его фактического разрыва с ними. После того, как Иисус призвал учеников, именно они стали Его новой семьей, с которой Он свяжет Свою оставшуюся недолгую жизнь. По всем четырем Евангелиям прослеживается одна и та же динамика: поначалу Иисуса еще окружают родственники по плоти, но довольно скоро их полностью вытесняет Его новая семья, состоящая из родственников по духу.

Подробнее о братьях Иисуса будет сказано в толковании на Мф. 13:53–58.

Библиография[692]

I. Священное Писание Ветхого и Нового Заветов

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. М., 1988.

Aland K. Synopsis quattuor Evangeliorum. Editio tertia decima revisa. Stuttgart, 1988 (3. Druck).

Biblia Hebraica Stuttgartensia. Ediderunt K. Elliger et W. Rudolph: Adjuvantibus H. Bardke et al. Textum Masoreticum curavit H. P. Ruger. Stuttgart, 1990.

Novum Testamentum graece. Cum apparatu critico curavit Eberhard Nestle. Novis curis elaboraberunt Erwin Nestle et Kurt Aland. Editio vicesima quinta. London, 1975.

Septuaginta. Id est Vetus Testamentum graece iuxta LXX interpretes. Edidit Alfred Rahlfs. Duo volumina in uno. Stuttgart, 1979.

II. Творения Отцов и учителей Церкви[693]

Августин

Об упреке и благодати. PL 44, 915–946. Русский перевод: Августин, блж. О предопределении святых. Пер. с лат.: Д. В. Смирнов. В кн.: Августин, блж. Антипелагианские сочинения позднего периода. М., 2008. С. 217266.

О граде Божием: De civitate Dei. PL 41, 13-801. Русский перевод: Августин, блж. О граде Божием. М., 1994. Т. 1–4.

О даре пребывания: De dono perseverantiae. – PL 45, 993-1054. Русский перевод: Августин, блж. О даре пребывания. Пер. с лат.: Д. В. Смирнов. В кн: Августин, блж. Антипелагианские сочинения позднего периода. М., 2008. С. 381–457.

О Нагорной проповеди Господа: De sermone Domini in Monte. PL 34, 12291308.

О предопределении святых: De praedestinatione sanctorum. PL 44, 959–992. Русский перевод: Августин, блж. О предопределении святых. Пер. с лат.: Д. В. Смирнов. В кн.: Августин, блж. Антипелагианские сочинения позднего периода. М., 2008. С. 321–374.

О согласии евангелистов: De consensu evangelistarum. PL 34, 1041–1230. Русский перевод: Августин, блж. О согласии евангелистов. – Творения. Ч. 10. Киев, 1906.

Послания: Epistolae. PL 33.

Проповеди: Sermones. PL 38–39; CCSL 41.

Проповедь 65 A: Sermo 65 A. – Revue Benedictine. 1976. N86. P. 41–48.

Толкование на Евангелие от Иоанна: In loannis Evangelium. PL 35.

Амвросий Медиоланский

О вере: De fide ad Gratianum augustum libri V. PL 16, 527–698.

Послания: Epistulae. CSEL 82/1-4.

Афанасий Александрийский

Из бесед на Евангелие от Матфея: Ex sermonibus sive commentariis in Evangelium Matthaei. PG 27, 1364–1389. Русский перевод: Афанасий Великий, свт. Творения. Сергиев Посад, 1903. Т. 4. С. 423–444.

Пасхальные послания: Epistulae festales. The Festal Letters of Athanasius / Ed. W. Cureton. L., 1848. Русский перевод: Афанасий Великий, свт. Пасхальные послания. – Творения. Т. 3. Сергиев Посад, 1903. С. 376–524.

Василий Великий

Беседа 9. О том, что Бог не виновник зла: Homilia 9: Quod Deus non est auctor malorum. PG 31, 329–354. Русский перевод: Василий Великий, свт. Беседа 9. О том, что Бог не виновник зла. – Творения. 1993. Ч. 4. (Творения святых отцов в русском переводе. Т. 8. Кн. 2). С. 142–163.

Беседа 10. На гневливых: Homilia 10, adversus eos qui irascuntur. PG 31, 353–372. Русский перевод: Василий Великий, свт. Творения. Т. 4. М., 1846. (Творения святых отцов в русском переводе; Т. 8. Кн. 3). С. 163–178.

Правила, кратко изложенные = Правила, кратко изложенные в вопросах и ответах: Asceticon magnum sive Quaestiones (regulae brevius tractatae). PG 31, 1051–1306. Русский перевод: Василий Великий, свт. Правила, кратко изложенные в вопросах и ответах. – Творения. 1991. Ч. 5. (Творения святых отцов в русском переводе; Т. 9. Кн. 2). С. 211–375.

Григорий Богослов

Послания: Epistulae. St Gregoire de Nazianze. Lettres / Ed. P. Gallay. Vols. 1–2. Paris, 1967. Русский перевод: Григорий Богослов, свт. Письма. – Творения. Т. 2. М., 2007. С. 417–562.

Слово 2: Oratio 2, Apologetica, de sacerdotio. PG 35, 500–518. Русский перевод: Григорий Богослов, свт. Слово 3. – Творения. Т. 1. М., 2007. (Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе. Т. 1). С. 27–60 [Слово 3]; (нумерация в PG и русского перевода различается).

Слово 4. Против Юлиана: Oratio 4, Contra Julianum imperatorem prior invectiva. PG 35, 531–663. Русский перевод: Григорий Богослов, свт. Творения. Т. 1. М., 2007. С. 61–106.

Слово 27. Против евномиан и о богословии первое: Oratio 27, Contra Eunomianos, theologica 1. PG 36, 11–26. Русский перевод: Григорий Богослов, свт. Творения. Т. 1. М., 2007. С. 327–332.

Слово 29. Oratio 29. Gregoire de Nazianze. Discours 27–31. Ed. P. Gallay, M. Jourjon. SC 250. Paris, 1978. P. 176–225.

Слово 39. Oratio 39. Gregoire de Nazianze. Discours 38–41. Ed. C. Moreschini, P. Gallay. SC 358. Paris, 1990. P. 150–197.

Русский перевод: Григорий Богослов, свт. Творения. Т. 1. М., 2007 (Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе; Т. 1).

Стихотворения богословские 25. На гневливость: Carmina moralia 25. Adversus iram. PG 37, 813–851. Русский перевод: Григорий Богослов, свт. Творения. Т. 2. М., 2007. С. 132–143.

Григорий Великий

Сорок гомилий на Евангелия: Homiliarum xl in euangelia libri duo. PL 76, 1075–1312. Русский перевод: Григорий Великий (Двоеслов), свт. Избранные творения. М., 1999. С. 7–431.

Григорий Нисский

О блаженствах: De beatitudinibus, orationes 1–8. PG 44, 1193–1302. Русский перевод: Григорий Нисский, свт. Творения. М., 1861. Ч. 2. (Творения святых отцов в русском переводе; Т. 38. Кн. 4.) С. 359–478.

О жизни Моисея-законодателя: De vita Moysis. PG 44, 297–430. Русский перевод: Григорий Нисский, свт. О жизни Моисея-законодателя. М., 2009.

О молитве Господней: De oratione Dominica. – PG 44, 1119–1194. Русский перевод: Григорий Нисский, свт. О молитве. – Творения. М., 1861. Ч. 1. (Творения святых отцов в русском переводе; Т. 37. Кн. 2.) С. 380–469.

Послание к Олимпию о совершенстве: De perfectione Christiana ad Olympium monachum. PG 46, 252–285. Русский перевод: Григорий Нисский, свт. О совершенстве и о том, каким должно быть христианину: К Олимпию монаху. – Творения. М., 1865. Ч. 7. (Творения святых отцов в русском переводе; Т. 44. Кн. 3.) С. 224–262.

Слово на день Светов = Слово на день Светов, в который крестился наш Господь: In baptismum Christi. PG 46, 577–600; GNO. T. 9. P. 221–242. Русский перевод: Творения. М., 1872. Ч. 8. С. 1–25. (Творения святых отцов в русском переводе; Т. 45. Кн. 1).

Дидахи

Дидахи (Учение двенадцати апостолов). SC 248. Русский перевод: Учение двенадцати апостолов. – Писания мужей апостольских. Рига, 1994. С. 17–38.

Дорофей Газский

Поучения: Doctrinae. SC 92. Русский перевод: Авва Дорофей, прп. Душеполезные поучения и послания. М., 1900.

Ерм

Пастырь: Pastor. Die Apostolichen Vater. Hrsg. F. X. Funk. Tubingen; Leipzig, 1901. (Kirchen- und dogmengeschichtliche Quellenschriften; 2.) S. 145–239. Русский перевод: Ерм. Пастырь. Пер. прот. П. Преображенского. – Писания мужей апостольских. Рига, 1994. С. 198–285.

Ефрем Сирин

Толкование на Четвероевангелие: Commentaire de l’Evangile concordant: Texte syriaque (Ms. Chester Beatty 709) / Ed. Leloir L. Dublin, 1963. Русский перевод: Ефрем Сирин, прп. Толкование на Четвероевангелие. – Творения. Т. 8. Сергиев Посад, 1896 (перевод с армянской версии).

Игнатий Богоносец

Послание к Ефесянам: Epistula ad Ephesios. SC 10, 66–93.

Послание к Поликарпу: Epistula ad Polycarpon. SC 10, 170–181. Русский перевод: Писания мужей апостольских. Рига, 1994. С. 307–316, 328–333, 346–350.

Иероним Стридонский

Апология против книг Руфина: Apologia adversus libros Rufini. PL. 23, 395–491. Русский перевод: Иероним Стридонский, блж. Апология против книг Руфина, посланная к Паммахию и Марцелле: В 3 кн. – Творения. К., 1910 (2). Ч. 5. С. 1–133.

Послания: Epistulae. PL 22; CSEL 54–56. Русский перевод: Иероним Стридонский, блж. [Письма]. – Творения. Ч. 1–3. Киев, 1893, 1894, 1903.

Четырнадцать книг толкований на пророка Иезекииля: Commentariorum in Ezechielem prophetam, lib. I–XIV. PL 25, 15-490. Русский перевод: Иероним Стридонский, блж. Четырнадцать книг толкований на пророка Иезекииля. – Творения. К., 1912. Ч. 10–11.

Толкование на Евангелие от Матфея: Commentariorum in Matthaeum Libri 4. PL 26, 15-218. Русский перевод: Иероним Стридонский, блж. Четыре книги толкований на Евангелие Матфея, к Евсевию. – Творения. Киев, 1901. Ч. 16. С. 1–316.

Изречения пустынных отцов

Изречения пустынных отцов: Apophthegmata Patrum. PG 65, 71-442. Русский перевод многих изречений представлен в кн.: Древний патерик. М., 2002.

Иларий Пиктавийский

Комментарий на Евангелие от Матфея: Commentarius in Matthaeum. PL 9, 917-1078.

Иоанн Дамаскин

Точное изложение православной веры: Die Schriften des Johannes von Damaskos. Bd. 2: Expositio fidei. Ed. B. Kotter. Berlin, 1973. (PTS 12). Русский перевод:

Преподобный Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. – Творения: Источник знания. Пер. Д. Е. Афиногенова, А. А. Бронзова, А. И. Сагарды, Н. И. Сагарды. М., 2002. С. 156–337.

Иоанн Златоуст

Беседы на Евангелие от Иоанна: Homiliae in loannem. PG 59. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. Творения. Т. 8. Кн. 1–2. СПб., 1902.

Беседы на Первое послание к Коринфянам: Homiliae in Epistolam primam ad Coryntheos. PG. 61, 11-382. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. Творения. Т. 10. Кн. 1. СПб., 1904. С. 8–458.

Беседа о кладбище и о кресте: De coemeterio et de cruce. PG 49, 393–398. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. Творения. Т. 2. Кн. 1. СПб., 1898. С. 437–443.

Беседы о покаянии: Homiliae 9, de poenitentia. PG 49, 277–350. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. О покаянии. – Творения. Т. 2. Кн. 1. СПб., 1896. С. 308–391.

Беседы на псалмы: Expositiones in Psalmos. PG 55, 35-498. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. Беседы на псалмы. – Творения. Т. 5. Кн. 1. СПб., 1899. С. 5–412.

Беседы о покаянии: Homiliae 9, de poenitentia. PG 49, 277–350. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. О покаянии. – Творения. Т. 2. Кн. 1. СПб., 1896. С. 308–391.

Толкование на Послание к Римлянам: Commentarius in Epistolam ad Romanos. PG. 60, 391–682. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. Творения. Т. 9. Кн. 2. СПб., 1902. С. 483–859.

Толкование на святого Матфея-евангелиста: Homiliae in Mattheum, 1-90. PG 57–58. Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. Толкование на святого Матфея-евангелиста. – Творения. Т. 7. Кн. 1–2. СПб., 1901.

Иоанн Лествичник

Лествица: Scala Paradisi. PG 88, 631-1164. Русский перевод: Иоанн, игум. Синайский. Лествица. М., 2002.

Ипполит Римский

Апостольское предание: Traductio Apostolica. SC 11. Русский перевод: «Апостольское предание» св. Ипполита Римского: пер. с лат. и предисл. свящ. П. Бубуруза. – БТ. 1970. Сб. 5. С. 277–296.

Опровержение всех ересей: Philosophumena, sive Omnium haereseon refutation. PG 16, 3009–3454; Hippolytus. Refutatio omnium haeresium. Ed. M. Marcovich. N. Y., B., 1986.

Ириней Лионский

Против ересей: Adversus haereses. Libri I–V. SC 263–264; 293–294; 210–211; 34; 100; 152–153. Русский перевод: Ириней Лионский, сщмч. Творения. Пер. прот. П. Преображенского. СПб., 1900. М., 1996.

Исаак Сирин

Слова подвижнические: Mar Isaacus Ninivita. De perfectione religiosa. Ed. P. Bedjan. Paris, 1909. Русский перевод: Аввы Исаака Сириянина Слова подвижнические. Пер. под ред. С. И. Соболевского. Сергиев Посад, 1911.

Второе собрание: «The Second Part», Chapters IV–XLI. Ed. S. P. Brock. CSCO 554–555. Русский перевод: Исаак Сирин, прп. О божественных тайнах и о духовной жизни: Новооткрытые тексты. Пер. митр. Илариона (Алфеева). СПб., 2003.

Главы о знании (не изданы). Русский перевод: [избранные главы] Исаак Сирин, прп. Беседа 3. В кн.: Исаак Сирин, прп. О божественных тайнах и о духовной жизни: Новооткрытые тексты. Пер. митр. Илариона (Алфеева). СПб., 2003. С. 75–85.

Исидор Пелусиот

Письма: Epistolarum libri I–V. PG 78, 177-1646. Русский перевод: Исидор Пелусиот, прп. Письма. Кн. 1–5. – Творения. М., 1859–1860. Ч. 1–5.

Иустин Философ

Диалог с Трифоном: Dialogus cum Triphone. – PG 6, 481–800. Русский перевод: Иустин Мученик, св. Разговор с Трифоном иудеем. – Творения. Пер. прот. П. Преображенский. М., 1892, 1995. С. 132–362.

1-я апология: Apologia prima. PG 6, 327–440. Русский перевод: Иустин Философ, мч. Апология I, представленная в пользу христиан Антонину Благочестивому. – Творения. М., 1892. С. 31–104.

Киприан Карфагенский

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней: De Dominica oratione. CSEL 3/1, 187–205. Русский перевод: Киприан Карфагенский, свт. Творения. М., 1999. С. 252–273.

Кирилл Александрийский

Толкование на Евангелие от Матфея: Commentarii in Matthaeum: [Fragmenta]. – PG 72, 365–474; Idem. – Matthaus-Kommentare aus der griechischen Kirche: Aus Katenenhandschriften gesammelt. Hrsg. J. Reuss. Berlin, 1957. S. 153–269 (TU 61).

Толкование на Евангелие от Луки: Explanatio in Lucae Evangelium. PG 72, 476–943.

Кирилл Иерусалимский

Поучения тайноводственные: Catecheses mystagogicae quinque. PG 33, 1065–1131; SC 126. Русский перевод: Кирилл Иерусалимский, свт. Поучения огласительные и тайноводственные. М., 1991.

Климент Александрийский

Кто из богатых спасется: Quis dives salvetur. PG 9, 603–652. Русский перевод: Климент Александрийский. Увещевание к язычникам. Кто из богатых спасется. СПб., 2009. С. 238–276.

Педагог: Paedagogus. PG 8, 247–684; SC 70, 108, 158. Русский перевод: Климент Александрийский. Педагог. СПб., 2018.

Строматы: Stromata. Clemens Alexandrinus: [Werke]. Hrsg. O. Stahlin, L. Frachtel. Bde. 2–3. Leipzig, 1985. Русский перевод: Климент Александрийский. Строматы. Т. 1–3. СПб., 2003.

Климент Римский

1- е Послание к Коринфянам: Epistula I ad Corinthios. Die Apostolichen Vater.

Hrsg. F. X. Funk. Tubingen; Leipzig, 1901. (Kirchen- und dogmengeschich-tliche Quellenschriften; 2.) S. 33–68.

2- е Послание к Коринфянам: Epistula altera ad Corinthios. Die Apostolichen Vater. S. 69–79.

Русский перевод: Писания мужей апостольских. Рига, 1994. С. 111–164.

Макарий Египетский

Беседы [Собрание типа I]. Makarios/Symeon. Reden und Briefe. Hrsg. H. Berthold. Bde. 1–2. Berlin, 1973. Русский перевод: Макарий Египетский, прп. Духовные слова и послания: Собрание типа I (Vatic. graec. 694). Предисл., пер., комм., указ. А. Г. Дунаева. М., 2002.

Духовные беседы [Собрание типа II]: Homiliae spirituales 50. Die 50 geistlichen Homilien des Makarios. Hrsg. H. Doerris, E. Klostermann,

M. Krueger. B., 1964. Русский перевод: Макарий Великий, преп. Духовные беседы, послания и слова. М., 2002.

Максим Исповедник

Вопросы и недоумения: Quaestiones et Dubia. PG 90, 786–855. Русский перевод: Максим Исповедник, прп. Вопросы и затруднения. М., 2008.

Диспут с Пирром: Disputatio cum Pyrrho. PG 91, 287–354. Русский перевод: Максим Исповедник, прп. Диспут с Пирром. Пер. Д. Е. Афиногенова. – Диспут с Пирром: Прп. Максим Исповедник и христологические споры VII ст. М., 2004. С. 136–237.

Марк Подвижник

О духовном законе: De lege spirituali. PG 65, 906–950. Русский перевод: Марк Подвижник, прп. Нравственно-подвижнические слова. Сергиев Посад, 19112. М., 1995. С. 9–28.

Ориген

Беседы на Евангелие от Луки: Homiliae in Evangelium apud Lucam. Origene. Homelies sur saint Luc. Ed. H. Crouzel, F. Fournier, P. Perichon. SC 87. Paris, 1962.

Ориген. Беседы на Песнь Песней: Homiliae in Canticum Canticorum. GCS 33, 26–60.

О молитве: De oratione libellus. – PG 11, 415–562. Русский перевод: Ориген. О молитве. Пер. Н. И. Корсунского. В кн.: Ориген. О молитве. Увещание к мученичеству. СПб., 1897. С. 6–164.

О началах: De principiis. PG 11, 115–414. Русский перевод: Ориген. О началах. СПб., 2000.

Против Цельса: Contra Celsum. SC 132; 136; 147; 150. Русский перевод: [Книги 1–4] Ориген. Против Цельса. Казань, 1912.

Схолии на псалмы: Scholia in Psalmos. Pitra J. B. Analecta Sacra Spicilegio Solismensi parata. Venetia, 1882–1883. Vol. 2. P. 444–483; Vol. 3. P. 1–236, 242–245, 248–364 (сочинение принадлежит Евагрию Понтийскому, см. apud CPG N 2455).

Толкование на Евангелие от Матфея: Commentaria in evangelium secundum Matthaeum. PG 13, 829-1600; Origene. Commentaire sur l’Evangile selon Matthieu. Ed. R. Girod. Vol. 1. SC 162. P., 1970. P. 140–386.

Фрагменты = Толкование на Евангелие от Матфея (фрагменты): Homiliae in Matthei (fragm.). Origenes. Werke. Lpz., 1941. Bd. 12. Pt.1: Matthausklarung: Fragmente und Indices. GCS 41 (1). S. 13-235.

Поликарп Смирнский

Послание к Филиппийцам: Epistula ad Philippenses. SC 10, 202–222. Русский перевод: Поликарп Смирнский, сщмч. Послание к филиппийцам. Пер. прот. П. Преображенского. – Писания мужей апостольских. Рига, 1994. С. 359–365.

Послание Варнавы

Послание Варнавы: Epistula Barnabae. SC 172. Русский перевод: Послание ап. Варнавы. – Писания мужей апостольских. Рига, 1994. С. 39.

Послание к Диогнету

Послание к Диогнету: Epistula ad Diognetum. SC 33. Русский перевод: Иустин Мученик, св. Послание к Диогнету. – Творения. М., 1892. С. 371–386 (атрибуция послания св. Иустину в издании русского перевода ошибочна).

Псевдо-Иоанн Златоуст

Комментарий на Евангелие от Матфея: Eruditi commentarii in Evangelium Matthaei incerto auctore. PG 56, 611–946.

Ο том, что настоящая жизнь уподобляется морю = О том, что настоящая жизнь уподобляется морю, и ο том, как Иисус взошел с учениками Своими в корабль и заснул: Quod mari similis sit haec vita, et in illud, cum Jesus ascendit in naviculam cum discipulis suis, et obdormivit. PG 64, 19–22 (творение считается неподлинным). Русский перевод: Иоанн Златоуст, свт. Творения. Т. 12. Кн. 2. С. 903–906.

Симеон Новый Богослов

Слова нравственные: Symeon le Nouveau Theologien. Traites theologiques et ethiques. Ed. J. Darrouzes. T. I (Theol. 1–3; Eth. 1–3). SC 122. Paris, 1966; T. II (Eth. 4-15). SC 129. Paris, 1967.

Слова огласительные. Symeon le Nouveau Theologien. Catecheses. Ed. B. Krivocheine, J. Paramelle. T. I (Cat. 1–5). SC 96. Paris, 1963; T. II (Cat. 6-22). SC 104. Paris, 1964; T. III (Cat. 23–34). SC 113. Paris, 1965.

Русский перевод: Слова преподобного Симеона Нового Богослова в переводе на русский язык с новогреческого еп. Феофана. Вып. I–II. М., 1890–1892.

Тертуллиан

Апологетик: Apologeticum. CCSL 1, 85-171.

К Скапуле: Ad Scapulam. CCSL 2, 1127–1132. Русский перевод: Тертуллиан Квинт Септимий Флоренс. Апологетик. К Скапуле. Пер. А. Ю. Братухина. СПб., 2005.

О крещении: De baptismo. CCSL 1, 275–295. Русский перевод: Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан. Избранные творения. М., 1994. С. 93–105.

О молитве: De oratione. CCSL 1, 255–274. Русский перевод: Тертуллиан. Избранные сочинения. Сост. А. Столяров. М., 1994. С. 294–306.

О поощрении целомудрия: De exhortatione castitatis. CCSL 2, 1015–1035.

Об идолопоклонстве: De idololatria. CCSL 2, 1101–1124. Русский перевод: Тертуллиан. Избранные сочинения. Сост. А. Столяров. М., 1994. C. 249–272, 358–368.

Против Маркиона: Adversus Marcionem. CCSL. Vol. 1. P. 441–726. Русский перевод: Тертуллиан. Против Маркиона. Пер. А. Ю. Братухина. СПб., 2010.

Феодор Студит

Большое Оглашение: Sermones magnae catecheseos. Ed.J. Cozza-Luzi. Mai A. Nova Patrum Bibliotheca. R., 1905. T. 9/1; 10. Русский перевод: Феодор Студит, прп. Великое оглашение. – Феодор Студит, прп. Творения. Т. 1. СПб., 1907. С. 457–970.

Ямбы. Theodores Studites. Jamben auf verschiedene Gegenstande. Einleit., krit. Text, Ubers. und Komment. v. P. Speck. B., 1968. (Supplementa Byzantina; 1.) Русский перевод: Эпиграммы нашего святого отца и исповедника Феодора, игумена Студийского, стихотворения о различных предметах, в ямбах. Пер. А. В. Фролова. – Феодор Студит, прп. Творения. Т. 3. М., 2012. (Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе; Т. 7.) С. 850–894.

Феодорит Кирский

Толкование на пророка Захарию: Interpretatio Zachariae prophetae. PG 81, 1873–1960. Русский перевод: Феодорит Кирский, бл. Толкование на пророка Захарию. Творения. Ч. 5. Москва, 1857. С. 78–152.

Эранист: Eranistes seu polymorphus, PG 83, 27-318. Русский перевод: Феодорит Кирский, бл. Еранист. Диалог I–II. Христианское чтение. 1846. Ч. 1. С. 23–75, 335–397.

Феофил Антиохийский

К Автолику: Ad Autolicum, lib. I–III. PG 6, 1023–1168. Русский перевод: Феофил Антиохийский. К Автолику. Пер. прот. П. Преображенского. – Сочинения древних христианских апологетов. СПб., 1999. С. 128–191.

Филарет Московский

Слово в Неделю 19 по Пятидесятнице. В кн: Святитель Филарет, митрополит Московский. Слова и речи. М., 1873. Т. 1. С. 285–289.

Хроматий Аквилейский

Трактат на Евангелие от Матфея: Tractatus in Matthaeum. CCSL 9A, 185–489; CCSL 9A supplementum, 624–636.

III. Другие источники

Аристотель. Политика. В кн.: Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 4. М., 1983. С. 376–644.

Библейские комментарии отцов Церкви и других авторов I–VIII вв. Ветхий Завет. Т. 14. Двенадцать пророков. Ред. А. Феррейро. Тверь, 2010.

Библейские комментарии отцов Церкви и других авторов I–VIII вв. Новый Завет. Т. 1a. Евангелие от Матфея 1-13. Ред. М. Симонэтти, Ю. Р. Варзонин. Тверь, 2007.

Библейские комментарии отцов Церкви и других авторов I–VIII вв. Новый Завет. Т. 2. Евангелие от Марка. Ред. Т. К. Одэн, К. А. Холл, К. К. Гаврилкин, С. С. Козин. Тверь, 2001.

Гегель Г. В. Ф. Жизнь Иисуса. В кн.: Гегель Г. В. Ф. Философия религии. В 2 т. Т. 1. М., 1975. С. 35–100.

Евсевий Кесарийский (Памфил). Церковная история: Eusebe de Cesaree. Histoire ecclesiastique: Livres 5–7. Ed. G. Bardy. Paris, 1955 (SC 41). Рус. пер.: Евсевий Памфил. Церковная история. М., 1993.

Евсевий Кесарийский (Памфил). Против Похвального слова, написанного Филостратом в честь Аполлония: Flavii Philostrati opera. Ed. C. L. Kayser. Vol. 1. Leipzig, 1870. P. 369–413.

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. Против Апиона. М., 2011.

Кальвин Ж. Наставление в христианской вере. Т. 1–3. М., 1997–1999.

Кант И. Основы метафизики нравственности. М., 1999.

Кант И. Религия в пределах только разума. В кн.: Кант И. Трактаты и письма. М., 1980. С. 78–278.

Кьеркегор С. Полевая лилия и птица небесная. В кн.: Кьеркегор С. Беседы. Пер. с дат. А. В. Лызлова. М., 2009. С. 13–106.

Лактанций. Божественные установления. СПб., 2007.

Лютер М. Нагорная проповедь. В кн.: D. Martin Luthers Werke. Kritische Gesamtausgabe. Bd. 32: Predigten, 1530; Reihenpredigten uber Matthaus 5–7 1530/32. Weimar, 1906. S. 299–544.

Лютер М. О рабстве воли. В кн.: Эразм Роттердамский. Философские произведения. М., 1986. С. 290–545.

Макробий. Сатурналии. Пер. В. Т. Звиревича. Екатеринбург, 2009.

Моше бен Маймон (Маймонид). Мишне Тора. Книга «Святость». М., 2014.

Платон. Государство. В кн.: Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3. М., 1994. С. 79–420.

Протоевангелие Иакова. – Новозаветные апокрифы. СПб., 2009. С. 13–29.

Сказания о начале славянской письменности. Пер., комм.: Б. Флоря. М., 1981. (Памятники средневековой истории народов Центральной и Восточной Европы).

Овидий. Любовные элегии. В кн.: Овидий. Наука любви. Новосибирск, 1990. С. 5–60.

Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. М., 2008.

Сократ Схоластик. Церковная история. Sokrates. Kirchengeschichte. Hrsg. v. G. Ch. Hansen. B., 1995. Рус. пер.: Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996.

Спиноза Б. Богословско-политический трактат. В кн.: Спиноза Б. Избранные произведения. Т. 2. М., 1957. С. 5–284.

Талмуд. Т. 9 (Гемара: Трактат Шаббат, главы 1–7). М., 2012; Т. 10 (Гемара: Трактат Шаббат, главы 8-24). М., 2013.

Талмуд. Мишна и Тосефта. Пер. Н. Переферковича. Т. 6. СПб., 1904.

Тексты Кумрана. Вып. 2. Введение, пер. с древнеевр. и арам. и коммент. А. М. Газова-Гинзберга, М. М. Елизаровой и К. Б. Старковой. СПб., 1996.

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 24. М., 1957; Т. 25. М., 1937; Т. 56. М., 1945; Т. 85. М., 1935.

Толстой Л. Н. Соединение и перевод четырех Евангелий. В кн.: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 24. Полное собрание сочинений. Т. 24. М., 1957. С. 7–798.

Филон Александрийский. Апология в защиту иудеев. Philonis Alexandrini Opera quae supersunt. Ed. L. Cohn, S. Reiter. Berlin, 1915. Vol. 6. P. P. 191–200.

Флавий Филострат. Жизнь Аполлония Тианского. Пер. Е. Г. Рабинович. М., 1985. C. 5-197.

Фома Аквинский. Сумма теологии: Summa theologiae. – Opera omnia. T. 4-12. Roma, 1888–1906. Рус. пер: Фома Аквинский. Сумма теологии. Пер.: А. В. Апполонов. Т. 1–4. М., 2006–2012.

Цицерон. О дивинации. В кн.: Цицерон. Философские трактаты. М., 1985. С. 191–298.

Юм Д. Исследование о человеческом познании. В кн.: Юм Д. Сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1996. C. 4-144.

Ясперс К. Философская вера. В кн.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 420–508.

IV. Использованная литература

Апресян Р. Г. Талион и золотое правило (Критический анализ сопряженных контекстов). – Вопросы философии № 3, 2001. С. 72–84.

Барт К. Церковная догматика. Т. 1–3. М., 2007–2014.

Бенедикт XVI (Ратцингер Й.). Иисус из Назарета. СПб., 2009.

Бердяев Н. А. О назначении человека: Опыт парадоксальной этики. Париж, 1931.

Бердяев Н. А. Царство Божие и царство кесаря. В кн.: Избранные философские сочинения 1920-х гг. М.-Берлин, 2015. С. 13–48.

Бломберг К. Интерпретация притчей. М., 2005.

Бокэм Р. Иисус глазами очевидцев. М., 2011.

Бонхёффер Д. Хождение вслед. М., 2002.

Брей Дж. Отче наш. Размышления о молитве Господней. Черкассы, 2011.

Бультман Р. Новый Завет и мифология – Социально-политическое измерение христианства. М., 1994. С. 302–339.

Гринченко О. С., О. В. Л. Иуда, брат Господень. – Православная энциклопедия. Т. 28. М., 2012. С. 380–387.

Данн Дж. Новый взгляд на Иисуса. Что упустил поиск исторического Иисуса? М., 2009.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 16. СПб., 1911.

Ельчанинов А., свящ. Записи. М., 1992.

Иисус и Евангелия: Словарь. Ред. Дж. Грин, С. Макнайт, Г. Маршалл. Т. 1–2. М., 2003.

Иисус и Евангелия. Словарь Нового Завета. Под ред. Д. Грина, С. Макнайта, Г. Маршалла. М., 2010. Том 1.

Иларион, мит. Киевский. Слово о законе и благодати. М., 1994.

Иларион (Алфеев), митр. Духовный мир преподобного Исаака Сирина. Изд. 6-е. М., 2013.

Иларион (Алфеев), митр. Иисус Христос. Жизнь и учение. Книга I: Начало Евангелия. М., 2016.

Иларион (Алфеев), митр. Православие. Изд. 3-е. Т. 1–2. М., 2010.

Иларион (Алфеев), митр. Преподобный Симеон Новый Богослов и православное Предание. Изд. 4-е. М., 2013.

Иларион (Алфеев), митр. Священная тайна Церкви. СПб., 2002.

Иларион (Алфеев), митр. Христос – Победитель ада: Тема сошествия во ад в восточно-христианской традиции. СПб., 2001.

Иустин (Попович), прп. Толкование на Евангелие от Матфея. В кн.: Собрание творений преподобного Иустина (Поповича). Толкование на Евангелие от Матфея. Святосаввье как философия жизни. М., 2014.

Кирилл, митр. Слово пастыря. Бог и человек. История спасения. М., 2004.

Коляда Е. Библейские музыкальные инструменты: к проблеме идентификации и перевода. – Альфа и Омега № 4 (18), 1998. С. 28.

Луц У. Нагорная проповедь (Мф. 5–7). Богословско-экзегетический комментарий. М., 2014.

Майер Г. Послание Иакова. М., 2012.

Мак-Артур Дж. Ф. Толкование Книг Нового Завета. Матфея 1–7. М., 2006.

Мецгер Б. Новый Завет. Контекст, формирование, содержание. М., 2013.

Николай Сербский (Велимирович), свт. Библейские темы. М., 2007.

Николай Сербский (Велимирович), свт. Творения. Кн. 1–3. М., 2010.

Ньюман Б., Стайн Ф. Комментарии к Евангелию от Матфея. М., 1998.

Покорны П., Геккель У. Введение в Новый Завет. М., 2012.

Райт Э. Библейская археология. СПб., 2003.

Райт Н. Т. Иисус и победа Бога. М., 2004.

Райт К. Око за око. Этика Ветхого Завета. Черкассы, 2011.

Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1991.

Словарь библейского богословия. Под ред. К. Леон-Дюфура. Брюссель, 1990.

Софроний (Сахаров), архим. Старец Силуан. Париж, 1952.

Сторки А. Иисус и политика. Противостояние властей. Черкассы, 2008.

Ткаченко А. А. Иоанн Предтеча. – Православная энциклопедия. Т. 24. М., 2010. С. 528–542.

Толковая Библия, или Комментарий на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Завета. Т. 3: Новый Завет. Петербург, 1911–1913.

Трубецкой С. Н. Учение о Логосе в его истории. М., 2000.

Феррари д’Оккьеппо К. Вифлеемская звезда пред взором астронома: легенда или факт? М., 2006.

Фокин А. Р. Евагрий Понтийский. – Православная энциклопедия. Т. 16. С. 557–581.

Хейз Р Этика Нового Завета. М., 2005.

Шаргунов Александр, прот. Евангелие дня. Т. 1–2. Изд. 2-е. М., 2010.

Швейцер А. Жизнь и мысли. М., 1996.

Швейцер А. Письма из Ламбарене. Л., 1978.

Шмеман Александр, протопр. Водою и Духом: О Таинстве Крещения. М., 1993.

Штраус Д. Жизнь Иисуса. М., 1992.

Янси Ф. Иисус, Которого я не знал. М., 2014.

Achtemeier P. J. Jesus and the Miracele Tradition. Eugene, Oregon, 2008.

Albright W. F., Mann C. S. Matthew. New Translation with Introduction and Commentary. New Haven and London, 1971.

Allison D. C. The Sermon on the Mount: Inspiring the Moral Imagination. New York, 1999.

Banning J. van. Il Padre nostro nell’Opus imperfectum in Matthaeum. – Gregorianum 71/2. Roma, 1990. P. 293–313.

Banning J. van. Opus imperfectum in Matthaeum. CCSL 87b. Tournhout, 1988.

Barackman F. H. Practical Christian Theology. Examining the Great Doctrines of the Faith. 3rd edition. Grand Rapids, 1998.

Barton S. C. Discipleship and Family Ties in Mark and Matthew. Cambridge, 1994.

Bauckham R. Gospel Women. Studies of the Named Women in the Gospels. Grand Rapids- Cambridge, 2002.

Beare F. W. The Gospel According to Matthew: A Commentary. Oxford, 1981.

Berger K. Identity and Experience in the New Testament. Minneapolis, 2003.

Black M. An Aramaic Approach to the Gospels and Acts. 2nd ed. Oxford, 1957.

Blackburn B. Theios Aner and the Markan Miracle Traditions. Tubingen, 1991.

Blomberg C. L. New Testament Miracles and Higher Criticism: Climbing Up the Slippery Slope. – Journal of the Evangelical Theological Society 27/4, December 1984. P. 425–438.

Blomberg C. L. The Miracles as Parables. – Gospel Perspectives. Vol. 6: The Miracles ofJesus. Sheffield, 1986.

Bock D. L. Jesus according to Scripture. Restoring the Portrait from the Gospels. Grand Rapids, 2002.

Bornkamm G., Barth G., Held H. J. Tradition and Interpretation in Matthew. Philadelphia, 1963.

Bornkamm G. Jesus of Nazareth. New York-Evanston-London, 1960.

BoxallI. Luke’s Nativity Story: A Narrative Reading. – New Perspectives on the Nativity. Ed. by J. Corley. New York, 2009. P. 23–36.

Brake D. L., Bolen T. Jesus. A Visual History. Grand Rapids, 2014.

Bruce A. B. The Miraculous Element in the Gospels. London, 1886.

Bultmann R. The Theology of the New Testament. Vol. 1. Waco, CA, 2007.

Burridge R. Four Gospels, One Jesus? A Symbolic Reading. Grand RapidsCambridge, 2005.

Casey M. Jesus of Nazareth. An Independent Historian’s Account of His Life and Teaching. London, 2010.

Chancey M. A. Greco-Roman Culture and the Galilee ofJesus. P. 90–91; Idem. The Myth of a Gentile Galilee. Cambridge, 2004; Idem. Greco-Roman Culture and the Galilee ofJesus. Cambridge, 2008.

Chancey M. A. The Myth of a Gentile Galilee. Cambridge, 2004.

Charlesworth J. H. Solomon and Jesus: The Son of David in Ante-Markan Tradition (Mark 10:47). – Biblical and Humane. Festschrift J.F. Priest. Atlanta, 1996. P. 125–151.

Childs B. S. Biblical Theology of the Old and New Testaments. Theological Reflection on the Christian Bible. Minneapolis, 1992.

Clark-Soles J. Death and the Afterlife in the New Testament. New York, London, 2006.

Cohen D. Law, Sexuality, and Society: The Enforcement of Morals in Classical Athens. Cambridge, 1991.

CookE. M. Dictionary of Qumran Aramaic. Winona Lake, 2015.

Cope O. L. Matthew: A Scribe Trained for the Kingdom of Heaven. Washington D. C., 1976.

Cotter W. J. The Christ of the Miracle Stories. Portrait through Encounter. Grand Rapids, 2010.

Crane T. E. The Synoptics. Mark, Matthew and Luke Interpret the Gospel. London, 1982.

Crossan J. D. Jesus. A Revolutionary Biography. San Francisco, 1994.

Crossan J. D. The Greatest Prayer. Rediscovering revolutionary message of the Lord’s Prayer. London, 2011.

Cullman O. Prayer in the New Testament. With Answers from the New Testament to Today’s Questions. London, 1994.

Dalman G. Die Worte Jesu. Band 1. Leipzig, 1930.

Dalman G. Orte und Wege Jesu. 3. Ausgabe. Guttersloh, 1924.

Davies S. L. Jesus the Healer. Possession, Trans and the Origin of Christianity. London, 1995.

Davies W. D., Allison D. C. A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel according to Saint Matthew. Vols. 1–3. Edinburgh, 1988–1997.

Davies W. D. The Setting of the Sermon on the Mount. Cambridge, 1964.

Davis J. F. Lex Talionis in EarlyJudaism and the Exhortation ofJesus in Matthew 5.38–42. London-New York, 2005.

Deutsch C. Hidden Wisdom and the Easy Yoke. Sheffield, 1987.

Dodd C. Н. The Parables of the Kingdom. Glasgow, 1988.

Dodd C. H. The Primitive Catechism and the Sayings ofJesus. – New Testament Essays. Studies in Memory of T. W. Manson. Ed. By A. J. B. Higgins. Manchester, 1959. P. 106–118.

Erlendsson Н. Multiple Personality Disorder – Demons and Angels or Archetypal aspects of the inner self. http://www.rcpsych.ac.uk/pdf/ erlendsson_01_jun_03.pdf.

Evans C. A. Jesus and His Contemporaries. Comparative Studies. Boston-Leiden, 2001.

Evans C. A. Matthew. Cambridge, 2012.

Fiebig P. Das Vaterunser. Ursprung, Sinn und Bedeutung des christlichen Hauptgebetes. Gutersloh, 1927.

Fitzmyer J. A. The Gospel according to Luke (I–IX). Introduction, Translation and Notes. New York, 1981.

Fitzmyer J. A. The Gospel according to Luke (X–XXIV). Introduction, Translation and Notes. New York, 1985.

Flew A. N. Neo-Humean Arguments about the Miraculous. – In Defence of Miracles. A Comprehensive Case for God’s Action in History / Ed. R. Douglas Geivett and G.R. Habermas. London, 1961. P. 49–53.

France R. T. The Gospel of Mark. A Commentary on the Greek Text. Grand Rapids-Cambridge, 2002.

France R. T. The Gospel of Matthew. Grand Rapids-Cambridge, 2007.

Freed E. D. The Stories ofJesus’ Birth. A Critical Introduction. Sheffield, 2001.

Freyne S. Galilee and Gospel. Collected Essays. Boston-Leiden, 2002.

Gaiser F. J. Healing in the Bible. Theological Insight for Christian Ministry. Grand Rapids, 2010.

Gale A. M. Redefining Ancient Borders. The Jewish Scribal Framework of Matthew’s Gospel. New York-London, 2005.

Gardner R. B. Matthew. Scottdale, 1991.

Gerhardsson B. The Matthaean Version of the Lord’s Prayer. – The New Testament Age. Essays in Honor of Bo Reicke. Vol. I. Ed. by W. C. Weinrich. Macon, GA, 1984. P. 207–220.

GoldsmithM. Matthew and Mission. The Gospel through Jewish Eyes. Reading, 2001..

Goulder M. D. The Composition of the Lord’s Prayer. – Journal of Theological Studies 14 (1963). P. 32–45.

Grassi J. A. Informing the Future. Social Justice in the New Testament. New York-Mahwah, NJ, 2003.

Green J. B. The Gospel of Luke. Grand Rapids-Cambridge, 1997.

Guelich R. Mark 1–8:26. Dallas, 1989.

Guelich R. A. The Sermon on the Mount. A Foundation for Understanding. Waco, Texas, 1982.

Gundry R. H. Matthew. A Commentary on His Literary and Theological Art. Grand Rapids, 1982.

Hannan M. The Nature and Demands of the Sovereign Rule of God in the Gospel of Matthew. London-New York, 2006.

Hauerwas S. Matthew. London, 2006.

Hengel M. The Charismatic Leader and His Followers. Edinburgh, 1981.

Hill D. The Gospel of Matthew. London, 1972.

Holmas G. O. Prayer and Vindication in Luke-Acts. The Theme of Prayer within the Context of the Legitimating and Edifying Objective of the Lukan Narrative. New York, 2011.

Honeyman A. M. The Etymology of Mammon. – Archivum linguisticum 4 (1952). P. 60–65.

Horsley R. A. Jesus and the Spiral of Violence. Popular Jewish Resistance in Roman Palestine. New York, 1987.

Hull J. M. Hellenistic Magic and the Synoptic Tradition. Naperville, Illinois, 1974.

Hultgren A. The Parables of Jesus. A Commentary. Grand Rapids-Cambridge, 2000.

Jastrow M. Dictionary ofTargumim, Talmud and Midrashic Literature. London-New York, 1903.

Jefferson L. M. Christ the Miracle Worker in Early Christian Art. Minneapolis, 2014.

Jeremias J. Abba. Studien zur neutestamentlichen Theologie und Zeitgeschichte. Gottingen, 1966.

Jeremias J. Jerusalem in the Time ofJesus: An Investigation into Economic and Social Conditions during the New Testament Period. Philadelphia, 1969.

Jeremias J. Jesus and the Message of the New Testament. Minneapolis, 2002.

Jeremias J. The New Testament Theology: The proclamation ofJesus. New York, 1971.

Jeremias J. The Sermon on the Mount. London, 1961.

Jones I. H. The Matthean Parables. A Literary and Historical Commentary. Leiden-New York-Koln, 1995.

Kdsemann E. New Testament Questions of Today. Philadelphia, 1969.

Keener C. S. Miracles. The Credibility of the New Testament Accounts. Vol. 1–2. Grand Rapids, 2011.

Keener C. S. The Gospel of Matthew. A Socio-Rethorical Commentary. Grand Rapids-Cambridge, 2009.

Kissinger W. S. The Sermon on the Mount. A History of Interpretation and Bibliography. London, 1975.

Koehler L., Baumgartner W., Stamm J. J. Hebraisches und Aramaisches Lexikon zum Alten Testament. Bd. 1. Leiden, 1967; Bd. 2. Leiden, 1974; Bd. 3. Leiden, 1983; Bd. 4. Leiden, 1990.

Klutz T. The Exorcism Stories in Luke-Acts. A Sociostylistic Reading. Cambridge, 2004.

Kummel W. G. Theology ofthe New Testament according to Its Major Witnesses. Nashville, 1973.

Ladd G. E. A Theology of the New Testament. Grand Rapids, 1993.

Lee D. Transfiguration. London-New York, 2004.

Leske A. M. Jesus as a Ναζωραίος. – Resourcing New Testament Studies. Literary, Historical and Theological Essays in Honor of David L. Dungan. Edited by A. J. McNicol, D. B. Peabody, J. S. Subramanian. New York-London, 2009. P. 69–81.

Lloyd-Jones M. Studies in the Sermon on the Mount. 2nd ed. Nottingham, 1976 (reprint 2009).

Loos H. van der. The Miracles ofJesus. Leiden, 1965.

Luz U. Das Evangelium nach Matthaus. Bd. 1. Zurich. Neukirchen-Vluyn, 1985.

Luz U. Matthew 1–7: A Commentary. Minneapolis, 1989.

Mack B. L. The Lost Gospel. The Book of Q and Christian Origins. New York, 1993.

Manson T. W. The Sayings of Jesus as Recorded in the Gospels According to St. Matthew and St. Luke Arranged with Introduction and Commentary. London, 1949.

Marcus J. Mark 1–8. A New Translation with Introduction and Commentary. New Haven-London, 1999.

Marcus J. Mark 8-16. A New Translation with Introduction and Commentary. New Haven and London, 2009.

Marshall I. H. The Gospel of Luke. A Commentary on the Greek Text. Grand Rapids-Cambridge, 1978.

Massey A. I. Interpreting the Sermon on the Mount in the Light of Jewish Tradition as Evidenced in the Palestinian Targums on the Pentateuch. Selected Themes. Lewiston-Queenston-Lampeter, 1991.

McNamara M. Some Targum Themes. – Justification and Variegated Nomism. Ed. by D. A. Carson, P. O’Brien, M. A. Seifrid. Vol. 1: The Complexities of Second Temple Judaism. Tubingen-Grand Rapids, 2001. P. 303–356.

Meier J. P. A Marginal Jew: Rethinking the Historical Jesus. Vol. I: The Roots of the Problem and the Person. New York, 1991; Vol. II: Mentor, Message, and Miracles. New York, 1994; Vol. III: Companions and Competitors. New Haven-London, 2001; Vol. IV: Law and Love. New Haven-London, 2009.

Meier J. P. Law and History in Matthew’s Gospel. Rome, 1976.

Meier J. P. Matthew. Collegeville, Minnesota, 1980.

Meier J. P. The Vision of Matthew: Christ, Church, and Morality in the First Gospel. Eugene, Oregon, 2004.

Metzler N. The Lord’s Prayer. Second Thoughts on the First Petition. – Authenticating the Words of Jesus. Ed. by B. Chilton and C. A. Evans. Boston-Leiden, 2002. P. 187–202.

Montefiore C. G. The Synoptic Gospels. Vol. 2. London, 1909.

Morris L. The Gospel According to Matthew. Grand Rapids-Leicester, 1992.

Mowinckel S. He That Cometh. The Messiah Concept in the Old Testament and Later Judaism. Grand Rapids-Cambridge, 2005.

Murphy O’Connor J. The Holy Land. An Oxford Archaeological Guide from Earliest Times to 1700. 5th edition. Oxford, 2008.

Neumann F. The New Heart. An Introduction to the Sermon on the Mount. Princeton, 1991.

Neusner J., Chilton B. D., Levine B. A. Torah Revealed, Torah Fulfilled. Scriptural Laws in Formative Judaism and Early Christianity. New York-London, 2008.

Neyrey J. M. Honor and Shame in the Gospel of Matthew. Louisville, Kentucky, 1998.

Nolland J. The Gospel of Matthew. A Commentary on the Greek Text. Grand Rapids-Cambridge, 2005.

Novakovic L. Messiah, the Healer of the Sick: A Study of Jesus as the Son of David in the Gospel of Matthew. Tubingen, 2003.

O’Collins G. Jesus: A Portrait. New York, 2008.

Oakman D. E. The Lord’s Prayer in Social Perspective. – Authenticating the Words of Jesus. Ed. by B. Chilton and C. A. Evans. Boston-Leiden, 2002. P. 137–186.

Orton D. E. The Understanding Scribe. Matthew and the Apocalyptic Ideal. London-New York, 1989.

Paulus H. E. G. Exegetisches Handbuch uber die drei ersten Evangelien. Heidelberg, 1830–1833.

Payne-Smith R. Thesaurus Syriacus. Vols. 1–2. Oxford, 1879–1901.

Pennington J. T. Heaven and Earth in the Gospel of Matthew. Grand Rapids, 2007.

Pennington J. T. Reading the Gospels Wisely. Grand Rapids, 2012.

Perrin N. Jesus and the Language of the Kingdom. London, 1976.

Petzke G. Die Traditionen uber Apollonius von Tyana und das Neue Testament. Leiden, 1970.

Plummer A. A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel of Luke. Edinburgh, 1896.

Puig i Tarrech A. Jesus. A Biography. Waco, Texas, 2011.

ReisingerE. C. The Law and the Gospel. Phillipsburg, NJ, 1997.

Ridderbos H. N. Matthew. Grand Rapids, 1987.

Roh T. Die familia dei in den synoptischen Evangelien. Eine redaktions- und sozialgeschichtliche Untersuchung zu einem unchristlichen Bildfeld. Freiburg, Schweiz-Gottinhen, 2001.

Sanders E. P. Jesus and Judaism. Philadelphia, 1985.

Sanders E. P. The Historical Figure ofJesus. London, 1993.

Sawicki M. Crossing Galilee. Architectures of Contact in the Occuiped Land of Jesus. Harrisburg, PA, 2000.

Scheide W. H. The Virgin Birth. A Proposal as to the Source of a Gospel Tradition. Princeton, 1995.

Schlatter D. A. Der Evangelist Matthaus. Seine Sprache, sein Ziel, seine Selbstandigkeit. Stuttgart, 1929.

SchnackenburgR. The Gospel of Matthew. Grand Rapids; Cambridge, 2002. Schnelle U. Theology of the New Testament. Grand Rapids, 2007.

Schrage W. The Ethics of the New Testament. Minneapolis, 1988.

Schubert K. The Sermon on the Mount and the Qumran Texts. – The Scrolls and the New Testament. Ed. by K. Stendahl. New York, 1957. P. 118–128.

Schurer R. The History of the Jewish People in the Age ofJesus Christ. Vol. II. Edinburgh, 1979.

Schulthess F. Lexicon Syropalestinum. Berlin, 1903.

Schweizer E. Matthew’s Church. – The Interpretation of Matthew. Ed. by G. Stanton. London-Philadelphia, 1983. P. 129–155.

SchweizerE. The Good News according to Matthew. Atlanta, 1975.

Scott Spenser F. What Did Jesus Do? Gospel Profiles ofJesus’ Personal Conduct. Harrisburg-London-New York, 2003.

Seifrid M. A. Righteousness Language in the Hebrew Scriptures and Early Judaism. – Justification and Variegated Nomism. Ed. by D. A. Carson, P. O’Brien, M. A. Seifrid. Vol. 1: The Complexities of Second Temple Judaism. Tubingen-Grand Rapids, 2001. P. 415–442.

Senior D. Matthew. Nashville, 1998.

SigalPh. The Halakhah ofJesus ofNazareth according to the Gospel ofMatthew. Atlanta, 2007.

Snodgrass K. R. Stories with Intent. A Comprehensive Guide to the Parables of Jesus. Grand Rapids-Cambridge, 2008.

Soares Prabhu G. M. The Formula Quotations in the Infancy Narrative of Matthew. Roma, 1976.

Sokoloff M. A Dictionary of Jewish Babylonian Aramaic of the Talmudic and Geonic Periods. Ramat Gan-Baltimore, 2002.

Sokoloff M. A Dictionary ofJewish Palestinian Aramaic of the Byzantine Period. Ramat Gan, 1990.

Stein R. H. Jesus the Messiah: A Survey of the Life of Christ. IVP Academic, 1996.

Stevenson K. W. The Lord’s Prayer. A Text in Tradition. Minneapolis, 2004.

Stock A. The Method and Message of Matthew. Collegeville, Minnesota, 1994.

Strecker G. The Sermon on the Mount. An Exegetical Commentary. Edinburgh, 1988.

Stuckenbruck L. T. Satan and Demons. – Jesus among Friends and Enemies. A Historical and Literary Introduction to Jesus in the Gospels. Ed. by C. Keith and L. W. Hurtado. Grand Rapids, 2011. P. 173–197.

Subramanian J. S. The Lord’s Prayer in the Gospel of Matthew. – Resourcing New Testament Studies. Literary, Historical, and Theological Essays in Honor of David L. Dungan. Ed. by A. J. McNicol, D. B. Peabody, J. S. Subramanian. New York-London, 2009. P. 107–122.

Suggs M. J. Wisdom, Christology and Law in Matthew’s Gospel. Cambridge, MA, 1970.

Swartley W. M. Covenant of Peace. The Missing Peace in New Testament Theology and Ethics. Grand Rapids-Cambridge, 2006.

Taft R. F. The Precommunion Rites. Rome, 2000.

Talbert Ch. H. Reading the Sermon on the Mount. Character Formation and Decision Making in Matthew 5–7. Grand Rapids, 2004.

Tannehill R. C. Luke. Nashville, 1996.

The Dictionary of Classical Hebrew. Ed. D. J. A. Clines. Vol. 1–8. Sheffield, 1993–2011.

Theissen G. The Gospels in Context. Social and Political History in the Synoptic Tradition. London-New York, 1992.

Theissen G. The Miracle Stories of the Early Christian Tradition. Philadelphia, 1974.

Theological Dictionary of the Old Testament. Ed. G. J. Botterweck, H. Ringgren. Vols. 1-15. Grand Rapids-Cambridge, 1974–2006.

TolbertM. A. Sowing the Gospel. Mark’s World in Literary-Historical Perspective. Minneapolis, 1989.

Twelftree G. H. Jesus the Miracle Worker. Downers Grove, 1999.

Turner D. L. Matthew. Grand Rapids, 2008.

Tyson J. B. The New Testament and Early Christianity. New York, 1984.

Voorwinde S. Jesus’ Emotions in the Fourth Gospel. London, New York, 2005.

Vorster W S. Speaking of Jesus. Essays on Biblical Language, Gospel Narrative and the Historical Jesus. Leiden-Boston-Koln, 1999.

Wachsman S. The Galilee Boat: 2000-Year Old Hull Recovered. – Biblical Archaeology Review 14 (1988). P. 18–33.

Wilkinson Duran N. The Power of Disorder. Ritual Elements in Mark’s Passion Narrative. London-New York, 2008.

Wilkinson J. The Bible and Healing. A Medical and Theological Commentary. Edinbourgh, 1998.

Wilson W. T. Healing in the Gospel of Matthew. Minneapolis, 2014.

Windisch H. The Meaning of the Sermon on the Mount. Philadelphia, 1951.

Wrede W. The Messianic Secret. Cambridge-London, 1971.

Yamasaki G. John the Baptist in Life and Death. Audience-Oriented Criticism of

Matthew’s Narrative. Sheffield, 1998.

Yang Y.-E. Jesus and the Sabbath in Matthew’s Gospel. Sheffield, 1997.

Yoder J. H. He Came Preaching Peace. Scottdale, PA-Waterloo, ON, 2004.

Список сокращений

CCSL = Corpus Christianorum, series latina. Turnhout.

CSEL = Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum. Louvain.

GCS = Die griechischen christlichen Schriftsteller der ersten Jahrhunderte. Leipzig, Berlin.

GNO = Gregorii Nysseni Opera. Ed. W. Jaeger, H. Langerbeck. 10 vols. Leiden, 1960–1996.

PG = Patrologiae cursus completus, series graeca. Ed. J.-P. Migne. Paris.

PL = Patrologiae cursus completus, series latina. Ed. J.-P. Migne. Paris.

PTS = Patristische Texte und Studien. Berlin.

SC = Sources Chretiennes. Paris.

TU = Texte und Untersuchungen zur Geschichte der altchristlichen Literatur. Berlin.

Примечания

1

Греч. κατά означает не столько «от», сколько «по», «согласно».

2

Ириней Лионский. Против ересей 3, 1, 1 (SC 211, 22–24). Рус. пер.: С. 220.

3

Греч. μεταφραστής.

4

Евсевий Кесарийский.. Церковная история 6, 14, 5. С. 212.

5

Там же 6, 14, 7. С. 212.

6

Там же 6, 14, 5–7. С. 212.

7

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелие от Матфея. Предисловие (PL 26, 18–20). Рус. пер.: Ч. 16. С. 2–4.

8

Евсевий Кесарийский. Церковная история 3, 39, 16. С. 119.

9

Данн Дж. Д. Новый взгляд на Иисуса. С. 50.

10

Кирилл, митр. Слово пастыря. С. 102.

11

Бокэм Р. Иисус глазами очевидцев. С. 25–26.

12

Ириней Лионский. Против ересей 3, 4, 1 (SC 211, 44–46). Рус. пер.: С. 225.

13

Евсевий Кесарийский. Церковная история 3, 39, 16. С. 119.

14

Мак-Артур Дж. Ф. Толкование Книг Нового Завета. Матфея 1–7. С. 10.

15

С учетом того, что Ветхий Завет в Евангелиях – это прежде всего «закон и пророки» (Мф 11:13; 22:40), книга пророка Малахии в известной мере может быть названа завершающей среди священных книг. Ко времени евангельских событий раздел «Кетувим» (Писания) еще не сформировался.

16

Ириней Лионский. Против ересей 3, 1, 1 (SC 211, 22). Рус. пер.: С. 220.

17

Евсевий Кесарийский. Церковная история 6, 25, 4. С. 222.

18

Там же. 3, 24, 6. С. 101.

19

Schlatter D. A. Der Evangelist Matthaus. S. 1.

20

Ср.: Быт. 10:1; 11:10; 11:27; 25:12; 36:1 и др.

21

Подробнее об этом см. в: Mowinckel S. He That Cometh. Р. 165–181.

22

Jeremias J. Jerusalem in the Time of Jesus. P. 280, 295–296.

23

Евсевий Кесарийский. Церковная история 1, 7, 2–4. С. 28, 30.

24

Там же 1, 7, 17. С. 32.

25

Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры 4, 14 (Die Schriften. Bd. 2. S. 199). Рус. пер.: С. 306.

26

Так, например, некоторые ученые считают, что Матфей пользовался двумя источниками: в одном из них шла речь о рождении Иисуса от Девы без отца, в другом – о Нем как Сыне Иосифа и потомке Давида. Эти два взаимоисключающих источника Матфей якобы механически соединил, а Лука основывался на данных Матфея, расширив и уточнив их. См.: Scheide W. H. The Virgin Birth. P. 139–141. Искусственность данной гипотезы очевидна.

27

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 2, 2 PG 57, 25–26). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 19.

28

Симеон Новый Богослов. Слова нравственные 13, 152–155 (SC 129, 410). Рус. пер.: Т. 1. С. 297.

29

Максим Исповедник. Вопросы и недоумения 50 (PG 90, 797). Рус. пер.: С. 107.

30

Покорны П., Геккель У. Введение в Новый Завет. С. 443.

31

Иустин Философ. Диалог с Трифоном 43 (PG 6, 568–569). Рус. пер.: С. 200.

32

Koehler L., Baumgartner W. Hebraisches und Aramaisches Lexikon zum Alten Testament. Bd. 2. S. 379. Имя У1^1П' yshosua‘ представляет собой сочетание теофорного элемента ITT yaho- с образованием от корня У1^ sw‘ («помогать», «спасать») (Ibid. Bd. 4. S. 1339–1340). См. также: Ibid. Bd. 2. S. 425–426.

33

Koehler L., Baumgartner W. Hebraisches und Aramaisches Lexikon zum Alten Testament. Bd. 2. S. 426.

34

Burridge R. A. Four Gospels, One Jesus. P. 70.

35

Cullman O. Prayer in the New Testament. P. 44.

36

Подробнее см. в: Иларион (Алфеев), митр. Священная тайна Церкви. С. 24–39. См. также: Иларион (Алфеев), митр. Православие. Т. 1. С. 379–384.

37

См.: Vorster W. S. Speaking of Jesus. P 243–264.

38

Протоевангелие Иакова 13. С. 21.

39

Минея. Навечерие Рождества Христова. 1-й час. Тропарь. Рус. пер: Мария, что это, я вижу, произошло с Тобой? Недоумеваю и удивляюсь и ужасаюсь мысленно. Скройся от меня скорее. Что это, я вижу, произошло с Тобой? За честь, (которую я тебе оказывал), Ты опозорила меня, за веселье принесла мне скорбь, а вместо похвалы – укор. Больше я не смогу терпеть поношение от людей, ибо я взял Тебя от священников из храма Господнего как непорочную, и что я вижу?»

40

Soares Prabhu G. M. The Formula Quotations in the Infancy Narrative of Matthew. P. 185–187, 223–225.

41

См.: Marshall I. H. The Gospel of Luke. P. 80.

42

Августин. О согласии евангелистов 2, 5, 15–16 (PL 34, 1078–1079). Рус. пер.: Ч. 10. С. 66–68.

43

См.: BoxallI. Luke’s Nativity Story. P 30–31.

44

См.: Soares Prabhu G. M The Formula Quotations in the Infancy Narrative of Matthews P. 46.

45

О том, как галилейское происхождение Иисуса соотносилось с бытовавшими в Его время мессианскими ожиданиями, см., в частности: Freyne S. Galilee and Gospel. P. 230–270.

46

Иосиф Флавий. Иудейские древности 18, 1, 1. С. 756–757.

47

Иустин Философ. Диалог с Трифоном 88 (PG 6, 685). Рус. пер.: С. 278.

48

Регион со столицей в городе Петра (современная Иордания).

49

См.: Феррари д’Оккьеппо К Вифлеемская звезда пред взором астронома. С. 186–190.

50

Игнатий Богоносец. Послание к Ефесянам 19 (SC 10, 88–90). Рус. пер.: С. 315.

51

Григорий Великий. Сорок гомилий на Евангелия 10, 6 (PL 76, 1113). С. 82.

52

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 8, 2 (PG 57, 85). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 84.

53

Иосиф Флавий. Иудейские древности 17, 2, 4. С. 721.

54

Иосиф Флавий. Иудейская война 1, 27, 6; 1, 33, 6. С. 930, 944.

55

Число 14.000 (иногда 144.000), фигурирующее в богослужебных книгах, основывается на византийском предании; в сирийской традиции речь идет даже о 64.000 младенцев. Однако достоверность столь высоких цифр ученые подвергают сомнениям. См., в частности: Толковая Библия. Т. 3. С. 49 («Указания в богослужебных книгах на 14.000 и даже на 144.000 младенцев следует считать позднейшими, ни на чем не основанными и крайними преувеличениями, возникшими, вероятно, из желания усилить вину Ирода»).

56

Макробий. Сатурналии 2, 4, 11. С. 104.

57

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 9, 1–3 (PG 57, 175–180). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 89–94.

58

Хроматий Аквилейский. Трактат на Евангелие от Матфея 6, 2 (CCSL 9А:222). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Новый Завет. Т. 1а. С. 42.

59

29 декабря по старому стилю, 11 января по новому.

60

См.: FreedE. D. The Stories of Jesus’ Birth. P. 82.

61

Luz U. Das Evangelium nach Matthaus. Bd. 1. S. 187.

62

Подробнее об этом см. в: Soares Prabhu G.M. The Formula Quotations. P. 201–207, 215.

63

В русском Синодальном переводе слово ΊΧ2 neser передано как «ветвь».

64

Lup U. Das Evangelium nach Matthaus. Bd. 1. S. 188.

65

Иероним Стридонский. Послание 57, 7 (PL 22, 574).

66

Leske A. M. Jesus as a Ναζωραίος. P. 80.

67

Акриды – род саранчи, годной, согласно Моисееву закону, к употреблению в пищу (Лев. 11:22). В жареном или вареном виде акриды употреблялись также в Кумранской общине. См.: France R. T. The Gospel of Mark. P. 69.

68

Иосиф Флавий. Иудейская война. 2, 8, 7. С. 960.

69

Ткаченко А. А. Иоанн Предтеча. С. 537.

70

Реконструируемое произношение в эпоху евангельских событий – parisaye.

71

FitzmyerJ. A. The Gospel according to Luke (I–IX). P. 581. Термин prisaya («фарисей») не засвидетельстоваван в раввинистический литературе (как показывает обращение к словарям Jastrow M. Dictionary of Targumim, Talmud and Midrashic Literature; Sokoloff M. A Dictionary of Jewish Palestinian Aramaic; Sokoloff M. A Dictionary of Jewish Babylonian Aramaic и базе данных интернет-проекта С. Кауфана The Comprehensive Aramaic Lexicon) и встречается только в христианских текстах – сирийских (Payne-Smith В. Thesaurus Syriacus. Vol. 2. P 3302) и палестинских арамейских (Schulthess F. Lexicon Syropalestinum. P 164), где он, вероятно, является обратным переводом евангельского φαρίσαΐος. В раввинистической литературе ипользуется еврейский термин t^TE parus (Jastrow M. Dictionary of Targumim, Talmud and Midrashic Literature. P 1222) с тем же буквальным значением – «отделенный».

72

См.: Schurer R. The History of the Jewish People in the Age of Jesus Christ. Vol. II. P 388–403; Meier J. P. A Marginal Jew Vol. III. P 289–388.

73

Иосиф Флавий. Иудейские древности 18, 1, 3. С. 758.

74

О саддукеях см.: Schurer R. The History of the Jewish People in the Age of Jesus Christ. Vol. II. P 404–414; Meier J. P. A Marginal Jew Vol. III. P 389–487.

75

Реконструируемое произношение в эпоху евангельских событий – saduqim.

76

Реконструируемое произношение – saduqaye (но эта форма не засвидетельствована в раввинистическом корпусе).

77

См.: Jastrow M. Dictionary of Targumim, Talmud and Midrashic Literature. P. 1261 с отсылками к раввинистическим источникам.

78

Иосиф Флавий. Иудейские древности 18, 1, 4. С. 758.

79

Там же. С. 758.

80

Там же. С. 758–759.

81

Иосиф Флавий. Иудейские древности 18, 1, 2. С. 758.

82

Иисус и Евангелия. Словарь Нового Завета. Т. 1. С. 694. Подробнее о фарисеях см. в: Meier J. P. A Marginal Jew. Vol. III. P 311–388.

83

Meier J. P. A Marginal Jew Vol. III. P. 392–399.

84

Григорий Богослов. Слово 39, 15 (SC 358, 182). Рус. пер.: Т. 1. С. 457–458.

85

Кирилл Иерусалимский. Поучение тайноводственное 2, 4 (PG 33, 1080–1081). Рус. пер.: С. 322–323.

86

ИустинФилософ. Диалог с Трифоном 88 (PG 6, 685–688). Рус. пер.: С. 279–280.

87

Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Иоанна 17, 2 (PG 59, 110). Рус. пер.: Т. 8. Кн. 1. С. 112.

88

Игнатий Богоносец. Послание к Ефесянам 18 (SC 10, 86). Рус. пер.: С. 315.

89

Григорий Богослов. Слово 29, 20 (SC 250, 220). Рус. пер.: Т. 1. С. 362.

90

Кирилл Александрийский. Толкование на Евангелие от Матфея 29 (TU 61, 298). Рус. пер.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 66.

91

Григорий Нисский. Слово на День светов (GNO 9, 241). Рус. пер.: С. 24.

92

Там же (GNO 9, 236). Рус. пер.: С. 18.

93

Августин. Проповеди 52, 1 (PL 38, 356). Рус. пер.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 67.

94

Иероним Стридонский. Апология против книг Руфина 2, 18 (PL 23, 441). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Ветхий Завет. Т. 14. С. 232.

95

ФеодоритКирский. Толкование на пророка Захарию (PG 81, 1892). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Ветхий Завет. Т. 14. С. 233.

96

Jeremias J. The New Testament Theology. P. 70–71.

97

Sanders E. P. The Historical Figure of Jesus. P. 117.

98

Еврейский термин, обозначающий изучение или толкование Торы (закона Моисеева); в более широком смысле – раздел устного предания, рассказ на библейские темы.

99

Casey M. Jesus of Nazareth. P 177.

100

Трубецкой С. Н. Учение о Логосе в его истории. С. 439.

101

Трубецкой С. Н. Учение о Логосе в его истории. С. 439–440.

102

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 13, 2 (PG 57, 210). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 132.

103

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 13, 3 (PG 57, 212). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 134.

104

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 16. С. 433–439.

105

Murphy O’Connor J. The Holy Land. P. 188–193.

106

См.: 3 Цар. 17:8-10.

107

См.: 4 Цар. 5:10–14.

108

См., например: Mack B. L. The Lost Gospel. P. 51–68.

109

Chancey M. A. The Myth of a Gentile Galilee. P. 169–170.

110

Райт Н. Т. Иисус и победа Бога. С. 153.

111

Dodd C. Н. The Parables of the Kingdom. P. 81, 147.

112

Ъенедикт XVI (Ратцингер Й.). Иисус из Назарета. С. 69.

113

Иосиф Флавий. Иудейская война 3, 10, 7. С. 1046–1047.

114

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста, 14, 2 (PG 57, 219). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 143.

115

Августин. О согласии евангелистов 2, 17, 37 (PL 34, 1095). Рус. пер.: Ч. 10. С. 97.

116

Августин. О согласии евангелистов 2, 17, 41 (PL 34, 1097). Рус. пер.: Ч. 10. С. 99-100.

117

Davies S. L. Jesus the Healer. P. 67–69.

118

Там же. P 71–72.

119

Davies S. L. Jesus the Healer. P. 75–76.

120

Dwelflree G. H. Jesus the Miracle Worker. P 51.

121

См., в частности: Hull J. M. Hellenistic Magic and the Synoptic Tradition. P. 42–72.

122

Николай (Велимирович), свт. Творения. Кн. 1. С. 423.

123

Из общего текста Нагорной проповеди примерно 27 процентов имеют параллели в Проповеди на равнине у Луки, еще около 33 процентов – в других местах Евангелия от Луки, около 5 процентов – в Евангелии от Марка. Остальные 35 процентов текста не имеют параллелей у других синоптиков. См.: France R T. The Gospel of Matthew. P. 154–155.

124

Novum Testamentum graece. P. 160.

125

Августин. О согласии евангелистов 2, 19, 44–46 (PL 34, 1098–1099). Рус. пер.: Ч. 10. С. 102–104.

126

Luz U. Matthew 1–7. P. 212.

127

Григорий Нисский. О блаженствах 7 (PG 44, 1278). Рус. пер.: Ч. 2. С. 451.

128

Schrage W. The Ethics of the New Testament. P 9.

129

Исследователи видят в Нагорной проповеди первоначальный христианский катехизис. См.: Dodd C. H. The Primitive Catechism and the Sayings of Jesus. P. 111; Jeremias J. Jesus and the Message of the New Testament. P. 27–30.

130

Kissinger W. S. The Sermon on the Mount. P. 9.

131

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 21, 4 (PG 57, 298–299). Рус. пер.:Т. 7. Кн. 1. С. 247.

132

Там же (PG 57, 299). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 247–248.

133

Августин. О Нагорной проповеди 1, 1 (PL 34, 1231).

134

Он же. О даре пребывания 13, 33 (PL 45, 1012). Рус. пер.: С. 413.

135

Августин. О предопределении святых 8, 14 (PL 44, 971). Рус. пер.: С. 338.

136

Там же 8, 16 (PL 44, 972). Рус. пер.: С. 341.

137

Августин. Об упреке и благодати 7, 12–14 (PL 44, 923–924). Рус. пер.: С. 228–230.

138

Иоанн Златоуст. Толкование на Послание к Римлянам 16, 5 (PG 60, 554). Рус. пер.: Творения. Т. 9. Кн. 2. С. 696.

139

Симеон Новый Богослов. Слово нравственное 2, 12–25 (SC 122, 312–314). Рус. пер.: С. 232–233 (Слово 26).

140

Он же. Слово огласительное 34, 235–245 (SC 113, 290). Рус. пер.: С. 476–477 (Слово 89).

141

Фома Аквинский. Сумма теологии II, 1, вопрос 108 (Opera. T. 7. P. 287–288). Рус. пер.: Т. 4. С. 581–583.

142

Там же, вопрос 109, 3–4 (Opera. T. 7. P. 295–297). Рус. пер.: Т. 4. С. 589–593.

143

Фома Аквинский. Сумма теологии I, вопрос 23, 4 (Opera. T. 4. P. 275). Рус. пер.: T 1. С. 318–319.

144

Кальвин Ж. Наставление в христианской вере 3, 23, 8. Т. 2. С. 410–411.

145

Лютер М. О рабстве воли. С. 332.

146

Там же.

147

О взглядах этих авторов на Нагорную проповедь см.: Kissinger W. S. The Sermon on the Mount. P. 20–29.

148

Лютер М. Нагорная проповедь. Bd. 32 (1). S. 301.

149

Там же. S. 387 (толкование на Мф. 5:38–42).

150

Kissinger W. S. The Sermon on the Mount. P. 21.

151

Лютер М. Указ. соч. Bd. 32 (1). S. 393.

152

Hauerwas S. Matthews P 73.

153

Ъонхёффер Д. Хождение вслед. С. 90.

154

Windisch H. The Meaning of the Sermon on the Mount. P. 172.

155

Ladd G. E. A Theology of the New Testament. P. 120.

156

Jeremias J. The Sermon on the Mount. P. 11–15.

157

Strecker G. The Sermon on the Mount. P. 15–18.

158

Morris L. The Gospel According to Matthew. P. 91.

159

Ridderbos H. N. Matthew. P. 112.

160

Lloyd-Jones M. Studies in the Sermon on the Mount. P. 15.

161

Герменевтика (от ερμηνεύω – разъяснять, толковать) – толкование, разъяснение. Термин «герменевтика» нередко употребляется в качестве синонима термина «экзегетика».

162

Montefiore C. G. The Synoptic Gospels. Vol. 2. P. 523.

163

О символизме гор у Матфея см.: Lee D. Transfiguration. P. 43–46.

164

Некоторые ученые высказывают предположение, что Иисус после Воскресения встретился со Своими учениками на той же самой горе в Галилее, на которой Он произнес Нагорную проповедь, являющуюся ядром того, чему ученики должны были «научить все народы». См.: Schnelle U. Theology of the New Testament. P. 438.

165

Brake D. L., Bolen T. Jesus. A Visual History. P. 89.

166

Это слово засвидетельствовано в Ветхом Завете только в форме множественного числа и только с зависимым от него существительным или местоимением, например: אשׁרי האישׁ ’ašrê hā-’îš («блажен муж», букв. «блага мужа», См.: Koehler L., Baumgartner W., Stamm J. J. Hebraisches und Aramaisches Lexikon. Bd. 1. S. 96.

167

Отметим, что в греческом языке термин μακάριος изначально употреблялся по отношению к богам и лишь впоследствии стал применяться к людям. В христианской традиции он вновь обрел свое религиозное измерение, обозначая особое духовное состояние и особый тип святости.

168

Pennington J. T. Reading the Gospels Wisely. P 72.

169

Говоря о «нищих», Иисус предположительно употребил термин ענוים ‘ǎnāwîm («угнетенные», «смиренные», «кроткие»). В греческой Псалтири термин ענו ‘anaw переводится и как πτωχός («нищий»), и как πένης («бедный»), и как πραΰς («кроткий»), что семантически сближает «нищих» из первой заповеди блаженства с «кроткими» из третьей заповеди.

170

См., например: Hannan M. The Nature and Demands of the Sovereign Rule of God in the Gospel of Matthew. P. 47–48.

171

Василий Великий. Правила, кратко изложенные в вопросах и ответах, 205 (PG 31, 1217). Рус. пер.: С. 312.

172

Ср.: Morris L. The Gospel according to Matthew P. 96.

173

Макарии Египетский. Беседы! [Собрание типа I] 12, 3 (Die 50 geistlichen Homilien des Makarios. S. 108–109). Рус. пер.: С. 163.

174

Григорий Нисский. О блаженствах 1 (PG 44, 1200). Рус. пер.: С. 366.

175

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 15, 1 (PG 57, 224). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 149–150.

176

Исаак Сирин. Слова подвижнические 82 (De perfectione. P. 575). Рус. пер.: С. 233 (Слово 53). Русский перевод творений Исаака Сирина под редакцией С. И. Соболевского был выполнен с греческой версии «Слов подвижнических», поэтому в ряде случаев он обнаруживает несоответствия с сирийским оригиналом. В цитатах из «Слов подвижнических», приведенных в настоящей книге, эти несоответствия исправлены.

177

Т. е. в одеяние смирения.

178

Исаак Сирин. Слова подвижнические 82 (De perfectione. P. 575–586). Рус. пер.: С. 233–234 (Слово 53).

179

Там же 6 (De perfectione. P. 95). Рус. пер.: С. 317. (Слово 58).

180

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 15, 5 (PG 57, 228). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 155.

181

Некоторые ученые считают, что блаженства в целом опираются на Ис. 61:1—11. См., например: Bock D. L. Jesus. P 128.

182

Ориген. Толкование на пс. 37, 7 (Pitra J. B. Analecta Sacra. Vol. 3. P 21). Принадлежность этого сочинения Оригену подвергается сомнению. Фрагменты толкований на псалмы, приписывавшиеся Оригену, восходят к «Схолиям на псалмы» Евагрия Понтийского. См.: Фокин А. Р. Евагрий Понтийский. С. 564.

183

Иоанн Златоуст. Беседы! о покаянии 3, 4 (PG 49, 298). Рус. пер.: С. 329.

184

Он же. Беседы о покаянии 7, 6 (PG 49, 332). Рус. пер.: С. 369.

185

ИоаннЛествичник. Лествица, 7 (PG 88, 812). Рус. пер.: С. 173–174.

186

Исаак Сирин. Слова подвижнические 35 (De perfectione. P 245–246). Рус. пер.: С. 93–94 (Слово 21).

187

Там же (De perfectione. P 253). Рус. пер.: С. 98–99.

188

Выделено нами. – М. И.

189

Koehler L., Baumgartner W., Stamm J. J. Hebraisches und Aramaisches Lexikon. Bd. 3. S. 809, 810; Bd. 4. S. 1604. Некоторые ученые считают, что в изначальном тексте блаженств, как они были произнесены на арамейском языке, имела место игра слов, основанная на фонетическом сходстве между терминами ’ЗУ ‘ani («нищий») и 13У ‘anaw («кроткий»). См., в частности: Gundry R. H. Matthew. P. 69.

190

См.: Koehler L., Baumgartner W., Stamm J. J. Указ. соч. Bd. 2. S. 602; Bd. 4. S. 1147.

191

Незначительная семантическая разница между двумя понятиями заключается в том, что мужская форма p7S sedeq чаще употребляется в качестве обобщающего понятия («праведность», «правда»), тогда как женская форма 7p7S sadaqa может указывать на конкретные деяния («праведное дело», «правильный поступок»). См.: SeifridM. A. Righteousness Language in the Hebrew Scriptures and Early Judaism. P. 428.

192

См.: Grassi J. A. Informing the Future. Р. 151.

193

Stock A. The Method and Message of Matthews P. 69.

194

Goldsmith M. Matthew and Mission. P 66.

195

Григорий Нисский. О блаженствах, 4 (PG 44, 1245, 1248). Рус. пер.: Ч. 2. С. 417.

196

Форма мн. ч. слова ΠΠΊ rehem с местоименным суффиксом.

197

Исаак Сирин. Слова подвижнические 50 (De perfectione. P. 345). Рус. пер.: С. 419 (Слово 89).

198

Исаак Сирин. Слова подвижнические 50 (De perfectione. P. 345). Рус. пер.: С. 420 (Слово 89).

199

Там же (De perfectione. P 357–358). Рус. пер.: С. 430–431 (Слово 90).

200

Там же (De perfectione. P. 349). Рус. пер.: С. 424 (Слово 89).

201

Исаак Сирин. Слова подвижнические 74 (De perfectione. P. 507–508). Рус. пер.: С. 205–206 (Слово 48).

202

Neumann F. The New Heart. P 9.

203

Григорий Нисский О блаженствах 6 (PG 44, 1264). Рус. пер.: Ч. 2. С. 436–437.

204

Здесь и далее, говоря о святоотеческих подходах к решению данной проблемы, мы повторяем выводы, сделанные ранее в кн.: Иларион (Алфеев), митр. Преподобный Симеон Новый Богослов и православное Предание. С. 297–299.

205

Григорий Нисский. Указ. соч. (PG 44, 1269). Рус. пер.: С. 442.

206

Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Иоанна 15, 1 (PG 59, 98). Рус. пер.: Т. 8. Кн. 1. С. 98.

207

Игнатий Богоносец. Послание к Поликарпу 3, 2 (SC 10, 172). Рус. пер.: С. 347.

208

Ириней Лионский. Против ересей 4, 6, 6 (SC 100, 450). Рус. пер.: С. 331.

209

Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Иоанна 15, 1 (PG 59, 98). Рус. пер.: Т. 8. Кн. 1. С. 98.

210

Феодор Студит. Ямбы, 33 (Jamben. S. 181). Рус. пер.: Т. 3. С. 865.

211

Исаак Сирин. Слова подвижнические 45 (De perfectione. P. 324). Рус. пер.: С. 405 (Слово 85).

212

Феодор Студит. Великое Оглашение I, 12. Рус. пер.: Т. 1. С. 488.

213

Феофил Антиохийский. К Автолику 1, 2 (PG 6, 1025, 1028). Рус. пер.: С. 128–129.

214

Григорий Нисский. О блаженствах 6 (PG 44, 1269). Рус. пер.: Ч. 2. С. 443.

215

Симеон Новый Богослов. Слово нравственное 5, 112–125 (SC 129. P. 78—118). Рус. пер.: Т. 2. С. 111–112 (слово 63).

216

Gardner R. B. Matthew. P. 97.

217

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 15, 4 (PG 57, 228). Т. 7. Кн. 1. С. 154.

218

Основы социальной концепции Русской Православной Церкви VIII, 5. С. 102.

219

Ср.: Bornkamm G. Jesus of Nazareth. P. 77.

220

Kasemann E. New Testament Questions of Today. P. 100–101.

221

Григорий Нисский. О блаженствах 2, 1 (PG 44, 1208). Рус. пер.: Ч. 2. С. 375.

222

Ъонх'ёффер Д. Хождение вслед. С. 69.

223

Scott Spenser F. What Did Jesus Do? P 253.

224

Обычай натирать кожу ребенка солью упоминается у Блаженного Иеронима (Четырнадцать книг толкований на пророка Иезекииля 4, 16. PL 25, 127. Рус. пер.: Ч. 10. С. 178): «Нежные тела младенцев, когда они еще удерживают теплоту чрева и первым криком свидетельствуют о начале многотрудной жизни, повивальные бабки обыкновенно обтирают солью, чтобы они были более сухими и укреплялись».

225

См., в частности: Sawicki M Crossing Galilee. P. 165.

226

Ориген. Фрагменты 91 (GCS 41/1, 52). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 115.

227

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 15, 6 (PG 57, 231). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 156.

228

Кирилл Александрийский. Толкование на Евангелие от Матфея 41 (Matthaus-Kommentare. Frag. 41). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1а. С. 115.

229

Послание к Диогнету 5–6 (SC 33. P. 62–64, 66). Рус. пер.: С. 375–377 (атрибуция послания св. Иустину в издании русского перевода ошибочна).

230

Бердяев Н. А. О назначении человека. С. 133–134.

231

Отметим разницу в русском Синодальном переводе между тем, что, согласно Иоанну, Иисус говорит о Себе, и словами, которые в Евангелии от Матфея Он обращает к ученикам. Иисус – «свет миру»: не принадлежа миру и не будучи его частью, Он озаряет мир светом Своего присутствия и Своего учения. Его апостолы – «свет мира»: они принадлежат миру, но призваны озарять его изнутри. В греческом оригинале Евангелий эта разница отсутствует: в обоих случаях употреблена одна и та же формула, которая переводится как «свет мира» (то φως του κόσμου).

232

Возможно, авторы Синодального перевода выбрали слово «свеча», чтобы отличить термин λύχνος от термина λαμπάς (лампада), употребленного в Мф. 25:3–7, однако для обозначения свечи в греческом языке имеется другое слово – κηρός (оно означает зажженную свечу из воска).

233

Ъарт К Церковная догматика. Т. 3. С. 450–451.

234

McNamara M. Some Targum Themes. P. 332–336.

235

Луц У. Нагорная проповедь. С. 108.

236

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 18, 3 (PG 57, 267). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 207.

237

ReisingerE. C. The Law and the Gospel. P. 49–54; Childs B. S. Biblical Theology of the Old and New Testaments. P. 532.

238

Meier J. P. Law and History. P 71.

239

См.: Meier J. P. A Marginal Jews Vol. IV P 27–30.

240

См.: Тертуллиан. Против Маркиона 5, 14, 14 (CCSL 1, 708). Рус. пер.: С. 541.

241

Ириней Лионский. Против ересей 4, 13, 2–4 (SC 100. P. 528–534). Рус. пер.: С. 347–349.

242

Guelich R. A. The Sermon on the Mount. P. 28.

243

Подробнее о различных толкованиях «йоты» и «черты» см., в частности, в: Meier J. P. Law and History. P. 50–52. См. также: Turner D. L. Matthew P 163.

244

См., например: Sanders E. P. Jesus and Judaism. P 261.

245

SchweigerE. The Good News according to Matthew P. 104.

246

Meier J. P. Matthew. P. 56–57.

247

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 16, 4 (PG 57, 243). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 174.

248

Кирилл Александрийский. Толкование на Евангелие от Матфея, фрагмент 48 (PG 72, 376. Критическое издание: Matthaus-Kommentare. Frag. 48). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1а. С. 123.

249

24^9 См.: Луц У. Нагорная проповедь. С. 153–154.

250

Morris L. The Gospel according to Matthew. P. 113–114.

251

См.: Meier J. P. The Vision of Matthew. P. 243.

252

См., в частности: Davies W. D. The Setting of the Sermon on the Mount. P 105 (по мнению автора, учение Иисуса в передаче Матфея представляет собой антитезу не письменному закону Моисееву, а устной традиции; при этом автор исходит из старой гипотезы о том, что Матфей редактировал и расширял Марка).

253

См.: ReisingerE. C. The Law and the Gospel. P 139.

254

Novum Testamentum graece. P. 10.

255

Луц У. Нагорная проповедь. С. 166.

256

Василий Великий. Беседа 10, На гневливых (PG 31, 368–369). Рус. пер.: Т. 4. С. 164–166, 173–176.

257

Григорий Богослов. Стихотворения богословские 25, На гневливость (PG 37, 837–838). Рус. пер.: Т. 2. С. 139.

258

Иоанн Златоуст. Беседы на псалмы 4, 7 (PG 55, 50–51). Рус. пер.: Т. 5. Кн. 1. С. 24.

259

Он же. Толкование на святого Матфея-евангелиста 16, 7 (PG 57, 248). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 180–181.

260

Там же, 16, 7 (PG 57, 248). Рус. пер.: С. 181.

261

Луц У. Нагорная проповедь. С. 173.

262

Ориген. Фрагменты 102 (GCS 41 (1), 58).

263

ПсевДо-Иоанн Златоуст. Комментарий на Евангелие от Матфея. Беседа 12 (PG 56, 693). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 133. Комментарий, ранее приписывавшийся Златоусту, в настоящее время считается произведением неизвестного автора начала V в. (Banning J. van. Opus imperfectum. P. V–XVI; Idem. Il Padre nostro. P. 293–313).

264

Слова, взятые в квадратные скобки, отсутствуют в масоретском тексте Библии, но присутствуют в Септуагинте. В версии Септуагинты, кроме того, первые два запрещения даны в обратном порядке, соответствующем Втор. 5:21: «Не желай жены ближнего твоего; не желай дома ближнего твоего».

265

Cohen D. Law, Sexuality, and Society. P 140.

266

Филон. Александрийский. Апология в защиту иудеев. 11, 14–17 (Opera. Vol. 6. P 200).

267

Иосиф Флавий. Иудейские древности 4, 8, 15. С. 152.

268

Он же. Иудейская война 1, 28, 4. С. 932.

269

Keener C. S. The Gospel of Matthew. P. 192.

270

См.: SigalPh. The Halakhah of Jesus of Nazareth according to the Gospel of Matthew. P. 105–143; Meier J. P A Marginal Jew Vol. IV P. 77–95.

271

Мишна. Гитин 9, 10. Цит. по: Хейз Р. Этика Нового Завета. С. 471. См. также: Meier J. P A Marginal Jew Vol. IV P. 94–95.

272

Talbert Ch. H. Reading the Sermon on the Mount. P. 82.

273

Тертуллиан. О поощрении целомудрия 9 (CCSL 2, 1027–1029). Рус. пер.: С. 364–365.

274

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 17, 2 (PG 57, 257). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 193.

275

Там же.

276

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 17, 4 (PG 57, 259). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 195–196.

277

Луц У. Нагорная проповедь. С. 215.

278

Иосиф Флавий. Иудейская война 2, 8, 7. С. 960–961.

279

Там же 2, 8, 8. С. 961.

280

Иисус и Евангелия: Словарь. Т. 1. С. 329.

281

Григорий Богослов. Слово 4, против Юлиана (PG 35, 661, 664). Рус. пер.: Т. 1. С. 106.

282

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 17, 5 (PG 57, 261). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 199.

283

Кирилл Александрийский. Толкование на Евангелие от Матфея, фрагмент 63 (PG 72, 380–381. Критическое издание: Matthaus-Kommentare. Frag. 63). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1а. С. 146.

284

В современном русском языке слово «лукавый» приобрело несколько иной оттенок, указывая скорее на хитрость, чем на зло (ср. выражение «лукавая улыбка»). В Синодальном переводе Библии слово «лукавый» употребляется в его исконном славянском значении: «злой», «дурной».

285

Василий Великий. Правила, кратко изложенные 76 (PG 31, 1136). Рус. пер.: Ч. 5. С. 252–253.

286

ДорофейГазский Поучение 9 (SC 92, 320). Рус. пер.: С. 126.

287

ИоаннЛествичник. Лествица 12 (PG 88, 853). Рус. пер.: С. 206.

288

Там же (PG 88, 856). Рус. пер.: С. 208.

289

См.: NollandJ. The Gospel of Matthew. P 257.

290

Ефрем Сирин. Толкование на Четвероевангелие 6, 14 (Saint Ephrem, Commentaire de l’Evangile. P. 68). Рус. пер.: С. 93. Цитируемый здесь перевод сверен с сирийским оригиналом. Дореволюционным переводчикам была доступна только армянская версия толкования Ефрема Сирина на Диатессарон; сирийский текст был введен в научный оборот в 1963 году.

291

См.: Райт К. Око за око. С. 323–325. Подробнее об интерпретации принципа талиона в Ветхом Завете, Новом Завете и талмудическом иудаизме см. в: Neusner J., Chilton B. D., Levine B. A. Torah Revealed, Torah Fulfilled. P. 187–228.

292

Davis J. F. Lex Talionis in Early Judaism. P. 4.

293

См: Swarthy W. M. Covenant of Peace. P. 60.

294

См.: Allison D. C. The Sermon on the Mount. P. 92—106.

295

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 18, 1 (PG 57, 265). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 204.

296

Ориген. О началах 4, 2, 18 (PG 11, 381). Рус. пер.: С. 342.

297

Речь идет о римской миле (чуть меньше полутора километров).

298

«Первая миля воздает кесарю кесарево, вторая… воздает Божие Богу», – отмечает исследователь (Manson T. W. The Sayings of Jesus. P. 160), имея в виду, что вводимый Иисусом принцип превосходит обычные стандарты общечеловеческой нравственности и выводит взаимоотношения между людьми в религиозную плоскость.

299

См.: Neyrey J. M. Honor and Shame in the Gospel of Matthews P. 203–208.

300

ТолстойЛ.Н. Полное собрание сочинений. Т. 56. С. 276.

301

Меннониты – протестантская деноминация, возникшая в 1530-х г. и на

302

званная по имени ее основателя, Менно Симонса. Согласно убеждениям меннонитов, христианин не может брать в руки оружие.

303

Луц У. Нагорная проповедь. С. 241, 251.

304

Хейз Р. Этика Нового Завета. С. 451–452, 459.

305

Ъонхёффер Д. Хождение вслед. С. 91.

306

См.: Neumann F. The New Heart. P. 110.

307

Тертуллиан. К Скапуле 4, 6 (CCSL 2, 1131). Рус. пер.: С. 216.

308

Тертуллиан. Апологетик 37, 4–5 (CCSL 1, 148). Рус. пер.: С. 170.

309

Тертуллиан. Об идолопоклонстве 19, 3 (CCSL 2, 1120). С. 266.

310

В серии CCSL произведение Тертуллиана «Об идолопоклонстве» помещено в томе «Opera montanistica» (CCSL 2, 1099–1124). Монтанизм – христианская секта II в., названная по имени своего основателя Монтана. Секта отличалась крайним ригоризмом в нравственных вопросах, отрицанием церковной иерархии и Таинств.

311

Ориген. Против Цельса 8, 73 (SC 150, 348).

312

Августин. О граде Божием 19, 7 (PL 41, 633–634). Рус. пер.: Т. 4. С. 119–120.

313

Яркий пример – прославление Амвросием Медиоланским воинства императора Грациана. Напутствуя императора на войну с готами, Амвросий утверждал, что Бог дарует христианской армии победу над нечестивыми варварами и так исполнится ветхозаветное пророчество о поражении Гога (Иез. 39:3—16). См.: АмвросийМедиоланский. О вере 2, 16 (PL 16, 587–588).

314

Сказания о начале славянской письменности. С. 76.

315

"ГригорийБогослов. Слово 4, против Юлиана (PG 35, 632). Рус. пер.: Т. 1. С. 94.

316

1QS 1, 9-11; 9, 21–22. Рус. пер.: Тексты Кумрана. Вып. 2. С. 112, 127.

317

Высказывалось предположение о том, что Мф. 5:17 и 5:43 появились в контексте «встречи Иисуса с концепциями ессеев» (Schubert K. The Sermon on the Mount and the Qumran Texts. P. 121), однако никаких сведений о такой встрече мы не имеем.

318

Ъонхёффер Д. Хождение вслед. С. 93.

319

Barton C. Discipleship and Family Ties in Mark and Matthew. P. 214.

320

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 18, 3 (PG 57, 268, 271–272). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 208, 212.

321

Senior D. Matthew. P 80.

322

Дидахи 1, 3 (SC 248, 142–144). Рус. пер.: С. 18.

323

Поликарп Смирнский. Послание к Филиппийцам 12 (SC 10, 220). Рус. пер.: С. 365.

324

Климент Римский. 2-е Послание к Коринфянам 13, 4 (Die Apostolischen Vater. S. 75). Рус. пер.: С. 402.

325

Иустин Философ. 1-я апология 15 (PG 6, 349–352). Рус. пер.: С. 45.

326

Исаак Сирин. 2-е собрание. Беседа 38, 5 (CSCO 554, 150). Рус. пер.: С. 267–268.

327

Он же. Главы о знании IV, 87. Рус. пер. в кн.: Иларион (Алфеев), митр. Духовный мир преподобного Исаака Сирина. С. 89.

328

Исаак Сирин. Слова подвижнические 45 (MarIsaacus Ninivita. De perfectione religiosa. P. 323). Рус. пер.: С. 404 (Слово 85).

329

В еврейском масоретском тексте здесь совсем другое предложение; русский Синодальный перевод следует еврейскому (а не греческому, который использовал Ориген).

330

Ориген. Беседы! на Песнь Песней 2, 8 (GCS 33, 52–53).

331

Филарет Московский. Слово в Неделю 19 по Пятидесятнице. В кн: Святитель Филарет, митр. Московский. Слова и речи. Т. 1. С. 289.

332

Исаак Сирин. Слова подвижнические 74 (De perfectione. P. 507–508). Рус. пер.: С. 205–206 (Слово 48).

333

Софроний (Сахаров), архим. Старец Силуан. С. 50.

334

Цит. по: Софроний (Сахаров), архим. Старец Силуан. С. 147.

335

Koehler L., Baumgartner W., Stamm J. J. Hebraisches und Aramaisches Lexikon zum Alten Testament. Bd. 4. S. 1424.

336

В качестве синонима «совершенства» термин καλοκάγαθία используется, в частности, у Игнатия Богоносца (Послание к Ефесянам 14, 1), Климента Александрийского (Педагог 3, 2. PG 8, 560A), Оригена (Против Цельса 3, 51. PG 11, 988A), Григория Богослова (Послание 126. PG 37, 221A).

337

Григорий Нисский. О жизни Моисея Законодателя 5–8 (PG 44, 30 °C—301B). Рус. пер.: С. 11–12.

338

Там же 9—10 (PG 44, 301). Рус. пер.: С. 12.

339

Там же 319 (PG 44, 429). Рус. пер.: С. 104.

340

Григорий Нисский. Послание к Олимпию о совершенстве 4 (PG 46, 256). Рус. пер.: Ч. 7. С. 229.

341

Янси Ф. Иисус, Которого я не знал. С. 159–160.

342

Novum Testamentum graece. P. 12.

343

Textus receptus (лат. «общепринятый текст») – греческий текст Нового Завета, отраженный в издании Эразма Роттердамского 1516 г. и в последующих научных изданиях XVI–XVII вв.

344

См.: Jeremias J. Jerusalem in the Time of Jesus. P. 117–118.

345

SchweizerE. The Good News according to Matthew P. 143.

346

Климент Александрийский. Строматы 4, 22, 138 (Clemens Alexandrians. [Werke.] Bd. 2. S. 309). Рус. пер.: Т. 2. С. 60.

347

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 19, 2 (PG 57, 275). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 217.

348

Луц У. Нагорная проповедь. С. 290.

349

Иларий Пиктавийский. Комментарий на Евангелие от Матфея 5, 1 (PL 9, Р. 942–943). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 161.

350

Августин. О Нагорной проповеди Господа 2, 3, 11 (PL 34, 1274). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 161.

351

Ньюман Б., Стайн Ф. Комментарии к Евангелию от Матфея. С. 160–161.

352

Ср.: Keener C. S. The Gospel of Matthew. P. 212.

353

Кьеркегор С. Полевая лилия и птица небесная. С. 31.

354

О молитве Иисуса говорят все четыре евангелиста, однако наибольшее количество упоминаний о ней мы находим у Луки: в общей сложности их 12 (Лк. 3:21; 5:16; 6:12; 9:18, 28–29; 10:21; 11:1; 22:32, 41, 44–45; 23:34, 46). Подробнее см. в: Holmas G. O. Prayer and Vindication in Luke-Acts. P. 77–114.

355

Novum Testamentum graece. P. 181.

356

GoulderM. D. The Composition of the Lord’s Prayer. P. 35–45.

357

См., в частности: Strecker G. The Sermon on the Mount. P. 107; Davies W. D., Allison D. C. A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel according to Saint Matthew. Vol. I. P. 592; Keener C. S. The Gospel of Matthew P. 214. Впрочем, некоторые исследователи считают, что первоначальная форма молитвы не сохранилась, и обе дошедшие до нас версии отражают позднейшее развитие (Oakman D. E. The Lord’s Prayer in Social Perspective. P 151–152).

358

Fitzmyer J. A. The Gospel according to Luke (X–XXIV). P 897.

359

Дидахи 8, 2 (SC 248, 172, 174). Рус. пер.: С. 28.

360

См., в частности: Fiebig P. Das Vaterunser. S. 34–36; Jeremias J. Abba. S. 152–171; Metzler N. The Lord’s Prayer. P. 193–195.

361

Perrin N. Jesus and the Language of the Kingdom. Р. 47.

362

Луц У. Нагорная проповедь. С. 320.

363

Bultmann R. The Theology of the New Testament. Vol. 1. P. 23–24.

364

Краткий обзор см. в: Stevenson K. W. The Lord’s Prayer. P. 43—102 (патристический период), 103–150 (средневековые авторы), 151–186 (Ренессанс и Реформация), 187–219 (последующие толкования).

365

Первую половину молитвы называют «Ты-прошениями» (“Thou-peti-tions”), вторую – «мы-прошениями» (“wepetitions”). См., например: Gerhards-son B. The Matthaean Version of the Lord’s Prayer. P. 209–217; Subramanian J. S. The Lord’s Prayer in the Gospel of Matthew P. 116–122.

366

Crossan J. D. The Greatest Prayer. P. 47–48.

367

Rummel W. G. Theology of the New Testament. P. 40.

368

Roh T. Die familia dei in den synoptischen Evangelien. S. 3.

369

Massey A. I. Interpreting the Sermon on the Mount. P. 18–20.

370

Ориген. О молитве 22 (PG 11, 481–484). Рус. пер.: С. 74–75.

371

Тертуллиан. О молитве 3 (CCSL 1, 258–259). Рус. пер.: С. 295.

372

Pennington J. T. Heaven and Earth in the Gospel of Matthew. P 230.

373

Stein R. H. Jesus the Messiah. P 133.

374

Ср.: Stein R H. Jesus the Messiah. P. 134.

375

Тертуллиан. О молитве 2 (CCSL 1, 258). Рус. пер.: С. 295.

376

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 8 (CSEL 3/1, 271). Рус. пер.: С. 255.

377

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 19, 4 (PG 57, 278–279). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 221–222.

378

Для сравнения, у Марка лишь 1 раз употреблено выражение «Отец Небесный» (Мк. 11:25), у Луки 1 раз – «Отец на небесах» (Лк. 11:13). См.: Dalman G. Die Worte Jesu. Band 1. S. 155.

379

См.: Albright W. F., Mann C. S. Matthew. P. 49; HillO. The Gospel of Matthew P. 90; Bears F. W. The Gospel According to Matthew P 33; Manson T. W. The Sayings of Jesus. P. 152.

380

Pennington J. T. Heaven and Earth in the Gospel of Matthew P 2–3.

381

Pennington J. T. Heaven and Earth in the Gospel of Matthew. P. 39–45.

382

Выделено нами. – М. И.

383

383 Букв. «силы небес».

384

384 Букв. «на облаках неба».

385

Во всех цитатах выделено нами. – М. И.

386

Ориген. О молитве 23 (PG 11, 485–488). Рус. пер.: С. 80–82.

387

Подробнее об этом см. в: Иларион (Алфеев), митр. Священная тайна Церкви. Т. 1. С. 17–58. В настоящем разделе мы кратко суммируем выводы, сделанные в этой книге.

388

Букв. «боги» (pluralis majestatis).

389

Букв. «господа мои» (pluralis majestatis).

390

Koehler L., Baumgartner W., Stamm J. J. Hebraisches und Aramaisches Lexikon zum Alten Testament. Bd. 4. S. 1320–1321. Данная интерпретация остается предположительной.

391

Имя יהוה Yahwē встречается в Ветхом Завете около 6700 раз. Для сравнения: имя אלהים ’Ělōhîm встречается около 2500 раз, а имя אדני ’Ǎḏōnay – около 450 раз. См.: Barackman F. H. Practical Christian Theology. P. 65.

392

Шрифтовые выделения в цитате сделаны автором данной книги.

393

Шрифтовые выделения в цитате сделаны автором данной книги.

394

Evans C. A. Matthew. P 146.

395

Григорий Нисский. О молитве Господней 3 (PG 44, 1152 CD).

396

Киприан Карфагенский. О молитве Господней 12 (CSEL 3/1, 274). Рус. пер.: С. 258. Похожее толкование см. в: Тертуллиан. О молитве 3 (CCSL 1, 259). Рус. пер.: С. 295–296.

397

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 19, 4 (PG 57, 279). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 222.

398

Тертуллиан. О молитве 5 (CCSL 1, 260). Рус. пер.: С. 296.

399

Ориген. О молитве 25 (PG 11, 496). Рус. пер.: С. 90–91.

400

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 13 (CSEL 3/1, 275–276). Рус. пер.: С. 258–259.

401

Сторки А. Иисус и политика. С. 151.

402

Horsley R. A. Jesus and the Spiral of Violence. P 321.

403

Бердяев Н. Царство Божие и царство кесаря. С. 17–18.

404

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 19, 5 (PG 57, 279). Рус. пер.: Т. 7 Кн. 1. С. 223.

405

Максим Исповедник. Диспут с Пирром (PG 91, 305). Рус. пер.: С. 173.

406

Брей Дж. Отче наш. С. 89.

407

Псевдо-Иоанн Златоуст. Комментарий на Евангелие от Матфея 14 (PG 56, 712). Рус. пер. в кн.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 170.

408

Pennington J. T. Heaven and Earth. P. 163–165.

409

Ориген. О молитве 26 (PG 11, 500). Рус. пер.: С. 94.

410

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 16 (CSEL 3/1, 278). Рус. пер.: С. 260–261.

411

См.: Black M. An Aramaic Approach to the Gospels and Acts. P 149–153.

412

Луц У. Нагорная проповедь. С. 325–328.

413

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 19, 5 (PG 57, 280). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 223.

414

ТригориИНисский. О молитве Господней 5 (PG 44, 1176). Рус. пер.: Ч. 1. С. 449.

415

Ориген. О молитве 27 (PG 11, 505–509). Рус. пер.: С. 100–106.

416

Там же (PG 11, 513). Рус. пер.: С. 110

417

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 18 (CSEL 3/1, 280). Рус. пер.: С. 262.

418

Тертуллиан. О молитве 6 (CCSL 1, 261). Рус. пер.: С. 297.

419

"ГригорийНисский. О молитве Господней 5 (PG 44, 1176). Рус. пер.: Ч. 1. С. 449.

420

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 19 (CSEL 3/1, 281). Рус. пер.: С. 263.

421

Изречения пустынных отцов. Виссарион 1 (PG, 65, 137–140). Рус. пер. в кн.: Древний патерик. М., 2002. С. 279 [Гл. 19].

422

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 6: «Чудес никогда не бывает»; Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 24. С. 311 (речь идет об исцелении расслабленного при Овчей купели): «Все это место, принятое за чудо, есть указание на то, что чудес не может быть и что болен тот человек, который ждет чудес, что самое большое чудо есть сама жизнь».

423

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 26 (CSEL 3/1, 286). Рус. пер.: С. 267.

424

Василий Великий. Беседа 9: О том, что Бог не виновник зла 1 (PG 31, 329). Рус. пер.: Ч. 4. С. 143.

425

Макарий Египетский. Слово 7, 13 (PG 34, 945). Рус. пер.: Макарий Великий, преп. Духовные беседы, послания и слова. М., 2002. С. 636–637 [слово 7, 13]. Ср.: Макарий Египетский. Собрание типа I. Беседа 55, 1, 1. 3; 55, 2 (Makarios/Symeon. Reden und Briefe. S. 164–166). Рус. пер.: Собрание типа I. C. 790–792.

426

Исаак Сирин. Слова подвижнические 3 (De perfectione. P 36–37). Рус. пер.: С. 29–30 [слово 5]. Перевод сверен с оригиналом.

427

Кирилл Иерусалимский. Поучение тайноводственное 5, 18 (PG 33, 1124). Рус. пер.: С. 339.

428

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 19, 6 (PG 57, 282). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 226.

429

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 9 (CSEL 3/1, 272). Рус. пер.: С. 256.

430

Novum Testamentum graece. P. 13.

431

Дидахи 8, 2 (SC 248, 174). Рус. пер.: С. 28.

432

Кирилл Иерусалимский. Поучения тайноводственные 5, 18 (PG 33, 1124). Рус. пер.: С. 339.

433

Григорий Нисский. О молитве Господней 5 (PG 44, 1193). Рус. пер.: Ч. 1. С. 469.

434

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 19, 6 (PG 57, 282). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 226.

435

Taft R. F The Precommunion Rites. P. 151–152.

436

Поликарп Смирнский. Послание к Филиппийцам 6 (SC 10, 212). Рус. пер.: С. 362.

437

Киприан Карфагенский. Книга о молитве Господней 22–23 (CSEL 3/1, 284). Рус. пер.: С. 265.

438

Дидахи 8, 1 (SC, 172). Рус. пер.: С. 28.

439

Fitzmyer J. A. The Gospel according to Luke (X–XXIV). P 1187.

440

Ипполит Римский. Апостольское предание 29 (SC 11, 64–65). Рус. пер.: С. 293 [номер параграфа по русскому пер. – 33].

441

Ириней Лионский. Послание к Виктору, епископу Римскому. В кн.: Евсевий Памфил. Церковная история 5, 24 (SC 41, 70). Рус. пер.: С. 193.

442

Иустин Философ. 1-я Апология 61 (PG 6, 421). Рус. пер.: С. 92.

443

Сократ Схоластик. Церковная история 5, 22 (Sokrates. Kirchengeschichte. S. 300). Рус. пер.: С. 229.

444

Греч. βαλλόντιον означает «мешок», «кошелек». В Синодальном переводе «влагалище» (славянизм, означающий «мешок», «сумка»).

445

Климент Римский. 1-е Послание к Коринфянам 38 (Die Apostolischen Vater. S. 54). Рус. пер.: С. 135–136.

446

Климент Александрийский. Кто из богатых спасется 13 (PG 9, 617). Рус. пер.: С. 249.

447

Климент Александрийский. Кто из богатых спасется 14 (PG 9, 617–620). Рус. пер.: С. 249–250.

448

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 20, 3 (PG 57, 290). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 236.

449

Иоанн Златоуст. Беседы на Первое Послание к Коринфянам 13, 5 (PG 61, 113). Рус. пер.: Т. 10. С. 129–130.

450

Августин. О Нагорной проповеди Господа 2, 13 (PL 34, 1289).

451

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 20, 3 (PG 57, 290–291). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 237.

452

См.: Иисус и Евангелия. Словарь. Т. 1. С. 557.

453

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 20, 4 (PG 57, 292). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 239.

454

Об этимологии этого слова см.: Honeyman A. M. The Etymology of Mammon. P. 60–65.

455

The Dictionary of Classical Hebrews Vol. 5. P. 330.

456

Cook E. M. Dictionary of Qumran Aramaic. P. 141; FitymyerJ. A. The Gospel according to Luke (X–XXlV). P. 1109.

457

Августин. О Нагорной проповеди Господа 2, 14, 47 (PL 34, 1290); Августин. Проповедь 113 (PL 38, 648). Пунический язык принадлежал к семитской языковой семье и был диалектом финикийского. На пуническом языке говорили в Северной Африке, в частности в Карфагене, а также в некоторых других местах средиземноморского побережья.

458

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 21, 1 (PG 57, 295–296). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 243.

459

Ельчанинов Александр, свящ. Записи. С. 36–37.

460

Clark-Soles J. Death and the Afterlife in the New Testament. P. 161–163.

461

Климент Александрийский. Строматы 1, 24, 158 (Clemens Alexandrinus. [Werke.] Bd. 2. S. 100). Рус. пер.: Т. 1. С. 157; Ориген. О молитве 14, 1, 2 (PG 11, 460). Рус. пер.: С. 50–51. У Оригена к этому добавлено: «И ищите небесного, а земное приложится вам».

462

Кьеркегор С. Полевая лилия и птица небесная. С. 35–36.

463

Там же. С. 38–40.

464

Там же. С. 43.

465

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 23, 1 (PG 57, 308). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 260.

466

Guelich R. A. The Sermon on the Mount. P. 354.

467

Исаак Сирин. Второе собрание. Беседа 34,4 (CSCO 554, 136). Рус. пер.: С. 250.

468

Дидахи 9, 5 (SC 248, 176, 178). Рус. пер.: С. 30.

469

Афанасий Александрийский. Из бесед на Евангелие от Матфея 18 (PG 27, 1380). Рус. пер.: Т. 4. С. 436–437.

470

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 23, 3 (PG 57, 311). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 264.

471

Кирилл Иерусалимский. Поучение тайноводственное 1, 1 (PG 33, 1065–1068). Рус. пер.: С. 315–316.

472

Игнатий Богоносец. Послание к Ефесянам 7 (SC 10, 74). Рус. пер.: С. 310.

473

Послание Варнавы 10, 3 (SC 172, 150). Рус. пер.: С. 39.

474

Афанасий Александрийский. Из бесед на Евангелие от Матфея 18 (PG 27, 1380). Рус. пер.: Т. 4. С. 436–437.

475

Григорий Богослов. Слово 2 (PG 35, 485). Рус. пер.: Т. 1. С. 51 [Слово 3]. Нумерация в PG и в издании русского перевода различается.

476

Исидор Пелусиот. Письма I, 143 (PG 78, 280). Ч. 1. С. 98.

477

ИларийПиктавийский. Комментарий на Евангелие от Матфея 6, 1 (PL 9, 951).

478

Григорий Богослов. Слово 27, Против евномиан и о богословии первое, 3 (PG 36, 13). Рус. пер.: Т. 1. С. 328.

479

Ерм. Пастырь. Заповеди 9 (Die Apostolischen Vater. S. 176–177). Рус. пер.: С. 229.

480

Там же.

481

Впервые выражение «золотое правило» употреблено английским философом Ч. Гиббоном в начале XVII в.

482

Meier J. P. A Marginal Jew. Vol. IV P 557.

483

Кант И. Основы метафизики нравственности. М., 1999. С. 207.

484

Апресян Р.Г. Талион и золотое правило. С. 82.

485

Талмуд. Шаббат 31а. Т. 9. С. 217–218.

486

Дидахи 1, 1 (SC 248, 140). Рус. пер.: С. 17.

487

См.: Изречения пустынных отцов. Аммон 11 (PG 65, 123); Пимен 112 (PG 65, 352).

488

Луц У. Нагорная проповедь. С. 419.

489

Например, Schnackenburg R. The Gospel of Matthew. P. 78: «Матфей расширил логию “Господи, Господи” (Лк. 6:46), чтобы она ему подошла (Мф. 7:21)… Очевидно, что он расширяет ее рамки, чтобы включить сторонников ложных пророков или других лиц в его общине».

490

Луц У. Нагорная проповедь. С. 441.

491

Schweizer E. Matthew’s Church. P 130.

492

Исаак Сирин. Слова подвижнические 4 (De perfectione. P 46). Рус. пер.: С. 281 (Слово 56).

493

Подробнее об особенностях жанра притч будет сказано во 2-м томе настоящей книги.

494

См.: Hultgren A. The Parables of Jesus. P 135–136. Сравнение между двумя версиями притчи см. в: Snodgrass K. R Stories with Intent. P 330–331; Jones I. H. The Matthean Parables. P. 173–189.

495

Jones I. H. The Matthean Parables. P. 185.

496

Ориген. Фрагменты 153. (GCS 41 (1), 76). Рус. пер.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 197.

497

ТолстойЛ.Н. Полное собрание сочинений. Т. 85. С. 52

498

Там же. Т. 25. С. 530–531.

499

Исх. 20:18–19.

500

Исх. 19:13.

501

Пс. 54:6.

502

Loos H. van der. The Miracles of Jesus. P. 10–11.

503

Недавнее монументальное исследование К. Кинера, посвященное чудесам, содержит описание множества явлений, интерпретируемых как чудо в разных частях света, а также случаев одержимости и экзорцизма. См.: Keener C. S. Miracles. Vol. 1. P 264–358; Vol. 2. P 788–856.

504

1) Исцеление сына царедворца (Ин. 4:43–54); 2) исцеление расслабленного при Овечьей купели (Ин. 5:1—16); 3) исцеление сына капернаумского сотника (Мф. 8:5—13, Лк. 7:1—10); 4) исцеление тещи Петра (Мф. 8:14–15, Мк. 1:30–31; Лк. 4:38–39); 5) исцеление прокаженного (Мф. 8:2–4, Мк. 1:40–45, Лк. 5:12–15); 6) исцеление расслабленного в Капернауме (Мф. 9:1–8; Мк. 2:1—12; Лк. 5:17–26); 7) исцеление сухорукого (Мф. 12:9–1, Мк. 3:1–6; Лк. 6:6—11); 8) исцеление кровоточивой женщины (Мф. 9:20–22, Мк. 5:25–29; Лк. 8:43–48); 9) исцеление глухого косноязычного (Мк. 7:31–37); 10) исцеление слепого в Вифсаиде (Мк. 8:22–26); 11) исцеление иерихонского слепца (Мк. 10:46–52; Лк. 18:35–43), или двух слепцов (Мф. 20:30–34); 12) исцеление слепорожденного (Ин. 9:1—38); 13) исцеление десяти прокаженных (Лк. 17:11–19); 14) исцеление согбенной женщины (Лк. 17:10–17); 15) исцеление больного водянкой (Лк. 14:1–4); 16) исцеление уха первосвященнического раба (Лк. 22:51).

505

Если считать Мф. 9:32–34 и 12:22–24 за два разных эпизода. В таком случае в общий список изгнаний бесов входят: 1) исцеление бесноватого в Капернауме (Мк. 1:21–28, Лк. 4:31–37); 2) исцеление гадаринского бесноватого (Мф. 8:28–34; Мк. 5:1—20, Лк. 8:26–37); 3) исцеление одержимой дочери хананеянки (Мф. 15:21–28; Мк. 7:24–30); 4) исцеление бесноватого отрока у горы Преображения (Мф. 17:14–23, Мк. 9:14–32; Лк. 9:37–42); 5) исцеление немого бесноватого (Мф. 9:32–34); 6) исцеление слепого и немого бесноватого (Мф. 12:22–24; Лк. 11:14).

506

Если считать Лк. 5:1-11 и Ин. 21:1-19 за два разных эпизода.

507

Puig i Tarrech A. Jesus. P 363–365.

508

Во всех цитатах шрифтовые выделения сделаны автором данной книги.

509

Мецгер Б. Новый Завет. Контекст, формирование, содержание. С. 41.

510

Райт Э. Библейская археология. С. 356.

511

Цицерон. О дивинации 2, 28. С. 265.

512

Спиноза Б. Богословско-политический трактат. С. 90.

513

Там же. С. 90–91.

514

Юм Д. Исследование о человеческом познании. С. 97–98.

515

Кант И. Религия в пределах только разума. С. 323–324.

516

Там же. С. 325.

517

Гегель Г. В. Ф. Жизнь Иисуса. С. 35. Парафраз слов из Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1:1, 4–5).

518

Там же. С. 37.

519

Там же. С. 90.

520

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 6.

521

Толстой Л. Н. Соединение и перевод четырех Евангелий. С. 348.

522

Там же. С. 311.

523

Crane T. E. The Synoptics. Mark, Matthew and Luke Interpret the Gospel. P 34–35. Ср.: O’Collins G. Jesus. P 76.

524

Meier J. P. A Marginal Jew Vol. II. P. 618.

525

См.: Flew A. N. Neo-Humean Arguments about the Miraculous. P 49–51.

526

Tyson J. B. The New Testament and Early Christianity. New York, 1984. P 138.

527

Ъультман Р. Новый Завет и мифология. С. 305.

528

См., в частности: Theissen G. The Miracle Stories of the Early Christian Tradition. P. 1—40.

529

Bruce A. B. The Miraculous Element in the Gospels. P. 309.

530

Blomberg C. L. New Testament Miracles and Higher Criticism. P 426–427.

531

Blomberg C. L The Miracles as Parables. P 327–328.

532

Meier J. P. A Marginal Jew Vol. II. P. 647.

533

Loos H. van der. The Miracles of Jesus. P. 699.

534

Ibid. P. 701–702.

535

Loos H. van der. The Miracles of Jesus. P. 706.

536

Meier J. P. A Marginal Jew. Vol. II. P 619–625, 630.

537

См., например: Puig i Tarrech A. Jesus. P. 365, 371; Meier J. P. A Marginal Jew Vol. II. P 576–581; Klutz T· The Exorcism Stories in Luke – Acts. P 121–125; Achtemeier P J. Jesus and the Miracele Tradition. P. 207; Blackburn B. Theios Ancr and the Markan Miracle Traditions. P. 73–85; Jefferson L. M Christ the Miracle Worker in Early Christian Art. P. 28–37.

538

Флавий Филострат. Жизнь Аполлония Тианского 3, 38. С. 68.

539

Petzke G. Die Traditionen uber Apollonius von Tyana und das Neue Testament. S. 68–72.

540

В «чудесах» Аполлония ученые усматривают элементы фокусничества и обмана, а в его отношении к людям – признаки гордыни и самомнения. См.: Evans C. A. Jesus and His Contemporaries. P. 249–250.

541

Евсевий Памфил. Против Похвального слова, написанного Филостратом в честь Аполлония 35 (Flam Philostrati opera. P. 398).

542

См.: Иларион (Алфеев), митр. Иисус Христос. Жизнь и учение. Книга I: Начало Евангелия. С. 111–112.

543

Швейцер А. Письма из Ламбарене. С. 60.

544

Швейцер А. Жизнь и мысли. С. 35.

545

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 25, 1 (PG 57, 328). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 285.

546

Paulus H. E. B. Exegetisches Handbuch uber die drei ersten Evangelien. T. I, 2. S. 703.

547

Davies S. L. Jesus the Healer. P. 68–69.

548

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 25, 2 (PG 57, 329). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 286.

549

См., например: Gaiser F. J. Healing in the Bible. P. 153–154.

550

Loos H. van der. The Miracles of Jesus. P. 321.

551

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 27, 1 (PG 57, 344). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 306.

552

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелие от Матфея 1, 8 (PL 26, 51). Рус. пер.: Ч. 16. С. 54.

553

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 25, 3 (PG 57, 330). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 288.

554

На практике сотник мог командовать группой от 30 до 60 солдат. См.: Meier J. P. A Marginal Jew. Vol. II. P. 721.

555

Chancey M. A. The Myth of a Gentile Galilee. P. 175–176; Idem. Greco-Roman Culture and the Galilee of Jesus. P 51–56.

556

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 26, 3–4 (PG 57, 336–338). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 295–298.

557

О связи между темой веры и рассказами о чудесах см., в частности: Bornkamm G, Barth G, Held H. J. Tradition and Interpolation in Matthews P. 275–296.

558

Wilson W. T. Healing in the Gospel of Matthew. P 62.

559

Horsley R. A. Jesus and the Spiral of Violence. P 181.

560

О способности Иисуса удивляться см. также: Николай (Велимирович), святитель. Библейские темы. С. 165–172, 178–180.

561

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 26, 3–4 (PG 57, 336–338). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 295–298.

562

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 27, 1 (PG 57, 344). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 305–306.

563

Loos H. van der. The Miracles of Jesus. P. 553.

564

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 27, 1 (PG 57, 343). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 305.

565

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 27, 1 (PG 57, 343–344). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 305.

566

О термине «книжник» в Евангелии от Матфея см., в частности: Gale A. M Redefining Ancient Borders. P. 98–105; Orton D. E. The Understanding Scribe. P. 20–38, 137–176.

567

Fitzmyer J. A. The Gospel according to Luke (I–IX). P 836; Green J. B. The Gospel of Luke. P. 408; HengelM The Charismatic Leader and His Followers. P. 7–8.

568

Афанасий Александрийский. Пасхальные послания 29 (The Festal Letters of Athanasius. P. 51). Рус. пер.: Т. 3. С. 518.

569

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 28, 1 (PG 57, 351). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 314.

570

Кирилл Александрийский. Толкование на Евангелие от Луки, 8 (PG 72, 629). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви и других авторов. Новый Завет. Т. 2. С. 74.

571

Григорий Богослов. Слово 29, 20 (SC 250, 220). Рус. пер.: Т. 1. С. 362.

572

Феодорит Кирский. Эранист (Eranistes. S. 177).

573

Иларион, митр. Киевский. Слово о законе и благодати. С. 50, 52 (древнерусский текст), 51, 53 (русский перевод).

574

Dalman G. Orte und Wege Jesu. S. 198.

575

Wachsman S. The Galilee Boat. P. 33.

576

В Синодальном переводе: «спаси нас».

577

См.: Marcus J. Mark 8—16. P 334.

578

Обзор этих мнений см. в: Loos H. van der. The Miracles of Jesus. P. 639–641.

579

См.: Cope O. L. Matthew. P. 96–97.

580

Тертуллиан. О Крещении 12 (CCSL 1, 288). Рус. пер.: С. 100.

581

Августин. Толкование на Евангелие от Иоанна 9, 11 (PL 35, 1464).

582

Он же. Послания 108, 7 (CSEL 34/2, 633).

583

Псевдо-Иоанн Златоуст, свт. Ο том, что настоящая жизнь уподобляется морю (PG 64, 22). Рус. пер.: Т. 12. Кн. 2. С. 905–906.

584

Августин. О согласии евангелистов 2, 24 (PL 34, 1104–1105). Рус. пер.: Ч. 10. С. 114.

585

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 28, 2 (PG 57, 352–353). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 316.

586

Novum Testamentum graece. P. 95, 169.

587

Иосиф Флавий. Иудейские древности 8, 2, 5. С. 320.

588

См. об этом: Berger K. Identity and Experience in the New Testament. P. 45; Stuckenbruck L. T. Satan and Demons. 181–182.

589

Ясперс К. Философская вера. С. 479.

590

Wilkinson J. The Bible and Healing. P. 130.

591

Лактанций Божественные установления 2, 15. С. 159.

592

ШмеманАлександр, протопресв. Водою и духом. С. 33–34.

593

Чинопоследование оглашения. Запрещение второе.

594

Erlendsson Н. Multiple Personality Disorder.

595

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 28, 2 (PG 57, 352). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 315.

596

Loos H. van der. The Miracles of Jesus. P. 363.

597

Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры 2, 4. (PTS 12, 49). Рус. пер.: С. 191.

598

Marcus J. Mark 1–8. P 192.

599

Иоанн Златоуст. Беседы на Первое послание к Коринфянам 29, 2 (PG 61, 243). Рус. пер.: Т. 10. Кн. 1. С. 288.

600

АмвросийМедиоланский. Послания 10, 77 (CSEL 82/3, 139).

601

Marcus J. Mark 1–8. P. 350.

602

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 28, 3 (PG 57, 354). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 318.

603

Fitzmyer J. A. The Gospel according to Luke (I–IX). P. 734.

604

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелие от Матфея 1, 8 (PL 26, 54). Рус. пер.: Ч. 16. С. 60.

605

См.: Cotter W. J. The Christ of the Miracle Stories. P. 92—101.

606

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 29, 1 (PG 57, 358). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 323.

607

Meier J. P. The Vision of Matthew. P. 23–24.

608

Сифра. Шмини 12, 3. Цит. по: Моше бенМаймон (Маймонид). Мишне Тора. Книга «Святость». М… С. 9.

609

Иоанн Златоуст. Беседы! о покаянии 2, 5 (PG 49, 290). Рус. пер.: С. 320.

610

См.: Yamasaki G. John the Baptist in Life and Death. P. 104.

611

Иларий Пиктавийский называет женщину «одетой в запятнанную одежду и оскверненной пятнами внутреннего недуга». См.: Иларий Пиктавийский. Комментарий на Евангелие от Матфея 9, 6 (SC 254, 210). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Новый Завет. Т. 1а. С. 231).

612

Шаргунов Александр, прот. Евангелие дня. Т. 1. С. 310.

613

Об аборте упоминают с сочувствием Платон (Государство V, 461c. С. 237) и Аристотель (Политика VII, 14, 10. С. 624), с негодованием Овидий (Любовные элегии II, 14. С. 38).

614

См., например, Мишна. Ойалот 7:6: «Когда женщина трудно рожает, то плод разрезают во чреве ее и вынимают членами, ибо ее жизнь имеет преимущество перед его жизнью; когда же вышла большая часть его, то до него не касаются, ибо не оттесняют одной души перед другой» (т. е. в этом случае обе жизни имеют равную ценность) (Мишна и Тосефта. Т. 6. С. 223).

615

Евангелисты ничего не говорят о характере кровотечения у женщины, однако подразумевается, что оно было менструальным. См., в частности: Wilkinson Duran N. The Power of Disorder. P. 90–91.

616

Последующая иудейская традиция пошла по пути дальнейшей детализации правил, касающихся женской нечистоты: если в Книге Левит им посвящена половина главы, то в трактате Маймонида (1138–1204) «Мишне Тора» они занимают около 75 страниц. См.: Моше бен Маймон (М^аймонид). Мишне Тора. Книга Святость. С. 44—120.

617

ШтраусД. Ф. Жизнь Иисуса. С. 366.

618

Иустин (Попович), прп. Толкование на Евангелие от Матфея. С. 253.

619

Ефрем Сирин. Толкование на Четвероевангелие 7, 2 (Commentaire de I’Evangile. P. 88). Рус. пер.: С. 101.

620

Букв. по сирийскому тексту: «.. из-за того, что Он не почувствовал [случившегося]…».

621

Ефрем Сирин. Толкование на Четвероевангелие 7, 6 (Commentaire de I’Evangile. P. 90). Рус. пер.: С. 103.

622

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 31, 1 (PG 57, 371). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 341.

623

Оно может быть греческой транслитерацией еврейских имен ТК’ Ya’ir («Он просвещает») или TV’ Ya‘ir («Он пробуждает»). См.: Guelich R. Mark 1–8:26. P 295.

624

В современном иудаизме во главе синагоги, как правило, стоит раввин. Вопреки распространенному мнению, раввин не является священнослужителем: это ученое звание, дающее право возглавлять общину и проводить богослужебные собрания в синагоге (в этом смысле раввин по своим функциям подобен наставникам в общинах старообрядцев-беспоповцев). Потомственных священников обозначают словом «коэн», но после разрушения Иерусалимского храма коэны утратили основную часть своих функций и в современном иудаизме никакой специальной роли не играют.

625

См.: Коляда Е. Библейские музыкальные инструменты. С. 28.

626

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 31, 2 (PG 57, 373). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 343.

627

См.: Евсевий Кесарийский. Церковная история 3, 39, 15. С. 119.

628

Николай (Велимирович), свт. Творения. Кн. 2. С. 381.

629

Подробнее о связи между представлением о «Сыне Давидовом» как обетованном Мессии и исцелениями см., в частности: Novakovic L. Messiah, the Healer of the Sick. P 77—123.

630

Ориген. Толкование на Евангелие от Матфея 16, 9 (PG 13, 1401).

631

Марк Подвижник. О законе духовном 11 (PG 65, 908). Рус. пер.: С. 10 (по нумерации русского перевода это главы 13–14).

632

См.: Voorwinde S. Jesus’ Emotions in the Fourth Gospel. P. 64.

633

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелие от Матфея 1, 9, 37 (PL 26, 60). Рус. пер.: Ч. 16. С. 71.

634

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 32, 3 (PG 57, 379–380). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 352.

635

Подробнее об отождествлении Иуды, брата Господня, с Иудой Иаковлевым и Леввеем-Фаддеем см. в: Гринченко О. С., О. В. Л. Иуда, брат Господень. С. 380–383.

636

Ириней Лионский. Против ересей 2, 22, 5 (SC 294, 175). Рус. пер.: С. 175.

637

См., например: Meier J. P. A Marginal Jew. Vol. III. P. 543.

638

Albright W. F., Mann C.S. Matthew. P. 119.

639

Иероним СтриДонский. Толкование на Евангелие от Матфея 1, 10, 12 (PL 26, 64). Рус. пер.: Ч. 16. С. 76.

640

Словарь библейского богословия. С. 576.

641

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 33, 3 (PG 57, 391). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 365–366.

642

Термин «веельзевул» встречается 6 раз в синоптических Евангелиях и указывает на диавола. Этимологию этого термина обычно возводят к ханаанскому божеству Ваалу (3 Цар. 18:16–40), хотя имеются и иные теории происхождения термина. Имя Веельзевула встречается в 4 Цар. 1:2, где этим именем названо «божество Аккаронское», то есть один из языческих идолов.

643

Crossan J. D. Jesus. A Revolutionary Biography. P. 67.

644

Plummer A. A Critical and Exegetical Commentary on the Gospel of Luke. P 364.

645

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 35, 1 (PG 57, 407). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 386.

646

Августин. Проповеди 65А, 5 (Revue Benedictine. N86. P. 43). Рус. пер.: Библейские комментарии. Новый Завет. Т. 1a. С. 266.

647

Albright W. F., Mann C. S. Matthew. P. 132.

648

Шаргунов Александр, прот. Евангелие дня. Т. 1. С. 254–255.

649

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 36, 1–2 (PG 57, 413–415). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 395–396.

650

Bauckham R. Gospel Women. P 149.

651

См.: JeremiasJ. The New Testament Theology. P. 46–47.

652

Jeremias J. The New Testament Theology. P. 49. Курсив автора.

653

Иустин Философ. Диалог с Трифоном 51 (PG 6, 588). Рус. пер.: С. 213.

654

AlandK. Synopsis quattuor Evangeliorum. P 152.

655

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 37, 4 (PG 57, 424). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 408; ИларийПиктавийский. Комментарий на Евангелие от Матфея 9, 9 (SC 254, 262).

656

См.: Suggs M. J. Wisdom, Christology and Law in Matthew’s Gospel. P 33.

657

Fitzmyer J. A. The Gospel according to Luke (I–IX). P. 678.

658

Бломберг К. Интерпретация притчей. С. 223.

659

Tannehill R C. Luke. P. 133.

660

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 37, 3–4 (PG 57, 423–424). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 407–408.

661

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелие от Матфея 2, 11, 16 (CCSL 77, 82–83). Рус. пер.: Ч. 16. С. 93.

662

Кирилл Александрийский. Комментарии на Евангелие от Матфея 142–144 (TU 61, 198–199).

663

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 37, 4 (PG 57, 424). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 408.

664

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелие от Матфея 2, 11, 16 (CCSL 77, 83). Рус. пер.: Ч. 16. С. 93.

665

Иларий Пиктавийский. Комментарий на Евангелие от Матфея 9, 9 (SC 254, 262). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Новый Завет. Т. 1а. С. 282.

666

Славянское слово «вретище» используется для передачи еврейского р® saq (букв. «мешок») и греческого σάκκος («грубая ткань», «мешок», перен. «рубище»). Этим словом обозначалась одежда из верблюжьего волоса или иной грубой ткани, надевавшаяся в знак покаяния или траура.

667

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 38, 1 (PG 57, 429). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 415.

668

Deutsch C. Hidden Wisdom and the Easy Yoke. P 42–43.

669

Имеется в виду первая заповедь блаженства.

670

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 38, 2–3 (PG 57, 431). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 417–418.

671

Григорий Нисский. О блаженствах 1 (PG 44, 1201). Рус. пер.: С. 368.

672

О теме кротости в Послании Иакова и о связи между Иак. 1:21 и Мф. 5:5, см., в частности: Майер Г. Послание Иакова. С. 14, 27, 103–104, 183–184.

673

ИоаннЛествичник. Лествица, 8 (PG 88, 828–833). Рус. пер.: С. 96–97.

674

См.: Meier J. P A Marginal Jew. Vol. IV P. 235–341; Yang Y.-E. Jesus and the Sabbath in Matthew’s Gospel. P. 139–274; Sigal Ph. The Halakhah of Jesus of Nazareth according to the Gospel of Matthew P. 145–186.

675

См.: Morris L. The Gospel according to Matthew. P. 302.

676

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелие от Матфея 2, 12 (PL 26, 78). Рус. пер.: Ч. 16. С. 101.

677

В этих упоминаниях некоторые ученые видят признаки желания Иисуса скрыть, что Он Мессия. Концепция «мессианской тайны» (Messiasgeheimnis), получившая широкое распространение в научной литературе, восходит к немецкому исследователю Нового Завета В. Вреде, который (главным образом на основании Евангелия от Марка) утверждал, что Иисус не раскрывал Свое мессианское достоинство вплоть до самого последнего периода Своего служения. См.: Wrede W. The Messianic Secret. P 24–81. См. также: Theissen G. The Gospels in Context. P 281–289.

678

Charlesworth J. H. Solomon and Jesus: The Son of David in Ante-Markan Tradition. P. 150.

679

Hull J. M. hellenistic Magic and the Synoptic Tradition. P. 142.

680

Иисус и Евангелия. Т. 1. С. 44.

681

См.: Fitzmyer J.A. The Gospel according to Luke (I–IX). P 921–922.

682

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 41, 2 (PG 57, 446–447). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 437.

683

Там же 41, 3 (PG 57, 449). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 440.

684

Иларий Пиктавийский. Толкование на Евангелие от Матфея 12, 17 (SC 254, 282–284). Рус. пер.: Библейские комментарии отцов Церкви. Новый Завет. Т. 1а. С. 312.

685

Подробнее об этом мы говорим в других книгах. См.: Иларион (Алфеев), митр. Христос – Победитель ада. С. 32—100 (святоотеческая традиция), 101–132 (Ефрем Сирин и Роман Сладкопевец), 132–204 (богослужебные тексты), 205–214 (общие выводы); Православие. Т. 1. С. 597–619.

686

Иоанн Златоуст. Беседа о кладбище и о кресте 2 (PG 49, 395–396). Рус. пер.: Т. 2. Кн. 1. С. 440.

687

TolbertM. A. Sowing the Gospel. P 182.

688

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 43, 3–4 (PG 57, 460–461). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 456–457.

689

Николай (Велимирович), святитель. Творения. Кн. 2. С. 155.

690

Иоанн Златоуст. Толкование на святого Матфея-евангелиста 44, 1 (PG 57, 464–465). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 462–463.

691

Там же (PG 57, 465). Рус. пер.: Т. 7. Кн. 1. С. 463.

692

В Библиографию включены только печатные издания, цитированные в настоящей книге.

693

Названия творении латинских и греческих авторов, содержащихся в Патрологии Миня, указываются на латинском языке.

Content

Митрополит Иларион (Алфеев)
Евангелие от Матфея. Исторический и богословский комментарий
Том 1. Главы 1—12

Предисловие

Введение

1. Евангелия и их изучение

2. Евангелие от Матфея

Глава 1

1. Родословие Иисуса Христа

2. Рождество

Глава 2

1. Поклонение волхвов

2. Бегство в Египет

3. Избиение младенцев

4. Возвращение в землю Израилеву

Глава 3

1. Иоанн Креститель

2. Крещение Иисуса

Глава 4

1. Искушение от диавола

2. «Галилея языческая»

3. «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное»

4. Призвание первых учеников

5. Иисус-Целитель

О нагорной проповеди

Предисловие к главам 5—7

1. Нагорная проповедь и Проповедь на равнине

2. Композиционная цельность Нагорной проповеди

3. Иисус – новый Моисей

4. Интерпретация Нагорной проповеди

Глава 5

1. «Взошел на гору»

2. Заповеди блаженства

3. «Соль земли» и «свет мира»

4. «Закон и пророки»

5. «Вы слышали, что сказано древним»

6. Вожделение, прелюбодеяние, развод

7. Клятва и ложь

8. Непротивление злу насилием

9. Любовь к врагам

10. Христианское совершенство

Глава 6

1. Праведность истинная и ложная

2. Милостыня

3. Молитва

4. «Отче наш»

5. Прощение должников

6. Пост

7. Богатство земное и небесное

8. Забота о завтрашнем дне

Глава 7

1. Суд человеческий и суд Божий

2. «Не давайте святыни псам»

3. «Просите, и дано будет вам»

4. «Золотое правило»

5. Два пути

6. Лжепророки и Страшный Суд

7. Дом на камне и дом на песке

8. «Он учил их, как власть имеющий»

О чудесах Иисуса Христа

Предисловие к главам 8—9

Глава 8

1. Исцеление прокаженного

2. Исцеление слуги сотника

3. Исцеление тещи Петра

4. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»

5. Усмирение бури

6. Изгнание бесов из двух одержимых

Глава 9

1. Исцеление расслабленного

2. Иисус в доме Матфея

3. Спор с учениками Иоанновыми о посте

4. Воскрешение дочери начальника синагоги и исцеление кровоточивой женщины

5. Исцеление двух слепых

6. Исцеление немого бесноватого

Глава 10

1. Призвание двенадцати апостолов

2. Наставление двенадцати апостолам

Глава 11

1. Ответ ученикам Иоанна Крестителя

2. Иисус говорит об Иоанне Крестителе

3. Притча о детях на улице

4. Иисус укоряет Галилейские города

5. Иисус обращается к Отцу

6. Иисус обращается к народу

Глава 12

1. Ученики нарушают субботу

2. Исцеление сухорукого

3. «Се, Отрок Мой, Которого Я избрал»

4. «Он изгоняет бесов силою веельзевула»

5. Иисус говорит словами Иоанна Предтечи

6. Фарисеи просят знамение у Иисуса

7. «Когда нечистый дух выйдет из человека…»

8. Матерь и братья Иисуса

Библиография

I. Священное Писание Ветхого и Нового Заветов

II. Творения Отцов и учителей Церкви

III. Другие источники

IV. Использованная литература

Список сокращений

Примечания