Дэвид ВЕБЕР

НАСКОЛЬКО ПРОЧНО ОСНОВАНИЕ

Глава 1

ФЕВРАЛЬ, Год Божий 895

Острова Потерпевших кораблекрушение, Великий Западный океан;

Императорский дворец, город Черайт, королевство Чисхолм;

и кабинет Эдвирда Хаусмина, Делтак, королевство Старый Чарис

Ночи не стали намного темнее, размышлял Мерлин Этроуз, стоя и глядя в затянутое облаками грозовое небо. Сквозь эти облака не было видно ни звезд, ни луны, и, хотя в южном полушарии Сейфхолда стояло лето, острова Потерпевших кораблекрушение находились почти в четырех тысячах миль от экватора на планете, средняя температура которой была несколько ниже, чем на Старой Земле. Для начала. Это делало «лето» чисто относительным понятием, и он снова задался вопросом, как острова получили свое название.

Их было четыре, и по отдельности ни один из них никогда не имел собственного имени. Самый большой простирался в длину чуть меньше чем на двести пятьдесят миль; самый маленький был едва ли двадцать семь миль длиной; и, кроме нескольких видов арктических виверн и тюленей (действительно напоминавших земные виды с тем же названием), заполнявших немногочисленные пляжи, он нигде не видел признаков другой жизни ни на одном из них. Ему вполне верилось, что любой корабль, который когда-либо приближался к бесплодным, крутым вулканическим вершинам, поднимающимся из глубин Великого Западного океана, умудрялся разбиться. Чего он не мог понять, так это того, почему кто-то вообще оказался поблизости, и как могли остаться выжившие в кораблекрушении, чтобы впоследствии назвать острова.

Он знал, что им не дали названий команды терраформирования, которые поначалу готовили Сейфхолд для проживания людей. У него был доступ к исходным картам Пей Шан-вэй, где эти жалкие глыбы изверженных пород, песка и гальки, подвергавшиеся воздействию непогоды и ветра, не были поименованы. На самом деле по всей планете все еще было разбросано довольно много безымянных объектов недвижимости, несмотря на подробные атласы, которые были частью священного писания Церкви Господа Ожидающего. Однако их было гораздо меньше, чем в момент гибели Шан-вэй и других живших в Александрийском анклаве, и ему показалось интересным (в историческом смысле), что из этого получило свое название после того, как рассеяние привело к переводам со стандартного английского языка потомков колонистов на нынешние диалекты Сейфхолда.

Однако он был здесь не для того, чтобы проводить этиологические исследования в области планетной лингвистики, и, повернувшись спиной к воющему ветру, еще раз осмотрел последний из излучателей.

Устройство было примерно в половину его роста и четыре фута в поперечнике, в основном безликая коробка с парой закрытых панелей доступа, по одной с каждой стороны. Было довольно много других подобных устройств — некоторые немного больше, большинство примерно того же размера или меньше — разбросанных по четырем островам, и он открыл одну из панелей, чтобы изучить светящиеся светодиоды.

Конечно, на самом деле ему не нужно было этого делать. Он мог бы использовать свой встроенный комм, чтобы проконсультироваться с искусственным интеллектом (ИИ), известным как Филин, который в любом случае будет проводить большую часть этого эксперимента. И на самом деле ему не нужны были светодиоды, ведь пронизанная бурей тьма была ясным днем для его искусственных глаз. В том, чтобы быть мертвым в течение тысячи стандартных лет или около того, были некоторые преимущества, включая тот факт, что его тело персонального интегрированного кибернетического аватара (ПИКА) было невосприимчиво к таким мелочам, как переохлаждение. Он стал ценить эти преимущества во многих отношениях глубже, чем когда-либо с тех пор, как живая, дышащая молодая женщина по имени Нимуэ Албан лишь изредка пользовалась своей ПИКОЙ, что не мешало ему иногда скучать по этой молодой женщине с ноющей, невосполнимой потребностью.

Он отбросил эту мысль в сторону — не без труда, но с отработанным мастерством — и закрыл панель, удовлетворенно кивнув. Затем он вернулся по равнине к своему разведывательному скиммеру, хрустя камнями под ногами, поднялся по короткому трапу и устроился в кабине. Мгновение спустя он поднимался на антигравитации, турбины компенсировали натиск пронизывающего ветра, когда он быстро поднялся на двадцать тысяч футов. Он прорвался сквозь облачность и поднялся еще на четыре тысячи футов, затем выровнялся в более разреженном, гораздо более спокойном воздухе.

Здесь, наверху, над бурей, было много лунного света, и он смотрел вниз, упиваясь красотой черных и серебристых вершин облаков. Затем он глубоко вздохнул — чисто по привычке, а не по нужде — и заговорил.

— Хорошо, Филин. Активировать первую фазу.

— Активирую, лейтенант-коммандер, — сказал компьютер из своей скрытой пещеры у подножия самой высокой горы Сейфхолда, почти в тринадцати тысячах миль от нынешнего местоположения Мерлина. Сигналы между разведывательным скиммером и компьютером ретранслировались от одной из самонаводящихся автономных разведывательно-коммуникационных (СНАРК) платформ, которые Мерлин развернул на орбите вокруг планеты. Эти хорошо замаскированные снарки на термоядерной энергии были самым смертоносным оружием в арсенале Мерлина. Он весьма полагался на них, и они предоставили ему и горстке людей, знавших его секрет, возможности связи и разведки, с которыми не должно было сравниться ничто другое на планете.

К сожалению, это не обязательно означало, что кто-то или что-то на планете не могло сравниться с ними или даже превзойти их. Что, в конце концов, и было в значительной степени целью сегодняшнего вечернего эксперимента.

Мерлин тщательно выбирал острова Потерпевших кораблекрушение. От них было одиннадцать тысяч миль до Храма, восемь тысяч семьсот миль до города Теллесберг, семь тысяч пятьсот миль до города Черайт и чуть более двух тысяч шестисот миль до Бесплодных земель, предполагаемого ближайшего населенного пункта на всей планете. Никто не собирался всматриваться во что-то происходящее здесь. И никто (кроме этих арктических виверн и тюленей) не собирался погибать, если все обернется… плохо.

Для датчиков разведывательного скиммера в данный момент это выглядело по-другому. Действительно, по их сообщениям, на островах в полудюжине «городов» и «деревень» были разбросаны тысячи движущихся тепловых сигнатур размером с человека. Один из этих «городов» имитировался только что осмотренным устройством в двадцати четырех тысячах футов под скиммером, и которое недавно ожило, когда Филин повиновался заданным инструкциям. Никто, смотрящий на устройство вблизи, ничего бы не заметил, но датчики скиммера немедленно зафиксировали новый источник тепла.

Мерлин откинулся на спинку кресла, наблюдая за тепловой сигнатурой, когда ее температура поднялась примерно до пятисот градусов по шкале Фаренгейта, которую Эрик Лэнгхорн почти девятьсот лет назад навязал колонистам с промытыми мозгами. В этот момент источник был спокойным, и, если бы там все еще находились какие-нибудь человеческие глаза (или глаза ПИКИ), которыми можно было наблюдать за ним, они бы заметили, что он начинает выпускать пар. Его было немного, и ветер разорвал шлейф пара на лоскуты едва ли не быстрее, чем он появился. Но датчики ясно видели это, отмечали его циклический характер. Только искусственный источник мог излучать его таким устойчивым образом, и Мерлин подождал еще пять минут, просто наблюдая за своими приборами.

— Мы обнаружили какой-либо отклик от кинетических платформ, Филин? — спросил он тогда.

— Отрицательно, лейтенант-коммандер, — спокойно ответил ИИ.

— Тогда начинайте вторую фазу.

— Начинаю, лейтенант-коммандер.

Мгновение спустя начали появляться дополнительные источники тепла. Сначала один или два, потом полдюжины. Две дюжины. Затем еще больше, разбросанных по островам по отдельности и группами, все примерно в одном и том же диапазоне температур, но регистрирующихся с несколькими разными размерами, и все они «выпускают» эти циклические клубы пара. Не все циклы были одинаковыми, и паровые струи имели отчасти разные размеры и продолжительность, но все они были явно искусственного происхождения.

Мерлин сидел очень тихо, наблюдая за своими приборами и ожидая. Прошло еще пять минут. Потом десять. Пятнадцать.

— Сейчас есть какой-нибудь ответ от кинетических платформ, Филин?

— Отрицательно, лейтенант-коммандер.

— Хорошо. Это хорошо, Филин.

На этот раз ответа от компьютера не последовало. Мерлин на самом деле этого не ожидал, хотя Филин, похоже, начал, по меньшей мере, развивать личность, как обещало руководство по эксплуатации… в итоге. В нескольких случаях, хотя и редко, искусственный интеллект действительно предлагал Мерлину спонтанные ответы и интерполяции. На самом деле, теперь, когда он подумал об этом, большинство этих спонтанных ответов было адресовано императрице Шарлиан, и Мерлин задался вопросом, почему это было так. Не то чтобы он ожидал, что когда-нибудь узнает об этом. Даже в те времена, когда существовала Терранская федерация, ИИ — даже ИИ класса I (которым Филин, безусловно, не был) — часто обладали причудливыми личностями, которые лучше реагировали на одних людей, чем на других.

— Активируйте третью фазу, — сказал он сейчас.

— Активирую, лейтенант-коммандер.

На этот раз, если бы Мерлин все еще был человеком из плоти и крови, он бы затаил дыхание, когда две трети или около того паровых сигнатур на его датчиках начали двигаться. Большинство из них двигались довольно медленно, их пути были отмечены поворотами и разворотами, остановками и стартами, крутыми поворотами, а затем прямолинейным движением на коротких расстояниях. Однако несколько других были не только крупнее и мощнее, но и двигались гораздо быстрее и плавнее… почти так же, как если бы они ехали по рельсам.

Мерлин наблюдал за медленно движущимися тепловыми сигнатурами, скелетно очерчивающими то, что могло быть уличными сетками в «городах» и «деревнях», в то время как более крупные, более быстрые из них неуклонно перемещались между скоплениями своих более медленных собратьев. Казалось, больше ничего не происходило, и он заставил себя подождать еще полчаса, прежде чем заговорил снова.

— Все еще ничего с платформ, Филин?

— Отрицательно, лейтенант-коммандер.

— Мы улавливаем какой-либо обмен сигналами между платформами и Храмом?

— Отрицательно, лейтенант-коммандер.

— Хорошо, — односложный ответ Мерлина на этот раз был еще более восторженным, и он почувствовал, что улыбается. Он откинулся на спинку летного кресла, заложив руки за голову, и уставился на луну, которая никогда не выглядела достаточно подходящей для его земных воспоминаний, и звездный пейзаж, который никогда не видел ни один земной астроном. — Мы подождем еще час или около того, — решил он. — Сообщите мне, если обнаружите что-нибудь — вообще что-нибудь — с платформ, из Храма или между ними.

— Принято, лейтенант-коммандер.

— И полагаю, что пока мы ждем, ты мог бы также начать передачу мне моей доли собранного снарками.

— Да, лейтенант-коммандер.

* * *

— Что ж, — сказал Мерлин несколько часов спустя, когда его скиммер направился на северо-запад через восточные пределы океана Картера к городу Черайт, — я должен сказать, что, по крайней мере, пока это выглядит многообещающе.

— Ты мог бы сообщить нам, когда начал свой маленький тест.

Кайлеб Армак, император Чариса и король Старого Чариса, казался более чем раздраженным, подумал Мерлин с улыбкой. В данный момент он и императрица Шарлиан сидели за столом напротив друг друга. Тарелки с завтраком убрали, хотя Кайлеб продолжал потягивать какао из чашки. Еще одна чашка с какао стояла перед Шарлиан, но в данный момент она была слишком занята кормлением грудью их дочери, принцессы Аланы, чтобы уделить внимание напитку. Удручающе ранний утренний солнечный свет проникал сквозь заиндевевшее окно за креслом Кайлеба, и сержант Эдвирд Сихэмпер стоял за дверью маленькой столовой, обеспечивая их уединение.

Как и они, Сихэмпер слышал Мерлина через невидимый прозрачный наушник в правом ухе. В отличие от них, сержант не мог участвовать в разговоре, так как (и в отличие от них) у него не было удобных часовых, следящих за тем, чтобы никто не проходил мимо и не слышал, как он разговаривает с разреженным воздухом.

— Я же говорил тебе, что намеревался начать испытание, как только мы с Филином установим последние излучатели, Кайлеб, — мягко сказал Мерлин. — И, если я правильно помню, вы с Шарлиан знали, что «сейджин Мерлин» будет «медитировать» в течение следующих нескольких дней. На самом деле, это было частью плана прикрытия, чтобы в первую очередь освободить меня для проведения теста, если только память меня не подводит. И, в связи с этим последним наблюдением я мог бы отметить, что моя память больше не зависит от подверженных ошибкам органических компонентов.

— Очень смешно, Мерлин, — сказал Кайлеб.

— О, не будь таким занудой, Кайлеб! — Шарлиан с улыбкой пожурила его. — Алана на самом деле позволила нам поспать ночью, и, если Мерлин был готов сделать то же самое, я не собираюсь жаловаться. И, честно говоря, дорогой, я не думаю, что кто-нибудь из наших советников будет жаловаться, если ты тоже немного отдохнул прошедшей ночью. Ты был немного раздражен в последнее время.

Кайлеб бросил на нее в меру преданный взгляд, но она только покачала головой.

— Продолжай свой отчет, Мерлин, пожалуйста, — сказала она. — Прежде чем Кайлеб скажет что-нибудь еще, о чем мы все пожалеем, неважно, сделает он это или нет.

Послышался звук чего-то подозрительно похожего на приглушенный смех пятого и последнего участника их разговора.

— Я слышал, Эдвирд! — сказал Кайлеб.

— Я уверен, что не знаю, о чем вы говорите, ваше величество. Или, я полагаю, мне следует сказать «ваша светлость», поскольку вы и ее величество в настоящее время находитесь в Чисхолме, — невинно ответил Эдвирд Хаусмин из своего кабинета в далеком Старом Чарисе.

— О, конечно, ты не знаешь.

— О, тише, Кайлеб! — Шарлиан пнула его под столиком для завтрака. — Продолжай, Мерлин. Быстро!

— Ваше желание — мой приказ, ваше величество, — заверил ее Мерлин, в то время как Кайлеб потирал ногу правой рукой, размахивая в притворной угрозе левым кулаком.

— Как я уже говорил, — продолжил Мерлин, его тон был значительно серьезнее, чем раньше, — пока все выглядит хорошо. Все, что я мог видеть на датчиках скиммера, и все, что Филин может видеть с помощью снарков, выглядит точно так, как целая партия паровых двигателей, либо остающихся на месте и работающих, либо пыхтящих по ландшафту. Они делают это уже больше семи часов, и до сих пор ни платформы кинетической бомбардировки, ни, черт возьми, какие-либо другие источники энергии под Храмом, похоже, вообще не обращали на это внимания. Так что, если «архангелы» действительно создали какую-либо автоматическую программу наблюдения, убивающую технологии, не похоже, что простые паровые двигатели достаточно высокотехнологичны, чтобы прорваться через ее фильтры.

— Я почти жалею, что мы не получили от них какой-то реакции, — сказал Кайлеб гораздо более задумчивым тоном, забыв сердито посмотреть на свою любимую жену. — Во многих отношениях я был бы счастливее, если бы платформы послали в Храм какое-нибудь сообщение типа «смотрите, я вижу несколько паровых машин!», и ничего бы не произошло. По крайней мере, тогда я был бы более уверен, что, если под этим проклятым местом была бы какая-то командная петля, чем бы это ни было, она не прикажет платформам уничтожить двигатели. Как бы то ни было, мы не можем быть уверены, что что-то позже не заставит что бы то ни было изменить свое мнение и начать отдавать приказы об убийстве по поводу чего-то другого.

— У меня болит голова, когда я пытаюсь следить за этим, — пожаловалась Шарлиан. Он посмотрел на нее, и она пожала плечами. — О, я поняла, о чем ты говорил, просто это немного… запутанно для такого раннего утра.

— Я тоже понимаю, о чем ты говоришь, Кайлеб, — сказал Мерлин. — Что касается меня, тем не менее, я рад, что этого не произошло. Конечно, в каком-то смысле это было бы облегчением, но на самом деле это ничего так или иначе не доказало бы относительно процессов принятия решений, с которыми мы сталкиваемся. И, честно говоря, я просто в восторге, что мы ничего не разбудили под Храмом нашим маленьким тестом. Последнее, что нам нужно, это добавлять в уравнение что-то еще — особенно все, что может принять сторону храмовой четверки!

— В этом что-то есть, — согласился Кайлеб, и Шарлиан с чувством кивнула.

Никто из них не чувствовал ни малейшей радости по поводу энергетических сигнатур, которые Мерлин обнаружил под Храмом. Знакомство коренных жителей Сейфхолда с технологиями оставалось в значительной степени теоретическим и весьма неполным, но они были более чем готовы поверить Мерлину и Филину на слово, что сигнатуры, которые они видели, казалось, указывали на нечто большее, чем просто отопительная и холодильная установка и другое техническое оборудование, необходимое для поддержания «мистической» среды Храма в рабочем состоянии. Как сказал Кайлеб, было бы неплохо знать, что, безотносительно к самим этим дополнительным сигнатурам, они не собирались инструктировать орбитальные кинетические платформы, которые превратили Александрийский анклав в риф Армагеддона девятьсот лет назад, чтобы начать убивать первые паровые двигатели, которые они увидят, даже после получения сообщений о них. С другой стороны, если бы то, что находилось под Храмом (при условии, что там действительно что-то было, и все они не были просто конструктивно параноидальными), «спало», было разумно держать это спящим как можно дольше.

— Я согласен с тобой, Мерлин, — сказал Хаусмин. — Тем не менее, как человек, который, скорее всего, первым попадет под кинетическую бомбардировку, если окажется, что мы ошибаемся в этом, я должен признать, что немного беспокоюсь о том, как со стороны платформ будет выглядеть дальнейшая настойчивость.

— Поэтому я сказал, что пока все выглядит хорошо, — ответил Мерлин с кивком, которого не мог видеть никто другой. — Вполне возможно, что в датчики платформ встроен какой-то фильтр, зависящий от времени. Я знаю, что заманчиво думать обо всех «архангелах» как о сумасшедших с манией величия, но, в конце концов, не все они были полностью сумасшедшими. Поэтому я хотел бы думать, что у занявшего пост после того, как коммодор Пей убил Лэнгхорна, по крайней мере, хватило ума не приказывать Ракураи стрелять немедленно, как только он обнаружит что-то, что может быть нарушением Предписаний. Я могу вспомнить несколько природных явлений, которые на первый взгляд можно было бы принять за промышленные или технологические процессы, которые должны предотвращать Запреты. Поэтому я думаю — или, по крайней мере, надеюсь, — что, скорее всего, преемники Лэнгхорна рассмотрели бы такую же возможность.

На данный момент, по крайней мере, то, что мы им показываем, — комплекс явно искусственных источников температуры, движущихся по нескольким островам, расположенным на общей площади примерно в сто тысяч квадратных миль. Если они присмотрятся повнимательнее, то получат подтверждение, что это «паровые двигатели», и Филин будет включать и выключать их точно так же, как он будет останавливать «поезда» на «станциях» с интервалами. — Он пожал плечами. — У нас достаточно энергии, чтобы поддерживать излучатели в рабочем состоянии буквально в течение нескольких месяцев, а пульты дистанционного управления Филина могут справиться со всем, что может возникнуть в виде сбоев. Я голосую за то, чтобы мы поступили именно так. Дадим им поработать хотя бы месяц или два. Если мы за это время не получим никакой реакции от платформ или источников энергии под Храмом, думаю, что мы будем в достаточной безопасности, исходя из предположения, что нам сойдет с рук, по крайней мере, введение пара. Мы далеки от того, чтобы я даже захотел поэкспериментировать с тем, как они будут реагировать на электричество, но просто пар будет огромным преимуществом, даже если мы ограничимся только конструкциями с прямым приводом.

— Точно, — с чувством согласился Хаусмин. — Гидроаккумуляторы — огромная помощь, и, слава Богу, отец Пайтир согласился с ними! Но они большие, неуклюжие и дорогие. Я также не могу строить такие штуки на шахтах, и, если мне сойдет с рук использование паровых двигателей вместо драконов для тяги на железных дорогах здесь, на литейном заводе, это будет только вопросом времени — и не столь долгого — прежде чем какая-нибудь умная душа увидит возможности там, где речь идет о настоящих железных дорогах. — Он фыркнул от удовольствия. — Если уж на то пошло, если кто-то еще не видит возможностей, то после пары месяцев пробежки по литейным цехам для меня будет достаточно разумно испытать еще один «момент вдохновения». Знаете, у меня складывается репутация гения интуиции.

Его последняя фраза прозвучала невыносимо самодовольно, и Мерлин усмехнулся, представив приподнятый нос железного мастера и широкую ухмылку.

— Лучше ты, чем я, по многим причинам, — сказал он с чувством.

— Это хорошо и прекрасно, — вставила Шарлиан, — и я согласна со всем, что ты только что сказал, Эдвирд. Но, боюсь, это также заставляет думать о следующем камне преткновения.

— Вы имеете в виду, как мы уговорим отца Пайтира согласиться с концепцией паровой энергии, — сказал Хаусмин значительно более мрачным тоном.

— Именно, — Шарлиан поморщилась. — Он мне действительно нравится, и я также восхищаюсь им и уважаю его. Но это настолько превосходит все, что предусмотрено Запретами, что получить его одобрение будет, мягко говоря, нелегко.

— К сожалению, это правда, — признал Мерлин. — И подталкивать так далеко, чтобы его принципы и убеждения, в конце концов, столкнулись с его верой в суждения Мейкела, было бы совсем неразумно. Присутствие его как столпа церкви Чарис — огромный плюс, и не только в Чарисе, учитывая престиж и репутацию его семьи. Но оборотная сторона этого заключается в том, что настроить его против Церкви Чариса, вероятно, было бы катастрофой. Честно говоря, это еще одна причина, по которой я всегда считал, что поддержание работы излучателей в течение довольно длительного периода не имеет никаких недостатков. Теперь, когда мы знаем — или если мы решим, что знаем, — бомбардировочные платформы не убьют нас, мы можем начать думать о том, как убедить отца Пайтира не запрещать наши действия.

— И, если окажется, что бомбардировочные платформы все-таки убьют «паровые двигатели», — согласился Кайлеб, — пострадает только куча совершенно бесполезных необитаемых островов.

— Бесполезные, необитаемые острова так далеко от кого бы то ни было, что никто даже не поймет, что Ракураи Лэнгхорна снова нанес удар, если это произойдет, — кивнув, сказала Шарлиан.

— Во всяком случае, такова идея, — ответил Мерлин. — В этом и есть идея.

КЕВ «Дестини», 54, залив Матиас

— Ну что, мастер Аплин-Армак? — громко спросил лейтенант Робейр Латик через свою кожаную переговорную трубу с палубы далеко внизу. — Вы собираетесь сделать свой отчет сегодня, не так ли?

Энсин Гектор Аплин-Армак, известный в общественных местах как его светлость герцог Даркос, поморщился. Лейтенант Латик считал себя остроумным, и по взвешенному мнению Аплин-Армака, был наполовину прав. Однако он не был готов обнародовать это непрошеное мнение. И, честно говоря, какими бы ни были недостатки лейтенанта как источника юмора, он был одним из лучших моряков, которых Аплин-Армак когда-либо встречал. Можно было бы подумать, что молодой человек, которому еще не исполнилось шестнадцати, не будет лучшим судьей в морском деле, но Аплин-Армак плавал в море с тех пор, как ему исполнилось десять лет. С тех пор он повидал много морских офицеров, некоторых способных, а некоторых нет. Латик определенно относился к первой категории, и не повредил тот факт, что у него была возможность отточить свои навыки под руководством сэра Данкина Ярли — несомненно, лучшего моряка, под началом которого когда-либо служил Аплин-Армак.

Тем не менее, несмотря на все безупречные качества лейтенанта Латика, Аплин-Армаку пришло в голову несколько довольно нелестных мыслей о нем, пока он сам боролся с тяжелой подзорной трубой. До него доходили слухи о двуствольных подзорных трубах, предложенных королевским колледжем, и он надеялся, что половина рассказов об их преимуществах была правдой. Однако даже если бы это было так, должно было пройти довольно много времени, прежде чем они действительно дойдут до флота. А пока юным энсинам все еще приходилось карабкаться на грот-стеньги с длинными неуклюжими подзорными трубами и изо всех сил всматриваться сквозь дымку или туман, и только Лэнгхорн знал, как исправить сбивчивый отчет энсина, в то время как нетерпеливые старшие выкрикивали якобы шутливые комментарии, не сходя с юта.

Молодой человек посмотрел в подзорную трубу, долгая практика помогла ему держать ее достаточно устойчиво, несмотря на все более оживленное движение КЕВ «Дестини». Сто пятьдесят футов в длину, более сорока двух футов в поперечнике и водоизмещением тысяча двести тонн, большой пятидесятичетырехпушечный галеон обычно был отличным морским кораблем, но, похоже, в нынешней погоде было что-то, что ему не нравилось.

Как и Аплин-Армаку, когда он подумал об этом. В воздухе было какое-то странное качество, знойное ощущение, которое, казалось, тяжело давило на его кожу, а стойкая туманная дымка над Стайфанским проливом чрезвычайно затрудняла различение деталей. Что, скорее всего, и было целью расследования лейтенанта Латика, предположил он. Кстати, об этом…

— Я тоже ничего не могу разобрать, сэр! — он ненавидел признавать это, но притворяться не было смысла.

— Я едва могу разглядеть остров Ховард из-за дымки! — Он посмотрел вниз на Латика. — За Ховардом движется пара парусов, но все, что я вижу, — марсели! Не могу отсюда сказать, военные это или торговые суда!

Латик вытянул шею, несколько мгновений пристально смотрел на него, затем пожал плечами.

— В таком случае, мастер Аплин-Армак, могу я предположить, что вам было бы удобнее работать на палубе?

— Есть, есть, сэр!

Аплин-Армак повесил подзорную трубу за спину и осторожно поправил ремень для переноски на груди. Если дорогое стекло упадет на палубу и разобьется, вероятно, это не прибавит счастья Латику… и это при условии, что ему удалось бы не размозжить голову одному из членов экипажа «Дестини». Судя по тому, как ему везло этим утром, он сомневался, что ему так повезет.

Только убедившись, что подзорная труба надежно закреплена, он направился вниз по вантам к палубе, расположенной так далеко внизу.

— Вы говорите, что дымка сгущается? — Латик спросил его почти до того, как его ноги коснулись юта, и Аплин-Армак кивнул.

— Так и есть, сэр, — ответил он, изо всех сил стараясь, чтобы это не звучало так, как будто он оправдывался за неудовлетворительный отчет. — По моим прикидкам, с последнего разворота барометра наша видимость уменьшилась минимум на четыре или пять миль.

— Гм. — Латик издал почти бесцветный, уклончивый звук, который служил для информирования мира о том, что он думает. Через мгновение он снова посмотрел на небо, устремив взгляд на юго-юго-запад вдоль залива Терренс, навстречу ветру. На горизонте, несмотря на относительно ранний час, виднелся намек на темноту, и над этой темной линией поднимались облака со странными полосами и черными, зловещими основаниями. Там, на планете под названием Земля, о которой ни Латик, ни Аплин-Армак никогда не слышали, эти облака можно было бы назвать кучево-дождевыми.

— Что с давлением, шеф Вайган? — спросил Латик через мгновение.

— Все еще падает, сэр, — голос главстаршины Фрэнклина Вайгана был несчастным. — За последний час больше семи пунктов, и скорость растет.

Аплин-Армак почувствовал, как напряглись его нервы. До введения новых арабских цифр было невозможно обозначить интервалы на циферблате барометра так же точно, как они делились теперь. Однако для целей прогнозирования погоды имело значение не столько фактическое давление в любой данный момент, сколько наблюдаемая скорость изменения этого давления. Падение более чем на семь десятых дюйма ртутного столба не более чем за час — довольно высокий показатель, и он обнаружил, что поворачивается, чтобы посмотреть в том же направлении, в котором смотрел Латик.

— Мастер Аплин-Армак, будьте так любезны, передайте мои поздравления капитану, — сказал Латик. — Сообщите ему, что барометр быстро опускается и что мне не нравится погода.

— Есть, сэр. Ваши комплименты капитану, барометр быстро опускается, и вам не нравится, как выглядит погода.

Латик удовлетворенно кивнул, и Аплин-Армак направился к люку на юте чуть быстрее, чем обычно.

* * *

Чувство юмора лейтенанта Латика, возможно, и оставляло желать лучшего, но его чувство погоды, к сожалению, не оставляло.

Ветер резко усилился, поднявшись от легкого бриза чуть более восьми или девяти миль в час, до чего-то гораздо более сильного за какие-то двадцать минут. Волны, которые недавно были едва ли два фута высотой, с легкой россыпью похожей на стекло пены, теперь были в три раза выше, с белыми пенистыми гребнями повсюду, и полетели брызги. Моряк назвал бы это марсельным бризом и был бы рад увидеть его в нормальных условиях. При скорости ветра чуть менее двадцати пяти миль в час такой корабль, как «Дестини», развил бы скорость, возможно, в семь узлов при почти попутном ветре и всех парусах на брам-стеньгах. Но такого рода усиление за столь короткий период было крайне нежелательно, особенно учитывая, что барометр продолжал падать все более быстрыми темпами. Действительно, можно было бы почти сказать, что он начал падать стремительно.

— Мне это не нравится, капитан, — сказал Латик, когда он и капитан Ярли стояли у двойного штурвала корабля, глядя вниз на нактоуз. Лейтенант покачал головой и поднял глаза на декорации холста. — Обычно в это время года на юго-западе не бывает сильной непогоды, по крайней мере, в этих водах.

Ярли кивнул, сцепив руки за спиной и рассматривая карту компаса.

Как исполняющему обязанности коммодора эскадры, наблюдающей за выходом имперского деснаирского флота из залива Джарас, ему было о чем беспокоиться. Для начала, его «эскадра» в данный момент состояла только из его собственного корабля, так как корабль-побратим «Дестини» «Маунтин рут» три дня назад столкнулся с одной из неизведанных скал залива Матиас. Он получил значительные повреждения корпуса, потерял половину медной обшивки, и, хотя насосы сдерживали приток воды, и судну не угрожала непосредственная опасность затонуть, очевидно, ему нужно было уйти на ремонт. Что еще хуже, КЕВ «Вэлиант», третий галеон его усеченной эскадры (каждая эскадра была «усечена» после действий в Марковском море), за два дня до этого сообщил о серьезной нехватке пресной воды из-за утечек не менее чем в трех своих железных резервуарах для воды, и Ярли уже рассматривал возможность отправки и его для ремонта. В сложившихся обстоятельствах, хотя любой командир на его месте вряд ли озаботился бы этим, он решил отправить оба поврежденных галеона обратно для ремонта в залив Тол в Таро, ближайшую дружественную военно-морскую базу, с сопровождением «Маунтин рут» «Вэлиантом» на случай, если протечка корпуса внезапно усилится в ходе трехтысячемильного плавания.

Конечно, один галеон едва ли мог надеяться обеспечить «блокаду» залива Джарас — Стайфанский пролив был более ста двадцати миль в поперечнике, хотя судоходный канал был значительно уже, — но он должен был быть усилен дополнительными шестью галеонами через пятидневку или около того, и на самом деле в любом случае это не было его истинной задачей. В конце концов, деснаирский флот никогда не проявлял ничего похожего на дух предприимчивости. На самом деле, имперский флот Чариса приветствовал бы деснаирскую вылазку, хотя маловероятно, что деснаирцы были бы настолько глупы, чтобы дать ему возможность добраться до них в открытой воде, особенно после того, что случилось с флотом Бога в Марковском море. Если бы по какой-то необъяснимой причине герцог Джарас вдруг решил рискнуть, в обязанности Ярли не входило останавливать его, а немедленно сообщить об этом факте, а затем следить за ним. Посыльные виверны из специального птичника под палубой сообщат адмиралу Пейтеру Шейну в залив Тол о любых передвижениях деснаирцев чуть более чем за три дня, несмотря на расстояние, и Шейн точно будет знать, что делать с этой информацией.

В крайне маловероятном случае, если деснаирцы решат двинуться на север, им придется пробиваться через канал Таро, прямо мимо эскадры Шейна. Этого не должно было случиться, тем более что предупреждение Ярли гарантировало, что Шейн получит значительное подкрепление от Чариса к тому времени, когда туда доберется Джарас. В более вероятном случае, если он двинется на юг, вниз по восточному побережью Ховарда, чтобы обогнуть его южную оконечность и присоединиться к графу Тирску, у гораздо более быстрых, обшитых медью шхун чарисийского имперского флота, которые отправятся, как только адмирал Шейн получит предупреждение Ярли, снова будет достаточно времени, чтобы сообщить об этом Корисанде и Чисхолму задолго до того, как деснаирцы смогут добраться до места назначения.

По сути, его «эскадра» была передовым постом разведки… и находилась более чем в трех тысячах миль от ближайшей дружественной базы. С небольшими изолированными силами, действующими так далеко от какой-либо поддержки, могли случиться всякие неприятные вещи — как, действительно, продемонстрировало то, что произошло с «Маунтин рут» и «Вэлиантом». В сложившихся обстоятельствах чарисийский имперский флот вряд ли случайно выбрал командующего этой эскадрой, особенно в свете деликатной ситуации с великим герцогством Силкия. Залив Силкия открывался в залив Матиас к северу от Стайфанского пролива, и десятки торговых судов «Силкии» и «Сиддармарка» с экипажами и капитанами из Чариса входили и выходили из залива Силкия каждую пятидневку, почти незаметно нарушая торговое эмбарго Жаспара Клинтана. Что-либо столь вопиющее, как вторжение обычного чарисийского военного корабля в бухту Силкия, слишком легко могло вызвать у Клинтана такую ярость, которая привела бы к резкому прекращению этого весьма прибыльного, взаимовыгодного соглашения, и Ярли должен был быть чрезвычайно осторожным, чтобы избежать любого проявления открытого сговора между его командованием и силкианцами.

Теоретически его одного галеона было достаточно, чтобы выполнить свои обязанности в случае деснаирской вылазки, но в реальном мире он был совершенно один, совершенно без поддержки, и у него не было дружественной гавани, в которой он мог бы укрыться перед лицом тяжелой погоды, все это должно было давить на его разум, когда приближались неумолимые массы облаков грозного вида. Если он и был особенно встревожен, то никак этого не показал, хотя губы его были поджаты, а глаза задумчивы. Затем он глубоко вздохнул и повернулся к Латику.

— Мы сменим курс, мастер Латик, — решительно сказал он. — Поставьте корабль по ветру, пожалуйста. Я хочу, чтобы с нашей подветренной стороны было больше воды, если этот ветер решит развернуться.

— Есть, сэр.

— И после того, как вы выведете корабль на новый курс, я хочу, чтобы были спущены мачты по брам-стеньги.

Кто-то, кто хорошо знал Латика и внимательно наблюдал за ним, мог бы заметить небольшую вспышку удивления в его глазах, но она была очень краткой, и в его голосе не было никаких признаков этого, когда он коснулся груди в приветствии.

— Есть, сэр, — первый лейтенант посмотрел на вахтенного помощника боцмана. — Взяться за брасы, мастер Квайл!

— Есть, есть, сэр!

* * *

Давление продолжало падать, ветер продолжал усиливаться, и под неумолимо надвигающимися с юга тучами начали мерцать молнии.

«Дестини» выглядела странно усеченной со снятыми верхушками мачт. Ее курсовые паруса были свернуты, внутренний и средний кливеры сняты, штормовые стаксели тщательно проверены и подготовлены, а на марселях взяты одиночные рифы. Несмотря на огромное уменьшение парусности, корабль продолжал неуклонно продвигаться на северо-восток от своего первоначального положения с очень приличной скоростью. Скорость ветра легко достигала тридцати миль в час, и стали давать о себе знать значительно более мощные порывы. Большие волны высотой десять футов и более приближались к кораблю с кормы и были увенчаны белым, когда они накатывались под ютом, резко закручиваясь винтом, на палубе были закреплены спасательные тросы, и распаковывались клеенчатые плащи. В одежде для непогоды было жарко и душно, несмотря на усиливающийся ветер, хотя никто не был достаточно оптимистичен, чтобы поверить, что это продлится еще очень долго. Их нынешнее положение находилось менее чем в трехстах милях севернее экватора, но эти надвигающиеся тучи летели высоко, и дождь, который они собирались пролить, обещал быть холодным.

Очень холодным.

Аплин-Армаку было бы трудно проанализировать атмосферную механику того, что должно было произойти, но то, что он увидел, когда посмотрел на юг со своего места на юте «Дестини», было столкновением двух погодных фронтов. Более тяжелый и холодный воздух области высокого давления с запада двигался под более теплым, насыщенным водой воздухом за теплым фронтом, который переместился в залив Матиас с востока тремя днями ранее, а затем остановился. Из-за вращения планеты ветры, как правило, дули параллельно изобарам, очерчивающим погодные фронты, что означало, что две мощные движущиеся массы ветра неуклонно сталкивались в том, что земной метеоролог назвал бы тропическим циклоном.

К счастью, сейчас было неподходящее время года для самой сильной формы тропического циклона… который чаще называли «ураган».

Однако энсину Аплин-Армаку не нужно было понимать всю механику, связанную с процессом, чтобы читать погодные знаки. Он довольно хорошо понимал последствия того, что должно было произойти, и не ждал их с нетерпением. Хорошей новостью было то, что приготовления капитана Ярли были сделаны достаточно вовремя, и у него было время проверить и перепроверить их все. Плохая новость заключалась в том, что погода, похоже, не слышала о том, что сейчас не сезон ураганов.

Не глупи, — твердо сказал он себе. — Это не ураган, Гектор! Дела шли бы еще хуже, чем сейчас, если бы это было так. Я думаю.

— Возьмите людей и перепроверьте крепления шлюпок, мастер Аплин-Армак, — сказал капитан Ярли.

— Есть, сэр! — Аплин-Армак отдал честь и отвернулся. — Мастер Селкир!

— Есть, сэр? — ответил Антан Селкир, еще один помощник боцмана «Дестини».

— Давайте проверим крепления на лодках, — сказал Аплин-Армак и целенаправленно направился на корму, в то время как Селкир собрал полдюжины матросов, чтобы присоединиться к нему.

— Даете парню пищу для размышлений, сэр? — тихо спросил лейтенант Латик, с улыбкой наблюдая за молодым энсином.

— О, возможно, немного, — признал Ярли со своей собственной слабой улыбкой. — В то же время, это ничему не повредит, а мастер Аплин-Армак — хороший офицер. Он проследит, чтобы все было сделано правильно.

— Да, он сделает, сэр, — согласился Латик, затем повернулся, чтобы оглянуться на надвигающуюся массу облаков, поднимающихся все выше и выше на юге. Воздух казался каким-то более густым и тяжелым, несмотря на освежающий ветер, и в свете был странный оттенок.

— Честно говоря, я думал, что вы слишком остро реагируете, сэр, когда приказали снести верхушки мачт. Теперь, — он пожал плечами с несчастным выражением лица, — я больше уверен в вашей реакции.

— Для меня всегда такое утешение, когда твое суждение совпадает с моим собственным, Робейр, — сухо сказал Ярли, и Латик усмехнулся. Затем капитан посерьезнел. — И все равно мне это совсем не нравится. И мне также не нравится, как облака расползаются на восток. Попомни мои слова, Робейр, эта штука обернется против нас еще до того, как все закончится.

Латик мрачно кивнул. Преобладающие ветры в заливе Матиас в зимние месяцы, как правило, дули с северо-востока, что обычно заставляло ожидать, что любые изменения ветра будут отклоняться дальше на запад, а не на восток. Несмотря на это, у него было неприятное подозрение, что капитан был прав.

— Как вы думаете, мы успеем сделать достаточный поворот на восток, чтобы не попасть в залив Силкия, если ветер вернется к нам, сэр?

— Вот это интересный вопрос, не так ли? — Ярли снова улыбнулся, затем повернулся спиной к темному горизонту и стал наблюдать, как Аплин-Армак и его матросы осматривают найтовы, которыми лодки крепились к шлюпбалкам юта.

— Думаю, мы, вероятно, не попадем в устье залива, — сказал он через мгновение. — В чем я не совсем уверен, так это в том, что мы сможем добраться до подходов к проливу Табард. Полагаю, — он оскалил зубы, — нам просто придется это выяснить, не так ли?

* * *

Молния пронеслась по пурпурно-черным небесам, как собственный Ракураи Лэнгхорна. Гром взорвался, как ответ артиллерии Шан-вэй, слышимый даже сквозь завывания ветра и грохот, ярость волн, достигающих тридцати футов в высоту, и ледяной дождь забил по непромокаемой одежде людей, как тысяча крошечных молотков. КЕВ «Дестини» шатался по этим бурным волнам, двигаясь против ветра теперь не более чем под одним штормовым стакселем, зарифленными грот-марселем и носовым ходовым парусом, а сэр Данкин Ярли стоял наготове, привязанный к спасательному тросу на юте, обернутому вокруг груди, и наблюдал, как четверо мужчин на штурвале сражаются за управление своим кораблем.

Море пыталось развернуть его корму на восток, и ему пришлось взять больше парусов и больше руля, чем он предпочел бы, чтобы удержать корабль. Теперь скорость ветра достигала пятидесяти пяти миль в час, официально это был шторм, а не ураган или сильный ураган, но он подозревал, что погода станет еще более противной, прежде чем пойдет на улучшение. Ему не нравилось идти под ходовым парусом, но ему нужно было это продвижение вперед. Несмотря на это, если ветер станет намного сильнее, ему пришлось бы снять и марсели, и ходовой парус, и идти на одних штормовых стакселях. Однако ему нужно было забраться как можно дальше на восток, а уменьшение парусности также снизило бы его скорость. Решение о том, когда внести это изменение — и сделать это до того, как он подвергнет опасности свой корабль, — будет в такой же степени вопросом инстинкта, как и все остальное, и он задавался вопросом, почему возможность попасть в воду и утонуть вызывала у него гораздо меньше беспокойства, чем возможность потерять ноги или руки от вражеского выстрела.

Эта мысль заставила его усмехнуться, и, хотя никто из рулевых не мог услышать его сквозь пронзительный шум и бьющий ледяным водопадом дождь, они увидели его мимолетную улыбку и переглянулись со своими собственными улыбками.

Он не заметил, как повернулся, и вгляделся в темноту на северо-западе. По его лучшим подсчетам, они прошли примерно двадцать пять миль, возможно, тридцать, с тех пор как ухудшилась видимость. Если так, то «Дестини» сейчас находился примерно в двухстах милях к юго-востоку от мыса Ана и в четырехстах шестидесяти милях к юго-востоку от города Силк. Однако это также привело его всего лишь примерно к ста двадцати милям к югу от Саргановой банки, и его улыбка исчезла, когда он мысленно представил расстояния и ориентиры на карте. Он достаточно далеко повернул на восток, чтобы не попасть в бухту Силкия — возможно, — если ветер повернется вспять, но ему нужно было пройти еще, по меньшей мере, двести пятьдесят миль — а лучше триста, — прежде чем он доберется до пролива Табард с подветренной стороны, и ему не хотелось думать о том, сколько кораблей потерпело неудачу на Саргановой банке или в проливе Скрэббл за ней.

Но с моим кораблем этого не случится, — сказал он себе и попытался не обращать внимания на молитвенную нотку в собственных мыслях.

* * *

— Зарифить парус!

Приказ был едва слышен сквозь вой ветра и непрерывную барабанную дробь грома, но угрюмым вантовым не обязательно было его слышать. Они точно знали, с чем столкнутся… и точно знали, как будет там, наверху, на реях, и смотрели друг на друга с натянутыми улыбками.

— Поднимайтесь, ребята!

При таком ветре дождевые плащи могли стать смертельной ловушкой, и вантовые надевали одежду по погоде с большей, чем обычно, осторожностью. Они собрались наверху, хорошо закрепившись в такелаже стеньги, в то время как люди на палубе уцепились за брасы.

Ветер со скоростью семнадцать миль в час давит на квадратный дюйм паруса одним фунтом. На скорости тридцать четыре мили в час давление не просто удвоилось, оно увеличилось в четыре раза, и сейчас ветер дул гораздо сильнее. На данный момент передний ходовой парус «Дестини» был зарифлен двойными рифами, что сократило его обычную высоту с тридцати шести футов до двадцати четырех. В отличие от трапециевидного верхнего паруса, ходовой был действительно квадратным, одинаково широким как в верхней, так и в нижней части, что означало, что на его ширину в шестьдесят два фута не повлияло уменьшение высоты. Таким образом, его эффективная площадь сократилась с более чем двадцати двухсот квадратных футов до чуть менее полутора сотен, но ветер со скоростью пятьдесят пять с лишним миль в час все еще давил с силой более семнадцати сотен тонн на этот натянутый кусок парусины. Малейшая неточность могла высвободить всю эту энергию, чтобы нанести ущерб оснастке корабля, что может привести к смертельным последствиям при нынешних погодных условиях.

— Взяться за брасы ходового паруса!

— Тяните погодные брасы! Займитесь подветренными брасами!

Курс корабля был скорректирован таким образом, чтобы ветер дул в левую скулу. Теперь передняя рея качнулась, когда брас левого борта, ведущий на корму к шкиву на грот-мачте, а оттуда на уровень палубы, потянул этот конец — погодный конец — реи к корме. Сила самого ветра помогла маневру, толкая правый конец реи в подветренную сторону, и когда рея качнулась, парус сместился с перпендикулярного ветру направления почти параллельно ему. Ванты, поддерживающие мачту, мешали и не позволяли установить рею так близко к носу и корме, как того можно было пожелать, — и это была главная причина, по которой ни одно судно с квадратным такелажем не могло подойти так близко к ветру, как шхуна, — но это все равно значительно ослабило давление на ходовой парус.

— За шкоты взялись! Распускные стропы тянуть!

Шкоты тянулись от нижних углов ходового паруса к концам рей, затем через блоки вблизи центра рей и вниз до уровня палубы, в то время как стропы тянулись от реи до низа паруса. Когда люди на палубе потянули, шкоты и стропы подняли парус, чему способствовали распускные стропы — специально приспособленные именно для этой необходимости в тяжелую погоду. Это были просто веревки, которые были спущены с рей, а затем обмотаны вокруг паруса, почти как другой набор веревок, и их функция заключалась в том, что подразумевало их название: когда их поднимали, нижний край паруса собирался в бухту, выпуская ветер из полотна, чтобы его можно было подтащить к рее без особого сопротивления.

— Ослабить фалы!

Вантовые на передней площадке подождали, пока полотно не будет полностью собрано и рея не будет возвращена в первоначальное перпендикулярное положение, прежде чем им разрешили выйти на нее. После выравнивания реи им стало намного проще — и безопаснее — переходить с площадки на рангоут. В более спокойных условиях многие из этих людей весело пробежали бы по самой рее с беспечной уверенностью в своем чувстве равновесия. Но сейчас было обязательно использовать установленные под реей веревки для ног.

Они растянулись вдоль рангоута длиной семьдесят пять футов, в семидесяти футах над шатающейся, погружающейся палубой — почти в девяноста футах над белой, бурлящей яростью водой в те мимолетные моменты, когда палуба была фактически ровной — и начали стягивать парусину, чтобы окончательно укротить ее, в то время как ветер и дождь завывали вокруг них.

Одна за другой прокладки обхватили собранный парус и его рею, прочно закрепив его, а затем настала очередь грота.

* * *

— Держи как можно ближе к северо-востоку на восток, Вайган! — крикнул сэр Данкин Ярли в ухо своему старшему рулевому.

Вайган, седой ветеран, если вообще существовал такой, посмотрел на штормовые стаксели — треугольные тройные стаксели, установленные между бизанью и гротом и между гротом и носом, — которые вместе с штормовым фор-стакселем представляли все паруса, которые сейчас несла «Дестини».

— С северо-востока на восток, да, сэр! — крикнул он в ответ, пока дождевая вода и брызги стекали с его седой, как железо, бороды. — Как можно ближе, сэр! — пообещал он, и Ярли кивнул и удовлетворенно хлопнул его по плечу.

Ни одно парусное судно не могло бы поддерживать заданный курс, особенно в таких условиях. Действительно, чтобы удержать курс, требовались все четыре человека на руле. Лучшее, что они могли сделать, это удержать корабль примерно на заданном курсе, а старший рулевой даже не собирался смотреть на карточку компаса. Его внимание, как железо, было приковано к этим стакселям, он был уверен, что они правильно натянуты, придавая кораблю мощность и устойчивость, необходимые для выживания в водовороте. Старший из его помощников следил за компасом и предупреждал его, если они начинали слишком далеко отклоняться от желаемого курса.

Ярли еще раз взглянул на паруса, затем смахнул воду с собственных глаз и поманил Гарайта Симки, второго лейтенанта «Дестини».

— Да, сэр? — крикнул лейтенант Симки, наклоняясь к Ярли достаточно близко, чтобы его можно было услышать сквозь шум.

— Думаю, что пока корабль справляется, мастер Симки! — крикнул в ответ Ярли. — Держите как можно ближе к восточному курсу! Не забудьте, там нас ждет Сарганова банка! — Он указал на север, за левый фальшборт. — Я бы предпочел, чтобы она продолжала ждать, если вы понимаете, о чем я!

Симки широко ухмыльнулся, кивнув головой в знак согласия, и Ярли ухмыльнулся в ответ.

— Я спущусь вниз, чтобы посмотреть, не найдет ли Рейгли мне что-нибудь поесть! Если повара справятся, я прослежу, чтобы был хотя бы горячий чай — и, надеюсь, что-нибудь получше — для вахты на палубе!

— Спасибо, сэр!

Ярли кивнул и начал продвигаться, перебирая руками, вдоль спасательного троса к люку. Он ожидал, что ночь будет необычайно длинной, и ему был нужен отдых. И горячая еда, если уж на то пошло. Каждому человеку на борту корабля понадобится вся энергия, которую он сможет заполучить, но капитан «Дестини» несет ответственность за решения, в соответствии с которыми все они могут выжить или умереть.

Что ж, — с усмешкой подумал он, добравшись до люка и спустившись по крутой лестнице к своей каюте и Силвисту Рейгли, его камердинеру и стюарду, — полагаю, это звучит лучше, чем думать о себе как об избалованном и изнеженном капитане. Не то чтобы я возражал против того, чтобы меня баловали или нежили, если подумать. И не то, чтобы это было менее верно, как бы он ни выразился.

КЕВ «Дестини», 54, близ Песчаной отмели, пролив Скрэббл, великое герцогство Силкия.

— Мастер Жоунс!

Несчастный энсин, сгорбившийся в клеенчатом плаще и изо всех сил пытающийся удержаться, снова поднял глаза, когда лейтенант Симки проревел его имя. Арли Жоунсу было двенадцать лет, он страдал от морской болезни сильнее, чем когда-либо в своей юной жизни, и был напуган до смерти. Но он также был офицером, проходившим обучение в имперском чарисийском флоте, и держался как можно прямее.

— Да, сэр?! — крикнул он сквозь вой и визг ветра.

— Позовите капитана! — Жоунс и Симки находились друг от друга не более чем в пяти футах, но энсина едва мог слышать второго лейтенанта в грохоте шторма.

— Мои комплименты, и ветер попутный! Сообщите ему об этом…

— Не трудитесь, мастер Жоунс! — крикнул другой голос, и Жоунс и Симки обернулись, чтобы увидеть сэра Данкина Ярли. Капитан каким-то волшебным образом материализовался на юте, его клеенчатый плащ уже блестел от дождя и брызг, а его глаза были устремлены на натянутые стаксели. Несмотря на необходимость кричать, чтобы его услышали, его тон был почти спокойным — по крайней мере, так казалось Жоунсу.

На глазах у энсина капитан обмотал веревку вокруг груди и привязал ее к одному из висящих спасательных тросов, почти рассеянно прикрепив себя к месту, в то время как его внимание было сосредоточено на парусах и едва заметном флюгере на грот-мачте. Затем он взглянул на светящуюся карточку компаса в нактоузе и повернулся к Симки.

— Я попаду на юго-запад, мастер Симки? Вы бы согласились?

— Возможно, еще четверть градуса южнее, сэр, — ответил Симки с тем, что показалось Жоунсу сводящей с ума медлительностью, и капитан слегка улыбнулся.

— Очень хорошо, мастер Симки, этого вполне достаточно. — Он снова обратил внимание на паруса и нахмурился.

— Какие-нибудь приказы, сэр? — крикнул Симки через мгновение, и капитан повернулся, чтобы поднять на него одну бровь.

— Когда мне что-нибудь придет в голову, мастер Симки, вы узнаете первым! — кричать тоном прохладного выговора, конечно, было невозможно, но капитану все равно удалось, подумал Жоунс.

— Да, сэр! — Симки прикоснулся к груди в знак приветствия и осторожно переключил внимание на что-то другое.

* * *

Несмотря на свое спокойное поведение и пониженный тон, мозг сэра Данкина Ярли интенсивно работал, пока он обдумывал геометрию своего корабля. Ветер был настолько сильным, что у него не было другого выбора, кроме как поставить «Дестини» прямо по нему несколькими часами ранее. Теперь галеон мчался вместе с огромными седобородыми волнами, катившимися с кормы, их гребни рвались ветром. По мере того, как ветер смещался на восток, корабль медленно переходил с северо-восточного на все более и более северный курс, в то время как не приспособившиеся к изменению ветра волны все еще приближались с юго-юго-запада, ударяя корабль все больше и больше с четверти, а не прямо в корму, создавая уродливое движение штопора. Это, вероятно, объясняет бедственное положение юного Жоунса с бледным лицом, подумал капитан с каким-то отстраненным сочувствием. Юноша был достаточно боек, но он определенно был склонен к морской болезни.

Более того, изменение движения предупредило Ярли о смене направления ветра и вернуло его на палубу, и, если ветер продолжит дуть, у них могут быть серьезные проблемы. Даже моряк с его опытом не мог точно знать, как далеко на восток ему удалось добраться, но он сильно подозревал, что этого было недостаточно. Если его оценка была верна, они были почти точно к югу от Саргановой банки, барьера из камней и песка длиной в сто пятьдесят миль, который образовывал восточную границу пролива Скрэббл. Только Лэнгхорн знал, сколько кораблей потерпело крушение на ней, и скорость, с которой повернул назад ветер, была пугающей. Если бы он продолжал двигаться в том же темпе, то в течение часа направился бы прямо к берегу, и если бы это произошло…

* * *

Ветер действительно продолжал дуть на восток, и скорость его изменения фактически увеличилась. Он мог — возможно — и упасть в силе, но злобное намерение нового направления с лихвой компенсировало это незначительное отклонение, мрачно подумал Ярли. Быстрая смена направления также не повлияла на движение корабля; «Дестини» крутило штопором яростнее, чем когда-либо, когда волны накатывались теперь с широкой стороны его левого борта, и насосы лязгали по пять минут каждый час, пока корабль двигался. Такое поступление воды его особо не беспокоило — швы каждого корабля немного подтекали, когда передняя часть корпуса работала и прогибалась в такую погоду, и немного воды всегда попадало через орудийные порты и люки, как бы плотно они ни были закрыты, — но дикая перспектива ночных брызг и взбудораженной бурей пены сбивала с толку еще более, чем прежде.

И если он не ошибся в своей догадке, то теперь бушприт его корабля был направлен прямо на Сарганову банку.

Что бы мы ни делали, мы не продвинемся достаточно далеко на восток, — мрачно подумал он. — Остается только запад. Конечно, с этим тоже есть проблемы, не так ли? — Он задумался еще на мгновение, глядя на паруса, принимая во внимание состояние моря и силу завывающего ветра, и принял решение.

— Зовите вахтенных, мастер Симки! Пожалуй, мы поставим нас на левый галс!

* * *

Сэр Данкин Ярли стоял, глядя в темноту, и поймал себя на том, что жалеет, что прежние непрерывные вспышки молний не решили переместиться в другое место. Он мог видеть очень мало, хотя, учитывая количество и плотность гонимых ветром брызг, это, вероятно, не имело бы значения, будь у него лучшее освещение, — признал он. — Но то, что он не мог видеть, он все же мог чувствовать, и он положил руку на фальшборт «Дестини», закрыл глаза и сосредоточился на ударах, подобных ударам возвышающихся волн.

Время, отдаленно подумал маленький уголок его мозга. Это всегда вопрос времени.

Он не заметил бледного, чувствующего тошноту двенадцатилетнего энсина, который стоял, наблюдая за его закрытыми глазами с задумчивым выражением чего-то очень похожего на благоговение. И он лишь отдаленно видел, как матросы скорчились у брасов и шкотов стакселей с подветренной стороны фальшборта и у сеток гамаков, используя любое укрытие и не сводя глаз со своих офицеров. Ему нужно было совершить простой маневр, но при таком ветре и погоде даже небольшая ошибка могла привести к катастрофе.

Волны накатывались, и он чувствовал, как их ритм проникает в его собственную плоть и сухожилия. Момент придет, подумал он. Придет, и он услышал, как лает — Право руля! — Его собственный приказ стал почти неожиданностью, продуктом инстинкта и подсознательного действия, по крайней мере, в такой же степени, как и сознательного мышления. — Поставьте ее на левый галс — как можно ближе к юго-западу!

— Да, да, сэр!

Двойной штурвал «Дестини» повернулся влево, когда все четыре рулевых навалились на спицы. Тросы румпеля, обмотанные вокруг ствола штурвала, в ответ повернули румпель вправо, руль откинулся влево, и галеон начал поворачиваться на левый борт. Поворот привел его бортом к волнам, которые все еще дули с юго-юго-запада, но здравый смысл моряка Ярли сослужил ему хорошую службу. Как только он начал свой поворот, одна из разбивающихся волн почти в самый подходящий момент подкатилась под левый борт, приподняв корму и помогая развернуть корабль до того, как могла ударить новая волна.

— Подальше от тряпок и острых предметов! — послышался голос Латика спереди.

Ярли снова открыл глаза, наблюдая, как его корабль мчится сквозь водоворот противоборствующих ветров и волн в грохоте холста, воды и стоне шпангоутов. Следующий раз могучее море нахлынуло, сильно ударив по левому борту, прорвавшись через сетки гамаков в зелено-белой ярости, и галеон бешено закружился, скользя как на санях вниз в ложбину волны, в то время как верхушки его мачт выписывали головокружительные круги в больных штормом небесах. Ярли чувствовал, как спасательный круг стучит ему по груди, слышал звук рвоты юного Жоунса даже сквозь весь этот безумный шум, но корабль устанавливался на своем новом курсе.

— Встреть волну! — крикнул он.

— Руль назад! — проревел Латик в свою говорящую трубу. Лук «Дестини» погрузился в следующую волну. Белая вода взорвалась над баком и хлынула к корме серо-зеленой стеной. Два или три моряка упали, брыкаясь и брызгая слюной, когда они потеряли равновесие и были смыты в шпигаты до того, как натянулись их спасательные канаты, но шкоты затвердели, когда корабль полностью развернулся на новый курс. Его бушприт карабкался к небу, поднимаясь все выше и выше по мере того, как нос вырывался из пелены пены и серо-зеленой воды, и Ярли вздохнул с облегчением, когда они достигли вершины волны, а затем покатились вниз по ее спине почти в буйном насилии.

Под одними только носовыми и кормовыми стакселями корабль фактически мог подойти к ветру на целых два градуса ближе, чем под прямыми парусами, и Ярли наблюдал за покачивающейся карточкой компаса, пока рулевые ослабляли штурвал. Он раскачивался взад-вперед, когда люди на колесе прокладывали себе путь сквозь суматоху ветра и волн, уравновешивая напор и натяжение ее парусины против силы моря.

— Юго-юго-запад близко, сэр! — сказал ему старший рулевой через минуту или две, и он кивнул.

— Так держать! — крикнул он в ответ.

— Да, да, сэр!

Движение корабля было более резким, чем когда он бежал по ветру. Он слышал взрывной удар, когда его нос встречал каждую последующую волну, и толчки становились все сильнее и резче, но штопорный крен значительно уменьшался по мере того, как корабль зарывался в волны. Брызги и зеленая вода били фонтанами над его носом снова и снова, но он, казалось, хорошо переносил это, и Ярли снова удовлетворенно кивнул, а затем снова повернулся, чтобы посмотреть на падающую пустошь воды. Теперь посмотрим, насколько точной была его оценка местоположения.

* * *

День, превратившийся в ночь, снова тянулся ко дню, а ветер продолжал выть. Его напор значительно уменьшился, но он по-прежнему дул почти с силой шторма, его скорость превышала сорок миль в час. Волнение на море было не столь умеренным, хотя и должно было снизиться в конце концов при ослабевшем ветре, и Ярли огляделся, пока полуночный мрак медленно, медленно превращался в жесткий оловянный рассвет под пурпурно-черными облаками. Дождь почти прекратился, и он позволил себе осторожный, ненавязчивый вдох оптимизма, поскольку видимость постепенно увеличивалась. Он подумывал установить больше парусов — при нынешнем ветре он, вероятно, мог бы поставить марсели с двойным или тройным рифлением и ходовой парус, — но он уже добавил грот-брам-стаксель, грот-стеньга-стаксель и бизань-стаксель. Косые паруса давали меньшую скорость, чем квадратные, но они позволяли ему держаться достаточно близко к ветру, чтобы удерживать курс примерно на юго-юго-запад. Чем дальше на юг — и на запад, конечно, но особенно на юг — он сможет добраться, тем лучше, и — Буруны! — Крик донесся сверху, тонкий и потерянный сквозь вой ветра. — Буруны с правой четверти! — Ярли повернулся в указанном направлении, пристально вглядываясь, но буруны еще не были видны с уровня палубы. Он огляделся и повысил голос.

— На грот-стеньгу, мастер Аплин-Армак! Возьмите трубу. Со всей ловкостью, немедленно!

— Да, сэр!

Молодой энсин натянул погодную одежку и понесся по вантам к перекладине стеньги с подзорной трубой за спиной. Он быстро добрался до места назначения, и Ярли поднял глаза, с нарочито спокойным взглядом наблюдая, как Аплин-Армак поднял трубу и посмотрел на север. Он оставался так в течение нескольких секунд, затем перебросил трубу за спину, потянулся к заднему упору, обхватил его ногами и соскользнул на палубу, притормаживая руками. Он с глухим стуком ударился о палубу и побежал на корму к капитану.

— Я думаю, мастеру Латику будет что сказать вам, как правильно спускаться на палубу, мастер Аплин-Армак! — язвительно заметил Ярли.

— Да, сэр, — тон Аплин-Армака был должным образом извиняющимся, но в его карих глазах таился дьявольский блеск, подумал Ярли. Затем выражение лица молодого человека отрезвело. — Я подумал, что мне лучше поскорее спуститься сюда, сэр. — Он поднял руку и указал на правый борт. — Там линия бурунов, примерно в пяти милях с правой четверти, капитан. Длинная — они простираются, насколько я мог видеть, на северо-восток. И они также широкие. — Он спокойно встретил взгляд Ярли. — Я думаю, это Сарганова банка, сэр.

Значит, энсин думал о том же, что и он, подумал Ярли. И если он был прав — а он, к сожалению, почти наверняка был прав, — то они были значительно севернее, чем полагал капитан. Не то чтобы он мог что-то сделать, чтобы предотвратить это, даже если бы знал. На самом деле, если бы он не изменил курс, они бы достигли берега часами раньше, но все же…

— Спасибо, мастер Аплин-Армак. Будьте так любезны, пригласите лейтенанта Латика присоединиться ко мне на палубе.

— Да, да, сэр.

Энсин исчез, и сэр Данкин Ярли склонился над компасом, снова рисуя в уме карты, и забеспокоился.

* * *

— Я вам нужен, сэр? — уважительно сказал Робейр Латик. Ярли заметил, что он все еще дожевывал кусок печенья.

— Прошу прощения, что прервал ваш завтрак, мастер Латик, — сказал капитан. — К сожалению, по словам мастера Аплин-Армака, мы не более чем в пяти милях — в лучшем случае — от Саргановой банки.

— Понятно, сэр. — Латик проглотил печенье, затем наклонился, чтобы изучить компас точно так же, как это сделал Ярли.

— Если предположить, что глаз мастера Аплин-Армака так же точен, как обычно, — продолжал Ярли, — мы в добрых сорока милях к северу от моего расчетного положения, а Песчаная отмель лежит примерно в сорока милях по правому борту. Это означает, что пролив Скрэббл лежит на правом траверзе.

— Да, сэр, — серьезно кивнул Латик. Хорошей новостью было то, что пролив Скрэббл тянулся почти на сто двадцать миль с юга на север, что давало им столько места в море, прежде чем они напоролись бы на восточную стену мыса Ана или на саму отмель Скрэббл. Плохая новость заключалась в том, что с их нынешнего положения они никак не могли преодолеть Песчаную отмель на западном краю прохода Скрэббл в устье пролива… а даже если бы и смогли, то лишь бы позволили ветру загнать их в залив Силкия вместо пролива Скрэббл.

— Беремся, сэр? — спросил он. — Правым галсом мы, возможно, сможем держать курс через пролив к проливу Фишхук.

Пролив Фишхук, примерно в ста милях к северу от их нынешнего положения, был проходом между проливом Скрэббл и северными подступами к заливу Матиас.

— Я думаю о том же, — подтвердил Ярли, — но не раньше, чем мы минуем южный конец берега. И даже тогда, — он спокойно встретился взглядом с Латиком, — при таком ветре, скорее всего, нам придется вместо этого стать на якорь.

— Да, сэр, — кивнул Латик. — Я сейчас позабочусь о якорях, хорошо?

— Я думаю, это была бы отличная идея, мастер Латик, — ответил Ярли с ледяной улыбкой.

* * *

— Мне вот это не нравится, Жаксин, — тихо признал Гектор Аплин-Армак несколько часов спустя. Или так тихо, как только мог, чтобы его, во всяком случае, все же было слышно на перекладинах грот-мачты. Говоря, он смотрел вперед в подзорную трубу, и полоса сердитой белой воды, вырывающаяся из едва различимой серой массы материка, тянулась прямо поперек бушприта «Дестини». Он должен был держаться за свой насест гораздо крепче, чем обычно. Хотя ветер еще больше ослаб, пролив Скрэббл был неглубоким и коварным. Воздействие его волн могло быть сильным, особенно если прямо в него дул юго-восточный ветер, а движения мачт было достаточно, чтобы вызвать головокружение даже у Аплин-Армака.

— Простите, сэр, в этом нет ничего такого, что могло бы вам понравиться, — ответил дозорный, сидевший рядом с ним на пересечении рангоута.

— Нет. Нет, нет. — Аплин-Армак со вздохом опустил трубу и снова повесил ее на плечо. Он снова начал тянуться к заднему штагу, потом остановился и посмотрел на наблюдателя. — Лучше не надо, я полагаю.

— Лучше ни о чем не жалеть, сэр, — с ухмылкой согласился Жаксин. — Особенно учитывая, что старший лейтенант на палубе.

— Именно то, о чем я и сам думал. — Аплин-Армак похлопал моряка по плечу и пошел по более спокойной дорожке вант.

— Ну что, мастер Аплин-Армак? — спокойно спросил капитан Ярли, когда энсин добрался до юта. Сбоку от него стоял камердинер капитана, невероятно опрятный даже при таких обстоятельствах, а Ярли держал в руках огромную кружку с чаем. Пар от горячей жидкости унесло ветром прежде, чем кто-либо успел его увидеть, но тепло успокаивало его ладони, и он поднял кружку, чтобы вдохнуть пряный аромат, ожидая отчета Аплин-Армака. Однако крутой гребень мыса Ана был виден даже с уровня палубы, а это означало, что он уже имел, к несчастью, хорошее представление о том, что собирался сказать энсин.

— Белая вода чистая на носу, сэр, — подтвердил Аплин-Армак, отсалютовав. — Всю дорогу от берега, — его левая рука указала на северо-запад, — до добрых пяти румбов от правого борта. — Его рука качнулась по дуге с северо-запада на восток-северо-восток, и Ярли кивнул.

— Спасибо, мастер Аплин-Армак, — сказал он тем же спокойным тоном и задумчиво сделал глоток чая. Затем он повернулся к лейтенанту Латику.

— Глубина?

— Лот показывает двадцать четыре сажени, сэр. И обмеление.

Ярли кивнул. Двадцать четыре сажени — сто сорок четыре фута — относительно хорошо согласовывались с редкими (и ненадежными) глубинами, записанными на его далеко не полных картах. Но осадка «Дестини» при нормальной нагрузке немного превышала двадцать футов, и матрос на носу, несомненно, был прав насчет уменьшающейся глубины. Судя по всему, пролив Скрэббл быстро мелел, а это означало, что эти сто сорок четыре фута могут быстро исчезнуть.

— Думаю, мы бросим якорь, мастер Латик.

— Да, сэр.

— Тогда зовите вахту.

— Да, сэр! Мастер Симминс! Вахтенных к якорю!

— Вахтенных к якорю, да, да, сэр!

Дудка боцмана завизжала, и матросы помчались к своим местам. Оба главных якоря были готовы несколько часов назад именно к такой ситуации. Брезентовые накладки, которые обычно препятствовали попаданию воды через клюзы в ненастную погоду, были сняты. Якорные тросы, каждый чуть более шести дюймов в диаметре и девятнадцати дюймов в окружности, были пропущены через передний люк, проведены через открытые клюзы и прикреплены к якорям. Каждый трос делал оборот вокруг верховых долот, тяжелых вертикальных бревен сразу за фок-мачтой, прежде чем его следующие пятьдесят саженей отходили вниз, а верхний конец витка вел через люк к тросовому ярусу, где размещалась оставшаяся часть троса. Сами якоря были сняты с фор-каналов и подвешены к катушкам, а к кольцу каждого якоря был прикреплен буй.

При нынешних обстоятельствах в постановке на якорь не было ничего «рутинного», и Ярли передал пустую кружку Силвисту Рейгли, а затем встал, сцепив руки за спиной и сжав губы в задумчивом выражении, вспоминая состояние дна.

Его диаграммы для пролива Скрэббл вряд ли можно назвать надежными. Пролив был не особенно глубоким (что помогло объяснить, насколько сильными оставались волны, даже несмотря на то, что ветер продолжал стихать), но на карте были видны лишь разрозненные линии измерений. Он мог только догадываться о глубине между ними, и, судя по его навигационным заметкам, в этом проливе было немало совершенно неизведанных скальных вершин. Те же самые заметки указывали на каменистое дно, ненадежно держащее якоря, о чем он не хотел слышать в данный конкретный момент. Почти так же плохо то, что каменистое дно представляло серьезную угрозу с точки зрения истирания и изнашивания его якорных тросов, когда они волочатся по дну.

Нищим не приходится выбирать, Данкин, — напомнил он себе, по возможности небрежно взглянув на яростную белую мешанину прибоя, где сильные волны бились о скалистый круто поднимающийся пляж ниже мыса Ана или сердито бушевали над отмелью Скрэббл. «Дестини» никак не мог пройти отмель при таком ветре. Он прочно застрял в ловушке с подветренной стороны, и у него не было другого выбора, кроме как бросить якорь, пока ветер и погода не станут достаточно умеренными, чтобы он смог выбраться обратно.

Ну, по крайней мере, тебе удалось держаться подальше от залива Силкия, — напомнил он себе и весело фыркнул.

— Всем приготовиться отдать якорь! — Латик проревел предварительный приказ, когда последние руки опустились по своим местам, и Ярли глубоко вздохнул.

— Вантовым укоротить паруса! — приказал он и стал смотреть, как ввысь поднимаются вантовые.

— Приготовится взять марселя и ходовой парус! Шкоты и стропы!

Шлейфы и веревки соскальзывали со страховочных шплинтов, когда назначенные руки цеплялись за них.

— Тяните туже! В марселях! Свернуть фок и грот!

Парусина исчезла, задравшись, как большие занавеси, когда ожидавшие вантовые сжали ее в моток и прижали к реям. Ярли почувствовал, как изменилось движение «Дестини», когда корабль потерял движущую силу огромных квадратных парусов и продолжил движение только под кливером и спинакером. Он стал тяжелее, менее отзывчивым под тяжестью бушующего моря, поскольку потерял скорость в воде.

— Держись подальше от троса правого борта! Освободить правый якорь!

Стопор хвостовика, который крепил корону якоря к борту корабля, был снят, позволив якорю свисать вертикально с носовой части правого борта, его широкие лапы волочили воду и угрожали откинуться назад к корпусу, когда на корабль нахлынули разбивающиеся волны.

— Отдать правый якорь!

Главстаршина сбросил кольцевой стопор с троса, проходящего через ухо якоря, чтобы подвешивать его к головке, и мгновенно бросился плашмя на палубу, когда якорь нырнул, и свободный конец стопора отлетел обратно через фальшборт с грозным треском. Отскочивший от палубы трос с грохотом пролетел через клюз, закаленная древесина дымилась от жара трения, несмотря на всепроникающие брызги, когда плетеная пенька яростно вылетала наружу, в то время как «Дестини» продолжала идти вперед, «отплывая» от своего троса.

— Правый буй плывет!

Якорный буй — герметичный поплавок, прикрепленный к якорю правого борта тросом длиной сто пятьдесят футов — был отпущен. Он погрузился в воду, следуя за якорем. Если бы якорный трос разорвался, буй по-прежнему отмечал бы местонахождение якоря, а его трос был достаточно толстым, чтобы с его помощью можно было поднять якорь.

— Держись подальше от троса левого борта! Освободить якорь!

Ярли смотрел, как люди с ведрами морской воды заливают дымящийся трос правого борта. Еще мгновение или два, и «Дестини» пошатнулся. Галеон накренился, людей за штурвалом швырнуло на палубу, и голова Ярли поднялась, когда по палубе под ногами пробежал глухой, хрустящий толчок. На мгновение она, казалось, повисла на месте, затем раздался второй хруст, и корабль, шатаясь, пошел вперед, преодолевая то, во что врезался.

— Плотники, в трюмы! — крикнул лейтенант Латик, и плотник с помощниками бросился к главному люку, мчась вниз, чтобы проверить корпус на наличие повреждений, но у Ярли были другие мысли. Что бы ни случилось, было очевидно, что он только что потерял руль. Он надеялся, что это временно, но пока…

— Стаксель убрать! Спинакер долой!

Стаксель исчез, опущенный вручную на бушприт. Без рулевого управления Ярли не мог удерживать курс, который планировал изначально. Он планировал плыть параллельно берегу, бросив оба якоря, чтобы как можно прочнее закрепиться на коварном дне, но тяга троса, все еще гремевшего из правого клюза, уже заставила «Дестини» поднять голову по ветру. Бушующие волны продолжали отбрасывать его на левый борт, и он хотел уйти как можно дальше от того места, где они столкнулись, — вероятно, от одной из тех проклятых Шан-вэй неизведанных скал, — прежде чем отдать второй якорь. От первого якоря вытянулось пятьдесят саженей троса, и корабль замедлял ход, поворачивая назад по ветру под тормозящим эффектом сопротивления троса. Он не собирался идти дальше, решил он.

— Отдать левый якорь!

Второй якорь нырнул, и глухая вибрация тяжелых пеньковых тросов пронзила корпус корабля, когда оба троса вытянулись.

— Левый буй в потоке!

Якорный буй левого борта ушел за борт, а затем правый трос наткнулся на ограничивающий выступ, и кабельные стопоры — ряд тросов, «зажатых» якорным тросом, а затем закрепленных на палубе, — натянулись, предотвращая дальнейшее движение. Корабль дернулся, но слабины было достаточно, чтобы он не остановился сразу, а трос левого борта продолжал тянуться еще несколько секунд. Затем он тоже наткнулся на выступ и стопоры, и «Дестини» полностью повернулся носом к ветру и начал медленно дрейфовать в подветренную сторону, пока уравновешивающее натяжение натянутых тросов не смогло его остановить. Выглядело так, как будто они находились, по меньшей мере, в двухстах ярдах от берега и могли использовать кабестаны, чтобы регулировать длину каната, отходящего от каждого якоря, как только уверятся, что оба держатся. В это время… Ярли уже повернулся к рулю. Франклин Вайган снова встал на ноги, хотя один из его помощников все еще лежал на палубе с неестественно согнутой рукой, явно сломанной. Когда Ярли посмотрел, старшина легко повернул руль одной рукой и скривился.

— Ничего, сэр. — У него каким-то образом сохранился комок жевательного листа, и он с отвращением выплюнул струйку коричневого сока в плевательницу, прикрепленную к основанию нактоуза. — Вообще ничего.

— Понимаю. — Ярли кивнул. Он боялся этого и задавался вопросом, насколько серьезен был ущерб на самом деле. Если бы он просто потерял румпель или сломал головку руля, ремонт был бы относительно простым… вероятно. В конце концов, именно по этой причине «Дестини» вез с собой целый запасной румпель. Даже если бы головка руля была полностью оторвана, не оставив ничего, к чему можно было бы прикрепить румпель, они все равно могли бы прикрепить цепи к самому рулю чуть выше ватерлинии и управлять с помощью снастей. Но он сомневался, что им так повезло, и если руль полностью исчез…

Он обернулся, когда на юте появился Латик.

— Похоже, оба якоря держатся, сэр, — сказал первый лейтенант, коснувшись груди в знак приветствия. — По крайней мере, сейчас.

— Спасибо, мастер Латик, — искренне сказал Ярли, хотя ему действительно хотелось, чтобы лейтенант смог опустить свои последние четыре слова. — Полагаю, что следующий порядок действий — это…

— Прошу прощения, сэр. — Ярли повернул голову в другую сторону, чтобы встретиться лицом к лицу с Майкелом Симминсом, боцманом «Дестини».

— Да, боцман?

— Боюсь, весь руль пропал, сэр. — Симминс поморщился. — Пока не могу быть уверен, но мне кажется, что крепежные петли стойки тоже начисто вырваны.

— Все лучше и лучше, боцман. — Ярли вздохнул, и обветренный Симминс с волосами цвета соли с перцем мрачно улыбнулся. Боцман был старшим унтер-офицером корабля, и он впервые вышел в море в качестве корабельного мальчика, когда ему было всего шесть лет. Было очень мало такого, чего бы он не увидел за последующие пятьдесят лет.

— Прошу прощения, капитан, — заговорил еще один голос, и Ярли обнаружил рядом с собой одного из помощников корабельного плотника.

— Да?

— Приветствия мастера Магейла, сэр, мы смотрим течи на корме. Мастер Магейл говорит, что, похоже, мы начали, по меньшей мере, с пары досок, но ничего такого, с чем не справились бы насосы. Однако, скорее всего, сорвано много меди, а стойка руля проломлена насквозь. И он спрашивает, может ли попросить еще несколько глаз, чтобы помочь осмотреть остальную часть корпуса.

— Понимаю. — Ярли пристально посмотрел на него мгновение, затем кивнул. — Мои поздравления мастеру Магейлу. Скажите ему, что я ценю этот отчет и с нетерпением жду более полной информации, когда она поступит от него. Мастер Латик, — он посмотрел на первого лейтенанта, — проследите, чтобы у мастера Магейла были все необходимые глаза.

— Да, сэр.

— Тогда очень хорошо. — Ярли глубоко вздохнул, снова сцепил руки за спиной и расправил плечи. — Давайте займемся этим, — сказал он…

КЕВ «Дестини», 54, у отмели Скрэббл, великое герцогство Силкия

— Гребите, ленивые ублюдки! — Стивирт Малик, личный рулевой сэра Данкина Ярли, кричал, когда тридцатифутовый баркас прокладывал себе путь сквозь беспорядочные волны и брызги, как кракен, страдающий морской болезнью. Гектор Аплин-Армак скорчился на носу и держался изо всех сил, в то время как якорь «Дестини» с правого борта утяжелял корму баркаса и подчеркивал его… оживленное движение, подумал Малик, что звучало ужасно жизнерадостно в данных обстоятельствах.

— Думаете, это удар?! — насмешливо спросил рулевой у работающих гребцов, когда передняя треть лодки на мгновение взлетела на гребень волны, а затем снова рухнула вниз. — Эх вы, жалкие делферакские оправдания для моряков! Я пукал в погоду и похуже этой!

Несмотря на их напряжение и брызги, пропитавшие их до нитки, одному или двум гребцам удалось рассмеяться. Малик был удивительно популярен среди команды «Дестини», несмотря на его менталитет рабовладельца, когда дело касалось катера капитана Ярли. На данный момент он обменял катер на более крупный и мореходный баркас, но он привел с собой команду катера, и не было такого произносимого им оскорбления, которое не заставило бы их улыбнуться. На самом деле, его команда просто гордилась его способностью превзойти в ругани любого другого члена корабельной команды, когда у него было настроение.

Что, если честно, увы, случалось гораздо чаще, чем не случалось, особенно когда капитана не было рядом.

Он и Аплин-Армак были старыми друзьями, и энсин помнил зажигательный налет на порт Эмерэлда, в ходе которого они с Маликом сожгли полдюжины складов и по меньшей мере две таверны. Они также бросили зажигательные снаряды в три галеона, как он помнил, но они были не единственными, кто стрелял по кораблям, поэтому они не могли претендовать на их индивидуальную заслугу. Их нынешняя экспедиция была несколько менее увлекательной, чем предыдущая, но, безусловно, не менее захватывающей.

На баркас нахлынула еще одна крутая волна, оставив живот Аплин-Армака ненадолго позади, и энсин обернулся, чтобы посмотреть на галеон. «Дестини» раскачивался и катился к своим якорям со всей элегантностью пьяной свиньи, мачты и реи бешено вращались на фоне облаков. Он выглядел усеченным и неполным с отсутствующими верхушками мачт, но все равно был одной из самых красивых вещей, которые он когда-либо видел. Что еще более важно в данный момент, лейтенант Латик стоял на баке с флажком семафора, зажатым под мышкой, наблюдая за лодкой из-под затеняющей ладони, в то время как лейтенант Симки использовал один из новых секстантов, недавно представленных королевским колледжем в качестве преемника старого угломера, для измерения угла между баркасом и буями, отмечающими положение главных якорей. На глазах у Аплин-Армака Латик вынул флаг из-под руки и медленно поднял его над головой.

— Готовсь, Малик! — крикнул энсин.

— Есть, сэр! — подтвердил рулевой и потянулся к талрепу левой рукой, в то время как его правый кулак сжал перекладину руля. Прошла минута. Потом еще одна. Затем флаг в руке Латика взметнулся.

— Отпускай! — крикнул Аплин-Армак, и баркас внезапно дернулся, когда Малик вытянул шнур, который привел в действие спусковой крючок и уронил трехтонный плоский якорь с тяжелой шлюпбалки, установленной на корме баркаса. Он погрузился в воду с наветренной стороны от более надежного из двух якорей, которые «Дестини» уже бросила, и баркас, казалось, встряхнулся от радости, что сбросил надоедливый груз.

— Буй в воду! — приказал Аплин-Армак, и якорный буй перебросили через борт вослед плоскому якорю.

Хотя баркас двигался гораздо легче без веса якоря и сопротивления троса, тянущегося за кормой, все еще было несколько сложных моментов, когда Малик привел его в движение. Но рулевой тщательно выбрал момент, используя ветер и волнение, чтобы помочь развернуть лодку, а затем они начали грести назад к «Дестини».

Аплин-Армак сидел на носовой части, глядя за корму мимо Малика на ярко раскрашенный якорный буй, который с расстоянием становился все меньше, исчезал во впадинах волн, а затем снова появлялся в поле зрения. Работа на лодке всегда была рискованной в столь ветреную погоду эта, но при нахождении с подветренной стороны, когда весь руль был снесен, а главные якоря волочились по дну, установка третьего якоря имела большой смысл. Конечно, он задавался вопросом, как его выбрали для этой восхитительной задачи. Лично он с радостью отказался бы от этой чести в пользу Томиса Тимкина, четвертого лейтенанта «Дестини». Но Тимкин был занят на катере галеона, отыскивая и помечая буем скальный выступ, который снес руль корабля. Он проводил, по крайней мере, такое же захватывающее время, как Аплин-Армак, и энсин задавался вопросом, не выбрали ли их двоих, потому что они были настолько младшими, что их было бы не жаль, если бы один или оба из них не вернулись обратно домой.

Я уверен, что оказываю капитану медвежью услугу, — твердо сказал он себе, вытирая брызги с лица, а затем улыбнулся, задаваясь вопросом, как сэр Данкин отреагирует на его предстоящее небольшое проявление инициативы. — Я всегда могу свалить все на Стивирта, — с надеждой подумал он. — Сэр Данкин знает его достаточно долго, чтобы понять, какое развращающее влияние он может оказывать на такого молодого и невинного офицера, как я.

— Греби! Лэнгхорн, я думал, вы моряки! — Малик заорал, как по команде. — Я видел докеров с более сильными спинами! Да, и ногами тоже!

Аплин-Армак покорно покачал головой.

* * *

Сэр Данкин Ярли с тщательно скрываемым облегчением наблюдал, как баркас подняли на борт. Катер последовал за ним, устроившись внутри баркаса и свесившись с запасного рангоута над главным люком. Катера на четвертных и кормовых шлюпбалках было бы намного легче вытащить и снова подвесить, особенно с учетом того, что палуба была так загромождена спущенными сверху реями и парусами, и их, вероятно, было бы достаточно. Но в этих условиях на море баркас был надежнее, и он не был склонен рисковать человеческими жизнями, независимо от того, позволяли ли правила игры ему проявлять свою озабоченность или нет.

И их определенно не хватило бы для того, что сделал этот молодой идиот после того, как сбросил плоский якорь! — кисло подумал он.

Он подумывал о том, чтобы сделать выговор Аплин-Армаку. Энсин и этот бездельник Малик взяли на себя смелость промерить морское дно к северу от «Дестини» с помощью цепкого, утяжеленного железом, линя, который должен был (по крайней мере, теоретически) зацепиться за любые камни, поднимающиеся достаточно высоко, чтобы представлять угрозу для галеона хотя бы во время отлива. В результате Ярли теперь знал, что у него есть более мили чистой воды без камней для маневра к северу от его нынешней позиции. Они случайно не спросили разрешения на эту маленькую выходку и дважды чуть не перевернулись, прежде чем закончили, и капитан сильно разрывался между теплым чувством гордости за подростка, который стал одним из его особых протеже, и гневом на них обоих за то, что они рисковали своей жизнью и всей командой своего баркаса без разрешения.

Что ж, времени достаточно, чтобы принять решение об этом позже, — решил он. — А пока я просто сосредоточусь на том, чтобы вселить страх перед Шан-вэй в юных придурков.

Он сделал достаточно долгую паузу, чтобы одарить Аплин-Армака стальным взглядом в качестве первого взноса, затем вернулся к задаче изготовления руля на скорую руку.

Майкел Симминс проложил запасную грот-брам-стеньгу поперек юта так, чтобы ее концы выступали через самые дальние орудийные порты с обеих сторон, поддерживаемые «подъемниками» на бизань-мачте и расчалками, бегущими вперед к главным цепям. На обоих концах рангоута были закреплены подвесные блоки, и фалы шли от них вперед через направляющие блоки под барабаном штурвала. Было сделано несколько оборотов вокруг барабана, а затем свободные концы фалов были прикреплены к скобе в середине барабана, чтобы прочно их закрепить.

— Вот оно, сэр, — сказал Гарам Магейл, и Ярли повернулся лицом к корабельному плотнику. Плотник был младшим офицером, а не старшиной, и он, вероятно, был примерно вдвое моложе Ярли, лысый, как яйцо, но все еще мускулистый и с мозолистыми руками. В этот момент его кустистые брови были приподняты, когда он демонстрировал свое мастерство для одобрения капитана.

— Это то, что вы имели в виду, сэр? — спросил он, и Ярли кивнул.

— Именно то, что я имел в виду, мастер Магейл! — заверил он младшего офицера и подозвал Симминса. Боцман повиновался жесту, и капитан указал на дело рук Магейла.

— Ну что, боцман?

— Да, думаю, что это сработает очень хорошо, сэр, — сказал Симминс с медленной одобрительной улыбкой. — Имейте в виду, это будет собственная затяжка Шан-вэй в легком воздухе, капитан! Это будет похоже на буксировку пары плавучих якорей за кормой.

— О, не все так плохо, боцман, — не согласился Ярли со своей собственной улыбкой. — Больше похоже на полтора плавучих якоря.

— Как скажете, сэр, — улыбка Симминса на мгновение превратилась в ухмылку, а затем он повернулся к своей рабочей группе и начал выкрикивать дополнительные приказы.

По указанию Ярли Магейл оснастил пару баков для воды с артиллерийской палубы уздечками на их открытых концах, а к днищам были прикреплены затяжки. Теперь капитан наблюдал, как к обоим концам реи было закреплено по одному из баков линем, идущим к его затяжке. Затем к уздечке прикрепляли самый конец троса от подвесного блока. Когда штурвал находился в среднем положении, затяжки буксировали баки по воде на добрых пятьдесят футов позади корабля днищем вверх, но, когда штурвал поворачивался влево, трос к баку с этой стороны от барабана штурвала укорачивался, чтобы бак буксировался открытым концом вперед. Возникающее в результате сильное сопротивление с этой стороны корабля заставило бы галеон повернуть на левый борт до тех пор, пока штурвал не будет повернут вспять, и бак постепенно вернется в положение дном вверх, где он будет оказывать гораздо меньшее сопротивление. И точно так же, если штурвал продолжал поворачиваться на правый борт, бак правого борта поворачивался снизу вверх в положение открытым концом вперед, заставляя судно поворачивать на правый борт.

Конечно, в этой конструкции были свои недостатки. Как указывал Симминс, лобовое сопротивление будет значительным. Вода намного плотнее воздуха, что объясняло, как нечто такое относительно крошечное, как корабельный руль, могло с самого начала управлять чем-то размером с галеон, и сопротивление даже при том, что оба бака плавали дном вверх, снизило бы скорость «Дестини» намного больше, чем мог ожидать сухопутный житель. И в то время, как руль можно было использовать даже при движении задним ходом, в такой ситуации слишком велика вероятность того, что баки запутают свои линии управления — или фактически будут втянуты под корабль. Но первоначальный диагноз Симминса был верен. Петли, т. е. похожие на шарниры гнезда, в которые крепились штифты руля, были полностью вырваны, а сама стойка руля была сильно повреждена и протекала. У них был образец, по которому можно было соорудить полностью сменный руль, но такую замену не к чему было прикрепить, а импровизированное устройство должно сработать, как только корабль снова двинется.

Чего, конечно, не произойдет, пока ветер не переменится, — кисло размышлял он.

Но, по крайней мере, у него было три якоря, пока все они, казалось, держались, и не было никаких признаков того, что кто-то на берегу даже заметил их присутствие. В сложившихся на данный момент обстоятельствах он был более чем готов согласиться на это.

* * *

— О, святой Паскуале, забери меня сейчас же! — застонал Травис Сайлкирк.

Он был самым старшим по возрасту из энсинов «Дестини» — фактически, он был на два года старше Гектора Аплина-Армака — и обычно у него не было особых проблем с морской болезнью. Однако за последнюю пару дней даже его желудок сдался, и он смотрел на тушеное мясо в своей миске с явными позывами к тошноте. В некотором смысле, движение корабля на самом деле было более резким, чем до того, как он встал на якорь, поскольку тяжелые, беспорядочные волны продолжали накатывать с юго-востока. Теперь корабль держался носом к ветру, а это означало, что они взбирались на каждый приближавшийся крутой склон, затем утыкались носом и ударяли пятками в небо, когда волна пробегала за кормой. И просто для того, чтобы довершить страдания Сайлкирка, галеон совершал свой собственный особый маленький штопор с каждым третьим или четвертым погружением.

— Пожалуйста, возьми меня сейчас! — добавил он, когда один из этих штопоров пронзил корпус корабля, и его живот скрутило, а Аплин-Армак рассмеялся.

— Я сомневаюсь, что он возьмет тебя, — сказал он. Как энсин, он во многих отношениях не был ни рыбой, ни виверной. Хотя он был старше чином любого из корабельных энсинов, он все еще не был офицером и не станет им до своего шестнадцатилетия. Таким образом, он продолжал жить в каюте энсинов и служил старшим членом энсинской столовой. Теперь он посмотрел через качающийся стол в столовой на Сайлкирка и ухмыльнулся. — У архангелов есть стандарты, ты же знаешь. Он, вероятно, бросил бы один взгляд на этот бледно-зеленый цвет лица и прошел бы мимо.

— Хорошо, что ты так говоришь, — сказал Сайлкирк с гримасой. — Бывают времена, когда я не думаю, что у тебя есть желудок, Гектор!

— Чепуха! Ты просто завидуешь, Травис, — парировал Аплин-Армак с еще более широкой ухмылкой. Некоторые энсины, возможно, возмутились бы, если бы от них требовали подчиняться приказам кого-то намного моложе его, но Сайлкирк и Аплин-Армак были друзьями в течение многих лет. Теперь энсин приподнял нос, повернул голову, чтобы показать свой профиль, и театрально фыркнул. — Не то, чтобы я не нахожу твою мелкую зависть достаточно легкой для понимания. Должно быть, трудно жить в тени такой нечеловеческой красоты, как моя собственная.

— Красота! — Сайлкирк фыркнул и мрачно погрузил ложку в тушеное мясо. — Я завидую не твоей «красоте». Или я бы позавидовал, если бы она у тебя была! Дело в том, что я никогда не видел, чтобы тебя рвало в трюм.

— Ты бы видел, если бы был со мной на моем первом корабле, — с содроганием сказал ему Аплин-Армак. — Конечно, это была галера — всего около двух третей размера «Дестини». — Он с чувством покачал головой. — Я был так же болен, как… как… так же болен, как Арли вон там, — сказал он, мотая головой в сторону все еще несчастного Жоунса.

— О, нет, ты не был, — слабо ответил Жоунс. — Тебя там не могло быть, ты все еще жив.

Остальные энсины усмехнулись с веселой черствостью своей юности, но один из них успокаивающе похлопал Жоунса по спине.

— Не волнуйся, Арли. Говорят, как только у тебя поднимаются миндалины, становится легче.

— Сволочь! — огрызнулся Жоунс с несколько натянутой усмешкой.

— Не обращай на него никакого внимания, Арли! — скомандовал Аплин-Армак. — Кроме того, это не твои миндалины, это твои ногти на ногах. После того, как ты подстрижешь ногти на ногах, станет легче.

Даже Жоунс рассмеялся над этим, и Аплин-Армак улыбнулся, пододвигая свою собственную чашку какао через стол младшему энсину.

Горячее какао было еще труднее достать на борту корабля, чем на берегу, и оно было дорогим. На пособие, полученное от приемного отца, Аплин-Армак мог позволить себе взять с собой собственный частный магазин и наслаждаться им при каждом приеме пищи. К счастью, у него также хватило здравого смысла не делать ничего подобного. Он родился и провел детство в достаточно скромных условиях, чтобы понять, как было бы воспринято его хвастовство новообретенным богатством перед лицом своих собратьев, поэтому вместо этого он вложил деньги в запас для всей компании. К этому моменту они уже достаточно долго отсутствовали в море, запас явно был на исходе, и помощник повара, назначенный распорядителем столовой энсинов, выдавал какао в мизерных дозах. Но чарисийская военно-морская традиция заключалась в том, что корабельную команду хорошо кормили, по возможности, горячей пищей, особенно после такого дня и ночи, как только что прошедшие. Несмотря на очевидное отсутствие энтузиазма Сайлкирка по поводу тушеного мяса в его миске, оно было на самом деле довольно вкусным (хотя и немного жирным), и их стюард приготовил достаточно какао для всех. Если уж на то пошло, ему даже удалось раздобыть свежий хлеб. В процессе он израсходовал остатки их муки, но результат того стоил.

К сожалению, бедняга Жоунс явно не мог осилить похлебку. Он довольствовался тем, что съедал свою долю драгоценного хлеба медленно, смакуя кусочек за кусочком, запивая его сладким, крепким какао. Теперь он поднял глаза, когда кружка Аплин-Армака скользнула перед ним.

— Я… — начал он, но Аплин-Армак покачал головой.

— Считай это обменом, — весело сказал он, хватая нетронутую миску с тушеным мясом Жоунса и подтягивая ее ближе. — Как говорит Травис, у меня железный желудок. У тебя такого нет. Кроме того, сахар пойдет тебе на пользу.

Жоунс мгновение смотрел на него, затем кивнул.

— Спасибо, — сказал он немного мягче.

Аплин-Армак отмахнулся от благодарности и зачерпнул еще одну ложку тушеного мяса. Это действительно было вкусно, и — Все наверх! — с верхней палубы эхом донесся крик. — Все наверх!

К тому времени, когда ложка Аплин-Армака снова опустилась в тушеное мясо, он был уже на полпути вверх по лестнице на верхнюю палубу.

* * *

Сэру Данкину Ярли потребовалась вся самодисциплина, которой он научился за тридцать пять лет, проведенных в море, чтобы не выругаться вслух, когда в его голове промелькнули прежние мысли об импровизированном руле.

Полагаю, хорошая новость в том, что мы все еще в двухстах ярдах от берега, — сказал он себе. — Дает нам немного больше места для игр… и, если рангоут достаточно длинный, чтобы не дать бакам выскользнуть из-под него, они все равно могут работать. Конечно, они тоже могут этого не делать…

Он наблюдал, как команда «Дестини» завершает свои весьма необычные приготовления с бешеной, дисциплинированной скоростью, и надеялся, что время еще будет.

Конечно, у нас будет время, Данкин. У тебя замечательный талант находить поводы для беспокойства, не так ли? — он мысленно покачал головой, сохраняя физическую неподвижность, сцепив руки за спиной. — Просто не снимай свою тунику!

— Еще шесть или семь минут, сэр! — пообещал Робейр Латик, и Ярли кивнул, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как баркас продвигается обратно к кораблю.

Ему очень не хотелось вновь посылать Малика и Аплин-Армака, но они явно были лучшей командой для этой работы, как только что закончили демонстрировать. Двое матросов энсина свалились за борт, пытаясь закрепить самый конец шпринга на помеченном буем якорном канате. В отличие от большинства моряков Сейфхолда, чарисийские моряки в целом плавали довольно хорошо, но даже лучшие из пловцов не могли справиться с такими волнами. К счастью, Аплин-Армак настоял на спасательных линях для каждого члена команды баркаса, и невольных пловцов втащили обратно на борт их товарищи. Судя по всему, одному из них потребовалось искусственное дыхание, но сейчас они оба сидели, скорчившись в полуфутовом слое воды, плескавшейся по шканцам, когда тридцатифутовая лодка продиралась обратно к галеону.

— Лини за борт, мастер Латик, — сказал Ярли, оглядываясь на первого лейтенанта. — У нас не будет времени, чтобы вернуть баркас. Поднимите их на веревках, а затем бросьте лодку на произвол судьбы. — Он оскалил зубы. — Если предположить, что кто-нибудь из нас выберется отсюда живым, мы всегда сможем найти себе другой баркас, не так ли?

— Предполагаю, сэр, — согласился Латик, но он также широко ухмыльнулся. Точно так же он ухмылялся, когда корабль был готов к бою, отметил Ярли.

— Веселый ублюдок, не так ли? — мягко заметил он, и Латик рассмеялся.

— Не могу сказать, что я с нетерпением жду этого, сэр, но сейчас нет смысла беспокоиться, не так ли? И, по крайней мере, это должно быть чертовски интересно! Кроме того, при всем моем уважении, вы еще ни разу не втягивали нас в такое положение, из которого не смогли бы вытащить.

— Я ценю вотум доверия. С другой стороны, обычно у каждого есть только одна возможность сделать неправильно, — сухо заметил Ярли.

— Совершенно верно, сэр, — весело согласился Латик. — А теперь, если вы меня извините, я пойду посмотрю, не потеряется ли для вас этот баркас.

Он коснулся груди в знак приветствия и двинулся по качающейся, вздыбленной палубе, а Ярли покачал головой. Латик был одним из тех офицеров, которые становились все более неформальными и чертовски жизнерадостными по мере того, как ситуация становилась все более отчаянной. Это было не в стиле сэра Данкина Ярли, но он должен был признать, что оптимизм Латика (который мог быть даже искренним) заставил его почувствовать себя немного лучше.

Он вернулся к текущему вопросу, стараясь не беспокоиться о возможности того, что один или несколько членов команды баркаса все еще могут быть раздавлены бортом «Дестини» или упасть в воду, чтобы их засосало в водоворот под корпусом и утопило. Помогло то, что у него было много других причин для беспокойства.

Никогда-не-достаточно-проклятый ветер решил отступить еще дальше, и он сделал это с ужасающей скоростью, продержавшись почти ровно более четырех часов. Это было почти так, как если бы он намеренно намеревался усыпить его чувство уверенности, просто чтобы сделать последнюю засаду более сбивающей с толку. В течение четырех часов «Дестини» стоял на якорях, раскачиваясь и переваливаясь, но удерживаясь на месте, несмотря на предупреждения имеющихся «записок о плавании» о природе дна отмели Скрэббл. Но затем, менее чем за двадцать минут, ветер переменился еще на пять полных румбов — почти на шестьдесят градусов — с юго-юго-востока на восток, и галеон стал флюгером, повернувшись так, чтобы его нос был направлен к ветру, что означало, что его корма теперь была направлена прямо на мыс Ана. Скорость, с которой изменился ветер, также означала, что волны продолжали накатывать с юго-востока, а не с востока, ударяя по правому борту, что радикально изменило силы и напряжения, воздействующие на корабль… и его якоря. Теперь ветер гнал их к мысу Ана; волны гнали их к отмели Скрэббл, и якорный трос по левому борту полностью оборвался.

Должно быть, там еще более каменисто, чем я боялся, — подумал теперь Ярли, глядя на качающийся буй, отмечающий положение потерянного якоря. Это был почти новый трос, и он был заделан, упакован и обслужен в придачу!

«Заделка» заключалась в том, чтобы обработать паклей контуры, поверхностные углубления между прядями троса. «Упаковка» обернула весь трос многослойными полосками брезента, и боцман «обслужил» весь «выстрел» троса, покрыв упаковку, в свою очередь, туго обернутыми витками дюймовой веревки. Все это было разработано для защиты троса от изнашивания и истирания… и дно с грубыми камнями, очевидно, справилось со всеми мерами предосторожности.

К счастью, тросы, прикрепленные к главному якорю правого борта и плоскому якорю, который установили Аплин-Армак и Малик, не оборвались — по крайней мере, пока, — но оба они наконец начали волочиться так, как он более чем наполовину боялся, они будут с самого начала. Это был медленный процесс, но он также набирал скорость. При нынешних темпах «Дестини» окажется на берегу не позднее чем через два часа.

По крайней мере, прилив почти закончился, напомнил он себе. Было бы лучше, если бы нам пришлось работать с отливом, но, по крайней мере, течение замедлилось, и у нас под килем столько воды, сколько никогда больше не будет.

Он наблюдал, как команда баркаса один за другим карабкается вверх и проходит через входной люк фальшборта. Аплин-Армак, конечно же, пришел последним, и Ярли почувствовал, что, по крайней мере, одна из его забот ослабла, когда молодой энсин вскарабкался на борт.

— Приветствия мастера Латика, сэр, — сказал энсин Жоунс, останавливаясь перед ним и отдавая честь, — и команда баркаса прибыла. И все приготовления к началу работы завершены.

— Спасибо, мастер Жоунс, — серьезно сказал Ярли. — В таком случае, я полагаю, нам следует отплыть, не так ли?

— Э-э, да, сэр. Я имею в виду, да, да, сэр!

— Очень хорошо, мастер Жоунс, — Ярли улыбнулся. — Тогда иди на свое место.

— Есть, есть, сэр!

Энсин снова отдал честь и умчался прочь, а Ярли еще раз оглядел свою команду, мысленно перепроверяя каждую деталь.

Стеньги и брам-стеньги были сняты, но вместо них были подняты марс-реи, а прокладки марселей и фоков были заменены отрезками пряжи, чтобы их можно было установить мгновенно. Носовая и грот-реи были укреплены для левого галса, а шпринг, который Аплин-Армак и Малик сумели закрепить на якорном канате левого борта, был проведен через кормовой орудийный порт и закреплен. Все взгляды были прикованы к юту, и Ярли медленно и спокойно прошел на свое место у штурвала.

Он оглянулся на своих наблюдающих людей. Все они могут очень легко умереть в ближайшие несколько минут. Если бы корабль сел на грунт в таком скалистом месте, как пролив Скрэббл, в таком море, он почти наверняка разбился бы, и шансы добраться до берега были бы в лучшем случае невелики. И все же, оглядев все эти наблюдающие лица, он не увидел никаких сомнений. Беспокойство, да. Даже страх, то тут, то там, но не сомнение. Они доверяли ему, и он глубоко вздохнул.

— Встать к тросам!

Тимити Квайл, со сверкающим топором с широким лезвием в руке, стоял у выступа там, где его пересекал трос плоского якоря. Сам боцман Симминс стоял у троса левого борта с таким же топором, и оба они ждали приказа перерубить канаты. Если бы все шло по плану, то в тот момент, когда якорные тросы были перерублены, шпринг, прикрепленный к тросу левого якоря, стал бы новым якорным тросом, вытягивающим корму, а не нос, по ветру. Поскольку реи уже были укреплены, в тот момент, когда ветер переменится на два румба от траверза, корабль также мог подрезать шпринг и поставить парус на левый галс, что примерно направило бы его на юго-юго-восток. Они должны быть в состоянии удержать этот курс прямо от отмели Скрэббл тем же путем, каким пришли, если бы только ветер не ослабел. Или, если уж на то пошло, если бы он решил отвернуть еще дальше на восток, к северу. Конечно, если бы он решил свернуть на запад, вместо этого…

Прекрати, — рассеянно сказал он себе. — Ветер на самом деле не пытается убить тебя, Данкин, и ты это знаешь.

— Приготовиться к отплытию! Вантовые, наверх!

Вантовые поспешили наверх, и он позволил им устроиться по местам. Затем: — Взяться за фалы и шкоты! Взяться за брасы!

Все было готово, и он расправил плечи.

— Рубите тросы!

Сверкнули топоры. Потребовалось больше одного удара, чтобы перерубить трос диаметром шесть дюймов, но Квайл и Симминс оба обладали мощной мускулатурой и слишком хорошо знали цену сегодняшних ставок. Они справились с этим не более чем за два или три удара каждый, и освобожденные концы тросов вылетели из клюзов, как разъяренные змеи, практически в один и тот же момент.

«Дестини» почти мгновенно отклонился от ветра, наклонившись на правый борт, когда его корма развернулась к левому борту. Это работало, а потом шпринг разошелся.

Ярли почувствовал резкий удар, когда трос оборвался, просто подавленный силой моря, обрушившегося на корабль. Он еще не успел отойти достаточно далеко, и море подхватило его, ведя к скалистому пляжу, который ждал, чтобы поглотить его. На мгновение, всего на мгновение, мозг Ярли застыл. Он чувствовал, как его корабль бешено кренится, начиная двигаться кормой вперед навстречу гибели, и знал, что ничего не может с этим поделать.

И все же, как только это осознание пронзило его, он услышал, как кто-то другой отдает приказы нелепо ровным голосом, который удивительно походил на его собственный.

— Спустить фор-марсель и ходовой парус! Поднять фор-стеньга-стаксель!

Члены экипажа, которые так же хорошо, как и их капитан, понимали, что их корабль вот-вот погибнет, даже не колебались, когда жестокая дисциплина безжалостных тренировок и муштры имперского чарисийского флота взяла их за горло. Они просто повиновались, и фор-марсель и курсовой парус упали, а стаксель верхней мачты поднялся, хлопая и гремя на ветру.

— Новый приказ! Тяните погодные брасы! Вернуть фор-марсель и ходовой парус!

Позже Ярли понял, что это был критический момент. Вся его корабельная команда ожидала приказа натянуть подветренные брасы, подрезая паруса, чтобы принять ветер, когда корабль повернется. Это было то, на чем они были сосредоточены, но теперь он поддерживал паруса вместо их подрезки, чтобы ветер шел прямо вперед. Любое колебание, любая путаница в результате неожиданного изменения приказов были бы фатальными, но команда «Дестини» никогда не колебалась.

Реи сдвинулись, паруса прижались к мачте, и «Дестини» начал двигаться по воде — не вперед, а назад, — в то время как внезапное давление еще больше повернуло его нос направо.

«Дестини» развернулся на каблуках — медленно, неуклюже, бряцала и грохотала парусина, брызги повсюду, палуба шатается под ногами. Он пьяно раскачивался из стороны в сторону, но двигался за кормой несмотря на то, что его быстро несло к пляжу. Сэр Данкин Ярли навязал свою волю своему кораблю, и он уставился на флюгер на верхушке мачты, ожидая, молясь, чтобы его импровизированный якорь выдержал, оценивая свой момент.

А затем — Опустить бизань-марсель! — крикнул он в тот момент, когда ветер, наконец, ударил в правый борт. — Руль право на борт! Освободить передние брасы! Освободить фок-стеньга-стаксель! Тяните брасы с подветренной стороны! Приготовься! Убрать фок-стеньга-стаксель! Освободить грот-марсель и курсовой парус! Отcтавить! Тянуть брасы грот-марселя и ходового паруса!

Приказы поступали с точностью метронома, как будто он сотни раз практиковал этот точный маневр, ежедневно обучая этому свою команду. Верхний парус бизань-мачты немедленно наполнился, остановив движение судна в корму, а передние квадратные паруса и фок-стеньга-стаксель были в полном порядке. Затем также расцвели грот-марсель и грот-курс, и вдруг «Дестини» двинулся ровно, уверенно, бороздя смятенные волны левым галсом, а над его носом вздымались потоки брызг. По мере того, как он набирал скорость, плавающие баки его импровизированного руля возвращались на свои места, и он отвечал на штурвал с неуклонно возрастающим послушанием.

— Готово, ребята! — крикнул кто-то. — Трижды ура капитану!

КЕВ «Дестини» был военным кораблем имперского чарисийского флота, и этот флот славился стандартами дисциплины и профессионализма, которым могли только позавидовать другие флоты. Дисциплина и профессионализм, которые всего на мгновение растворились в диких, ревущих приветствиях и свистках, когда их корабль устремился к безопасности.

Сэр Данкин Ярли повернулся к своей корабельной команде с грозным выражением лица, но оказался лицом к лицу с широко ухмыляющимся старшим лейтенантом и энсином, которые скакали по палубе и щелкали пальцами обеих рук.

— И что это за пример, мастер Латик?! Мастер Аплин-Армак?! — рявкнул капитан.

— Боюсь, не очень хороший, сэр, — ответил Латик. — И прошу прощения за это. С людьми я тоже скоро разберусь, сэр, обещаю. А пока пусть ликуют, сэр! Они заслужили это. Ей-богу, они это заслужили!

Он встретился взглядом с Ярли, и капитан почувствовал, что его скорая ярость немного утихла, когда осознание того, что они только что совершили, начало проникать и в него.

— Я приказал квартирмейстеру дежурить, сэр, — сказал Аплин-Армак, и Ярли посмотрел на него. Энсин перестал прыгать, как обезумевшая обезьянья ящерица, но все еще ухмылялся, как сумасшедший.

— Три минуты! — сказал молодой человек. — Три минуты — столько времени вам потребовалось, сэр!

Глаза Аплин-Армака заблестели от восхищения, и Ярли какое-то время смотрел на него в ответ, а затем, почти против своей воли, рассмеялся.

— Три минуты, говорите, мастер Аплин-Армак? — Он покачал головой. — Боюсь, вы ошибаетесь. Заверяю вас по своему личному опыту, что это заняло не менее трех часов.

Глава 2

МАРТ, Год божий 895

Литейный завод Эдвирда Хаусмина, графство Хай-Рок, королевство Старый Чарис

Доменная печь ревела, изрыгая в ночь раскаленную ярость, и резкий запах угольного дыма смешивался с запахом горячего железа, пота и, по крайней мере, тысячи других запахов, которые отец Пайтир Уилсин не мог определить. Смешанный запах целеустремленности и трудолюбия тяжело висел во влажном воздухе, слегка царапая горло даже через оконные стекла.

Он стоял, глядя из окна кабинета Эдвирда Хаусмина в жаркую летнюю тьму, и задавался вопросом, как он сюда попал. Не только о поездке в этот офис, но и о том, почему он был здесь… и к тому, что происходило в его собственном разуме и душе.

— Бокал вина, отец? — спросил Хаусмин у него за спиной, и священник отвернулся от окна.

— Да, спасибо, — согласился он с улыбкой.

Несмотря на все свое невероятное (и неуклонно растущее) богатство, Хаусмин предпочитал по возможности обходиться без слуг, и молодой интендант наблюдал, как он сам наливает вино. Железных дел мастер протянул один из бокалов своему гостю, затем присоединился к нему у окна, глядя на огромное пространство крупнейшего металлургического завода во всем мире.

Уилсин признал, что это было потрясающее зрелище. Ближайшая к окну печь (на самом деле она была не так уж близко, признал он) была лишь одной из десятков. Они дымились и дымили, как множество вулканов, и когда он посмотрел направо, то увидел поток расплавленного железа, светящийся белым сердцем ярости, вытекающий из печи, которую только что открыли. Сияние дымящегося железа освещало лица рабочих, обслуживающих печь, превращая их в демонов-помощников из кузницы самой Шан-вэй, когда раскаленная река вливалась в ожидающие формы.

Литейные заводы Хаусмина в Делтаке никогда не спали. Прямо на глазах у Уилсина тягловые драконы тащили огромные повозки, груженные коксом, железной рудой и дробленым известняком, по железным рельсам, проложенным Хаусмином, ритмичный стук и лязг молотов с водяным приводом, казалось, вибрировал в его собственной крови и костях. Когда он посмотрел на восток, то увидел сияние фонарных столбов, выстроившихся вдоль дороги до самого Порт-Итмина, портового города, который человек, ставший известным во всем Сейфхолде как «железный мастер» Чариса, построил на западном берегу озера Итмин специально для обслуживания своего комплекса. Порт Итмин находился более чем в четырех милях отсюда, невидимый на расстоянии, но Уилсин без труда мог представить фонари и факелы, освещающие его никогда не умолкающую набережную.

Если бы Клинтан мог это увидеть, он бы умер от апоплексического удара, размышлял Уилсин, и, несмотря на его собственные внутренние сомнения — или, возможно, даже из-за них — эта мысль доставила ему огромное удовлетворение. Еще…

— Я с трудом могу поверить во все, чего вы достигли, мастер Хаусмин, — сказал он, махая своим бокалом в сторону всего, что было за окном. — И все это из ничего, кроме пустой земли всего пять лет назад. — Он покачал головой. — Вы, чарисийцы, сделали много удивительных вещей, но я думаю, что это, возможно, самое удивительное из всех.

— Здесь была не совсем «пустая земля», отец, — не согласился Хаусмин. — О, — ухмыльнулся он, — правда, это была не более чем пустая земля, но здесь была деревня. И рыбацкая деревушка в Порт-Итмине. Тем не менее, я соглашусь с вашей точкой зрения, и, видит Бог, я, так сказать, оставил достаточно меток на этой земле.

Уилсин кивнул, принимая небольшое исправление. Затем он вздохнул и повернулся лицом к хозяину.

— Конечно, я подозреваю, что великому инквизитору было бы что сказать, если бы он мог это увидеть, — сказал он. — Что, скорее, и является целью моего визита.

— Конечно, это так, отец, — спокойно сказал Хаусмин. — Я не добавил ничего сверх того, что мы с вами обсуждали, но вы бы пренебрегли своими обязанностями, если бы не убедили себя в этом. Я думаю, что, вероятно, уже слишком поздно проводить какие-либо проверки сегодня вечером, но завтра утром мы посмотрим на все, что вы хотите увидеть. Я бы попросил вас взять с собой проводника — там есть некоторые опасные процессы, и мне бы не хотелось случайно испепелить интенданта архиепископа, — но вы можете сами решить, на что вы хотите посмотреть или изучить, или с кем из моих руководителей или сменных работников вы хотели бы побеседовать. — Он склонил голову в жесте, который не совсем походил на поклон. — Вы были исключительно вежливы и добросовестны в чрезвычайно трудных обстоятельствах, отец. Я не могу просить о большем, чем это.

— Я рад, что вы так думаете. С другой стороны, должен признать, что бывают времена, когда я задаюсь вопросом — беспокоюсь о — ящере, которого вы оседлали здесь. — Уилсин еще раз махнул бокалом в сторону освещенной огнем ночи за окном. — Я знаю, что ничто из того, что вы сделали, не нарушает Запретов, но сам масштаб ваших усилий и… инновационный способ применения ваших знаний вызывает беспокойство. В Предписании предупреждается, что перемены порождают перемены, и, хотя в нем ничего не говорится о масштабах, есть те — не все из них, безусловно, сторонники Храма, — кто беспокоится о том, что инновации такого масштаба неизбежно разрушат Запреты.

— Что должно поставить вас в крайне затруднительное положение, отец, — заметил Хаусмин.

— О, это действительно так. — Уилсин тонко улыбнулся. — Помогает то, что архиепископ Майкел не разделяет этих опасений, и он поддержал все мои решения, касающиеся ваших новых методов. Я не думаю, что это сделало бы великого инквизитора более благосклонным, но этого много для моего собственного душевного спокойствия. И, честно говоря, мысль о том, как отреагировал бы великий инквизитор, если бы он действительно знал обо всем, чем занимались вы и другие «новаторы» здесь, в Чарисе, мне очень нравится. На самом деле, боюсь, это часть моей проблемы.

Хаусмин пристально посмотрел на него мгновение, затем склонил голову набок.

— Я не бедардист, отец, — сказал он почти мягко, — но я был бы удивлен, если бы вы не чувствовали себя так после того, что случилось с вашими отцом и дядей. Очевидно, я не знаю вас так хорошо, как архиепископ, но, полагаю, что знаю вас лучше, чем многие, после нашего тесного сотрудничества последние пару лет. Вы обеспокоены тем, что ваш неизбежный гнев на Клинтана и храмовую четверку может заставить вас игнорировать нарушения Запретов из-за желания нанести им ответный удар, не так ли?

Глаза Уилсина расширились от уважения. На самом деле это не было неожиданностью; в конце концов, Эдвирд Хаусмин был одним из самых умных людей, которых он знал. И все же готовность железного мастера так прямо обратить внимание на проблемы посетителя и нотка сострадания в тоне Хаусмина были больше, чем он ожидал.

— Это часть проблемы, — признал он. — На самом деле, это очень большая часть. Однако, боюсь, это не совсем все. Правда в том, что я борюсь с собственными сомнениями.

— Мы все такие, отец. — Хаусмин криво улыбнулся. — Я надеюсь, что это не прозвучит самонадеянно со стороны неспециалиста, но мне кажется, что кто-то, особенно в вашем положении, счел бы это почти неизбежным.

— Я знаю, — кивнул Уилсин. — И вы правы. Однако, — он вдохнул быстрее, — в данный момент меня больше всего интересуют эти ваши «аккумуляторы». Возможно, я видел планы и одобрил их, но все же есть часть меня, которая действительно хочет их увидеть. — Он внезапно улыбнулся, и мальчишеское выражение лица заставило его выглядеть еще моложе своих лет. — Как вы заметили, трудно балансировать между моими обязанностями как интенданта и как директора патентного ведомства, но директор во мне очарован возможностями ваших аккумуляторов.

— Я чувствую то же самое, — признался Хаусмин с ответным проблеском юмора. — И, если вы посмотрите туда, — он указал в окно, — вы увидите аккумулятор номер три рядом с этой доменной печью.

Глаза Уилсина проследили за указательным пальцем и сузились, когда бурлящее свечение печи осветило массивное кирпичное сооружение. Как он только что сказал, он видел планы аккумуляторов Хаусмина, но простые чертежи, какими бы точными они ни были, не могли подготовить его к реальности.

Огромная башня поднималась на пятьдесят футов вверх. Вокруг нее сгрудились три доменные печи, а на дальней стороне тянулось в ночь длинное широкое строение — своего рода мастерская. Она была высотой в два этажа, ее стены были пронизаны огромными окнами, чтобы использовать преимущества естественного освещения в течение дня. Теперь эти окна светились внутренним светом, льющимся от фонарей и перемежающимся частыми, гораздо более яркими вспышками света от печей и кузниц внутри нее.

— Через пару месяцев у меня будет девять таких, и они будут запущены, — продолжил Хаусмин. — Честно говоря, я бы хотел иметь больше, но в этот момент мы приблизимся к той мощности, которую может обеспечить река. Я подумывал о том, чтобы проложить акведук с гор, чтобы увеличить подачу, но, честно говоря, акведук, достаточно большой, чтобы обеспечить даже один аккумулятор, был бы слишком дорогим. Если уж на то пошло, это потребовало бы слишком много рабочей силы, которая мне нужна в другом месте. Вместо этого я рассматриваю возможность использования ветряных мельниц для откачки воды из озера, хотя там тоже есть некоторые технические проблемы.

— Я могу себе представить, — пробормотал Уилсин, задаваясь вопросом, что произойдет, если аккумулятор, который он мог видеть, даст течь.

Использование водяных цистерн и резервуаров для создания давления воды в водопроводных и канализационных системах отличало Сейфхолд с момента его создания, но никто никогда не рассматривал возможность их использования так, как применял Эдвирд Хаусмин. Вероятно, подумал Уилсин, потому что ни у кого другого никогда не хватало наглости мыслить в таких масштабах, как у железного мастера.

Новые доменные печи Хаусмина и «подовые печи» требовали такого уровня принудительной тяги, о котором никто никогда раньше не задумывался. Он доводил их до неслыханных температур, рециркулируя горячий дым и газы через дымоходы из огнеупорного кирпича, чтобы рекуперировать и использовать их тепло так, как никто другой никогда не делал, и его производительность стремительно росла. И казалось, что каждое новое достижение только открывало еще больше возможностей для его плодовитого ума, таких как новые массивные многотонные молоты и все более масштабные, все более амбициозные процессы литья, которые разрабатывали его рабочие. Все это требовало еще большей мощности. На самом деле гораздо большей, чем могли бы обеспечить обычные водяные колеса.

Вот откуда взялось понятие «аккумулятор».

Водяные колеса, как указывал Хаусмин в своих заявках на патент и проверку, были по своей природе неэффективны в нескольких отношениях. Самым очевидным, конечно, было то, что удобный водопад не всегда находился там, где он был нужен. Можно было бы построить удерживающие пруды, как он сделал здесь, в Делтаке, но существовали ограничения на напор, который можно было создать, используя пруды, и потоки воды могли колебаться в самые неподходящие моменты. Поэтому ему пришло в голову, что если бы он смог накопить достаточно воды, то, возможно, смог бы построить свой собственный водопад, который был бы расположен там, где ему было нужно, и не колебался бы непредсказуемо. И если бы он собирался это сделать, он мог бы также придумать более эффективную конструкцию для использования энергии этого искусственного водопада.

Во многих отношениях проверка заявления Уилсином в качестве интенданта была простой и понятной. Ничто в Предписаниях Джво-дженга не запрещало ни одного из предложений Хаусмина. Все они подпадали под триединство приемлемых сил архангела: ветер, вода и мускулы. Правда, ничто в Приказе, казалось, никогда не предполагало чего-то такого масштаба, что имел в виду Хаусмин, но вряд ли это было веской причиной отказать ему в подтверждении одобрения. И, надев шляпу директора по патентам, а не шапку священника, Уилсин был более чем рад предоставить Хаусмину патент, который он запросил.

А завтра утром я осмотрю один из них собственными глазами, — размышлял он сейчас. — Надеюсь, что не упаду внутрь!

Его губы почти дрогнули в улыбке. Он был довольно хорошим пловцом, но мысль о том, сколько воды может вместить сооружение такого размера, как аккумулятор, была пугающей. Он видел цифры — доктор Маклин из королевского колледжа рассчитал их для него, — но тогда это были всего лишь цифры на листе бумаги. Теперь он смотрел на реальность «цистерны» высотой пятьдесят футов и шириной тридцать пять футов, поднятой еще на тридцать футов в воздух. По словам Маклина, в нем содержалось около полумиллиона галлонов воды. Это было число, о котором Уилсин даже не мог подумать до введения арабских цифр, которым самим едва исполнилось пять лет. И все же вся эта вода и все создаваемое ею огромное давление были сосредоточены в единственной трубе в нижней части аккумулятора — единственной трубе, почти достаточно широкой, чтобы в ней мог стоять мужчина — ну, по крайней мере, высокий мальчик, — которая подавала отток аккумулятора не к водяному колесу, а к чему-то, что Хаусмин назвал «турбиной».

Еще одно новое нововведение, подумал Уилсин, но все еще вполне в рамках Предписаний. Джво-дженг никогда не говорил, что колесо — единственный способ генерировать энергию воды, и мы всегда использовали ветряные мельницы. Это все, чем на самом деле является одна из его «турбин», когда все сказано; она просто приводится в движение водой вместо ветра.

Однако расположение его внутри трубы позволило «турбине» использовать всю силу всей воды, проходящей по трубе под таким давлением. Не только это, но и конструкция аккумулятора означала, что давление, достигающее турбины, было постоянным. И хотя потребовалось полдюжины обычных водяных колес только для того, чтобы перекачать достаточное количество воды для питания каждого гидроаккумулятора, отток из турбины направлялся обратно в резервуары-отстойники, питающие и приводящие в движение водяные колеса, что позволяло рециркулировать и повторно использовать большую ее часть. Теперь, если планы Хаусмина по откачке воды из озера окажутся осуществимыми (как, казалось, большинство его планов), его снабжение водой — и мощностью — будет эффективно обеспечиваться круглый год.

Теперь у него также закончены каналы, — размышлял священник. — Теперь, когда он может доставлять железную руду и уголь прямо со своих шахт в горах Хант, он действительно может использовать всю эту мощь. Только архангелы знают, что это будет означать для его производительности!

Это была отрезвляющая мысль, и новое увеличение производства Делтака, несомненно, должно было сделать Эдвирда Хаусмина еще богаче. Что еще более важно, оно должно было сыграть решающую роль в способности империи Чарис выжить под безжалостным натиском Церкви Господа Ожидающего.

Нет, не Церкви, Пайтир, — еще раз напомнил себе Уилсин. — Храмовой четверки, кровожадного ублюдка Клинтана и остальных. Это они пытаются уничтожить Чарис и любого другого, кто осмелится бросить вызов их извращению всего, за что должна стоять Мать-Церковь!

Это было правдой. Он знал, что это правда. И все же ему становилось все труднее провести это разделение, когда он наблюдал, как все в церковной иерархии смиренно преклоняют колена перед храмовой четверкой, принимая зверства Клинтана, его искажение всего, чем должна была быть инквизиция и за что она выступала. Было достаточно легко понять страх, стоящий за этим принятием. То, что случилось с его собственным отцом, его дядей и их друзьями из викариата, которые осмелились отвергнуть непристойную версию Матери-Церкви Клинтана, было ужасным предупреждением о том, что случится с любым достаточно глупым, чтобы противостоять ему сейчас.

И все же, как он вообще смог занять должность великого инквизитора? Как могла Мать-Церковь быть такой слепой, такой глупой — такой глупой и потерянной в своей ответственности перед самим Богом, — чтобы доверить Жаспару Клинтану эту должность? И где были другие викарии, когда Клинтан убил Самила Уилсина, Хауверда Уилсина и других членов их круга реформаторов? Когда он применил Наказание Шулера к викариям Матери-Церкви не за какую-либо ошибку в доктрине, не за какой-либо акт ереси, а за то, что те осмелились противостоять ему? Никто из других викариев не мог поверить нелепым обвинениям инквизиции в адрес их собратьев-реформистов, и все же ни один голос не прозвучал в знак протеста. Ни одного, когда сам Лэнгхорн поручил священникам Матери-Церкви умереть, если это окажется необходимым, за то, что, как они знали, было правдой и правильным.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к реву доменных печей, чувствуя, как дисциплинированная энергия и сила пульсируют вокруг него, собираясь, чтобы противостоять Клинтану и другим людям в далеком Сионе, которые поддерживали его, и почувствовал, как сомнение снова гложет его уверенность. Не в его вере в Бога. Ничто и никогда не сможет коснуться этого, подумал он. Но его вера в Мать-Церковь. Его вера в пригодность Матери-Церкви как хранительницы Божьего плана и послания своим детям.

Были люди, боровшиеся против коррупции храмовой четверки, но все же они были вынуждены делать это вне Матери-Церкви — вопреки Матери-Церкви — и в процессе они переносили Божье послание в другие воды, невольно меняя его направление и масштабы. Правильно ли они поступали? Собственное сердце Уилсина взывало двигаться в тех же направлениях, расширять сферу Божьей любви теми же способами, но был ли он прав, поступая так? Или все они стали жертвами Шан-вэй? Использовала ли Мать Обольщения лучшие качества реформистов, их собственное стремление понять Бога, чтобы привести их к противостоянию Богу? Поверить, что Бог должен быть достаточно мудр, чтобы думать так же, как они, вместо признания, что ни один смертный разум не был достаточно велик, чтобы постичь разум Бога? Что их работа заключалась не в том, чтобы читать лекции Богу, а в том, чтобы слышать его голос и повиноваться ему, независимо от того, соответствовал он их собственным желаниям и предрассудкам или нет? Их собственное ограниченное понимание всего, что Он видел и предопределил?

И насколько его собственное стремление принять это изменившееся направление проистекало из его собственного жгучего гнева? От ярости, которую он не мог подавить, как ни старался, когда думал о Клинтане и о том, как он издевался над инквизицией? От его ярости на викариев, которые стояли сложа руки и смотрели, как это происходит? Кто даже сейчас молча соглашался с каждым злодеянием, которое Клинтан провозглашал во имя своего собственного извращенного образа Матери-Церкви, архангелов и самого Бога?

И, хотя ему было ужасно страшно и стыдно задавать этот вопрос или даже осмеливаться признать, что он мог чувствовать такие вещи, насколько это было вызвано его гневом на самого Бога и на его архангелов за то, что они позволили этому случиться? Если бы Шан-вэй могла соблазнять мужчин по доброте их сердец, тонко извращая их веру и любовь к ближним мужчинам и женщинам, насколько легче ей было бы соблазнить их темным ядом гнева? И куда слишком легко может завести такой гнев, как у него?

Я знаю, где лежит мое сердце, где живет моя собственная вера, — подумал Пайтир Уилсин. — Даже если бы я хотел притвориться, что это не так, что меня не так сильно тянет к посланию Церкви Чарис, не было бы смысла пытаться. Правда есть правда, как бы люди ни пытались ее изменить, но стал ли я частью Тьмы в своем стремлении служить Свету? И как любой человек пытается — какое у него право пытаться — быть одним из Божьих священников, когда он даже не может знать, какова истина в его собственном сердце… или исходит ли она от Света или Тьмы?

Он снова открыл глаза, глядя на огненный простор огромного литейного комплекса Эдвирда Хаусмина, и забеспокоился.

КЕВ «Ройял Чарис», 58, канал Уэст-Айл, и Императорский дворец, Черайт, королевство Чисхолм

Лампы в каюте бешено раскачивались, отбрасывая свой свет на богато сотканные ковры и блестящее дерево полированного стола. Стеклянные графины пели безумную песню вибрации, обшивка и прочные шпангоуты корпуса жалобно стонали, завывал ветер, дождь бил ледяными кулаками по световому люку, и устойчивые пушечные удары, когда нос КЕВ «Ройял Чарис» врезался в одну высокую серую волну за другой, эхом отдавались в корпусе ныряющего в них корабля.

Сухопутный житель нашел бы все это ужасно тревожным, если предположить, что морская болезнь позволила бы ему прекратить рвоту достаточно надолго, чтобы оценить это. Кайлеб Армак, с другой стороны, никогда не страдал морской болезнью, и он видел достаточно плохую погоду, чтобы нынешние неприятности казались относительно легкими.

Ну, если честно, может быть, немного больше, чем относительно мягкими, — признался он себе.

Был только поздний вечер, но, когда он смотрел через кормовые иллюминаторы на бушующее море в кильватере «Ройял Чарис», это могло быть ночью. Правда, по меркам его собственной родины, в этих относительно северных широтах в середине зимы ночь наступала рано, но даже для канала Уэст-Айл было рано. Плотный облачный покров, как правило, приближал темноту, и если эта погода была просто… исключительно оживленной, то достаточно скоро наступит худшее. Фронт, катящийся ему навстречу через море Зебедия, должен был сделать это похожим на прогулку в парке.

— Прекрасную погоду вы выбрали для путешествия, — заметил ему на ухо женский голос, который не мог слышать никто другой на борту «Ройял Чарис».

— Я ее точно не выбирал, — заметил он в ответ. Ему приходилось говорить довольно громко, чтобы коммуникатор, спрятанный в его украшенном драгоценными камнями нагрудном скипетре, мог уловить его голос среди всего этого фонового шума, но вряд ли кто-нибудь подслушивал его в такую погоду. — И твое сочувствие не впечатляет меня, дорогая.

— Чепуха. Я знаю тебя, Кайлеб. Ты прекрасно проводишь время в своей жизни, — едко ответила императрица Шарлиан из кабинета, расположенного через холл от их апартаментов в императорском дворце. Она сидела в удобном кресле, стоявшем рядом с чугунной печью, наполнявшей библиотеку долгожданным теплом, а их маленькая дочь мирно спала у нее на плече.

— Он действительно с нетерпением ждет этих волнующих моментов, не так ли? — заметил другой, более глубокий голос по той же сети связи.

— Нападаешь на меня, Мерлин? — спросил Кайлеб.

— Просто излагаю правду так, как я ее вижу, ваша светлость. Болезненно очевидную правду, я мог бы добавить.

Обычно Мерлин находился бы на борту королевского корабля вместе с Кайлебом в качестве личного оруженосца и телохранителя императора. Однако обстоятельства не были нормальными, и Кайлеб с Шарлиан согласились, что в ближайшем будущем ему важнее присматривать за императрицей. Телохранителю нашлось бы не так уж много дел на борту корабля, борющегося с зимними встречными ветрами через девять с лишним тысяч миль соленой воды от Черайта до Теллесберга. И даже сейджин, который также был ПИКОЙ на термоядерной энергии, не мог ничего поделать с зимней погодой… кроме, конечно, того, чтобы увидеть, как она проходит через снарки, развернутые по всей планете. Однако Кайлеб мог отслеживать эту информацию так же хорошо, как и Мерлин, и он был так же способен получать прогнозы погоды Филина из компьютерного убежища под далекими Горами Света.

Не то чтобы он мог поделиться этой информацией с кем-либо из команды «Ройял Чарис». С другой стороны, имперский чарисийский флот питал почти идолопоклонническую веру в морское чутье Кайлеба Армака. Если бы он сказал капитану Жирару, что чувствует приближение шторма, никто бы с ним не стал спорить.

— Возможно, он не возражает против такой погоды, — вставил значительно более кислый голос. — Некоторым из нас не хватает желудков, которые, похоже, выдаются чарисийским монархам.

— Тебе пойдет на пользу эта погода, Нарман, — ответил Кайлеб со смешком. — В любом случае, Оливия добивалась, чтобы ты похудел. И если ты ничего не сможешь есть, то к тому времени, когда мы доберемся до Теллесберга, ты, вероятно, станешь не более чем половиной того человека, которым ты являешься сегодня.

— Очень забавно, — почти прорычал Нарман.

В отличие от Кайлеба, который вглядывался в темноту, чтобы лучше оценить погоду, пухлый маленький князь Эмерэлда свернулся на своей качающейся койке калачиком в жалкий узел так плотно, как только мог. Его не так сильно укачивало, как предполагало довольно грубое замечание Кайлеба, но достаточно для нахождения в койке.

Его жена, княгиня Оливия, с другой стороны, была так же устойчива к морской болезни, как и сам Кайлеб. Нарман счел это особенно несправедливым проявлением божественного каприза, поскольку она заявила ему почти то же самое, что император только что сказал ему тем же утром. В данный момент она сидела в кресле, надежно прикрепленном к палубе, и вязала, и он услышал ее тихое хихиканье по связи.

— Я полагаю, что на самом деле это не так уж и смешно, дорогой, — сказала она сейчас. — Тем не менее, мы все знаем, что ты справишься с этим через пятидневку или около того. Ты будешь в порядке. — Она подождала полминуты. — При условии, конечно, что корабль не затонет.

— В данный момент это было бы своего рода облегчением, — сообщил ей Нарман.

— О, перестань жаловаться и подумай обо всех интригах, планах и мошенничестве, которыми тебе придется заняться, как только мы снова вернемся домой!

— Оливия права, Нарман, — сказала Шарлиан, и ее голос был гораздо серьезнее, чем раньше. — Кайлебу понадобится твоя помощь, чтобы разобраться в этом беспорядке. Поскольку я не могу быть там, чтобы помочь сама, я так же счастлива, как и ты.

— Я ценю комплимент, ваше величество, — сказал Нарман. — И все же я не могу не думать о том, насколько удобнее было бы оказывать всю эту помощь из милой неподвижной спальни в Черайте.

— Связь — замечательная штука, — ответила Шарлиан, — но ему понадобится кто-то, с кем он, очевидно, мог бы посовещаться, а не просто слушать голоса из воздуха. И наличие еще одного теплого тела, которое он может послать по делам, тоже ни капельки не повредит.

— Я должен согласиться с этим, — сказал Кайлеб. — Хотя попытка представить реакцию любого чарисийца на идею использования князя Эмерэлда Нармана в качестве официального представителя и эмиссара пару лет назад поразила бы воображение.

— Я уверен, что это поражает вас меньше, чем меня, — едко ответил Нарман, и настала очередь Кайлеба усмехнуться. — С другой стороны, это сработало лучше — и намного более удовлетворительно — чем несколько альтернатив, которые я мог придумать сразу, — продолжил князь немного серьезнее.

— Я тоже должен согласиться с этим, — признал Кайлеб. — Хотя я бы чертовски хотел, чтобы нам с тобой не пришлось идти домой и помогать друг другу в этом беспорядке.

— Я бы тоже хотела, чтобы тебе не пришлось этого делать, — мрачно согласилась Шарлиан, — но этот беспорядок намного менее уродлив, чем тот, который у нас мог бы быть.

Кайлеб кивнул с серьезным выражением лица, оценив точность ее замечания.

Флот Бога превосходил численностью имперский чарисийский флот с ужасающим перевесом, когда они встретились в заливе Таро всего два месяца назад. Из двадцати пяти вступивших в бой чарисийских галеонов один был полностью уничтожен, одиннадцать превратились почти в обломки, еще пять потеряли мачты и рангоут, и только восемь вышли более или менее целыми. Чарис потерял более трех тысяч моряков, более половины из них погибшими… включая двоюродного брата Кайлеба, верховного адмирала Брайана Лок-Айленда. И все же, какой бы чудовищно дорогой ни была победа, она также была ошеломляющей. Сорок девять галеонов флота Божьего были захвачены. Четырнадцать были уничтожены в бою, еще семнадцать были затоплены после их захвата как слишком поврежденные, чтобы с ними стоило возиться, и только девяти действительно удалось сбежать. Также был захвачен сорок один харчонгский галеон, и удар по военно-морской мощи Церкви был сокрушительным.

Кайлеб Армак никогда не чувствовал себя таким бесполезным, как тогда, наблюдая за этим титаническим сражением сквозь снарки Мерлина. Он видел каждое мгновение этого, включая смерть своего двоюродного брата, но большую часть времени находился за восемь тысяч миль оттуда, не в силах ничего сделать, кроме как наблюдать за смертью и разрушениями. Что еще хуже, для него и Шарлиан не было приемлемого способа даже дать понять, что битва состоялась. Им пришлось притворяться, что они ничего об этом не знали, понятия не имели, насколько это было отчаянно или сколько людей погибло, выполняя их приказы. Даже когда адмирал Коди Нилз прибыл с подкреплением, отправленным в Чисхолм, когда они ожидали, что Церковь направит свои корабли на запад, чтобы присоединиться к адмиралу Тирску в Доларе, а не на восток, в Деснаирскую империю, они никак не могли обсудить это с ним.

Потребовалось еще целых две с половиной пятидневки, чтобы потрепанная погодой шхуна прибыла с официальными депешами адмирала Рок-Пойнта, и единственной хорошей вещью было то, что к тому времени у их внутреннего круга было достаточно времени, чтобы посовещаться по своим каналам связи и составить планы. Вот почему Кайлеб уже возвращался в Теллесберг, несмотря на первоначальный план, что они с Шарлиан должны были остаться в Черайте еще на полтора месяца. И это также было причиной того, что Шарлиан не поехала с ним обратно в Теллесберг.

Один из них должен был вернуться. Теоретически, они могли бы использовать свои коммы из Черайта для координации действий с Рок-Пойнтом, архиепископом Майкелом Стейнэром, бароном Уэйв-Тандером и другими членами внутреннего круга в Теллесберге. На самом деле, во многих отношениях они уже так и делали. Но существовали ограничения на то, что могли делать самостоятельно их подчиненные, а это означало, что либо Кайлеб, либо Шарлиан должны были присутствовать лично. Если уж на то пошло, весь мир ожидал бы, что один или оба из них вернутся на Старый Чарис после такого катастрофического изменения военно-морского баланса. Они не могли позволить себе возникновения таких вопросов, если бы они не вернулись, и правда заключалась в том, что Кайлеб хотел быть там. Не то чтобы он собирался добираться туда в какой-то спешке. В это время года им повезло бы, если бы «Ройял Чарис» смог совершить плавание менее чем за два месяца, хотя Кайлеб ожидал, что они смогут прибыть раньше, чем кто-либо другой, минимум на пять дней или около того.

К сожалению, Шарлиан не смогла поехать с ним. Он был так же рад избавить Алану от трудностей и потенциальных опасностей этого зимнего путешествия, но не это было главной причиной, по которой она и ее мать остались в Черайте. И не по этой причине Мерлин остался с ними. Шарлиан достаточно скоро отправится в самостоятельное путешествие, и Кайлеб не завидовал задаче, с которой ей предстояло столкнуться в его конце.

Ну, никто никогда не говорил тебе, что это будет легко… или приятно, напомнил он себе. Так что перестань думать о том, как сильно ты завидуешь Нарману и Оливии, по крайней мере, за то, что они вместе, и сосредоточься на выполнении своих задач. Шарли прекрасно справится со своей частью работы, и чем скорее она это сделает, тем скорее присоединится к тебе.

— Я согласен, все могло быть намного хуже, — сказал он намеренно более жизнерадостным тоном, затем зловеще улыбнулся. — Например, я мог бы быть таким же плохим моряком, как Нарман!

Храм, город Сион, земли Храма

И разве мы, четверо бедных, жалких сукиных сынов, не самые могущественные люди в мире? — кисло подумал викарий Робейр Дючерн, оглядывая зал совещаний. Никто в этот момент не смотрел на него в ответ, и на всех других лицах виднелись выражения, в которых смешались различные степени шока, смятения и гнева.

Атмосфера в роскошно обставленном, слабо освещенном, мистически уютном помещении была похожа на жестокую метель, которая даже сейчас бушевала на улицах Сиона за пределами Храма. Неудивительно, учитывая сообщение, которое они только что получили… и тот факт, что ему потребовалось так много времени, чтобы добраться до них. Плохая видимость была самой большой слабостью церковной семафорной системы, и погода этой зимой, по-видимому, оказалась хуже, чем обычно. Так, безусловно, было в самом Сионе, что Дючерну было слишком хорошо известно. Его усилия по обеспечению городских бедных и бездомных достаточным количеством тепла и пищи для выживания до сих пор спасали десятки, если не сотни, жизней, но худшее было еще впереди, и он знал, что не собирается спасать их всех.

Однако, по крайней мере, в этом году Мать-Церковь действительно пыталась выполнить свой долг по оказанию помощи самым слабым и уязвимым из детей Божьих. И наблюдение за тем, что она делала, отнимало у Дючерна много времени. Это также выводило его за пределы Храма гораздо чаще, чем удавалось кому-либо из его коллег, и он подозревал, что это давало ему гораздо лучшее представление о том, как граждане Сиона на самом деле относятся к джихаду Матери-Церкви. Инквизиторы Жаспара Клинтана всюду прочесывали город, и Клинтан имел доступ ко всем их отчетам, но Дючерн сомневался, что великий инквизитор уделял большое внимание тому, что говорили беднейшие жители Сиона. Однако собственная деятельность Дючерна привела его к гораздо более частым контактам с теми же бедняками, и, по крайней мере, кое-что из того, что они действительно чувствовали, должно было просочиться сквозь уважение и (как бы ему ни было неприятно признавать это) страх, который внушал его высокий церковный ранг. Он мог бы узнать еще больше, если бы его постоянно не сопровождал назначенный ему эскорт храмовых стражников, но об этом не могло быть и речи.

Что довольно неприятно говорит о том, как наши любимые подданные относятся к нам, не так ли, Робейр? — Он почувствовал, как его губы пытаются изогнуться в горькой улыбке от иронии всего этого. Все, что он действительно хотел сделать, это обратиться к народу Сиона так, как полагалось наместнику Божьему, но попытка сделать это без телохранителей со слишком большой вероятностью привела бы к его убийству теми же самыми людьми. — И полагаю, это имело бы смысл с их точки зрения. Не думаю, что некоторые из них сейчас сильно отличаются от нас, и, учитывая идею Жаспара о том, как внушать послушание, кто-то, вероятно, вонзил бы нож мне в ребра, если бы только у него была такая возможность. Не то чтобы Аллейн и Жаспар ни за что не выпустили бы меня без моих телохранителей, даже если бы все любили и лелеяли всех нас четверых так же сильно, как Чарис, похоже, лелеет Стейнэра.

Дючерн прекрасно знал, почему Аллейн Мегвейр и Жаспар Клинтан считали капитана Канстанцо Фандиса идеальным человеком для того, чтобы командовать его телохранителями… и внимательно следить за его действиями. Как офицер, который помешал побегу братьев Уилсин от инквизиции — и лично убил Хауверда Уилсина, когда «отступник» викарий сопротивлялся аресту, — он был без сомнения надежен.

Конечно, в наши дни такие вещи, как надежность и лояльность, были почти так же подвержены изменениям, как погода в Сионе, не так ли? И не только в том, что касалось стражников. Чтобы понять это, достаточно было перехватить устремленный на Мегвейра неприятный взгляд Клинтана.

— Скажи мне, Аллейн, — сказал теперь Клинтан. — Вы со стражей можете сделать что-нибудь правильно?

Мегвейр густо покраснел и попробовал открыть рот. Но затем он остановился, сжав губы, и Дючерн почувствовал дрожь сочувствия. Как генерал-капитан Церкви Господа Ожидающего, Мегвейр командовал всеми ее вооруженными силами, за исключением небольшого элитного вооруженного подразделения инквизиции. Это сделало его ответственным за создание, вооружение и подготовку флота Бога, и во время его плавания в Харчонг им командовали офицеры стражи.

Путешествия, которое, как ясно указывалось в депеше, послужившей поводом для этой встречи, не увенчалось успехом.

— Я думаю, что это может быть немного чересчур сурово, Жаспар, — услышал Дючерн свой собственный голос, и великий инквизитор обратил на него свой зловещий взгляд. Тяжелые челюсти Клинтана сжались от гнева, и, несмотря на свои мысли, Дючерн почувствовал страх, когда эти пылающие глаза обратились к нему.

— Почему? — потребовал инквизитор резким, уродливым тоном. — Они снова явно облажались с цифрами….

— Если сообщение отца Грейгора является точным, а у нас пока нет оснований полагать, что это не так, епископ Корнилис снова явно столкнулся с новым и неожиданным оружием чарисийцев… — Дючерн намеренно сохранял свой голос ровным и неконфронтационным, хотя и видел, как глаза Клинтана сердито сузились от намеренного повтора его слов. — Если это оружие столь разрушительно, как предполагает послание отца Грейгора, неудивительно, что епископ потерпел крупное поражение.

Крупное поражение, — подумал он. — Боже, какой деликатный способ описать то, что, должно быть, было резней. Похоже, у меня все-таки есть дар слова.

Тот факт, что отец Грейгор Сироуз, командир галеона флота Божьего «Сент-Стивин», оказался старшим выжившим офицером всего флота епископа Корнилиса Харпара — и что ни один командующий эскадрой, похоже, не добрался до безопасного места — подразумевал всевозможные вещи, о которых Дючерн действительно не хотел думать. Согласно семафорной депеше Сироуза, только семь других кораблей выжили, чтобы присоединиться к «Сент-Стивину» в бухте Бедард. Восемь из ста тридцати. Тот факт, что они ожидали совсем другого сообщения в течение пятидневки — уведомления о том, что Харпар достиг места назначения и объединил свои силы и имперский харчонгский флот в неодолимую армаду, — только усилил шок от сообщения, которое они получили в действительности. Неудивительно, что нос Клинтана был не в порядке… Тем более, что именно он настоял на том, чтобы первым делом отправить их в залив Таро, а не к герцогу Тирску в залив Горат.

— Робейр прав, Жаспар, — тихо вставил Замсин Трайнэр, и настала очередь инквизитора пристально посмотреть на канцлера Церкви, последнего члена храмовой четверки. — Я не говорю, что все было сделано идеально, — продолжил Трайнэр. — Но, если чарисийцам каким-то образом удалось заставить наши корабли взрываться во время боя, вряд ли удивительно, что мы проиграли битву. Если уж на то пошло, — выражение лица канцлера было озабоченным, — я не знаю, как отреагируют люди, когда услышат о взрывающихся в море кораблях! Только Лэнгхорн знает, какая дьявольщина, порожденная Шан-вэй, была замешана в этом!

— Здесь не было никакой «дьявольщины»! — рявкнул Клинтан. — Вероятно, это было…

Он замолчал, сердито взмахнув правой рукой, и Дючерн задумался, что он собирался сказать. Практически все шпионы Матери-Церкви отчитывались перед великим инквизитором. Возможно ли, что Клинтан получил какое-то предупреждение о новом оружии… и не передал его Мегвейру?

— Я тоже не думаю, что это было дьявольщиной, Жаспар, — мягко сказал он. — Однако у Замсина есть мнение о том, как это могут видеть другие, в том числе довольно много викариев. Так как же нам убедить их, что это не так?

— Во-первых, указав, как четко установлено в Писании, что искусство Шан-вэй не может победить благочестивых и верных людей, а тем более флот, посланный во имя самого Бога, чтобы сражаться в его джихаде! — выстрелил в ответ Клинтан. — И, во-вторых, указав, что ничто другое, что выплевывают эти проклятые еретики, не является настоящим колдовством или дьявольщиной. Да, сжимая и искажая границы Запретов до визга, но до сих пор все это было тем, что могли воспроизвести наши собственные ремесленники, не попадая в когти Шан-вэй!

Это было интересное изменение точки зрения со стороны Клинтана, — подумал Дючерн. — Вероятно, это вызревало с тех пор, как инквизитор решил, что у Матери-Церкви нет другого выбора, кроме как самим принять нововведения чарисийцев, если они надеялись победить еретиков. Странно, как начала стираться грань между приемлемым и преданным анафеме, как только Клинтан понял, что у королевства, которое он хотел убить, действительно может быть шанс на победу.

— Очень хорошо, я приму это, — ответил Трайнэр, хотя, судя по его тону, он все еще лелеял несколько оговорок. — Однако убедить в этом простых людей может оказаться немного сложнее. И «дьявольщина» или нет, шок от этого — не говоря уже о его очевидной разрушительности — несомненно, объясняет, как были побеждены епископ Корнилис и его воины.

— Я думаю, что почти наверняка так и произошло, — голос Мегвейра был непривычно тих. Наименее одаренный воображением член храмовой четверки ясно осознавал, насколько тонок лед под его ногами, но выражение его лица было упрямым. — Харпар никак не мог этого предвидеть. Мы сами этого не сделали! И, честно говоря, я готов поспорить, что харчонгцы мешали больше, чем как-либо помогали!

Взгляд Клинтана стал еще острее. Монолитная верность империи Харчонг Матери-Церкви занимала видное место в мышлении великого инквизитора. Харчонг, самое густонаселенное из всех царств Сейфхолда, представлял собой почти бездонный резервуар рабочей силы, из которого могла черпать Церковь, и географически защищал западный фланг земель Храма. Однако, возможно, еще более важным, с точки зрения Клинтана, было автоматическое, глубокое отвращение Харчонга к такого рода нововведениям и социальным изменениям, которые сделали Чарис серьезной угрозой в глазах инквизиции.

Несмотря на это, даже он не мог притвориться, что вклад Харчонга во флот епископа Корнилиса Харпара представлял собой что-то иное, кроме препятствия. Плохо укомплектованные, со слабо подготовленными офицерами и в слишком многих случаях почти безоружные из-за неэффективности литейных цехов Харчонга, они, должно быть, были подобны камню, привязанному к лодыжке Харпара, когда чарисийцы набросились на него.

— Я немного устал слушать о недостатках Харчонга, — резко сказал великий инквизитор. — Я согласен, что они не лучшие моряки в мире, но, по крайней мере, мы можем на них рассчитывать… в отличие от некоторых людей, которых я мог бы упомянуть. — Он издал резкий, сердитый звук глубоким горлом. — Забавно, как из всех проклятых мест Сироуз очутился в Сиддармарке, не так ли?

Дючерну удалось не закатить глаза, но он предвидел, что это произойдет. Отвращение и подозрение Клинтана к Сиддармарку было столь же глубоким и автоматическим, как и его предпочтение Харчонга.

— Я уверен, что дело было просто в том, что Бедард-Бей был ближайшим безопасным портом, куда он мог добраться, — сказал Трайнэр.

— Может и так, но я был бы едва ли не счастлив видеть их на дне моря, — прорычал инквизитор. — Последнее, что нам нужно, это чтобы наш флот — наш выживший флот, полагаю, я должен сказать — был заражен этими ублюдками. Эмбарго уже просачивается, как гребаное решето, только Лэнгхорн знает, как плохо все будет, когда люди, ответственные за его соблюдение, подпишут соглашение с этой занозой в заднице Стонаром!

— Жаспар, ты же знаешь, что мы должны поступать взвешенно, когда дело касается Сиддармарка, — сказал канцлер осторожным тоном. — И я понимаю, что Стонар явно потворствует своим собственным торговцам и банковским домам, чтобы избежать эмбарго. Но Робейр тоже прав. На данный момент Сиддармарк и Силкия обладают самой процветающей экономикой среди всех материковых государств именно потому, что эмбарго в их случаях «протекает как решето». Ты знаешь, что это правда.

— Что же, мы должны просто сидеть на задницах и позволять Стонару и остальным смеяться над Матерью-Церковью? — резко бросил вызов Клинтан. — Чтобы они попирали законную власть Матери-Церкви в разгар первого настоящего джихада в истории и разбогатели на этом?!

— Ты думаешь, мне это нравится больше, чем тебе? — спросил Трайнэр. — Но мы уже держим за хвост одну косую ящерицу. По одной войне за раз, пожалуйста, Жаспар! И если тебе все равно, я бы действительно хотел позаботиться о том, с кем мы уже сражаемся, прежде чем открывать еще один фронт с Сиддармарком.

Клинтан нахмурился, и Дючерн мысленно вздохнул. Церковь уже потеряла десятину с разбросанных земель, которые присоединились или были завоеваны империей Чарис. Это был немалый кусок дохода сам по себе, но из всех материковых государств только республика Сиддармарк, великое герцогство Силкия и Деснаирская империя умудрялись платить что-то вроде своей довоенной десятины, и было сомнительно, как долго это будет верно в случае Деснаира.

Единственная причина, по которой империя сводила концы с концами, заключалась в глубине и богатстве ее золотых приисков, и это золото текло, как вода, в то время как остальная экономика Деснаира сильно замедлилась. Результатом стал резкий рост цен, который придавил бедноту и небольшой средний класс Деснаира, и, в конце концов, вместе от них поступала гораздо большая часть общей десятины, чем от аристократии. Если они больше не могли сводить концы с концами, если их доходы падали, то падала и их способность платить десятину, и Дючерн уже видел, где начинается нисходящая спираль.

Все это делало еще более важным тот факт, что республика и великое герцогство смогли полностью выплатить свою довоенную десятину. И причина, по которой они платили, как только что напомнил Клинтану Трайнэр, заключалась именно в том, что они были единственными двумя материковыми государствами, продолжающими вести оживленную торговлю с Чарисом. На самом деле, несмотря на значительное снижение общего уровня их торговли из-за необходимости обходить запрет Клинтана на любую торговлю с Чарисом, Сиддармарк, в частности, был на самом деле более процветающим, чем три года назад.

Все знают, что Сиддармарк всегда был главным связующим звеном между Чарисом и землями Храма, хочет ли Жаспар признать это или нет, — с отвращением подумал казначей. — Их фермеры, конечно, избавлялись от необходимости снабжать все наши вооруженные силы, но теперь, когда товары Чариса нельзя легально ввозить на земли Храма — благодаря глупому эмбарго Жаспара — торговцы и банковские дома Сиддармарка зарабатывают на нелегальных сделках еще больше. И покупка чарисийских товаров по-прежнему обходится нам дешевле, чем покупка чего-либо произведенного здесь, на материке. Так что, если мы разрушим экономику Сиддармарка, мы разрушим и нашу собственную!

Он знал, как сильно эта ситуация бесила Клинтана, но в кои-то веки великий инквизитор столкнулся с объединенной оппозицией всех трех своих коллег. Они просто не могли позволить себе убить виверну, которая приносила золотых кроликов, — не тогда, когда Мать-Церковь вкладывала столько золота в создание оружия, необходимого ей для джихада. Это был аргумент, который в конце концов привел его — неохотно, с сопротивлением изо всех сил — к признанию того, что у него не было другого выбора, кроме как закрыть глаза на систематическое нарушение его эмбарго.

И тот факт, что это именно его эмбарго, на котором он настаивал без каких-либо прецедентов, только еще больше выводит его из себя, — подумал Дючерн. — Достаточно плохо, что они должны пренебрегать Божьей волей, но Лэнгхорн запрещает им осмеливаться оспаривать волю Жаспара Клинтана!

— Думаю, нам нужно снова вернуться к рассматриваемому вопросу, — сказал он, прежде чем Клинтан смог выстрелить в ответ Трайнэру и загнать себя еще дальше в неприемлемое положение. — И, хотя знаю, что никто из нас не хотел слышать ни о чем из этого, я хотел бы отметить, что все, что у нас есть на данный момент, — предварительный отчет отца Грейгора по семафору. Отчеты по семафору никогда не бывают такими подробными, как отчеты, передаваемые курьером или виверной. Я уверен, что он отправил курьера в то же время, когда передал свое предварительное сообщение клеркам семафора, но, учитывая погоду, оно не доберется сюда какое-то время, поэтому я думаю, что нам, вероятно, немного рано пытаться решить, что именно произошло, или как, или кто виноват в этом. Для этого будет достаточно времени, как только мы узнаем больше.

На мгновение он ожидал, что Клинтан начнет новую словесную атаку. Но затем другой мужчина заставил себя глубоко вздохнуть. Он коротко кивнул и откинулся на спинку стула.

— Столько я тебе дам, — неохотно сказал он. — Однако, если окажется, что все это произошло из-за чьей-то небрежности или глупости, будут последствия.

Говоря это, он не смотрел на Мегвейра, но Дючерн увидел, как глаза капитан-генерала вспыхнули собственным гневом. Это было так похоже на Клинтана — удобно не помнить, кто изначально придумал план, который не сработал. Пугающая вещь, по мнению Дючерна, заключалась в том, что он был почти уверен, что великий инквизитор действительно помнил вещи так, как он их описывал. Возможно, не сразу, но, если бы у него было хоть немного времени, он мог бы искренне убедить себя, что правда была такой, какой он хотел ее видеть.

Вот как мы все попали в эту переделку в первую очередь, — с горечью подумал казначей. — Ну, это и тот факт, что ни у кого из нас не хватило смелости, сообразительности или унаследованной от родителей смекалки, чтобы понять, куда мы все четверо направляемся, и остановить дурака.

— О чем нам придется подумать, и быстро, — продолжил он вслух, — так это о последствиях того, что произошло. Боюсь, чисто военные последствия выходят за рамки моей компетенции. Финансовые последствия, однако, ложатся прямо на меня, и они будут ужасными.

Трайнэр выглядел угрюмым, Мегвейр обеспокоенным, а Клинтан раздраженным, но никто не возразил ему.

— Мы вложили буквально миллионы марок в строительство этих кораблей, — непоколебимо продолжал Дючерн. — Теперь все эти инвестиции пропали. Хуже того, я думаю, мы должны предположить, что, по крайней мере, очень многие из потерянных нами кораблей будут приняты на службу чарисийцами. Мы не только столкнулись с необходимостью восполнить наши собственные потери, но мы только что дали чарисийцам эквивалент всех этих денег в корпусах, которые им не придется строить, и орудиях, которые в конце концов им могут пригодиться. У нас все еще есть деснаирский и доларанский флоты, однако если чарисийцы смогут найти экипажи для укомплектования всех галеонов, которые у них есть сейчас, у них будет сокрушительное преимущество над Деснаиром или Доларом по отдельности. На самом деле, они, вероятно, превысят численностью все наши силы вместе взятые, даже если мы включим наше собственное незавершенное строительство и корабли, которые Харчонг еще не закончил. Честно говоря, я совсем не уверен, что мы сможем исправить это положение в ближайшее время.

— Тогда вам все равно придется найти способ, чтобы мы это сделали в любом случае, — решительно сказал Клинтан. — Мы не сможем добраться до ублюдков без флота, и полагаю, как только что стало очевидно, что нам понадобится еще больший флот, чем мы думали.

— Легко сказать, Жаспар: — Все равно найди способ сделать это, — ответил Дючерн. — Выполнить это на самом деле намного сложнее. Я казначей Матери-Церкви. Я знаю, как глубоко мы забрались в наши резервы, и я знаю, как пострадал наш поток доходов с тех пор, как мы потеряли всю десятину от Чариса, Эмерэлда, Чисхолма, а теперь Корисанды и Таро. — Он тщательно воздерживался от упоминания последующей важности любых мест с такими названиями, как Сиддармарк или Силкия. — Я не зайду так далеко, чтобы сказать, что наши сундуки пусты, но я слишком ясно вижу их дно. У нас нет средств, чтобы заменить даже то, что мы только что потеряли, не говоря уже о том, чтобы построить «еще больший флот».

— Если мы не сможем построить достаточно большой флот, Мать-Церковь потеряет все, — парировал Клинтан. — Ты хочешь предстать перед Богом и объяснить, что мы были слишком заняты, собирая монеты и марки, чтобы спасти его Церковь от ереси, богохульства и отступничества?

— Нет, не думаю. — И не хочу сталкиваться с инквизицией, потому что ты думаешь, что я делаю именно это, Жаспар. — С другой стороны, я не могу просто взмахнуть руками и волшебным образом пополнить казну.

— Но ты, конечно, уже наверняка думал об этом непредвиденном обстоятельстве, Робейр? — миролюбивым тоном вставил Трайнэр. — Я знаю, что тебе нравится заранее решать проблемы, и ты, должно быть, уже давно предвидел это.

— Конечно же, думал. На самом деле, я регулярно упоминал об этом всем вам, — немного едко заметил Дючерн. — И я действительно вижу несколько вещей, которые мы можем сделать, но, к сожалению, ни одна из них не будет приятной. Одна, боюсь, состоит в том, чтобы занять денег у светских лордов и светских банков, а не наоборот.

Трайнэр скорчил гримасу, а Мегвейр выглядел крайне несчастным. Ссуды светским князьям и дворянам были одним из наиболее эффективных способов Матери-Церкви держать их послушными. Ясно, что никому не хотелось найти эту туфлю на другой ноге. Однако твердое, решительное выражение лица Клинтана ни разу не дрогнуло.

— Ты сказал, что это одно, — сказал Трайнэр. — Какие еще варианты ты рассматривал?

Он явно надеялся на что-то менее экстремальное, но Дючерн почти мягко покачал головой.

— Замсин, это наименее болезненный вариант из доступных для нас, и нам, вероятно, все равно придется это сделать, независимо от того, к каким другим путям мы обратимся.

— Конечно, ты не серьезно! — запротестовал Трайнэр.

— Замсин, я говорю, что мы потратили миллионы на флот. Миллионы. Просто чтобы вы поняли, о чем я говорю, каждый из этих галеонов обошелся нам примерно в двести семьдесят тысяч марок. Это за корабли, которые мы построили здесь, на землях Храма, те, что мы построили в Харчонге, обошлись Матери-Церкви более чем в триста тысяч за штуку, как только мы закончили выплачивать все взятки, которые были заложены в цену.

Он увидел, как глаза Клинтана вспыхнули при упоминании о харчонгской коррупции, но не было смысла пытаться игнорировать уродливые реалии, и он мрачно продолжил.

— Корабли доларанской и деснаирской постройки находятся где-то между двумя крайностями, и эта цена не включает оружие. Для каждого из наших пятидесятипушечных галеонов артиллерия добавила бы примерно еще двадцать тысяч марок, так что мы могли бы с таким же успехом назвать это тремя сотнями тысяч за корабль к тому времени, когда мы добавим порох, дробь, мушкеты, сабли, абордажные пики, провизию и все другие «дополнительные расходы». Опять же, это цифры для кораблей, которые мы построили прямо здесь, а не для Харчонга или одного из других королевств, и наш флот вместе с флотом Харчонга только что потерял где-то около ста тридцати кораблей. Это дает сорок миллионов марок потерь только на этих кораблях, Замсин, и не забывай, что мы фактически заплатили за постройку или переоборудование более четырехсот кораблей, в том числе потерянных. Таким образом, общий объем инвестиций Матери-Церкви в них достигает, по меньшей мере, ста двадцати миллионов марок, и, как бы ни была плоха эта цифра, она даже не начинает достигать полной стоимости, потому что в нее не входит строительство верфей и литейных заводов, чтобы прежде всего запустить их и перейти к производству. Здесь не учтены заработная плата рабочих, затраты на найм рабочей силы, оплату экипажей, приобретение дополнительного полотна для парусов, изготовление канатов, покупку запасного рангоута. И это также не включает все другие расходы джихада, как субсидии на создание армий светских королевств, проценты, которые мы простили по кредитам Ранилда в Доларе, или десятки других, которые мои клерки могли бы перечислить для нас.

Он сделал паузу, чтобы эти цифры дошли до их сознания, и увидел шок на лице Трайнэра. Мегвейр выглядел еще более несчастным, но гораздо менее удивленным, чем канцлер. Конечно, ему приходилось жить с этими цифрами с самого начала, но Дючерн поймал себя на мысли, что задается вопросом, смотрел ли Трайнэр на них вообще когда-нибудь по-настоящему. И даже осведомленность Мегвейра, вероятно, была скорее теоретической, чем реальной. Ни у одного викария не было реального опыта того, что такого рода цифры значили бы для кого-то в реальном мире, где шахтер из Сиддармарка зарабатывал не более марки в день, и даже квалифицированный рабочий, например, один из их собственных корабельных плотников, зарабатывал не более полутора марок.

— Нам пришлось собрать все эти деньги, — продолжил он через мгновение, — и до сих пор нам это удавалось. Но в то же время нам пришлось удовлетворять все другие финансовые потребности Матери-Церкви, а они не исчезли волшебным образом. Есть предел сокращениям, которые мы можем сделать в других областях, чтобы оплатить наращивание нашей военной мощи, и все они вместе взятые даже близко не приблизятся к восполнению дефицита наших доходов. Не так, как сейчас устроены наши финансы.

— Так что же нам делать, чтобы изменить эту структуру? — категорично потребовал Клинтан.

— Боюсь, во-первых, — сказал Дючерн, — нам придется ввести прямое налогообложение земель Храма.

Лицо Клинтана напряглось еще больше, а глаза Трайнэра испуганно расширились. Рыцари Храмовых земель, их светские правители, также были викариями Матери-Церкви. Они никогда не платили ни единой марки налогов, и простая угроза того, что им придется сделать это сейчас, могла гарантированно вызвать всевозможное негодование. Их подданные должны были платить им налоги плюс десятину Матери-Церкви; они не должны были платить налоги никому.

— Они будут кричать о кровавом убийстве! — запротестовал Трайнэр.

— Нет, — резко сказал Клинтан, — не будут.

Канцлер собирался сказать что-то еще. Теперь он закрыл рот и вместо этого посмотрел на великого инквизитора.

— Ты что-то говорил, Робейр? — подсказал Клинтан, даже не взглянув на Трайнэра.

— Думаю, вполне возможно, что нам также придется начать избавляться от части имущества Матери-Церкви, — казначей пожал плечами. — Мне не нравится эта мысль, но Мать-Церковь и различные ордена владеют обширными наделами как в Хейвене, так и в Ховарде. — На самом деле, как все четверо из них знали, Церковь Господа Ожидающего была крупнейшим землевладельцем во всем мире… с огромным отрывом. — Мы должны быть в состоянии собрать довольно много денег, даже не прикасаясь к ее основным владениям на землях Храма.

Трайнэр выглядел почти так же огорченным этой мыслью, как и идеей обложить налогом рыцарей земель Храма, но лицо Клинтана снова даже не дрогнуло.

— Уверен, что ты еще не закончил с этим неприятным на вкус лекарством, Робейр. Дальше, — сказал он.

— Я уже предупредил всех наших архиепископов, чтобы они ожидали увеличения десятины своих архиепископств, — категорично ответил Дючерн. — В настоящее время мне кажется, что нам придется повысить ее как минимум с двадцати до двадцати пяти процентов. В конце концов, она может дойти до тридцати.

Он отметил, что это обеспокоило Трайнэра и Мегвейра меньше, чем любое другое его предложение, несмотря на серьезные последствия, которые это окажет на людей, вынужденных платить эти увеличенные десятины. Клинтан, с другой стороны, казался таким же невосприимчивым к его последствиям, как и ко всем остальным.

— Все это способы собрать деньги, — заметил он. — А как насчет способов сэкономить деньги?

— Нам доступно не так много средств без неприемлемого сокращения основных расходов. — Дючерн спокойно встретился взглядом с Клинтаном через стол для совещаний. — Я уже резко снизил субсидии на все заказы, сократил нашу поддержку заказов на обучение в классах и финансирование больниц паскуалата на десять процентов.

— И вы могли бы сэкономить еще больше, сократив финансирование драгоценных «пенсий» Тирска, — проскрежетал Клинтан. — Или прекратив нянчиться с людьми, слишком ленивыми, чтобы зарабатывать на жизнь прямо здесь, в самом Сионе!

— Мать-Церковь обязалась выплачивать эти пенсии, — непоколебимо ответил Дючерн. — Если мы просто решим, что в конце концов не будем этого делать, почему кто-то должен доверять нам в выполнении каких-либо других наших обязательств? И как, по-вашему, повлияет наше решение не заботиться о вдовах и сиротах мужчин, погибших на службе Матери-Церкви, после наших обещаний сделать это, на лояльность остальных сыновей и дочерей Матери-Церкви, Жаспар? Я понимаю, что вы великий инквизитор, и, если вы настаиваете, я прислушаюсь к вашему мнению, но такое решение нанесет удар по тому, что всем благочестивым людям дороже всего в этом мире: их ответственности перед своими семьями и близкими. Если вы будете угрожать этому, вы подорвете все, за что они крепко держатся, не только в этом мире, но и в следующем.

Мышцы челюсти Клинтана напряглись, но Дючерн продолжал тем же ровным, уверенным голосом.

— Что касается моего «нянчения с людьми, слишком ленивыми, чтобы работать», то это то, что мы с вами уже обсуждали. Мать-Церковь несет ответственность за заботу о своих детях, и это то, что мы слишком долго игнорировали. Каждая марка, которую я потратил здесь, в Сионе, этой зимой, — каждая марка, которую я мог бы потратить здесь следующей зимой или зимой после этого, — была бы не больше, чем каплей воды в Великом Западном океане по сравнению с затратами на этот джихад. Это затеряется в бухгалтерии, когда мои клерки проверят свои счета, Жаспар. Вот насколько это незначительно по сравнению со всеми остальными нашими расходами. И я был там, в городе. Я видел, как люди реагируют на приюты и столовые. Я уверен, что ваши собственные инквизиторы тоже докладывали вам и Уиллиму об этом. Неужели вы действительно думаете, что ничтожные суммы, которые мы тратим на это, не являются стоящими инвестициями с точки зрения готовности города не просто терпеть, но и поддерживать то, что мы требуем от них, их сыновей, мужей и отцов?

Их взгляды встретились, и в углах комнаты повисло напряжение, как дым. На мгновение Дючерну показалось, что ярость Клинтана подтолкнет его к черте, которую они провели год назад, к компромиссу, который позволил Дючерну согласиться — своим молчанием — в том, что касалось погромов и наказаний великого инквизитора. В более разумные моменты Клинтан, вероятно, понимал, что Церкви необходимо показать более доброе, более мягкое лицо, а не полагаться исключительно на железный кулак инквизиции. Однако это не означало, что ему это нравилось, и его негодование по поводу «отвлечения ресурсов» было вызвано только презрением к слабости Дючерна. За усилия казначея успокоить собственную совесть, проявив сострадание ко всему миру.

Если бы дело дошло до открытой конфронтации между ними, Дючерн точно знал, как плохо это закончится. Однако были некоторые вещи, которыми он больше не был готов пожертвовать, и через мгновение Клинтан отвел взгляд.

— Будь по-твоему, — проворчал он, как будто это не имело значения, и Дючерн почувствовал, как его натянутые нервы слегка расслабились.

— Я согласен, что нет реального смысла сокращать такую небольшую сумму из наших расходов, — сказал Трайнэр. — Но ты думаешь, мы сможем восстановить флот, даже если сделаем все, что ты только что описал, Робейр?

— Об этом лучше спросить Аллейна, чем меня. Я знаю, сколько мы уже потратили. Я могу сделать некоторые предположения о том, сколько будет стоить замена того, что мы потеряли. Хорошей новостью в этом отношении является то, что теперь, когда у нас собрана опытная рабочая сила и разработаны все планы, мы, вероятно, сможем строить новые корабли дешевле, чем строили первые. Но Аллейн уже переключил финансирование стражи с военно-морских расходов на расходы армии. Я не вижу никакого способа, которым мы сможем выполнить его прогнозы в отношении таких вещей, как новые мушкеты и новая полевая артиллерия, если нам одновременно придется восстанавливать военно-морской флот.

— Ну что, Аллейн? — неприятно спросил Клинтан.

— Все пришло ко мне так же быстро и неожиданно, как и к любому из вас, Жаспар, — сказал Мегвейр необычно твердым тоном. — Мне придется взглянуть на цифры, особенно после того, как мы узнаем, насколько на самом деле точна оценка наших потерь со стороны Сироуза. Всегда возможно, что они были не так ужасны, как он думает. В любом случае, пока у меня не будет точных цифр, невозможно узнать, сколько нам на самом деле придется перестраивать.

— Тем не менее, сказав это, нет никаких сомнений в том, что вполне возможно продвинуть развитие структуры военной поддержки стражи так, как мы изначально планировали. Во-первых, полевая артиллерия будет прямо конкурировать с морской артиллерией при замене на любую новую конструкцию. Нам понадобится множество ремесленников и мастеров для изготовления нарезных мушкетов, а штыки нового образца также пригодятся судостроительным программам. Как говорит Робейр, мы с самого начала планировали сместить акценты, как только покончим с планами судостроения. На самом деле, я уже начал размещать новые заказы и назначать работников. Вернуть их и перетасовать заказы будет непросто.

— Должны ли мы просто отложить сухопутные вооружения в пользу замены наших потерь на флоте? — спросил Трайнэр.

— Я думаю, что это то, о чем нам всем придется подумать, — сказал Мегвейр. — Мое собственное мнение, принимая во внимание, что у нас нет тех определенных цифр, о которых я упоминал, состоит в том, что нам придется сократить производство мушкетов и полевой артиллерии и перенести большой акцент обратно на верфи. Однако я не думаю, что мы захотим полностью отменить новые программы. Нам нужно, по крайней мере, начать, и нужно достаточное количество нового оружия, чтобы стража начала тренироваться с ним, изучая их возможности. Найти баланс между удовлетворением этой потребности и восстановлением военно-морского флота будет непросто.

— Это действительно имеет смысл, — сказал Клинтан, как будто мысль о том, что что-то, исходящее изо рта Мегвейра, может сделать это, поразила его. — С другой стороны, — продолжил он, игнорируя вспышку гнева в глазах капитан-генерала, — по крайней мере, Кайлеб и Шарлиан не собираются высаживать какие-либо армии на материке. Даже если добавить чисхолмскую армию к морской пехоте чарисийцев и предположить, что все возмутительные сообщения об их новом оружии верны, у них слишком мало войск, чтобы противостоять нам на нашей собственной территории. Особенно, когда им приходится держать такие мощные гарнизоны в Зебедии и Корисанде.

— В этом что-то есть, — признал Мегвейр. — Конечно, это не значит, что они не будут пытаться совершать рейды типа набег-отход. Они сделали это против Гектора в Корисанде. И если они готовы затевать подобную чушь на материке, то наша проблема будет заключаться в мобильности, а не в живой силе. Они могут просто перемещать отряды рейдеров на кораблях быстрее, чем мы можем маршировать с ними по суше, и печальная правда заключается в том, что на самом деле не имеет значения, насколько хорошо наше оружие, если мы вообще не можем догнать их. Это одна из причин, по которой я склонен думать, что в ближайшем будущем нам придется уделять больше внимания кораблям, чем мушкетам. Нам нужно иметь достаточный военно-морской флот, чтобы, по крайней мере, заставить их выделить крупные подразделения из своего собственного флота для поддержки любых операций вдоль наших берегов.

— И насколько это реально? — вопрос Клинтана был чуть менее едким. — Нам придется перестраиваться — в этом нет сомнений, если мы когда-нибудь собираемся вести с ними войну так, как того требует Бог, — но насколько вероятно, что мы сможем достаточно быстро построить флот для замены, чтобы они не совершали набеги на наши побережья, когда захотят?

Недовольное выражение лица Мегвейра было достаточным ответом, но Дючерн покачал головой.

— Я думаю, что Аллейн, возможно, слишком сильно беспокоится об этом, по крайней мере, на данный момент, — сказал он. Остальные посмотрели на него, и он пожал плечами. — Они, вероятно, могут совершить набег на побережье Деснаира, если действительно захотят, но, если они не нападут на один из крупных портов — для чего потребуется больше войск, чем у них может быть, — простые набеги вряд ли сильно нам повредят. То же самое относится и к Делфераку. — По крайней мере, сейчас, добавил он про себя. В конце концов, Ферайд был единственным «крупным портом», который был у Делферака, и теперь его больше нет… благодаря тебе и твоим инквизиторам, Жаспар. — Долар находится далеко от Чариса и хорошо защищен, особенно с учетом того, что флот Тирска все еще невредим, чтобы защитить Доларский залив. И хотя я знаю, что ты не захочешь это слышать, Жаспар, никто не собирается совершать набеги на Сиддармарк или Силкию, пока они торгуют с Чарисом.

Он сделал паузу, оглядывая их лица, затем снова пожал плечами.

— Я согласен, что нам нужно перестроиться, но я также думаю, что у нас есть некоторое время в запасе, прежде чем нам действительно понадобится флот для чего-либо, кроме наступательных операций. Простое укомплектование всех кораблей, которые у них есть сейчас, будет огромной тратой их рабочей силы. Как ты сказал, Жаспар, они не смогут создать армию, достаточно большую для любого серьезного вторжения на материк, поэтому, если их набеги могут только причинить нам неудобства, без нанесения нам реального ущерба, я не вижу необходимости паниковать над ситуацией. Да, она серьезна, и нам придется приложить усилия, чтобы справиться с ней, но все далеко не безнадежно.

— Это здравые рассуждения, — сказал Клинтан через мгновение, бросив редкий одобрительный взгляд на казначея.

— Согласен. — Трайнэр тоже выглядел более счастливым и твердо кивнул. — Паника нам не поможет, а вот ясное мышление пригодится.

— Я тоже согласен, — сказал Мегвейр. — Конечно, одна вещь, которую нам нужно будет сделать, это выяснить, как на самом деле работает это их новое оружие. До тех пор, пока мы этого не узнаем и не создадим собственное аналогичное оружие, встреча с ними в море будет верным путем к катастрофе. И это, вероятно, будет иметь большое значение и для сражений на суше, если уж на то пошло. — Он посмотрел на Клинтана. — У меня есть разрешение начать работу над этим, Жаспар?

— Инквизиция не возражает против того, чтобы вы, по крайней мере, заставляли людей думать об этом, — ответил великий инквизитор, его глаза были непроницаемыми. — Я, конечно, хочу, чтобы меня держали в курсе событий, и я назначу одного или двух своих инквизиторов следить за происходящим. Но, как я уже говорил, наши собственные ремесленники смогли выполнить многое из того, что делали еретики, не нарушая Запретов. Я не готов сказать, что они справились с этим полностью без нарушений, но мы справились, и я уверен, что мы сможем продолжать это делать.

О, я уверен, что мы тоже так сделаем, — подумал Дючерн, даже когда он и двое других кивнули в серьезном согласии. — Ваши инквизиторы одобрят все, что вы им скажете, Жаспар, и вы скажете им одобрить все, что придумает Аллейн, даже если это противоречит Предписаниям. В конце концов, кто такой простой архангел Джво-дженг, чтобы накладывать на вас какие-либо ограничения, когда дело доходит до поражения ваших врагов? Во имя Господа, конечно.

Он снова задался вопросом, чем закончится все это безумие. И снова он сказал себе то единственное, что знал с абсолютной уверенностью.

Как бы это ни закончилось, все должно было стать намного, намного хуже, прежде чем станет лучше.

Глава 3

АПРЕЛЬ, Год Божий 895

КЕВ «Даун стар», 58, море Чисхолма

Наследная принцесса Алана Жанайт Найму Армак громко завопила, когда еще одна волна накатила на ее галеон «Даун стар» и неприятно закрутила корабль. Несмотря на свое происхождение, юная кронпринцесса не была хорошим моряком, и ей явно было все равно, кто об этом узнает.

В большой каюте на корме было прохладно, несмотря на маленькую угольную печку, надежно прикрепленную к палубе, и тепло одетая императрица Шарлиан сидела в парусиновом кресле-качалке. Кресло было отрегулировано так, чтобы его раскачивающееся движение максимально компенсировало движение корабля, и она баюкала на плече завернутую в одеяло девочку, напевая ей.

Похоже, это не очень помогало.

— Позвольте мне привести Гладис, ваше величество! — повторила еще раз Сайрей Халмин, личная горничная Шарлиан. — Может быть, она просто голодна.

— Признаю, что этот юный монстр голоден большую часть времени, Сайрей, но сейчас дело не в этом, — вяло ответила Шарлиан. — Поверь мне. Я уже пыталась.

Сайрей фыркнула. Звук был неслышен на фоне шума деревянного парусника, плывущего в ветреную погоду, но Шарлиан и не нужно было его слышать. Гладис Паркир была кормилицей Аланы, и, по мнению Сайрей, госпожа Паркир должна быть единственной кормилицей кронпринцессы. Она не скрывала своего мнения, что у Шарлиан слишком много неотложных дел, чтобы заниматься чем-то таким немодным, как кормление дочери грудью.

Были времена, когда Шарлиан испытывала искушение согласиться с ней, а были и другие времена, когда у нее не было выбора, кроме как позволить госпоже Паркир заменить ее. Иногда это было связано с другими неотложными потребностями, но она также была вынуждена признать, что без посторонней помощи Алане не хватило бы ее собственного молока. Это беспокоило ее больше, чем она хотела признаться даже самой себе, и было одной из причин, по которой она так упорно старалась кормить ребенка грудью, когда могла.

В данном случае, однако, проблема была не в этом. На самом деле, в данный момент ее груди были некомфортно полными, а Алана была слишком занята протестом против неестественного движения своей вселенной, чтобы беспокоиться об этом. Конечно, Алана есть Алана, страшный голод отвлечет ее внимание где-то в ближайшие полчаса или около того, с усмешкой подумала Шарлиан.

— Вам нужен отдых, ваше величество, — сказала Сайрей со всем упрямством старого и доверенного слуги, храбро отказывающегося сдаться без борьбы.

— Я застряла на борту корабля посреди моря Чисхолма, Сайрей, — отметила Шарлиан. — От чего именно мне нужно отдыхать?

Несправедливый вопрос заставил Сайрей задуматься, и она укоризненно посмотрела на свою императрицу за то, что та пала так низко, что фактически использовала против нее логику.

— Не бери в голову, — сказала Шарлиан через мгновение. — Обещаю, что если не смогу заставить ее немного успокоиться, то позволю тебе позвать Гладис или Хайриет, чтобы посмотреть, что они могут сделать. Все в порядке?

— Я уверена, что все, что решит ваше величество, будет просто прекрасно, — сказала Сайрей с огромным достоинством, и на этой ноте она сделала более глубокий реверанс, чем обычно, и вышла из каюты Шарлиан.

— Вы когда-нибудь задумывались о том, как остальные ваши подданные отреагируют на известие о том, что вас безжалостно тиранят в вашем собственном доме? — спросил низкий голос в ухе императрице, и она усмехнулась.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — ответила она пустому углу каюты, и настала очередь Мерлина усмехнуться.

Он стоял один на корме «Даун стар», глядя на бесконечные ряды волн с белыми гребнями, обрушивающихся на корабль с северо-запада. Летающих брызг было достаточно, а погода была достаточно холодной, так что в данный момент никто, казалось, не собирался оспаривать его право на кормовой мостик. Конечно, тот факт, что он был личным оруженосцем императора Кайлеба и в настоящее время был прикреплен к императрице Шарлиан в той же роли, вероятно, имел к этому такое же отношение, как и погода. Затем был этот незначительный вопрос о его репутации сейджина. Даже большинство из тех, кто хорошо его знал, не склонны были мешать ему, когда в этом не было необходимости.

— И я не представляю, — сказал он сейчас. — Это то, во что я должен поверить?

— Знай, сейджин Мерлин, что я железной рукой управляю своим домом, — твердо сказала она ему.

— О, конечно, же, — Мерлин закатил глаза. — Я видел, как они все прыгают в явном ужасе, чтобы повиноваться вашим приказам.

— Я, конечно, должна на это надеяться. — Она вздернула нос и фыркнула, от чего Сайрей не смогла ее отучить, но внезапная новая жалоба Аланы испортила ее позу.

— Вот, детка, — прошептала она в нежное ухо ребенка. — Мама здесь. — Она уткнулась носом в шею маленькой девочки сбоку, вдыхая ее запах, и нежно погладила ее по спине.

Протесты Аланы стихли до более устойчивого уровня, и Шарлиан покачала головой.

— Сколько еще ждать, пока здесь не переменится ветер? — спросила она.

— Боюсь, еще семь или восемь часов, — ответил Мерлин, наблюдая за картой погоды в реальном времени с датчиков Филина.

— Замечательно, — вздохнула Шарлиан.

— По крайней мере, у нас погода лучше, чем у Кайлеба, — отметил Мерлин. В тот момент «Ройял Чарис» боролся со встречным ветром и открытым морем, неуклонно продвигаясь на запад. — И в ближайшие несколько дней она будет еще лучше. Конечно, скоро станет намного жарче.

— Меня это устраивает, — горячо сказала Шарлиан. — Не говори никому из моих чисхолмцев, но эту северную девушку испортила чарисийская погода.

— Это как-то связано с тем фактом, что, когда мы покидали Черайт, снег был глубиной три или четыре фута? — мягко спросил Мерлин.

— Я думаю, вы можете с уверенностью предположить, что это учитывается в уравнении.

— Так и думал, что это возможно. Тем не менее, вы можете вспомнить, что слишком много тепла так же плохо, как и слишком много холода, и в последний раз, когда мы с Кайлебом были в водах Зебедии, было достаточно жарко, чтобы жарить яйца на казенной части пушки. Я думал, что эта жаба Симминс истечет свечным салом прямо на юте.

— И, если бы это произошло, оно спасло бы всех нас — включая его — от большого горя, — сказала Шарлиан, ее голос и выражение лица были намного мрачнее, чем раньше. — Вот еще одна часть этого путешествия, от которой я не жду хорошего, Мерлин.

— Знаю, — серьезно согласился Мерлин. — И я знаю, что это, вероятно, не поможет, но, если у кого-то и был такой шанс, так это, безусловно, у него.

Шарлиан кивнула. Томис Симминс, великий герцог Зебедии, в настоящее время содержался в довольно комфортабельной камере в том, что раньше было его собственным дворцом в городе Кармин. Он находился там уже четыре месяца, ожидая прибытия Кайлеба или Шарлиан, и, вероятно, предпочел бы продолжать ждать намного дольше. Встреча с императором или императрицей, против которых кто-то совершил государственную измену, не была чем-то таким, на что рассчитывало большинство своекорыстных, вероломных интриганов. К несчастью для Симминса, у него будет возможность сделать именно это — по крайней мере, ненадолго — еще через семь или восемь дней. И хотя Мерлин знал, что Шарлиан тоже не ждала этой встречи с нетерпением, он также знал, что она никогда не отступит от того, чего требовал ее долг.

— Я не жду с нетерпением встречи и с Корисандой, если уж на то пошло, — сказала она сейчас. — Ну, во всяком случае, не большую часть. Но, по крайней мере, в Манчире будут хорошие новости, которые дополнят плохие.

— Может ли случиться так, что реакция Ховила — одна из тех вещей, которых вы ждете с нетерпением? — сухо осведомился Мерлин.

— Абсолютно верно, — самодовольно ответила Шарлиан.

— Я все еще говорю, что держать его в полном неведении об этом — это неприятная уловка со стороны вас и Кайлеба.

— Мы хитрые, коварные и непредсказуемые главы государств, ведущие отчаянную борьбу с превосходящим нас врагом, — отметила Шарлиан. — Одна из наших обязанностей — держать наших самых надежных приспешников начеку и в напряжении, готовыми ко всему, что может встретиться на их пути.

— Кроме того, вы оба любите розыгрыши.

— Кроме того, мы оба любим розыгрыши, — согласилась она.

Королевский дворец, город Талкира, королевство Делферак

Далеко над озером Эрдан прогрохотал гром, и сильно разветвленные языки молний осветили небеса. Тяжелые волны разбивались о поросший тростником берег далеко внизу от выступающей башенки, и княжна Айрис Дайкин оперлась локтями о подоконник, высунувшись на пронизывающий ветер. Он хлестал ее по щекам и трепал волосы, и она прищурила свои карие глаза от его буйной силы.

Скоро пойдет дождь. Она уже чувствовала запах его влаги и легкий привкус озона на ветру, и ее взгляд обшаривал тяжелые пузатые облака, наблюдая, как они вспыхивают, когда между ними танцует все больше молний, так и не вырвавшихся на свободу. Она завидовала этим облакам, этому ветру. Завидовала их свободе… и их силе.

Воздух был достаточно прохладным, чтобы причинить дискомфорт ее привыкшему к корисандскому климату чувству погоды. Март был одним из самых жарких месяцев в Манчире, хотя город находился так близко к экватору, что сезонные колебания были фактически минимальными. Айрис видела снег всего два или три раза за всю свою жизнь, во время поездок в горы Баркор со своими родителями до смерти матери. Князь Гектор никогда не брал ее туда после этой смерти, и Айрис иногда задавалась вопросом, было ли это потому, что у него не хватило духу посетить любимое место отдыха своей жены без нее… или он просто больше не мог находить время. В конце концов, он был занят.

Гром грянул громче прежнего, и она увидела тьму в воздухе над озером, где на замок и город Талкиру медленно надвигалась стена дождя. Это было похоже на ее жизнь, подумала она, эта неуклонно надвигающаяся тьма приближалась к ней, в то время как она могла только стоять и смотреть, как она надвигается. Этот замок должен был стать убежищем, крепостью, защищающей ее и ее младшего брата от безжалостного императора, убившего ее отца и старшего брата. Она никогда не хотела уезжать, никогда не хотела покидать своего отца, но он настоял. И это тоже было ее обязанностью. Кто-то должен был присматривать за Дайвином. Он был таким маленьким мальчиком, таким юным, чтобы быть столь ценной пешкой и иметь так много смертельных врагов. И теперь убежище слишком походило на тюрьму, а крепость — на ловушку.

У нее было время подумать. На самом деле, его было даже слишком много за те месяцы, которые она провела со своим братом в качестве «гостей» их родственника, короля Делферака Жеймса. Месяцы, чтобы задаться вопросом, избежали ли они одной опасности только для того, чтобы попасть прямо в гораздо худшую. Месяцы, пока ее мозг бился о прутья клетки, которую могла видеть только она. Думать о том, почему ее отец отослал ее и Дайвина прочь. И, что еще хуже, думать о том, кем и чем на самом деле был ее отец.

Она ненавидела эти мысли, призналась она, непоколебимо глядя в самое сердце надвигающейся бури. Они ощущались нелояльными, неправильными. Она любила своего отца и знала, что он любил ее. В этом у нее не было никаких сомнений. И он хорошо обучил ее искусству политики и стратегии — так же хорошо, как если бы она могла унаследовать его корону. И все же сама ее любовь к нему мешала ей смотреть на него так же ясно и бесстрашно, как сейчас она созерцала молнию и дождь, несущиеся к ней через огромное озеро. Во многих отношениях он был хорошим князем, но теперь, оказавшись в ловушке в Делфераке и опасаясь за жизнь своего брата, она поняла, что в нем была та сторона, которую она никогда не видела.

Было ли это потому, что я не хотела этого видеть? Потому что я слишком сильно любила его? Хотела, чтобы он всегда был идеальным князем, идеальным отцом, как я думала?

Она не знала. Возможно, никогда не узнает. И все же, как только вопросы были заданы, она уже никогда не могли успокоиться без ответа и начала размышлять о вещах, о которых никогда раньше не задумывалась. Например, тот факт, что ее отец был тираном. Возможно, не самым страшным тираном в Корисанде, но все же тираном. И каким бы добрым он ни был в своем собственном государстве, за его пределами он не был ничем подобным. Она подумала о его безжалостном порабощении Зебедии, о его соперничестве с королем Чисхолма Сайлисом и королем Хааралдом из Чариса. Его интриги, его стремление к созданию империи, и неустанная нацеленность на эту задачу. Взятки, которые он платил викариям и другим высокопоставленным церковникам, чтобы повлиять на них против Чариса.

Ничто из этого не делало его плохим отцом. О, теперь она могла видеть, что время, которое он вложил в свои махинации, было украдено у его семьи. Было ли это одной из причин, по которой ее старший брат так разочаровал его? Потому что отец был слишком занят строительством своего королевства, чтобы тратить достаточно времени на обучение мальчика, который когда-нибудь унаследует его и станет мужчиной, способным править им? Возможно, он проводил гораздо больше времени с Айрис, потому что она была его дочерью, а отцы души не чаяли в дочерях. Или, возможно, потому, что она так сильно напоминала ему свою мать. Или, может быть, просто потому что она была его первенцем, ребенком, подаренным ему до того, как амбиции так резко сузили его горизонты.

Об этом она тоже никогда не узнает. Не сейчас. И все же она верила, что он действительно сделал все возможное для своих детей. Возможно, это было не совсем то, что им было нужно от него, но это было самое лучшее, что он мог им дать, и она никогда не поставила бы под сомнение его любовь к ней или ее любовь к нему.

И все же она пришла к выводу, что больше не смеет позволять любви ослеплять ее. Мир был больше, сложнее и бесконечно опаснее, чем она себе представляла, и если бы она и ее брат — ее законный князь, несмотря на его молодость, — выжили в нем, она не могла бы питать иллюзий относительно того, кто может быть ее врагами, кто может претендовать на то, чтобы быть ее друзьями, и почему. Она знала, что Филип Азгуд, человек, которого ее отец выбрал опекуном и советником своих детей, всегда видел мир — и ее отца — более ясно, чем она. И она подозревала, что он пытался как можно мягче приучить ее глаза видеть так, как видел он.

Я постараюсь, Филип, — подумала она в тот момент, когда первые тяжелые капли дождя застучали по каменной кладке и забрызгали ее щеки. — Постараюсь. Я только надеюсь, что у нас будет время, чтобы я выучила ваши уроки.

* * *

— Она опять высовывается из окна, Тобис? — иронично спросил Филип Азгуд, граф Корис.

— Не могу сказать, как она высовывается из окна, милорд, — рассудительным тоном ответил Тобис Раймэр. Он задумчиво погладил свои моржовые усы, его лысая голова поблескивала в свете лампы. — Может быть, она уже закрыла его. Может быть, она также этого не сделала. — Он пожал плечами. — Девушка скучает по погоде, если вы простите меня за это.

— Я знаю, что она скучает, — сказал Корис и грустно улыбнулся. — Ты бы видел ее в Корисанде, Тобис. Клянусь, она проводила каждую свободную минуту где-нибудь верхом на лошади. Либо так, либо в плавании по заливу. Стражники князя Гектора сходили с ума, когда пытались приглядывать за ней!

— Да? — Раймэр склонил голову набок, все еще поглаживая усы, затем усмехнулся. — Да, я могу в это поверить. Молюсь Лэнгхорну, чтобы она могла делать то же самое и здесь!

— И я тоже, — сказал Корис. — Ты и я, оба. Но даже если бы король позволил ей, мы не смогли бы, не так ли?

— Нет, не думаю, что мы могли бы, милорд, — тяжело согласился Раймэр.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Трудно было бы представить больший контраст между двумя мужчинами. Корис был светловолосым, не выше среднего телосложения, возможно, даже немного худощавым, аристократически ухоженным и одетым по последней моде. Раймэр выглядел именно так, каким он и был: ветеран тридцатилетней службы в корисандийской армии. Темноглазый, крепко сложенный, просто одетый, он был столь же крепок духом и телом, как и выглядел. Он также, как сказал капитан Жоэл Харис, когда рекомендовал Раймэра Корису в качестве телохранителя Айрис, «хорошо владел руками».

И руки эти тоже были большие и жилистые, одобрительно подумал Корис.

— Простите меня за вопрос, милорд, и, если это не мое дело, вам стоит только сказать об этом, но это мое воображение или вы просто немного нервничаете в последнее время?

— Странно, Тобис. Я никогда не думал, что у тебя есть воображение.

— О, да, у меня богатое воображение, милорд. — Раймэр тонко улыбнулся. — И в последнее время оно мне тут шепчет. — Его улыбка исчезла. — Я не очень доволен тем, что слышу из… скажем, мест на севере.

Их глаза встретились. Затем, через мгновение, Корис кивнул.

— Замечание принято, — тихо сказал он. Граф Корис давным-давно понял, как рискованно судить о книгах по их обложкам. И еще он давным-давно усвоил, что сержант не прослужит так долго, как Раймэр, если у него не будет работающего мозга. Другие люди, в том числе немало тех, кому следовало бы знать лучше, слишком часто забывали об этом. Они стали считать солдат не более чем бездумными пешками, вооруженными людьми в униформе, которые были хороши для убийства врагов и надежного обеспечения того, чтобы собственные подданные оставались на своих местах, но не для каких-либо более сложных для ума задач. Эта слепота была слабостью, которую шпион князя Гектора не раз использовал в своих интересах, и сейчас он не собирался забывать об этом.

— Она не обсуждала это со мной, вы понимаете, милорд, — сказал Раймэр таким же тихим голосом, — но она не так хорошо умеет скрывать, какие ветры гуляют в ее голове. Она волнуется, и вы тоже, я думаю. Так что у меня в голове вертится мысль о том, стоит ли нам с парнями тоже беспокоиться?

— Хотел бы я ответить на этот вопрос. — Корис сделал паузу, глядя на пламя лампы и задумчиво поджимая губы в течение нескольких секунд. Затем он снова посмотрел на Раймэра.

— Она и князь — ценные фигуры в игре, Тобис, — сказал он. — Ты это знаешь. Но в последнее время я получаю сообщения из дома.

Он снова сделал паузу, и Раймэр кивнул.

— Да, мой господин. Я видел депешу от графа Анвил-Рока и этого Регентского совета, когда она прибыла.

— Я не говорю об официальных отчетах графа, — мягко сказал Корис. — Он знает так же хорошо, как и я, что любой отчет, отправленный им в Талкиру, будет вскрыт и прочитан хотя бы одной группой шпионов, прежде чем он когда-либо достигнет меня или княжны. И не забывай — он находится в положении человека, сотрудничающего с чарисийцами. Независимо от того, делает ли он это добровольно или только по принуждению, вполне вероятно, что он будет помнить об этом всякий раз, когда будет составлять депеши, которые, как он знает, будут читать другие люди. Последнее, чего бы он хотел, это чтобы… определенные стороны решили, что он сотрудничает с Чарисом по собственному желанию. Я не говорю, что он солгал бы мне или княжне Айрис, но есть способы сказать правду, и есть другие способы сказать правду. Если уж на то пошло, то простое умолчание часто является лучшим способом ввести кого-то в заблуждение.

— Но граф — ее двоюродный брат, милорд. — В голосе Раймэра звучало беспокойство. — Вы думаете, он хотел бы устроить свое собственное гнездышко за ее счет? Ее и мальчика? Я имею в виду, князя?

— Я думаю, что это… маловероятно. — Корис пожал плечами. — Анвил-Рок всегда был искренне привязан к князю Гектору и его детям. Я склонен думать, что он делает все возможное в данных обстоятельствах, чтобы защитить интересы князя Дайвина, и, безусловно, именно так читается его переписка. К сожалению, мы находимся в четырнадцати тысячах миль для виверны, летящей от Манчира, и многое может измениться, когда человек обнаруживает, что сидит в кресле князя, как бы он туда ни попал. Вот почему я оставил свои собственные глаза и уши, чтобы они давали мне независимые отчеты.

— И это были те, о ком вы сейчас говорите? — глаза Раймэра пристально сузились, и Корис кивнул.

— Так и есть. И, на самом деле, они вполне согласуются с герцогом Анвил-Рок. Это одна из вещей, которая меня беспокоит.

— Теперь я не понимаю, милорд.

— Я не нарочно. — Корис обнажил зубы в натянутой улыбке. — Просто я бы предпочел надеяться, что граф смотрит на вещи с лучшей стороны, чем того требуют обстоятельства. Что было больше беспорядков — больше сопротивления чарисийцам и, особенно, «Церкви Чариса» — чем он сообщил, и что он пытался немного прикрыть свою задницу в своих сообщениях нам сюда, преуменьшая это.

Брови Раймэра поднялись, и Корис пожал плечами.

— Я не хочу слышать о крови, текущей по улицам, больше, чем кто-либо другой, Тобис. Признаю, что часть меня хотела бы думать, что корисандийцы не спешили бы принимать иностранных правителей, которые, по их мнению, убили князя Гектора, но я бы также предпочел, чтобы никого не убивали и не сжигали дотла города. Ты лучше меня знаешь, насколько отвратительным может быть подавление восстаний.

Раймэр мрачно кивнул, думая о карательных кампаниях своего предыдущего князя в Зебедии, и Корис кивнул в ответ.

— К сожалению, есть некоторые люди — например, на севере, о которых вы только что говорили, — которые не будут рады услышать, что не будет широко распространившегося восстания против Кайлеба и Шарлиан. И они будут еще менее рады услышать, что реформисты добиваются значительного прогресса в Церкви.

Он снова сделал паузу, не желая даже здесь, даже с Раймэром, называть конкретные имена, но бывший сержант снова кивнул.

— Я думаю, что эти несчастные люди сочтут опасными любые сообщения о сотрудничестве и принятии Чариса в Корисанде. Они захотят, чтобы как можно больше живой силы чарисийцев было привязано к дому, и любое ослабление силы сторонников Храма будет для них совершенно неприемлемым. И в Корисанде нет никого, с кем они могли бы связаться, чтобы изменить то, как наши люди дома начинают мыслить.

Глаза Раймэра расширились, затем сузились от внезапного мрачного понимания. Он тихо собрал крошечный отряд стражи — не более пятнадцати человек плюс он сам — которые были верны не королю Делферака Жеймсу, а княжне Айрис Дайкин и графу Корису. Он тщательно выбирал их, и тот факт, что князь Гектор открыл щедрые счета на континентах Хейвен и Ховард для поддержки своих шпионских сетей, и что граф Корис имел к ним доступ, означал, что людям Раймэра платили вполне прилично. И не король Жеймс.

Или Мать-Церковь.

С самого начала основное внимание Раймэра было сосредоточено на делферакцах и любой угрозе со стороны чарисийцев, которые убили князя Гектора и его старшего сына. За последние пару месяцев у него появилось несколько собственных сомнений относительно того, кто именно кого убил, но он так и не смог собрать воедино то, что, казалось, предлагал сейчас Корис. Но, несмотря на всю свою молодость, княжна Айрис иногда обладала пугающе острым умом. Бывший сержант ни на секунду не сомневался, что она уже обдумала то, что он обдумывал сейчас, хотела ли она признаться в этом даже самой себе или нет.

И это многое объяснило бы о мрачной тьме, которую он почувствовал в ней, особенно с тех пор, как великий инквизитор начал свою чистку викариата и епископата.

— Было бы ужасно обидно, если бы с князем Дайвином случилось что-то, что привело ко всему этому восстанию в Корисанде, в конце концов, не так ли, милорд? — тихо спросил он, и Корис кивнул.

— Это действительно так, — согласился он. — Так что, возможно, тебе лучше поговорить с ребятами, Тобис. Скажи им, что сейчас особенно важно быть начеку в поисках любых чарисийских убийц. Или, если уж на то пошло, — он снова посмотрел в глаза Раймэру, — чьих-нибудь еще убийц.

Цитадель Кингз-Харбор, остров Хелен, залив Хауэлл, королевство Старый Чарис

Адмирал сэр Доминик Стейнэр, барон Рок-Пойнт, стоял, глядя через знакомое окно на невероятно переполненную якорную стоянку. Его собственный флагман нашел удачное место на семнадцатимильном участке залива Кингз-Харбор, но десятки других галеонов были пришвартованы буквально бок о бок по всей набережной. Другие стояли на якорях и буях, в то время как флотилии малых судов прокладывали себе путь сквозь скопление.

С этой высоты цитадели они казались игрушечными корабликами, становящимися все меньше по мере того, как взгляд удалялся все дальше и дальше от причалов и пирсов, и он никогда в своем самом смелом воображении не мечтал, что сможет увидеть здесь столько военных кораблей, стоящих на якоре.

Они прибывали в течение последних нескольких недель урывками, когда людей, которые первоначально составляли их экипаж, доставляли на берег или перевозили на один из старых кораблей, которые были превращены в тюремные корпуса для их размещения. При других обстоятельствах, в другой войне, эти люди, вероятно, были бы условно освобождены и репатриированы в земли Храма и империю Харчонг. В этих обстоятельствах, в этой войне, об этом не могло быть и речи, и поэтому королевство Старый Чарис было вынуждено найти места для их размещения.

Найти места для безопасного содержания и охраны более шестидесяти тысяч человек, многие из которых были религиозными фанатиками, полностью готовыми умереть за то, чего, по их мнению, хотел от них Бог, было серьезной проблемой. Войны в Сейфхолде никогда не приводили к появлению военнопленных в таких масштабах, и ни одно королевство никогда не было готово принять их. Огромные расходы на питание такого количества пленных, а тем более на обеспечение безопасности и на то, чтобы условия их жизни были по крайней мере сносными, были одной из причин, по которой практика условно-досрочного освобождения с честью сдавшихся врагов была настолько универсальной. Возможно, Чарис должен был предвидеть нечто подобное, но никому из местных жителей Сейфхолда не пришло в голову даже подумать об этом. И, если уж на то пошло, Мерлину Этроузу это не приходило в голову.

Когда барон Рок-Пойнт впервые осознал масштаб проблемы, он был склонен думать, что Мерлин должен был предвидеть это. В конце концов, в отличие от Рок-Пойнта, Нимуэ Албан родилась и выросла в Терранской федерации. Она выросла, изучая долгую и кровавую историю планеты под названием Старая Терра, где такие перевозки заключенных, как эта, когда-то были почти рутиной. Но в этом-то и был смысл, понял он. Для нее это было историей… И в единственной войне, в которой Нимуэ действительно сражалась, не было ни капитуляции, ни военнопленных, что объясняло, почему Мерлин тоже не предвидел этой проблемы.

О, перестань ныть, — сказал себе сейчас Рок-Пойнт. — Проблема, с которой вы столкнулись, чертовски лучше, чем была бы альтернатива!

Что, несомненно, было правдой, какими бы неудобными ни казались вещи в данный момент.

На большинстве кораблей, расположенных ближе к берегу, все еще развевался имперский чарисийский флаг над зеленым знаменем Церкви Господа Ожидающего со скипетром. На горстке других все еще красовались красные и зеленые знамена со скрещенными скипетром и саблей империи Харчонг, но большинство из них были пришвартованы дальше или на одной из других якорных стоянок. Кингз-Харбор больше заботилась о кораблях, которые были полностью вооружены, и клерки и старшины кишели над этими судами, как саранча. Их отчеты расскажут Рок-Пойнту, как быстро на службу Чарису можно поставить призовые суда… при условии, конечно, что он сможет найти для них экипажи.

И со смертью Брайана Лок-Айленда это решение остается за ним, по крайней мере, до тех пор, пока Кайлеб не сможет вернуться домой.

Позор богатства, вот что это такое, — подумал он. — Слава Богу, у Церкви их больше нет, но что, черт возьми, я буду со всеми ними делать?

Он покачал головой и отвернулся от окна к двум офицерам, ради встречи с которыми он на самом деле прибыл сюда.

Коммодор сэр Олфрид Хиндрик, барон Симаунт, стоял перед одним из сланцевых листов, покрывавших стены его кабинета. Как всегда, манжеты его небесно-голубого форменного кителя были испачканы мелом, а пальцы здоровой руки были в чернилах. Невысокий, пухлый Симаунт был настолько далек от образа морского офицера, насколько это было возможно в привычном воображении, но его плодородный ум и движущая энергия были одной из главных причин, по которой все эти призовые корабли стояли на якоре в Кингз-Харбор этим солнечным летним днем.

Худой, как жердь, черноволосый коммандер, почтительно стоявший в стороне, был как минимум на десять или двенадцать лет моложе Симаунта. Он излучал всю ту интенсивность и энергию, которую люди, как правило, поначалу не замечали в его начальнике, а его левая рука была вся забинтована.

— Рад тебя видеть, Олфрид, — сказал Рок-Пойнт. — Я прошу прощения за то, что не выбрался сюда раньше, но…

Он пожал плечами, и Симаунт кивнул.

— Я понимаю, сэр. У тебя было много дел.

Взгляд коммодора упал на огромного ротвейлера, спокойно лежащего рядом с его столом. Рок-Пойнт стал исполняющим обязанности верховного адмирала после гибели Брайана Лок-Айленда, но Симаунт унаследовал Килхола. Честно говоря, коммодор был более чем немного удивлен, что большой, шумный пес пережил смерть своего хозяина. В течение первых двух пятидневок он боялся, что Килхол затоскует до смерти, и он все еще не полностью восстановил жизнерадостность, которая всегда была его неотъемлемой частью.

— Да, это так. — Рок-Пойнт глубоко вздохнул, затем подошел к одному из офисных кресел. Его протез стукнул по каменному полу, звук совершенно отличался от того, что издавал его оставшийся ботинок, и он сел со вздохом облегчения.

— Да, это так, — повторил он, — но мне наконец-то удалось вырвать пару дней из всей этой кипы бумажной работы. Так почему бы вам двоим не ослепить меня тем, чем вы занимались, пока меня не было?

— Я не знаю, подходит ли слово «ослеплять», сэр, — с улыбкой ответил Симаунт. — Я все же думаю, что ты будешь впечатлен. Надеюсь, ты будешь также доволен.

— Я всегда впечатлен твоими маленькими сюрпризами, Олфрид, — сухо сказал Рок-Пойнт. — Конечно, иногда я не так уверен, что переживу их.

— Мы постараемся вернуть вас на «Дестройер» целым и невредимым, сэр.

— Я очень успокоен. А теперь насчет тех сюрпризов?

— Ну, на самом деле их несколько, сэр.

Симаунт подошел к сланцевой панели и потянулся за куском мела. Рок-Пойнт наблюдал за ним немного настороженно. Коммодор был заядлым рисовальщиком, имевшим склонность с энтузиазмом иллюстрировать свои тезисы.

— Во-первых, сэр, как вы… предположили в прошлый раз, когда мы оба были здесь, — продолжил Симаунт, — я попросил коммандера Мандрейна и экспериментальный совет закончить работу над нарезными артиллерийскими орудиями. Мастер Хаусмин предоставил нам первые три единицы с проволочной намоткой, и они показали себя превосходно. Они всего лишь двенадцатифунтовые — хотя вес выстрела на самом деле ближе к двадцати четырем фунтам, учитывая, насколько он длиннее пропорционально его диаметру, — но они полностью удовлетворительны как доказательство концепции. Мастер Хаусмин уверен, что он мог бы приступить к производству гораздо более тяжелого оружия, если и когда вы и их величества решите, что настало подходящее время.

— Отличные новости, Олфрид! — довольная улыбка Рок-Пойнта была совершенно искренней, хотя он уже знал, о чем собирается сообщить Симаунт. Эдвирд Хаусмин держал его в курсе событий. К сожалению, Симаунт не входил во внутренний круг, а это означало, что объяснить, как Рок-Пойнт мог получить его знания, было бы немного сложно.

— Я не уверен, как наше внезапное приобретение такого количества галеонов повлияет на это решение, — продолжил он. — С одной стороны, мы уже раскрыли существование гладкоствольных кремневых ружей, стреляющих пулями, и я уверен, что этот ублюдок Клинтан собирается раздавать разрешения направо и налево, пока Церковь работает над их дублированием. Я все еще не вижу, чтобы дополнительная теоретическая дальность была такой уж ценной в морском бою, учитывая относительное движение кораблей, но я начинаю думать, что, если у Эдвирда есть доступная мощность, возможно, было бы неплохо начать производство и складирование нарезных орудий. Таким образом, они будут доступны быстро, если и когда, как вы говорите, мы решим перейти на них.

— Я займусь этим, сэр, — сказал Симаунт, щелкая мелом, когда он повернулся, чтобы сделать пометку для себя на ожидающей доске. — Вероятно, это будет означать, что ему также необходимо еще больше увеличить свои возможности по вытягиванию проволоки, так что дополнительное время почти наверняка пойдет ему на пользу.

Рок-Пойнт кивнул, и Симаунт кивнул в ответ.

— Во-вторых, — продолжил он, — на той же встрече вы предложили коммандеру Мандрейну подумать о том, как наилучшим образом защитить корабль от обстрела. Он сделал это и также обсудил вопрос с сэром Дастином Оливиром. У нас еще нет ничего похожего на законченный план, но некоторые вещи стали для нас очевидными.

— Например? — подсказал Рок-Пойнт, и Симаунт жестом велел Мандрейну взять продолжение на себя.

— Ну, — сказал коммандер мягким, удивительно мелодичным тенором, который всегда звучал немного странно для Рок-Пойнта, исходящего от кого-то, кто казался таким напряженным, — первое, что мы поняли, это то, что деревянная броня просто не годится, сэр. Мы можем сделать обшивку кораблей толще, но даже если она слишком толстая, чтобы снаряд действительно мог пробить ее, мы не можем сделать ее достаточно толстой, чтобы гарантировать, что он не проникнет в нее до того, как взорвется. Если это произойдет, это будет почти так же плохо, как отсутствие «брони» вообще. Это могло быть даже хуже, учитывая опасность пожара и то, насколько опаснее будут осколки. Еще одним возражением против древесины является ее масса. При равной прочности с железом она намного тяжелее, и чем больше мы на нее смотрели, тем очевиднее становилось, что железная броня, которая вообще не пропускала бы снаряды или фактически разрушала их при ударе, была единственным практичным ответом.

— Практичным? — спросил Рок-Пойнт со слабой улыбкой, и Мандрейн кисло усмехнулся.

— В определенных пределах, сэр. В определенных пределах, — коммандер пожал плечами. — На самом деле, мастер Хаусмин, похоже, считает, что с его новыми процессами плавки, тяжелыми молотами и прокатными станами, которые делают возможными эти его «аккумуляторы», он, вероятно, сможет предоставить нам железный лист полезной толщины и размеров в течение следующих шести месяцев или года. Он еще не уверен в количествах, но, по моим наблюдениям, все его оценки повышения производительности были излишне консервативными. И одно можно сказать наверняка — мы не видели никаких доказательств того, что в ближайшие годы что-то с другой стороны сможет сравниться с его продукцией.

— Вполне верно, — признал Рок-Пойнт. На самом деле, это было даже правдивее, чем предполагал Мандрейн, хотя не означало, что достаточное количество небольших литейных цехов не могло производить хотя бы какое-то полезное количество брони, даже используя старомодную мускульную силу для ковки пластин.

— Предполагая, что мастер Хаусмин сможет изготовить пластину, и что мы сможем придумать удовлетворительный способ крепления ее к корпусу, все равно будут соображения по массе, — продолжил Мандрейн. — Железо обеспечивает лучшую защиту, чем дерево, но создание достаточной защиты из чего угодно, чтобы остановить обстрел, приведет к росту водоизмещения. Это одна из проблем, которые я обсуждал с сэром Дастином.

— Понимаю, что доктор Маклин в колледже также работает с сэром Дастином над математическими способами прогнозирования водоизмещения, мощности и устойчивости парусов. Боюсь, я не слишком хорошо осведомлен об этом, как и сэр Дастин, если уж на то пошло. Он практичный дизайнер старой школы, но он, по крайней мере, готов попробовать формулы доктора Маклина, как только они будут закончены. В то же время, однако, очевидно, что в наших нынешних проектах прочность корпуса уже становится проблемой. Просто существует верхний предел практичных размеров и массы, которые могут быть изготовлены из такого материала, как дерево, и мы быстро приближаемся к ним. Сэр Дастин работал над несколькими способами усиления продольной прочности корпуса, включая диагональную обшивку и угловые фермы между шпангоутами, но наиболее эффективный, который он придумал, использует железо. По сути, он сверлит отверстия в шпангоутах кораблей, а затем использует длинные железные болты между соседними шпангоутами для усиления корпуса. Очевидно, у него было не так много времени, чтобы наблюдать за успехом такого подхода на море, но пока он говорит, что это выглядит очень многообещающе.

— Однако, когда я обратился к нему по поводу идеи повесить железную броню снаружи корабля, он сразу же сказал мне, что, по его мнению, деревянный корпус будет не очень практичным. Я уже ожидал такого ответа, поэтому спросил его, что он думает о корабле с обшивкой деревянными досками, но с железным каркасом. Честно говоря, я ожидал, что он сочтет эту идею нелепой, но оказалось, что он сам уже думал в этом направлении. На самом деле, он предложил нам подумать о том, чтобы построить весь корабль из железа.

Глаза Рок-Пойнта расширились, и на этот раз его удивление было искренним. Не при мысли о судах с железным или стальным корпусом, а при открытии того, что сэр Дастин Оливир уже думал в этом направлении.

— Я вижу, где это даст некоторые преимущества, — сказал он через мгновение. — Но я тоже вижу несколько недостатков. Например, вы можете отремонтировать деревянный корпус практически в любом месте. Разрушенный элемент железной рамы плотникам было бы немного сложнее починить! И также возникает вопрос о том, может ли даже мастер Хаусмин производить железо в таких количествах.

— О, я полностью согласен, сэр. Однако я был впечатлен смелостью этого предложения, и чем больше я думал об этом, тем больше я должен сказать, что считаю, что преимущества значительно перевесят недостатки — при условии, как вы говорите, что мастер Хаусмин сможет производить железо, в котором мы нуждались бы. Однако это на будущее. В ближайшем будущем лучшее, что мы сможем сделать, — перейти к технологии композитного строительства с железными рамами и деревянными досками. И правда в том, что это все равно даст нам значительные преимущества по сравнению с цельнодеревянной конструкцией.

— Я могу это видеть. В то же время мне бы очень не хотелось просто разбирать все корабли, которые мы уже построили, — не говоря уже о тех, которые мы только что захватили, — и начинать все сначала с совершенно новой строительной техники.

— Да, сэр. В качестве промежуточного шага мы рассматривали возможность сокращения существующих палуб галеона. Мы бы пожертвовали вооружением спардека и полностью убрали бы полубак и ют. Это должно сэкономить достаточно массы, чтобы позволить построить железный каземат для защиты бортовых орудий. У нас была бы только одна вооруженная палуба, но орудия были бы гораздо лучше защищены. И мы также рассматривали возможность того, что с помощью оружия, стреляющего снарядами, мы могли бы уменьшить количество бортовых орудий и фактически повысить разрушительность вооружения. Наше нынешнее мышление состоит в том, что мы могли бы полностью удалить нынешние кракены и карронады с такого корабля, как, скажем, «Дестройер», и заменить их вдвое меньшим количеством оружия с восьмидюймовым или девятидюймовым стволом. Меньшее орудие стреляло бы сплошным нарезным выстрелом где-то от ста восьмидесяти до двухсот фунтов. Снаряд, вероятно, был бы примерно вдвое легче, учитывая разрывной заряд. В чрезвычайной ситуации он может выстрелить шестидесятивосьмифунтовым снарядом, который все равно будет более разрушительным, чем что-либо другое, находящееся в настоящее время в море.

— При таком количестве орудий значительно снизилась бы скорострельность, — отметил Рок-Пойнт, и Мандрейн кивнул.

— Абсолютно верно, сэр. С другой стороны, каждый удар был бы гораздо более разрушительным. Требуются десятки попаданий, иногда сотни, чтобы вывести галеон из строя одним точным выстрелом. Горстки стофунтовых разрывных снарядов было бы более чем достаточно для выполнения этой работы, и просто для того, чтобы указать, как будет масштабироваться оружие, нарезной тридцатифунтовый выстрел имел бы массу около девяноста фунтов, что дало бы вам массу снаряда всего сорок пять фунтов или около того, так что вы можете видеть преимущество большего калибра оружия. Конечно, снаряд гладкоствольного тридцатифунтового орудия имеет массу всего около двадцати пяти фунтов, и его разрывной заряд также пропорционально легче. И если обе стороны начнут бронировать свои суда железом, то все, что намного легче восьми дюймов, вероятно, все равно не пробьет такую броню.

— Звучит достаточно логично, — признал Рок-Пойнт. — Конечно, нам придется подумать об этом. К счастью, это не то решение, которое нам придется принимать в ближайшее время.

— Я боюсь, что нам, возможно, придется сделать это раньше, чем вы думаете, сэр, — вставил Симаунт. Рок-Пойнт посмотрел на него, и коммодор пожал плечами. — Вы говорите о возможности начала производства и накопления запасов оружия, сэр, — напомнил он своему начальнику. — Если мы собираемся это сделать, нам придется сначала решить, какое оружие создавать.

— Очень хорошая мысль, Олфрид, — согласился Рок-Пойнт. — Очень хорошо, я подумаю об этом и как можно скорее обсужу это с императором.

— Спасибо, сэр, — улыбнулся Симаунт. — В то же время у нас есть несколько других мыслей, которые должны быть более непосредственно применимы к нашим потребностям.

— Ты это делаешь?

— Да. Возможно, вы заметили руку коммандера Мандрейна, сэр?

— Ты имеешь в виду те слои марли, обернутые вокруг нее? — сухо спросил Рок-Пойнт.

— Совершенно верно, сэр. — Симаунт поднял свою собственную левую руку, которая была искалечена взрывом много лет назад. — Я думаю, что Урвин пытался сделать лучше меня. К сожалению, он потерпел неудачу. Все его пальцы все еще целы… более или менее.

— Я рад это слышать. Однако какое именно отношение это имеет к нашей нынешней дискуссии?

— Ну, что на самом деле произошло, сэр, — сказал Симаунт более серьезно, — так это то, что мы экспериментировали с лучшими способами стрельбы из нашей артиллерии. Кремневые замки, к которым мы прибегли, намного, намного лучше, чем старые медленные фитили или горячие утюги, которыми мы пользовались раньше. Что большинство наших новых призов все еще используют похожее оружие, если уж на то пошло. Но они все еще не так эффективны, как мы могли бы пожелать. Я уверен, что вы даже лучше, чем мы здесь, на экспериментальном совете, осведомлены о том, сколько осечек мы все еще испытываем, особенно когда вокруг много брызг или идет дождь. Поэтому мы искали более надежный метод, и мы его нашли.

— Нашли? — глаза Рок-Пойнта сузились.

— На самом деле, мы придумали даже два, сэр. — Симаунт пожал плечами. — Оба работают, но я должен признать, что отдаю предпочтение одному из них перед другим.

— Продолжай.

— Доктор Лайвис из колледжа дала нам целый список ингредиентов для экспериментов. Одним из них было нечто под названием «гремучая ртуть», что на первый взгляд очень привлекательно. Вы можете взорвать его одним резким ударом, и взрыв будет очень горячим. Это также значительно сократило бы время запаздывания, что, несомненно, повысило бы точность. Проблема в том, что вещество очень коррозионное. И еще одна трудность заключается в том, что оно слишком чувствительно. Мы экспериментировали со способами снижения его чувствительности путем смешивания с другими ингредиентами, таких как порошкообразное стекло, и добились некоторого успеха, но любые предохранители, использующие гремучую ртуть, со временем будут подвержены коррозии, и, по словам доктора Лайвис, потеряют большую часть своей мощности. Если уж на то пошло, она говорит, что, по крайней мере, некоторые из них, вероятно, взорвались бы самопроизвольно, если бы их оставили на хранении достаточно долго. Однако у них есть то преимущество, что они фактически нечувствительны к влаге, что было бы большим плюсом для морских применений.

— Я вижу, где это было бы правдой, — согласился Рок-Пойнт.

— Мы продвинулись вперед в разработке этих взрывателями — на данный момент мы называем их гремучими взрывателями, в честь ртути, хотя Урвин настаивает на том, чтобы называть их «ударными», поскольку они взрываются от удара — но я решил, что мы должны изучить и некоторые другие возможности. Что привело меня к «свечам Шан-вэй».

Рок-Пойнт кивнул. «Свечи Шан-вэй» — так называлось то, что когда-то на Старой Земле называлось «зажигательные спички».

— Ну, в основном то, что мы придумали, сэр, это трубка — пока мы используем те же самые иглы, как и в артиллерийских кремневых замках на данный момент, хотя я думаю, что в долгосрочной перспективе будет лучше придумать металлическую трубку; вероятно, сделанную из меди или олова, заполненную тем же составом, который мы используем в одной из свечей Шан-вэй. Она запечатывается воском с обоих концов, и внутрь вдоль нее мы вставляем зубчатую проволоку. Когда проволоку выдергивают, трение воспламеняет соединение в трубке, а оно воспламеняет основной заряд в оружии. Насколько мы можем судить, он так же надежен, как и взрыватели, даже в плохую погоду, при условии, что восковые затычки не повреждены до того, как выдернут проволоку. Кроме того, он менее агрессивен и позволяет нам полностью отказаться от молотковых запорных механизмов. Если уж на то пошло, мы могли бы легко перейти непосредственно к нему на существующих пистолетах, которые уже предназначены для использования с иглами, применяемыми с кремневыми замками.

— Мне это нравится, — сказал Рок-Пойнт с неподдельным энтузиазмом. — На самом деле, мне это очень нравится — особенно часть «легко». — Он ухмыльнулся, но затем приподнял одну бровь. — Но как именно поврежденные пальцы коммандера фигурируют во всем этом? Он сжег их на одной из «свечей»?

— Не… точно, сэр. — Симаунт покачал головой. — Я сказал, что для артиллерии предпочитаю взрыватели с воспламенением от трения, и я это делаю. Но Урвин изучал другие возможные способы применения гремучих взрывателей, и он придумал очаровательный вариант.

— О? — Рок-Пойнт посмотрел на коммандера, который на самом деле казался немного смущенным под тяжестью его внезапно пристального взгляда.

— Почему бы тебе не принести свою игрушку, Урвин? — предложил Симаунт.

— Конечно, сэр. С вашего разрешения, верховный адмирал?

Рок-Пойнт кивнул, и Мандрейн исчез. Несколько минут спустя дверь кабинета снова открылась, и он вернулся, неся в руках что-то похожее на стандартный нарезной мушкет.

— Нам пришло в голову, сэр, — сказал он, держа винтовку примерно в положении слева, повернувшись лицом к Рок-Пойнту, — что морским пехотинцам и армии также понадобятся надежные взрыватели для их артиллерии. И если бы мы собирались предоставить их для орудий, мы могли бы также подумать о том, чтобы предоставить их и для стрелкового оружия. Вот что это такое.

Он упер приклад винтовки в пол и достал из правого бокового кармана туники маленький медный диск, который протянул Рок-Пойнту.

Верховный адмирал взял его немного осторожно и встал, придвинувшись ближе к свету из окна, чтобы лучше рассмотреть его. Это был не плоский диск, как он подумал сначала. Вместо этого он был выдолблен с одной стороны — чаша, а не диск, — и внутри полости что-то было. Он посмотрел на него еще мгновение, затем снова повернулся к Мандрейну.

— Должен ли я предположить, что вещество внутри этого, — он поднял диск, указывая на пустую сторону указательным пальцем другой руки, — является частью вашей «гремучей ртути»?

— Да, сэр, запечатанная каплей лака. И это, — Мандрейн поднял забинтованную руку, — напоминание мне о том, насколько это чувствительно. Но то, что у вас в руке, — мы называем «ударным колпачком», по крайней мере, на данный момент. Мы называем это так, потому что оно надевается на это, — он поднял винтовку и взвел курок, указывая на приподнятый ниппель, который заменил затравочный поддон обычного кремневого замка, — как кепка или шляпа.

Он повернул оружие, и Рок-Пойнт понял, что ударная поверхность молотка не была плоской. Вместо этого на нем было выдолблено что-то немного большее, чем «колпачок» в его руке.

— Мы рано обнаружили, что, когда один из колпачков взрывается, он имеет тенденцию разлетаться во все стороны, — криво усмехнулся Мандрейн, касаясь шрама на щеке, которого Рок-Пойнт не заметил. — Вспышка от обычного кремневого замка может быть достаточно плохой; это еще хуже, почти так же плохо, как вспышка от одного из старых фитильных замков. Поэтому мы отшлифовали поверхность молотка. Таким образом, он опускается поверх ниппеля, что ограничивает детонацию. На самом деле стрелять из него гораздо приятнее, чем из кремневого ружья.

— И это делает то же самое для уменьшения осечек и невосприимчивости к дождю, как вы говорили о том, что касается артиллерии, Олфрид? — пристально спросил Рок-Пойнт.

— Совершенно верно, сэр. — Симаунт гордо улыбнулся Мандрейну. — Урвин и его команда только что нашли способ существенно повысить надежность наших винтовок. И переоборудование тоже довольно простое.

— Очень хорошо, коммандер, — искренне сказал Рой-Пойнт, но Симаунт поднял руку.

— Он еще не совсем закончил, сэр.

— Он не закончил? — Рок-Пойнт задумчиво посмотрел на коммандера, который выглядел более взволнованным, чем когда-либо.

— Нет, это не так, сэр. И этот следующий фрагмент был полностью его собственной идеей.

— В самом деле? И что еще вы хотите мне показать, коммандер?

— Ну… это, сэр.

Мандрейн снова поднял винтовку, и Рок-Пойнт внезапно заметил рычаг на ее боку. Он не обратил на это внимания, когда осматривал модифицированный механизм замка, но теперь коммандер повернул его. Раздался щелкающий звук, и брови исполняющего обязанности верховного адмирала поднялись, когда затвор винтовки, казалось, развалился на части. Твердый кусок стали, возможно, дюйма полтора длиной, плавно двигался назад и вниз, и он внезапно смог заглянуть в канал ствола винтовки. Нарезные канавки были отчетливо видны на фоне ярко отполированной внутренней поверхности, и Мандрейн поднял на него глаза.

— Одна из вещей, о которой мы думали с точки зрения новой артиллерии, — способы повышения скорострельности, сэр, — сказал он. — Очевидно, если бы мы могли придумать какой-нибудь способ заряжать их с казенной части вместо того, чтобы засовывать боеприпасы в ствол спереди, это бы очень помогло. Проблема заключается в создании казенного механизма, достаточно прочного, чтобы выдержать удар, достаточно быстрого, чтобы действовать в течение некоторого практичного периода времени, и достаточно плотно закрывающегося, чтобы предотвратить катастрофическую утечку вспышки при каждом выстреле. Нам не удалось решить эти проблемы для артиллерии, но размышления о связанных с этим трудностях подсказали мне это.

— Что именно «это», коммандер?» — осторожно спросил Рок-Пойнт, не совсем веря в то, что он видел. Возможность артиллерии с казенным заряжанием, а тем более такой же винтовки, была одной из тех, которых он жаждал с тех пор, как получил доступ к записям Филина, но он никогда не думал, что может увидеть ее так быстро. Особенно не подтолкнув его развитие сам.

— Ну, — снова сказал Мандрейн, — оно работает так, сэр.

Он снова полез в карман и извлек странного вида винтовочный патрон. Он был немного больше тех, что носили стрелки в своих патронных ящиках, и в его внешнем виде было две странности. Во-первых, бумага была своеобразного сероватого цвета, а не коричневого или кремового, как у стандартного картриджа. А во-вторых, он заканчивался толстой круглой основой из какой-то ткани, которая на самом деле была шире самого картриджа.

— Бумага картриджа обработана тем же составом, который мы используем в свечах Шан-вэй, сэр, — сказал Мандрейн. — Не точно та же смесь, но она близка. Это означает, что весь картридж горюч, и он запечатан парафином для защиты от влаги. Парафин также помогает защитить от случайных взрывов, но с новыми колпачками вспышки от замка более чем достаточно, чтобы взорвать заряд через покрытие. А поскольку чашку не нужно заряжать отдельно, стрелку не нужно скусывать пулю и заряжать оружие сыпучим порохом. Вместо этого он просто вставляет его в казенную часть, вот так.

Он вставил патрон в открытую казенную часть, вдвинув его как можно дальше вперед большим пальцем, и Рок-Пойнт понял, что в задней части открытого ствола была вырезана небольшая выемка. Тканевый диск у основания картриджа вставлялся в выемку, хотя он был толще, чем глубина выемки.

— Как только патрон вставлен, — продолжал Мандрейн, — надо снова поднять рычаг, вот так, — продемонстрировал он, и подвижный затвор встал на место, плотно прижавшись к основанию ткани, — чтобы снова закрыть затвор. Рычаг дает мощное механическое усилие, сэр, так что он фактически вдавливает войлок на конце патрона в углубление. Это обеспечивает герметичное уплотнение, которое отлично работает при каждой испытательной вспышке. И после того, как патрон выстрелит, стрелок просто снова опускает затвор и вставляет следующий патрон прямо внутрь. У патронов усиленные стенки, чтобы они не сгибались под давлением, и то, что осталось от основания предыдущего патрона, засовывается в ствол, где фактически образует пыж для следующего патрона.

Рок-Пойнт несколько секунд пристально смотрел на молодого морского офицера, затем медленно покачал головой.

— Это… блестяще, — сказал он с предельной искренностью.

— Да, это так, сэр, — гордо сказал Симаунт. — И, хотя не так просто заменить кремневый замок на один из новых ударных замков, изготовить винтовки с новым затворным механизмом будет намного быстрее, чем создать новое оружие с нуля.

— Вы только что удвоили или утроили скорострельность наших морских пехотинцев, коммандер, — сказал Рок-Пойнт. — И я не морской пехотинец, а тем более не солдат, но мне кажется, что способность заряжать оружие так же быстро лежа, как и стоя, также должна быть огромным преимуществом в бою.

— Я хотел бы так думать, сэр, — сказал Мандрейн. Его обычно напряженные глаза на мгновение опустились в пол, затем снова посмотрели на Рок-Пойнта, темные и серьезные. — Бывают моменты, когда я чувствую себя довольно бесполезным, сэр, — признался он. — Я знаю, что то, что мы с коммодором Симаунтом делаем, важно, но, когда я думаю о том, с чем сталкиваются другие офицеры в море, в бою, я чувствую… ну, как бездельник. Это случается не очень часто, но случается. Так что, если это действительно поможет, я рад.

— Коммандер, — Рок-Пойнт положил руку на плечо Мандрейна и прямо посмотрел в эти темные и серьезные глаза, — нет ни одного человека в форме их величеств — ни меня, ни даже адмирала Лок-Айленда и всех других людей, погибших в Марковском море, — кто сделал больше, чем вы здесь с коммодором Симаунтом. Ни одного. Поверьте мне, когда я говорю вам это.

— Я… — Мандрейн на мгновение запнулся, затем кивнул. — Спасибо, сэр.

— Нет, спасибо вам, коммандер. Вы и коммодор снова помогли нам, как я и ожидал. И поскольку вы есть, — адмирал внезапно улыбнулся, глаза дьявольски блеснули, — я придумаю для вас еще один маленький вызов… как только смогу об этом подумать. IV.

Город Сиддармарк, республика Сиддармарк

— Можно было бы ожидать, что собственный личный флот Бога будет лучше этого, не так ли? — заметила мадам Айва Парсан, повернув голову и глядя через стройное плечо на гостя.

Тонкая рука указала в окно на широкие серые воды залива Норт-Бедард. Со вкусом обставленная квартира мадам Парсан находилась на одной из лучших улиц недалеко от чарисийского квартала города, всего в квартале или около того от места, где река Сиддармарк впадала в залив. Из ее окон обычно открывался захватывающий дух вид на гавань, но сегодня обычно голубая и сверкающая бухта была зеркалом стального цвета такого же стального неба, в то время как холодный ветер гнал по ней ледяные волны в елочку.

Более мрачную, менее привлекательную перспективу было бы трудно представить, но эта изящная взмахивающая рука не указывала на погоду в заливе. Вместо этого ее жест охватил горстку галеонов, стоящих на якоре далеко от городских причалов. Они прижались друг к другу на холодной воде, словно ища поддержки, умудряясь выглядеть жалкими и удрученными даже на таком расстоянии.

— Можно было бы надеяться, что Богу вообще не нужно строить военно-морской флот, — печально ответил ее гость.

Это был худощавый, среднего телосложения мужчина с серебристыми волосами, и выражение его лица было значительно более серьезным, чем у нее. Он придвинулся немного ближе к ней, чтобы удобнее было смотреть в окно, и его глаза были обеспокоены.

— И, хотя не могу притворяться, что чарисийцы заслуживают тотального уничтожения, которое Клинтан хочет обрушить на них, я не хочу думать о том, как он и другие отреагируют на происшедшее, — продолжил он, качая головой. — В любом случае, я не вижу, чтобы это налагало какое-либо чувство сдержанности.

— Почему они вообще должны чувствовать «сдержанность», ваше преосвященство? — едко спросила мадам Парсан. — Они говорят с авторитетом самих архангелов, не так ли?

Седовласый мужчина вздрогнул. На мгновение показалось, как будто он хотел возразить, но потом покачал головой.

— Они думают, что знают, — сказал он тоном, который признал ее точку зрения, и ее собственные глаза смягчились.

— Простите меня, ваше преосвященство. Я не должна вымещать на вас свой гнев. И это именно то, что я делаю, по моему мнению. Устраиваю истерику, — она слегка улыбнулась. — Этого бы никогда не случилось в Сионе, не так ли?

— Я полагаю, что нет, — сказал ее гость со своей собственной кривой улыбкой. — Жаль, что тогда у меня не было больше возможности понаблюдать за тобой, так сказать, в действии. Конечно, не зная тогда того, что я знаю сейчас, я бы по-настоящему не оценил ваше мастерство, не так ли?

— Я, конечно, надеюсь, что нет! — Ее улыбка превратилась во что-то очень похожее на ухмылку. — Это означало бы, что моя маска сильно сползла. И подумайте о своей репутации! Архиепископ Жасин Канир в гостях у печально известной куртизанки Анжелик Фонда? Ваши прихожане в Гласьер-Харт пришли бы в ужас!

— Мои прихожане в Гласьер-Харт многое простили мне за эти годы, Айва, — сказал ей Жасин Канир. — Я уверен, что они простили бы мне и это тоже. То есть, если бы кто-нибудь вообще заметил хоть одного скромного архиепископа среди всех этих викариев.

— Не все они были продажными и коррумпированными, ваше преосвященство, — сказала она тихо и печально. — И даже многие из тех, кто был и тем, и другим, были виновны больше в самоуспокоенности, чем в чем-либо другом.

— Ты не обязана защищать их передо мной, моя дорогая. — Он протянул руку, чтобы нежно коснуться ее предплечья. — Я знал их так же хорошо, как и ты, если не точно так же.

Он снова улыбнулся, сжал ее руку и отпустил, затем снова посмотрел в окно на далекие корабли, стоявшие на якоре. Пока он наблюдал, появился сторожевой катер, плавающий по ровному кругу вокруг них, как будто защищая их от какой-то береговой чумы.

Или, возможно, чтобы защитить берег от какой-нибудь заразы, которую они несли, — мрачно подумал он.

— Я знал их, — повторил он, — и слишком многие из них заплатят такую же ужасную цену, как и наши друзья, прежде чем все это закончится.

— Ты так думаешь? — женщина, теперь известная как Айва Парсан, повернулась к нему лицом. — Ты думаешь, что до этого дойдет?

— Конечно, это так, — печально сказал он, — и ты знаешь это так же хорошо, как и я. Неизбежно, что, по крайней мере, Клинтан найдет больше врагов среди викариата. Действительно ли они там есть или нет, совсем не имеет значения! И, — его глаза сузились, когда они пристально посмотрели на нее, — мы с тобой оба знаем, что то, что ты и твои агенты затеваете на землях Храма, только усугубит ситуацию.

— Значит, ты думаешь, что я ошибаюсь, делая это? — спокойно спросила она, не дрогнув, встретившись с ним взглядом.

— Нет, — сказал он через мгновение, его голос стал еще печальнее. — Я ненавижу то, чего это будет стоить, и я весьма опасаюсь за твою бессмертную душу, моя дорогая, но не думаю, что ты ошибаешься. Есть разница между тем, чтобы не ошибаться и быть правым, но я не думаю, что для тебя есть какой-то «правильный» выбор, и Писание говорит нам, что ни один истинный сын или дочь не могут бездействовать, когда должна быть выполнена Божья работа. И какими бы ужасными, я думаю, ни были некоторые последствия твоих усилий, я боюсь, что то, на что ты нацелена, действительно является Божьей работой.

— Надеюсь, что вы правы, ваше преосвященство. И думаю, что так оно и есть, хотя я стараюсь помнить, что это может быть мой собственный гнев и моя собственная ненависть, а не Бог. Иногда я думаю, что больше нет никакой разницы.

— Поэтому я так беспокоюсь о твоей душе, — мягко сказал он. — Всегда можно выполнять Божью работу по неверным причинам точно так же, как можно совершать ужасные поступки из лучших побуждений. Было бы замечательно, если бы Он дал нам дар бороться со злом, не учась ненавидеть на этом пути, но я подозреваю, что это удается только величайшим и светлейшим душам.

— Тогда я надеюсь, что услышу ваши молитвы, ваше высокопреосвященство.

— Мои молитвы как за твою душу, так и за твой успех, — он снова немного криво улыбнулся. — Для меня было бы удовольствием, а также моим долгом при любых обстоятельствах вверить Богу такую душу, как ваша. И, учитывая, в каком я перед тобой долгу, с моей стороны было бы совершенно невежливо не сделать этого.

— О, чепуха! — она легонько хлопнула его по плечу. — Для меня это было удовольствием. Я только хотела бы, — выражение ее лица потемнело, — чтобы я смогла вытащить еще больше других.

— Вы вырвали десятки невинных жертв из рук Клинтана, — сказал он, его тон внезапно стал суровым. — Женщин и детей, которые были бы замучены и убиты в этой его пародии на правосудие, даже если были бы безупречными и невинными! Лэнгхорн сказал: «Как вы поступили с наименьшим из детей Божьих, к добру или злу, так вы поступили и со мной». Помните это и никогда ни на секунду не сомневайтесь, что вся эта невинная кровь будет иметь большое значение в вашу пользу, когда придет время для вас встретиться с ним и Богом.

— Я пытаюсь это помнить, — прошептала она, снова поворачиваясь к окну и невидящим взглядом глядя на залив. — Я стараюсь. Но потом я думаю обо всех тех, кого нам пришлось оставить позади. Не только Круг, ваше преосвященство, всех остальных.

— Бог дал человеку свободу воли, — сказал Канир. — Это означает, что некоторые люди решат творить зло, и в результате пострадают невинные. Вы не можете считать себя виновной, потому что вы не смогли остановить все зло, которое решили совершить Клинтан и другие. Вы остановили все, что было в ваших силах остановить, и Бог не может просить большего.

Она еще несколько мгновений смотрела в окно, затем глубоко вздохнула и заметно встряхнулась.

— Возможно, вы правы, ваше преосвященство, но я намерена сделать с этими ублюдками гораздо больше, прежде чем закончу. — Она отвернулась от окна, и сталь в ее глазах была отчетливо видна. — Не сразу, потому что потребуется время, чтобы расставить все по местам. Но как только оно наступит, шапка великого инквизитора может показаться Жаспару Клинтану гораздо менее удобной, чем сегодня.

Канир смотрел на нее с явным чувством трепета. Он знал очень мало подробностей о ее нынешней деятельности и знал, что она намерена продолжать в том же духе. Не потому, что она не доверяла ему, а потому, что была одной из самых искусных мастериц интриг в истории Сиона. Это поместило ее в какую-то избранную компанию. Действительно, она сопоставила остроумие со всей подавляющей мощью управления инквизиции и победила. Возможно, не все, чего она хотела, и что бы она ни сказала — или он мог сказать ей, — она никогда по-настоящему не простит себя за жертв, которых ей не удалось спасти. И все же ничто из этого не изменило того факта, что она переиграла великого инквизитора по его собственным правилам, исходя из самого сердца его власти и авторитета, и сделала это так ловко и гладко, что он все еще не понял, что на него нашло.

Или кто.

Женщина, которая все это придумала, одновременно плела столько заговоров, ни один из которых не ускользнул, вырвала так много душ — в том числе Жасина Канира — из лап инквизиции, не собиралась позволять своей правой руке знать, что делает ее левая рука сейчас, если ей абсолютно не нужно. Он не возмущался ее сдержанностью и не думал, что это свидетельствует о каком-либо недоверии к его собственному благоразумию. Но он действительно беспокоился о том, что она может замышлять.

— Каковы бы ни были ваши планы, моя дорогая, — сказал он, — я буду молиться за их успех.

— Осторожно, ваше преосвященство! — Ее улыбка внезапно стала плутоватой. — Вспомните мое прошлое призвание! Возможно, вам не захочется вот так ходить и выписывать пустые банковские чеки!

— О, — он протянул руку и слегка коснулся ее щеки, — я думаю, что пойду на такой риск.

* * *

— Мадам Парсан! Как приятно снова видеть вас!

Молодой человек с каштановыми волосами и серыми глазами обошел свой огромный письменный стол, чтобы взять обеими руками слегка надушенную руку посетительницы. Он склонился над женской рукой, запечатлев поцелуй на тыльной стороне, затем подхватил под локоть и повел ее через большой кабинет к креслам, стоящим друг напротив друга за низким столом из кованой меди.

— Спасибо, мастер Квентин, — сказала она, усаживаясь.

Недавно разведенный огонь оживленно потрескивал в камине справа от нее, шумно поглощая сверкающий уголь, который, вероятно, был доставлен из архиепископства Жасина Канира в Гласьер-Харт, подумала она. Овейн Квентин сел в кресло напротив нее и наклонился вперед, чтобы лично налить горячее какао в изящную чашку и вручить ей. Он налил еще какао во вторую чашку, взял ее с блюдца и откинулся на спинку стула, выжидающе глядя на нее.

— Должен сказать, я не был уверен, что вы все-таки придете сегодня, — сказал он, махнув свободной рукой в сторону окна офиса. Серое небо предыдущего дня оправдало свое зимнее обещание, и мокрый дождь стучал и барабанил по стеклу, скатываясь по нему и собираясь в покрытые коркой волны в углах стекол. — Я сам действительно предпочел бы остаться дома, учитывая все обстоятельства, — добавил он.

— Боюсь, у меня не было такой возможности, — она очаровательно улыбнулась ему. — У меня довольно много дел, которые нужно сделать в течение следующих нескольких пятидневок. Если бы я начала нарушать свой график, я бы никогда их не выполнила.

— Я могу в это поверить, — сказал он, и это было правдой.

Дом Квентина был по любым меркам самым крупным, богатым и могущественным банковским домом в республике Сиддармарк и был им на протяжении многих поколений. Это произошло не случайно, и такой молодой человек, как Овейн Квентин, не занял бы своего нынешнего положения, будь то семейные связи или нет, если бы не продемонстрировал свою пригодность для этого. За последние пять лет ему доверили некоторые из самых секретных счетов палаты представителей, что открыло ему дорогу к некоторым интересным финансовым стратегиям, но Айва Парсан, вероятно, была самой интригующей загадкой, которая еще предстояла ему.

Ее основные счета в Доме Квентин были открыты более двух десятилетий назад, хотя он бы не сказал, что ей могло быть больше тридцати пяти, и ее балансу можно было позавидовать. На самом деле, это было намного лучше, чем просто «завидно», если он хотел быть точным. В сочетании с ее давними владениями недвижимостью и сельскохозяйственными угодьями, ее инвестициями в полдюжины крупнейших зернохранилищ республики и горнодобывающих предприятий, а также ее долей в нескольких самых процветающих торговых домах Сиддар-Сити, этот баланс сделал ее, вполне возможно, самой богатой женщиной, которую когда-либо встречал Овейн. Тем не менее, эти сделки и приобретения совершались так постепенно и неуклонно на протяжении многих лет и распределялись между таким количеством явно отдельных счетов, что никто не заметил, насколько богатой она становилась. И никто из членов Дома Квентин тоже никогда с ней не встречался; все ее инструкции приходили по почте. На самом деле, курьером, и даже не через церковную семафорную систему или почту виверн.

Все это было очень загадочно, когда Овейн наконец впервые взглянул на ее счета в целом. Он мог бы не заметить их даже сейчас, если бы сонный, размеренный темп ее операций внезапно не стал намного более активным. Действительно, они стали почти беспокойными, включая серию крупных переводов средств с тех пор, как начались… трудности с Чарисом, но несмотря на то, что она много лет была клиентом его Дома, в первую очередь никто, казалось, не знал, откуда она взялась. Откуда-то из земель Храма, это было очевидно, но где и как, оставалось без ответа, и Дом Квентин, при всей своей осмотрительности, привык знать все, что можно было знать о своих клиентах.

Но не в этом случае. По прибытии она представила всю необходимую документацию для установления своей личности, и не было никаких сомнений в ее полномочиях в отношении этих широко распределенных счетов. И все же она просто появилась в Сиддаре месяц или около того назад, войдя в социальную и финансовую жизнь столицы, как будто всегда была там. Она была красивой, уравновешенной, явно хорошо образованной и любезной, и очень многие представители социальной элиты знали ее (или, во всяком случае, не были готовы признать, что они не знали последнего украшения вежливого общества), но Овейн не смог установить ни одного неопровержимого факта о ее прошлой жизни, и атмосфера таинственности, которая окружала ее, только делала ее более очаровательной.

— Я захватила с собой список сделок, — сказала она сейчас, залезая в сумочку и извлекая несколько листов бумаги. Она протянула их ему через стол, затем откинулась на спинку стула, потягивая какао, пока он разворачивал их и пробегал глазами по строчкам чистого, плавного почерка.

Эти глаза расширились, несмотря на все его усилия скрыть удивление, когда он читал. Он перевернул первую страницу и так же внимательно осмотрел вторую, и его удивление перешло в нечто другое. Что-то с оттенком тревоги.

Он прочитал третий и последний лист, затем сложил их вместе, положил на стол и пристально посмотрел на нее.

— Это… экстраординарный список сделок, мадам Парсан, — заметил он, и она поразила его легким серебристым смешком.

— Я верю, что вы высоко подниметесь на службе своему Дому, мастер Квентин, — сказала она ему. — Что вам действительно интересно, так это то, не сошла ли я с ума, хотя вы слишком джентльмен, чтобы когда-либо заявить об этом.

— Чепуха, — ответил он. — Или, по крайней мере, я бы никогда не зашел так далеко. Хотя мне действительно интересно, насколько тщательно вы все это обдумали. — Он наклонился вперед, чтобы постучать по сложенным инструкциям. — Я изучил записи обо всех ваших инвестиционных действиях с тех пор, как наш Дом представлял вас, мадам. Если вы простите меня за эти слова, эти инструкции представляют собой существенное изменение в вашем устоявшемся подходе. По крайней мере, они подвергают вас гораздо большему финансовому риску.

— Они также предлагают потенциал для очень внушительной прибыли, — отметила она.

— При условии, что они будут процветать, — отметил он в ответ.

— Я верю, что они это сделают, — уверенно сказала она.

Он начал говорить что-то еще, затем сделал паузу, задумчиво глядя на нее. Возможно ли, что она знала что-то, чего не знал даже он?

— На данный момент, — сказал он через минуту или две, — организация перевозок, которые вы предлагаете инвестировать, разрешена как республикой, так и Матерью-Церковью. Вы понимаете, что это может быть изменено любой стороной практически без уведомления или вообще без уведомления. И если это произойдет, вы, вероятно — нет, почти наверняка — потеряете все свои инвестиции.

— Я знаю об этом, — спокойно сказала она. — Однако маржа прибыли достаточно велика, чтобы окупить все мои первоначальные инвестиции не более чем за пять месяцев или около того. Все, что будет после этого, будет чистой прибылью, даже если «договоренности» в конечном счете будут отменены. И мое собственное прочтение… процесса принятия решений в Храме, скажем так, предполагает, что никто не собирается оказывать никакого давления на республику, чтобы она вмешивалась в них. Во всяком случае, в течение довольно долгого времени.

Она очень тщательно ничего не сказала о храмовой четверке, заметил Овейн. Однако, учитывая тот факт, что она явно сама приехала из земель Храма, у него не было никаких сомнений в том, на что она намекала.

— Вы хоть представляете, как долго может длиться «довольно долгое время»? — спросил он.

— Очевидно, это должно быть чем-то вроде игры в угадайку, — ответила она тем же спокойным тоном. — Однако подумайте вот о чем. На данный момент только республика и Силкия действительно преуспевают в том, чтобы полностью выплачивать десятину Матери-Церкви. Если бы эти «договоренности» были расторгнуты, этого бы больше не было, — она пожала плечами. — Учитывая очевидное финансовое напряжение священной войны, особенно в свете этого неудачного дела в Марковском море, кажется маловероятным, что викарий Робейр и викарий Замсин поставят под угрозу свои самые крупные потоки доходов.

Он задумчиво нахмурился. Ее анализ имел большой смысл, хотя финансовая и экономическая глупость, которая могла бы привести к чему-то вроде эмбарго на торговлю с Чарисом, в первую очередь, не подтверждала способность храмовой четверки распознавать логику, когда она ее видела. С другой стороны, это вполне соответствовало некоторым вещам, о которых говорил его дед Тиман. Хотя…

— Я думаю, что вы, вероятно, правы насчет этого, мадам, — сказал он. — Тем не менее, я немного более подозрительно отношусь к некоторым из этих других инвестиций.

— Не стоит, мастер Квентин, — твердо сказала она. — Литейные заводы всегда являются хорошими инвестициями во… времена неопределенности. И, согласно моим источникам, все три экспериментируют с новыми методами литья пушек. Я понимаю, что они и не мечтали бы запускать новые орудия в производство без одобрения Матери-Церкви, но я чувствую, что есть отличный шанс, что одобрение будет получено, особенно сейчас, когда военно-морскому флоту Божьему необходимо заменить так много кораблей.

Глаза Овейна сузились. Если и было что-то во всем мире, в чем он был полностью уверен, так это то, что Церковь Господа Ожидающего никогда не позволит республике Сиддармарк начать производство артиллерии нового образца. Не тогда, когда совет викариев в своей роли рыцарей земель Храма так долго беспокоился о потенциальной угрозе, которую республика представляла для восточной границы земель Храма. Только дурак, которым, скорее всего, не был ни один член Дома Квентин, мог упустить тот факт, что литейные заводы Сиддармарка были единственными в Хейвене или Ховарде, которые не получали заказов от офицеров артиллерии флота Божьего. Продовольствие и корабельная древесина, уголь, кокс и железная руда для литейных заводов других государств, даже железные изделия для строительства военных кораблей в других королевствах, да; артиллерия — нет.

И все же мадам Парсан казалась такой безмятежно уверенной…

— Очень хорошо, мадам. — Он сидя склонил голову в учтивом поклоне. — Если таковы ваши желания, для меня будет честью выполнить их для вас.

— Спасибо, мастер Квентин, — сказала она с еще одной из своих очаровательных улыбок. Затем она поставила чашку с блюдцем обратно на стол и встала. — В таком случае, я пожелаю вам доброго дня и покину вас.

Он встал со своей собственной улыбкой и проводил ее обратно к двери офиса. Появился лакей с ее тяжелым зимним пальто, и он увидел ожидающую ее пожилую женщину, столь же некрасивую, насколько была прекрасна мадам Парсан.

Овейн лично помог ей надеть пальто, затем поднял одну из ее тонких рук — теперь в перчатке — и еще раз поцеловал ее тыльную сторону.

— Как всегда, рад встретиться, мадам, — пробормотал он.

— И я тоже, — заверила она его, а затем ушла.

* * *

— Так что ты думаешь о мадам Парсан, Хенрай? — спросил Грейгор Стонар, стоя спиной к ревущему камину и поджаривая свой зад.

— Мадам Парсан, милорд? — лорд Хенрай Мейдин, канцлер казначейства республики Сиддармарк, сидел в кресле у окна, держа в руках бокал бренди в форме тюльпана, прислонившись спиной к обшитой панелями стене зала совета. Теперь он вопросительно поднял брови с невинным выражением лица.

— Да, вы знаете, таинственная мадам Парсан. — Избранный правитель республики тонко улыбнулся ему. — Та, что появилась так внезапно и без предупреждения? Та, что весело плывет по высшим слоям общества… и дружит с реформистскими священнослужителями? Чьими счетами лично занимается Овейн Квентин? Чьи двери всегда открыты для поэтов, музыкантов, модисток, портних… и человека, удивительно похожего на еретика-отступника и богохульника Жасина Канира? Эта мадам Парсан.

— Ох уж эта мадам Парсан!

Мейдин улыбнулся в ответ лорду-протектору. Здесь, в республике Сиддармарк, канцлер казначейства также отвечал за такие мелочи, как шпионаж.

— Да, эта, — сказал Стонар более серьезным тоном, и Мейдин пожал плечами.

— Боюсь, присяжные еще не пришли к единому мнению, милорд. Кое-что из этого очевидно, но остальное все еще достаточно неясно, чтобы сделать ее очень интересной. Она явно из земель Храма, и я думаю, столь же очевидно, что ее внезапное появление здесь как-то связано с решением Клинтана очистить викариат. Вопрос, конечно, в том, какое именно отношение она имеет к этому решению.

— Вы думаете, что она жена или дочь, которой удалось выбраться?

— Возможно. Или даже любовница. — Мейдин снова пожал плечами. — Сумма наличных денег и все те глубокие инвестиции, которые она спрятала здесь, в Сиддаре, безусловно, были достаточно велики, чтобы представлять собой фонд спасения кого-то важного. Я полагаю, что это мог быть один из викариев, который видел, как приближается топор, хотя, кто бы это ни был, он должен был быть ясновидящим, чтобы предвидеть это. — Он брезгливо поморщился. — Однако, если бы кто-то действительно увидел впереди крупное кораблекрушение, кто бы это ни был, он мог бы переписать средства на имя женщины, чтобы Клинтан не пронюхал об этом.

— Но вы не думаете, что это то, что есть, — заметил Стонар.

— Нет, я не знаю. — Мейдин поднес бокал с бренди к его носу, вдыхая его аромат, затем снова посмотрел на лорда-протектора. — Она слишком решительна. Теперь, когда она здесь, она движется слишком быстро. — Он покачал головой. — Нет, у нее есть четко определенная повестка дня, и кем бы она ни была, и откуда бы она ни пришла изначально, сейчас она действует самостоятельно — для себя, а не как чей-либо общественный фронт.

— Но что, во имя всего святого, она делает? — Стонар покачал головой. — Я согласен, что ее внезапное прибытие напрямую связано с чисткой Клинтана, но, если это так, я бы ожидал, что она будет держаться сдержанно, как другие.

Двое мужчин посмотрели друг на друга. Они вели себя очень осторожно, чтобы никто из них не узнал — официально — о беженцах из земель Храма, которые так тихо прибыли в республику. Большинство из них продолжили путь, совершая переход на торговых судах Сиддармарка, зарегистрированных в Сиддармарке, у которых каким-то образом были экипажи из Чариса… и тамошние порты приписки. К настоящему времени они, должно быть, достигли или почти достигли Чарисийской империи и безопасности, и лично Стонар пожелал им всего наилучшего. Он желал добра всем, кого этот отъявленный ублюдок Клинтан хотел видеть мертвым.

Однако горстка беженцев осталась в Сиддармарке в поиске убежища у родственников или друзей. По меньшей мере, двое из них нашли убежище у священников, питавших собственные реформистские тенденции, в чем Стонар был вполне уверен. Все они, однако, сделали все возможное, чтобы исчезнуть без следа как можно тише, не делая абсолютно ничего, что могло бы привлечь к ним внимание.

А потом была Айва Парсан.

— Я сомневаюсь, что она проводила бы так много времени, шатаясь по опере и театру, если бы это не было частью ее прикрытия, — сказал Мейдин через мгновение. — И в этом есть какой-то рискованный смысл, если она замышляет что-то такое, что не понравится определенным людям. Публичность часто является лучшим способом избежать внимания людей, которые ищут тайных шпионов, скрывающихся в тени.

— Что касается того, что она может замышлять такое, что не понравилось бы храмовой четверке, то есть самые разные возможности. Во-первых, она вкладывает значительные средства в торговлю с чарисийцами, и, по словам Тимана, ее анализ того, почему Клинтан позволяет нам выйти сухими из воды, в значительной степени совпадает с моим собственным. Конечно, мы оба можем ошибаться на этот счет. Что я нахожу более интересным, так это ее решение купить новые коксовые печи Хараймана и ее инвестиции в литейные производства. В частности, в литейные цеха, которыми так интересовался Дариус.

Лорд Дариус Паркэр был сенешалем Сиддармарка, что делало его одновременно министром правительства, непосредственно ответственным за армию, а также командующим этой армией. Если и был кто-то во всей республике, кому Жаспар Клинтан доверял еще меньше (и ненавидел еще больше), чем Грейгору Стонару, то это должен был быть Дариус Паркэр.

Паркэр это прекрасно понимал и отвечал взаимностью на ненависть Клинтана. Он был так же хорошо осведомлен, как Стонар или Мейдин, обо всех причинах, по которым республика была исключена из любого военного строительства Церкви. Вот почему он очень тихо и осторожно поощрял некоторых владельцев литейных заводов экспериментировать — чисто умозрительно, конечно, — с тем, как можно было бы производить артиллерию нового образца или новые нарезные мушкеты. И, как Паркэр указал Мейдину буквально на днях, добывать древесный уголь становилось все труднее, а это означало, что у литейных заводов никогда не будет слишком много кокса, если им вдруг придется увеличить производство.

— Я не думаю, что даже это меня бы беспокоило, — ответил Стонар. — Нет, если бы она не отправляла так много денег обратно в земли Храма. Я был бы готов списать все это на проницательные предположения с ее стороны, если бы не это.

— Интересная головоломка, милорд, — признал Мейдин. — Она явно что-то замышляет, и я предполагаю, что Клинтану это не понравится, что бы это ни было. Вопрос в том, знает ли он об этом или нет? Я склонен думать, что нет, иначе инквизиция уже настояла бы на том, чтобы мы привели ее для небольшой беседы. Итак, тогда возникает вопрос, узнает ли о ней инквизиция или нет? И, конечно, должны ли мы — как послушные сыны Матери-Церкви, желающие доказать свою надежность великому инквизитору, — должны ли мы сами обратить на нее внимание инквизиции?

— Очень сомневаюсь, как что-либо может убедить Жаспара Клинтана, что мы с вами «послушные сыны Матери-Церкви», по крайней мере, в том смысле, в каком он понимает этот термин, — холодно сказал Стонар.

— Верно, боюсь, это слишком верно, — тон Мейдина казался удивительно свободным от сожаления. Затем выражение его лица стало серьезным. — Тем не менее, это шаг, который мы должны обдумать, милорд. Если инквизиция услышит о ней и узнает, что мы не привлекли к ней ее внимание, это будет всего лишь еще одно бревно в огне, когда речь заходит об отношении Клинтана.

— Представляю. — Стонар кивнул, махнув рукой в отстраняющем жесте. — Согласен. Но если бы мне нужно было что-то, чтобы убедить меня, что храмовая четверка настолько далека от Божьей воли, насколько это возможно, проклятые зверства Клинтана сделали бы это, — он оскалил зубы. — Я никогда не притворялся святым, Хенрай, но, если Жаспар Клинтан попадет в Рай, я хочу знать, где сейчас купить билет в Ад.

Черты лица Мейдина разгладились, став невыразительными. Заявление Стонара не было неожиданностью, но лорд-протектор был осторожным человеком, который редко выражался так открыто даже среди горстки людей, которым он полностью доверял.

— Если Парсан замышляет заговор против Клинтана и его приспешников, Хенрай, — продолжал Стонар, — тогда у нее больше власти. Присматривайте за ней. Сделайте все возможное, чтобы убедиться, что она не делает чего-то такого, чего мы бы не одобрили, но я хочу, чтобы все это было очень конфиденциально. Используйте только людей, которым вы полностью доверяете, и будьте уверены, что от нее к нам не протянется ни малейшего следа. Если инквизиция узнает о ней, я не хочу, чтобы они нашли какие-либо признаки того, что мы знали о ней все это время и просто не упомянули о ней им. Это ясно?

— Совершенно верно, милорд. — Мейдин сидя коротко поклонился ему, затем снова прислонился к стене. — Хотя это поднимает еще один довольно деликатный вопрос.

— Что именно?

— Если мы случайно поймем, что инквизиция начинает смотреть в ее сторону, предупредим ли мы ее?

Стонар поджал губы, расфокусированными глазами уставившись на что-то, что мог видеть только он, пока обдумывал вопрос. Затем он пожал плечами.

— Я полагаю, это будет зависеть от обстоятельств, — сказал он тогда. — Не обнаружить ее или не упомянуть о ней инквизиции — одно. Предупредить ее — и быть пойманным, предупреждая ее, — нечто другое. И мы с тобой оба знаем, что, если мы ее предупредим, и ее все равно поймают, в конце концов, она расскажет инквизиторам все, что знает. — Он медленно покачал головой. — Я желаю ей всего наилучшего. Я желаю удачи всем, кто пытается сделать жизнь Клинтана невыносимой. Но мы и так слишком сильно рискуем сами по себе. Если есть способ предупредить ее анонимно, возможно, да. Но если этого не произойдет, то, боюсь, ей придется рискнуть самой.

Кингз-Харбор, остров Хелен, королевство Старый Чарис

Кричали чайки, пронзительно свистели виверны, пикируя и наклоняясь над широким пространством Кингз-Харбор. Крылатые обитатели острова Хелен с трудом могли поверить в ту роскошь, которой одарила их щедрая природа. С таким количеством кораблей, загромождающих воды, запасы обломков и обычного старого дрейфующего мусора превзошли их самые блаженные мечты о жадности, и они набросились на это с радостной самоотверженностью.

Весельные баркасы, водные шлюпки, совершенно неповоротливые корпуса и дюжина других типов служебных судов прокладывали себе путь внутрь, вокруг и сквозь толпу стоящих на якоре военных кораблей под этой бурей крыльев. Недавно набранные — и все еще набирающиеся — корабельные роты вылетали на палубы, бегали вверх и вниз по мачтам, тяжело дышали под безжалостными требованиями своих офицеров и проклинали своих обутых в кожу, раздражающих старшин со всем освященным временем и традициями рвением новобранцев во вселенной, но это составляло лишь малую часть человеческой энергии, расходуемой по всей этой широкой гавани. Плотники и корабелы трудились над устранением сложнейших боевых повреждений. Инспекторы верфи громко спорили с руководителями рабочих групп. Счетчики и снабженцы пересчитывали бочонки, бочки, ящики и мешки с припасами и ругались с усталой изобретательностью каждый раз, когда цифры оказывались неверными, и им приходилось начинать все сначала. Парусные мастера и торговцы, артиллеристы и квартирмейстеры, капитаны и энсины, капелланы и клерки, флаг-лейтенанты и посыльные были повсюду, все они были полностью сосредоточены на текущих задачах и совершенно не обращали внимания на весь этот шум и суету, происходящие вокруг них. Сам уровень активности был ошеломляющим даже для имперского чарисийского флота, и визг шкивов при подъеме тяжелых грузов, рев выкрикиваемых приказов, глухой стук молотов и лязг металла разносились над водой. Любого случайного наблюдателя можно было бы извинить за предположение, что сцена представляла собой полный хаос и неразбериху, но он был бы неправ.

Среди такого оживленного движения еще один адмиральский баркас был едва заметен, сухо подумал Доминик Стейнэр, ослабляя колышек, заменявший ему правую голень. Он был искусно подогнан, но все равно временами культя беспокоила его, особенно когда он стоял на ногах — ну, на ноге и колышке, как он полагал, — дольше, чем следовало. И «дольше, чем он должен был быть» было довольно хорошим описанием большей части его рабочих дней с тех пор, как он занял место Брайана Лок-Айленда.

Полагаю, что имею в виду башмак, — язвительно подумал он, продолжая свою предыдущую мысль, затем посмотрел вверх, когда баркас скользнул под нависающую корму одного из стоящих на якоре галеонов. Его первоначальное имя — «Суорд оф год» — все еще было видно на транце, хотя уже было принято решение переименовать его, когда его зачислят на чарисийскую службу. — Конечно, то, каким именно будет это новое имя, было одной из множества деталей, которые еще не были решены, не так ли?

— На веслах! — крикнул его рулевой, и гребцы ловко перенесли свои длинные взмахи через борт в идеально поставленном маневре, когда он повернул румпель, плавно войдя в густую тень «Суорд оф год» и поставив баркас рядом с более крупным кораблем.

— Цепи! — крикнул рулевой, и матрос, сидевший на носу, протянул свой длинный багор и зацепил главные цепи галеона с аккуратной, отработанной эффективностью.

— Умно сделано, Бирт, — сказал адмирал.

— Спасибо, милорд, — ответил Биртрим Уэлдаман довольным тоном. Рок-Пойнт не был известен тем, что расточал пустые комплименты, но он был известен честной похвалой, когда долг или маневр выполнялись с умом и ловкостью.

Остальные пассажиры баржи остались сидеть, когда Рок-Пойнт выпрямился. Традиция заставляла старшего офицера последним садиться на небольшую лодку и первым высаживаться на корабль, и, когда он был младшим офицером, Рок-Пойнт придерживался теории, что традиция существовала для того, чтобы послушные подчиненные подвыпившего капитана или флаг-офицера могли поймать его, когда он пьяным кувырком падал в лодку. Он изменил свое мнение, когда стал старше и мудрее (и старше чином), но, возможно, в его собственном случае было что-то привлекательное, размышлял он сейчас. Он действительно снова научился танцевать, по крайней мере, в некотором роде, с момента потери ноги, но лодка даже размером с его баркас качалась под ногами, и он осторожно балансировал, когда потянулся к планкам, прикрепленным к борту галеона.

Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, я бы остался прямо здесь, на пристани, пока они соорудят для меня кресло боцмана, — сухо сказал он себе. — Но я этого не делаю, так что и не собираюсь. Если я упаду и сломаю свою дурацкую шею, это будет не больше, чем я заслуживаю, но будь я проклят, если они собираются поднять меня на борт, как еще один груз!

Он потянулся вверх, ухватился за одну из планок, балансируя на своей искусственной ноге, пока готовил левую ногу, затем оттолкнулся вверх. Он чувствовал, что его подчиненные наблюдают за ним, без сомнения, готовые спасти его, когда его глупость получит заслуженную награду. По крайней мере, вода в гавани Кингз-Харбор была относительно теплой круглый год, так что, если он промахнется мимо баркаса, то не замерзнет… и также не утонет, если только его не зажмет между баркасом и галеоном или не толкнет под корпус галеона. Не то чтобы у него было какое-то намерение допустить, чтобы его прославленная военно-морская карьера закончилась так унизительно.

Он тяжело дышал, и у него всегда была мощная мускулатура. С тех пор как он потерял ногу, его руки и плечи стали еще более сильными, и они подняли его с приседающего баркаса. Он поставил носок целой ноги на другую планку, подальше от планшира баркаса, затем подтянул свой колышек и осторожно воткнул его рядом со своей ногой, прежде чем снова потянулся вверх. Взобраться на борт галеона никогда не было легкой задачей даже для того, у кого были целы конечности, и он почувствовал, что тяжело дышит, карабкаясь по планкам.

Это действительно не стоит усилий, — подумал он, обнажая зубы в свирепой усмешке, — но я слишком упрям — и слишком глуп — чтобы признаться в этом кому бы то ни было. Кроме того, я перестану это делать в тот день, когда вообще не смогу это делать.

Он добрался до входного порта, и дудка боцмана завизжала в приветствии, когда он втащил себя через него на палубу того, что когда-то было флагманом епископа Корнилиса Харпара. По правде говоря, личность его предыдущего владельца была одной из причин, по которой он выбрал его, чтобы стать одним из первых призов, которые будут введены в эксплуатацию на чарисийской службе.

Эта, возможно, неблагородная (но глубоко удовлетворяющая) мысль промелькнула у него в голове, когда боковые мальчики вытянулись по стойке смирно, и невысокий, коренастый офицер в форме капитана отдал честь.

— Верховный адмирал прибыл! — объявил вахтенный квартирмейстер, что все еще звучало немного неестественно для Рок-Пойнта, когда кто-то применял к нему этот титул.

— Добро пожаловать на борт, сэр, — сказал капитан, протягивая руку.

— Спасибо, капитан Прюэйт. — Рок-Пойнт пожал капитану руку, затем отступил в сторону и повернулся, чтобы посмотреть, как еще три офицера поднимаются через входной порт в порядке убывания старшинства.

Дудка боцмана снова зазвенела, когда на борт поднялся другой капитан, повыше ростом, за ним последовали коммандер Мандрейн и лейтенант Стивин Эрайксин, флаг-лейтенант Рок-Пойнта. Эрайксина вот-вот должны были повысить до лейтенант-коммандера, хотя Рок-Пойнт еще не сказал ему об этом. За повышением, конечно, должно было последовать его назначение флотским командиром. Это было неизбежно, учитывая внезапное, непредвиденное расширение имперского чарисийского флота. Даже без этого Эрайксин вполне заслужил награду, о которой мечтал каждый достойный морской офицер, и Рок-Пойнт был рад за молодого Стивина. Конечно, было бы непросто найти и найти замену, которая подошла бы верховному адмиралу хотя бы наполовину.

Прюэйт по очереди поприветствовал остальных новоприбывших, затем отступил назад, взмахнув обеими руками, чтобы указать на широкую, оживленную палубу корабля. На взгляд любого чарисийского офицера, он выглядел странно незаконченным, учитывая пустые ряды орудийных портов на фальшбортах. В этих портах должен был быть сплошной ряд карронад, присевших на корточки, но на этом галеоне их никогда не было. На самом деле, это имело довольно большое отношение к нынешнему визиту Рок-Пойнта.

Однако наиболее заметным аспектом работ корабля были шумные рабочие группы наверху. Первоначальные мачты были сохранены, но они были оснащены совершенно новыми реями по чарисийскому образцу, и совсем новые паруса уже были подняты на фок-мачту, и еще больше нового полотна поднималось на грот-мачту, как наблюдал Рок-Пойнт. Новые передние паруса уже тоже были установлены, и группы покраски на строительных лесах, перекинутых через борт, превращали ее первоначальную безвкусную схему окраски в утилитарный черно-белый цвет имперского чарисийского флота.

— Как вы можете видеть, верховный адмирал, у нас более чем достаточно дел, чтобы занять нас, пока вы и мастер Хаусмин не отправите нам наши новые игрушки, — сказал Прюэйт. — Я бы также очень хотел, чтобы корпус покрыли медью, но сэр Дастин… объяснил мне, почему этого не произойдет.

Капитан закатил глаза, и Рок-Пойнт усмехнулся. В отличие от специально построенных военных галеонов ИЧФ, корабли флота Божьего повсюду использовали железные гвозди и болты, что делало практически невозможным обшивку их нижних корпусов медью. Рок-Пойнт не собирался пытаться объяснить электролиз капитану Прюэйту, и был уверен, что «объяснение» сэра Дастина Оливира слишком тяжелое, «потому что это не сработает, черт возьми!», и значительно легче в теории.

— Возможно, нам придется стиснуть зубы и в конце концов отправиться в сухой док, чтобы вытащить подводное железо и заново заменить его медью и бронзой, чтобы мы могли покрыть его медью, — сказал он вслух. — Не надейтесь на это! — предупредил он, когда глаза Прюэйта загорелись. — Это будет стоить целое состояние, учитывая количество призов, о которых мы говорим, и мы с бароном Айронхиллом уже изо всех сил боремся за бюджет военно-морского флота. Но если мы собираемся поддерживать его в рабочем состоянии, в долгосрочной перспективе, вероятно, было бы дешевле защитить ее от бурильщиков, чем заменять половину ее подводной обшивки каждые пару лет. И это даже не учитывает, насколько медленнее будут призы без этого.

Прюэйт понимающе кивнул. Недавнее нововведение чарисийцев, заключающееся в покрытии военных кораблей листовой медью ниже ватерлинии, сделало больше, чем просто защитило их обшивку от моллюсков, которые буквально прогрызали себе путь (часто с пугающей скоростью) в обшивке корабля. Этого было бы более чем достаточно, чтобы сделать практику стоящей, несмотря на ее первоначальные затраты, но это также значительно уменьшило рост паразитов и других загрязнений, которые повышали сопротивление воде и снижали скорость. Скорость, которую могли поддерживать корабли Чариса, была мощным тактическим преимуществом, и, если бы Рок-Пойнт был вынужден управлять кораблями с медью и без нее вместе, он потерял бы большую часть его, поскольку флот был не быстрее, чем его самая медленная единица.

С другой стороны, — подумал Рок-Пойнт, — мы захватили достаточно кораблей, чтобы составить целые эскадры — черт возьми, целые флоты! — из судов без медных днищ. Они были бы медленнее, чем другие эскадры, но все корабли в них имели бы одинаковые базовые характеристики скорости и управляемости. Однако с бурильщиками все равно ничего не поделаешь. И правда в том, что эти призовые корабли во многих отношениях построены лучше, чем наши, так что было бы разумно — экономически, а не только с военной точки зрения — позаботиться о них. Проекты не так хороши, как те, что придумал Оливир, но Храм явно решил, что может заплатить за самое лучшее. Нам пришлось использовать много невыдержанного дерева; они использовали только лучшие корабельные пиломатериалы, и им потребовалось достаточно времени, чтобы построить эти проклятые штуки, как следует выдерживая их каркасы, прежде чем обшивать их.

У Чариса не было такой возможности. Им нужны были корабли так быстро, как только они могли их построить, и одним из последствий было то, что некоторые из этих неправильно изготовленных кораблей уже начинали гнить. Вряд ли это было неожиданностью — они знали, что это произойдет с самого начала, — и до сих пор не было ничего такого, с чем они не могли бы справиться. Но в течение следующих нескольких лет (при условии, что у них будет пара свободных лет) по крайней мере, половина их первоначальных военных галеонов должна была потребовать капитального ремонта или полной замены, и разве это не было весело?

— Пока вы с сэром Дастином обсуждали, почему вы не собираетесь получать медь, вы случайно не обсуждали с ним вооружение и массу? — громко спросил Рок-Пойнт, склонив голову набок в сторону Прюэйта.

— Да, сэр, — кивнул Прюэйт. — Согласно его расчетам массы, мы можем заменить оригинальные длинные орудия верхней палубы тридцатифунтовыми карронадами по принципу «один к одному», не подвергая перегрузке и не нарушая устойчивости. Или мы можем заменить их по принципу два на три пятидесятисемифунтовыми пушками. Однако, если мы это сделаем, нам придется перестроить фальшборт, чтобы переместить орудийные порты. И он менее уверен в его продольной прочности, чем ему бы хотелось; он склонен использовать более тяжелые карронады, но концентрируя их ближе к середине корабля, чтобы уменьшить нагрузку на концах корпуса и попытаться предотвратить любые тенденции к изгибу.

— Понимаю.

Рок-Пойнт повернулся лицом к корме, к одной из явно нечарисийских особенностей конструкции корабля. При отсутствии возвышающихся бака и юта, которые были такой заметной особенностью дизайна галер, корма «Суорд оф год» все еще была намного выше, чем у чарисийского галеона, из-за дополнительной кормовой палубы над ютом. Она была узкой, и дополнительная высота, вероятно, делала корабль значительно более подветренным, чем он был бы без нее, но это также было особенностью всех проектов галеонов флота Бога, поэтому Храм, по-видимому, решил, что оно того стоило. Рок-Пойнт вовсе не был уверен, что согласен с Церковью, но и не был уверен в обратном.

— Вы вдвоем обсуждали, как срубить ее на корме? — спросил он, мотнув головой в направлении кормовой палубы.

— Да, сэр, мы это делали. — Прюэйт проследил за направлением взгляда верховного адмирала и пожал плечами. — Убрать ее до уровня юта значило бы уменьшить максимальную массу. Это, вероятно, хотя бы немного помогло бы повысить остойчивость, и сэр Дастин считает, что это также сделало бы корабль более удобным. Но он не думает, что выигрыш в массе окажет какое-либо существенное влияние на массу оружия, которое он мог бы нести, и, честно говоря, я придерживаюсь мнения, что защита над головой от вражеского мушкетного огня для людей за рулем, вероятно, стоит любой выгоды от ее удаления. Хотя, — признался он, — некоторые другие новые капитаны задаются вопросом, стоит ли защита рулевых ограниченной видимости для них.

— Я думаю, что это одна из тех вещей, с которыми можно спорить в любом случае, — задумчиво сказал Рок-Пойнт. — И, вероятно, в конце концов все сведется к вопросу индивидуальных мнений. Забавно, что морские офицеры склонны быть такими, не так ли? — Он коротко улыбнулся. — Но так как у нас все равно нет времени делать это сейчас, похоже, у вас все-таки будет возможность поэкспериментировать с этой функцией дизайна.

Прюэйт не выглядел убитым горем, отметил верховный адмирал и покачал головой. Затем он указал на других офицеров, которые последовали за ним на борт.

— Я знаю, что вы встречались с лейтенантом Эрайксином, — сказал он, — но я не знаю, встречались ли вы с капитаном Салаваном и коммандером Мандрейном?

— Я никогда не встречался с коммандером, сэр, — признался Прюэйт, вежливо кивая Мандрейну, когда тот представлялся. — Тем не менее, капитан Салаван и я знаем друг друга уже довольно давно. — Он протянул руку капитану, и они пожали друг другу руки. — Я не видел тебя слишком долго, Трай.

— Барон Симаунт и барон Айронхилл немного отвлекли меня, Тим, — криво ответил Салаван. — О, и верховный адмирал Рок-Пойнт тоже, если подумать.

— Награда за хорошее выполнение трудной работы состоит в том, чтобы получить приказ развернуться и сделать что-то посложнее, — заметил Рок-Пойнт. — И ни одно доброе дело не остается безнаказанным. — Он взмахнул правой рукой в отмахивающемся жесте. — И другие клише в этом роде.

— Мне кажется, я уже слышал что-то на этот счет раньше, сэр, — признал Прюэйт, затем оглянулся на Салавана, и выражение его лица стало серьезным. — Как поживает твоя сестра, Трай?

— Настолько хорошо, насколько можно было ожидать. — Салаван пожал плечами и махнул Мандрейну. — Я думаю, что на самом деле Урвин получил от нее письмо позже меня.

— Я получил одно пару пятидневок назад, — признал Мандрейн. Он и Салаван были двоюродными братьями, хотя Салаван был старше его более чем на десять лет, а Мандрейн всегда был близок с младшей сестрой Салавана, Вайнаи. — Из того, что она должна сказать, ситуация в республике становится чертовски напряженной, но ей ни за что не убедить Симина переехать в Чарис. — Он покачал головой. — По-видимому, в данный момент он зарабатывает горячие деньги, и, хотя он едва ли не самый бешеный сиддармаркец, которого вы когда-либо встретите, его семья действительно родом из земель Храма. Его многочисленные тети и дяди «дома» уже злятся на него за то, что он живет в чарисийском квартале в Сиддар-Сити; один Лэнгхорн знает, что бы они сказали, если бы поняли, с каким энтузиазмом он помогал нарушать глупое эмбарго Клинтана!

Прюэйт понимающе фыркнул, и Рок-Пойнт вернул себе контроль над разговором.

— Коммандер Мандрейн здесь в роли связующего звена между бароном Симаунтом и мастером Хаусмином, — сказал он, — а капитан Салаван был членом Совета по вооружению барона Симаунта. С тех пор его повысили до других должностей — фактически, он принял командование пороховой мельницей Хайрата, — но он все еще хорошо знаком с большинством наших обычных проблем с боеприпасами, и так случилось, что он приплыл с Большого Тириана на совещание с бароном. Поэтому я подумал, что возьму их обоих с собой.

— Я понимаю, сэр, — сказал Прюэйт, кивнув. — И я рад их видеть, потому что, честно говоря, я не уверен, каково наше лучшее решение.

Рок-Пойнт нахмурился в знак согласия.

Во многих отношениях эта проблема подпадала под рубрику «затруднение богатства», подумал он. Захваченные ими призовые корабли несли буквально тысячи артиллерийских орудий, хотя многие из этих орудий, особенно с харчонгских литейных заводов, оставляли желать лучшего. Бронзовые изделия, вероятно, были приемлемо безопасными; но он не доверился бы харчонгскому железному ружью с полным пороховым зарядом, если бы от этого зависела его жизнь.

Литейные заводы земель Храма проделали лучшую работу, но они также отливали почти исключительно бронзовые орудия. Он не слишком беспокоился о них с точки зрения безопасности, но ни одно из них не использовало тот же выстрел, что и стандартные чарисийские орудия, а это означало, что никакие чарисийские боеприпасы им не подойдут. Конечно, их меньшие калибры также означали, что их выстрел был легче и менее разрушителен, что было еще одним соображением.

— На данный момент мы собираемся оставить вас с вашими нынешними орудиями на палубе, — сказал верховный адмирал. — Я знаю, что это не идеальное решение, но в дополнение ко всем артиллерийским орудиям мы захватили для них несколько сотен тысяч боеприпасов. У нас не будет рабочей силы, чтобы ввести в эксплуатацию все призовые корабли в ближайшее время, как бы мы ни старались, поэтому в краткосрочной перспективе мы собираемся совершить набег на склады с оружием на кораблях, которые мы не можем укомплектовать, ради боеприпасов для кораблей, которые мы можем укомплектовать — как ваш, капитан Прюэйт.

— Понимаю, сэр.

Было бы несправедливо называть тон Прюэйта несчастным, но он, очевидно, также не был в восторге от радости, заметил Рок-Пойнт.

— Я сказал, что это то, что мы собираемся сделать в краткосрочной перспективе, капитан, — сказал он и улыбнулся выражению лица Прюэйта. — Для того, что мы решим сделать в долгосрочной перспективе, придется подождать некоторое время, пока мастер Хаусмин, барон Симаунт и коммандер Мандрейн не получат возможность обдумать этот вопрос. Честно говоря, мы захватили достаточно оружия, так что вполне может быть разумно начать отливать дробь, чтобы соответствовать им. С другой стороны, все производственные линии мастера Хаусмина построены в соответствии с нашими стандартными размерами выстрелов. И тогда возникает вопрос о том, что нам делать со снарядами для нестандартных калибров. Мы будем производить снаряды для захваченных орудий?

— Насколько большую проблему это создаст, верховный адмирал? — спросил Прюэйт. Рок-Пойнт приподнял бровь, и капитан пожал плечами. — На самом деле я не очень много знаю об этих новых «снарядах», сэр, — признался он. — Я говорил о них со столькими офицерами, которые были с вами и верховным адмиралом Лок-Айлендом в Марковском море, сколько мог, но это не то же самое, что по-настоящему понять их или то, как они отличаются от обычного ядра с точки зрения производства.

— Боюсь, вы вряд ли одиноки в этом, — криво усмехнулся Рок-Пойнт. — До того, как мы были вынуждены ввести новое оружие в действие, все это было очень тщательно продумано. На самом деле даже капитан Салаван и артиллерийский совет остались в неведении. Барон Симаунт, экспериментальный совет, мастер Хаусмин и горстка его ремесленников проделали над ними всю настоящую работу.

— И отвечая на ваш вопрос, капитан Прюэйт, я не имею ни малейшего представления о том, насколько большой проблемой было бы изготовление снарядов для трофейных орудий. Коммандер Мандрейн и я скоро уедем, чтобы обсудить этот самый вопрос с мастером Хаусмином. Мы высадим капитана Салавана на Большом Тириане по дороге, но я хотел, чтобы его опыт был доступен для нашего обсуждения здесь, прежде чем мы уедем.

— Я боюсь, что это будет в основном фоновая экспертиза, Тим, — сухо сказал Салаван. — Как говорит верховный адмирал, я на самом деле относительно мало знаю о взрывающихся снарядах даже сейчас. Понимаю, — его тон стал еще суше, — что скоро узнаю больше. Барон Симаунт сказал мне, что мы собираемся наполнить довольно много снарядов, и мельница Хайрата будет поставлять порох для большинства из них.

— О, мы будем заполнять их много, капитан, — заверил его Рок-Пойнт с голодной улыбкой. — Скоро они нам пригодятся. И мы рассчитываем на вашу эффективность, которая поможет устранить некоторые узкие места, чтобы убедиться, что они у нас есть, когда они нам понадобятся.

Салаван кивнул. Хотя он командовал галерой при короле Хааралде в битве при проливе Даркос, с тех пор он служил только на береговых должностях. Однако он и близко не был тем одаренным технократом, каким оказался его младший двоюродный брат Мандрейн. На самом деле он склонялся в противоположном направлении, к консервативным наклонностям, которые иногда расстраивали его начальство. Но если это иногда расстраивало, то гораздо чаще было ценным своего рода консерватизмом, который обладал раздражающей, сводящей с ума способностью указывать на недостатки в последнем и величайшем блестящем вдохновении его более новаторских коллег. Более того, он был, по крайней мере, столь же одарен как администратор, как и Мандрейн в качестве новатора. Коммандер был бы безнадежно неподходящим для выполнения задачи командования пороховой мельницей Хайрата на острове Большой Тириан. Его разум работал скачками и прыжками, полагаясь на интуицию и постоянно подвергая сомнению известное и общепринятое в погоне за неизвестным и нетрадиционным. Салаван, с другой стороны, уже ускорил три узких производственных места в третьем по величине центре производства пороха имперского чарисийского флота, подойдя к ним со своей обычной прагматичной, невозмутимой, консервативной точки зрения.

— Главное, — продолжал Рок-Пойнт, шагая на корму к кормовой палубе «Суорд оф год», — обеспечить каждый из кораблей наиболее эффективным вооружением, которое мы можем поставить в кратчайшие сроки. В данный момент я думаю о продолжающейся работе, в ходе которой мы немедленно перейдем к эффективному «обычному» вооружению, не беспокоясь о разрывных снарядах. Вот что я имел в виду, говоря о краткосрочном решении, капитан Прюэйт.

— Следующим этапом проводимой работы будет обеспечение всех вас соответствующими карронадами. На данный момент, вероятно, тридцатифунтовые орудия, так как это не потребует от нас перемещения орудийных портов. И мы можем снабдить их теми же фугасными снарядами, что и длинные тридцатифунтовки, что даст вам возможность стрелять на более короткие дистанции. В конце концов, однако, нам придется решить, переплавлять ли захваченные орудия и переделывать их в стандартные тридцатифунтовые, чтобы все ваше вооружение могло использовать стандартные снаряды, или изготавливать формы для отливки снарядов в соответствии с их существующими калибрами.

Он добрался до поручня и облокотился на него, упершись в него руками, пока смотрел на гавань. Он постоял мгновение, глубоко вдыхая соленый воздух, затем повернулся к Прюэйту, Салавану, Мандрейну и Эрайксину.

— Предположим, мы сделаем это по-флотски, — сказал он и широко улыбнулся Мандрейну. — Поскольку Стивин знает о технических аспектах этого дела не больше, чем я, мы позволим ему отсидеться в этом деле. Но это делает вас присутствующим младшим офицером, которому есть что предложить, коммандер Мандрейн. Это означает, что у вас есть возможность сначала высказать свое мнение, прежде чем кто-либо из нас, капризных старших, выйдет и выскажет что-то, что может заставить вас передумать или не предлагать то, что, по вашему мнению, может разозлить одного из нас. Конечно, я наблюдал, как… в таких обстоятельствах ваше воображение становится подавленным, но я верю, что вы сумеете выдержать это напряжение.

Прюэйт усмехнулся. Салаван, с другой стороны, громко рассмеялся, и Мандрейн улыбнулся в ответ верховному адмиралу.

— Сделаю все, что в моих силах, сэр, — сказал он.

— Я знаю, что вы это сделаете, коммандер. — Рок-Пойнт повернулся, чтобы опереться поясницей о поручень, скрестил руки на груди и склонил голову набок. — И на этой ноте, почему бы вам не начать?

Дворец архиепископа, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

Зима в Теллесберге сильно отличалась от зимы на землях Храма, размышлял Пайтир Уилсин, с благодарностью входя в затененный портик дворца архиепископа Майкела. Замерзнуть до смерти здесь было большой проблемой. Действительно, труднее всего ему было привыкнуть, когда он только приехал, к яростному, неослабевающему солнечному свету, хотя в это время года климат становился, по крайней мере, немного прохладнее, чем летом. Однако местные жители спокойно воспринимали жару, и ему понравились экзотические виды и звуки, тропические фрукты, яркие цветы и почти так же ярко окрашенные виверны и птицы. Если уж на то пошло, он достаточно хорошо приспособился даже к жаре, чтобы его не привлекала мысль о возвращении в дождь и мокрый снег земель Храма.

Особенно в наши дни, мрачно подумал он. Особенно в наши дни.

— Доброе утро, отец, — сказал старший из стражников в бело-оранжевой форме архиепископской службы.

— Доброе утро, сержант, — ответил Пайтир, и другие члены отряда охраны кивнули ему без дальнейших возражений. Не потому, что они не были полностью начеку — попытка убить Майкела Стейнэра в его собственном соборе окончательно положила конец любому самодовольству, которое они могли когда-то испытывать, — а потому, что они так часто видели его здесь.

И, полагаю, меня тоже не так-то легко спутать с кем-то другим, — криво усмехнулся он, глядя на пурпурный рукав своей сутаны со значком «меч и пламя». Я сомневаюсь, что к настоящему времени во всем старом королевстве осталось полдюжины шулеритов, и большинство из них — приверженцы Храма, прячущиеся в самых глубоких норах, которые они могут найти. Кроме того, я бы выделялся, даже если бы был бедардистом или паскуалатом.

— Добро пожаловать, отец Пайтир. Добро пожаловать!

Торжественные, старшие и очень высокопоставленные слуги, которые загромождали дворец архиепископа при его предыдущих владельцах, ушли в прошлое. Дворец был достаточно огромен, чтобы требовать довольно многочисленного персонала, но архиепископ Майкел предпочитал менее высокомерную обстановку. Элис Врайдан была его домоправительницей более тридцати лет, и он взял ее с собой в свою новую резиденцию, где она перестроила персонал сверху донизу в удивительно короткие сроки. Госпожа Врайдан была энергичной, деловой особой, но столь же добросердечной, сколь и проницательной, и она усыновила Пайтира Уилсина как еще одного из неофициальных сыновей и дочерей архиепископа. Теперь она сделала ему реверанс, а затем рассмеялась, когда он наклонился вперед и поцеловал ее в щеку.

— Ну же! — отругала она, хлопнув его по плечу. — Не смей внушать пожилой женщине такие представления, которые она не должна иметь о таком молодом, одиноком парне, как ты!

— Ах, если бы я только мог! — он вздохнул и печально покачал головой. — Я не очень хорошо штопаю собственные носки, — признался он.

— И ты хочешь сказать, что этот праздный бездельник мастер Алвейл не может сделать это сам? — скептически возразила она.

— Ну, да, я полагаю, что он может, едва, — сказал Пайтир, бесстыдно пороча навыки своего камердинера в шитье, опустив голову и выглядя как можно более жалким. — Но он не очень хороший повар, вы же знаете, — добавил он, и его нижняя губа задрожала.

— Потому что ты иностранец, — сказала она ему, сверкая глазами. — Нет, но ты выглядишь так, будто ему удалось сохранить немного мяса на твоих костях. — Пайтир фыркнул, стараясь быть настолько похожим на свои голодные семинарские дни, насколько это было возможно, и она покачала головой. — О, хорошо. Хорошо! Зайди ко мне на кухню, прежде чем уйдешь. У меня будет кое-что для тебя, чтобы отнести в свою кладовую при возвращении.

— Благослови вас господь, госпожа Элис, — горячо сказал Пайтир, и она снова рассмеялась. Затем она повернула голову и заметила одного из прислужников.

— Привет, Жаксин! Беги и скажи отцу Брайану, что отец Пайтир здесь, чтобы увидеть его высокопреосвященство!

Было бы почти невозможно представить что-то менее похожее на протокол в типичной резиденции архиепископа, — подумал Пайтир. — Конечно, как и лакея, о котором идет речь. Парню не могло быть намного больше шестнадцати или семнадцати лет, его пушистая бородка (которую нужно было побрить) как раз переходила в тонкую шелковую стадию, и его голова поднялась, как у испуганного козлика, когда домоправительница позвала его по имени.

— Да, госпожа Врайдан! — выпалил он и исчез на полпути.

Нет, заметил Пайтир, не бросив на него еще более испуганного взгляда. И не только из-за своей шулеритской сутаны, он был уверен.

Пайтира всегда более чем немного забавлял взгляд типичных жителей материка на провинциализм «дальних островов», как они пренебрежительно называли Чарис, Чисхолм и Корисанду. Предрассудки материка не распространялись на Таро (которое, по мнению Пайтира, было наименее космополитичным из всех), потому что оно находилось близко. Тем не менее, канал Таро был шириной более трехсот миль, и не один остряк с материка отмечал, что хорошая кулинария и культура утонули, пытаясь доплыть.

И что делало это таким забавным для него, так это то, что чарисийцы на самом деле были гораздо более космополитичными, чем подавляющее большинство сейфхолдийцев… включая почти всех жителей материка, которых Пайтир когда-либо встречал. Вездесущий торговый флот Чариса гарантировал, что было очень мало достопримечательностей, которых не видели чарисийцы, и не только их моряки. В конце концов через Теллесберг прошли все национальности и физические типы всего мира, включая харчонгцев, несмотря на изолированность империи Харчонг. Тем не менее, Пайтир Уилсин все еще получал более чем двойное удовольствие от тех, кого он встречал.

Его светлая кожа настолько загорела за годы службы здесь, в Старом Чарисе, чтобы почти сойти за уроженца Чариса, но его серые глаза и ярко-рыжие волосы, тронутые еще более огненным блеском от всего этого солнечного света, навсегда отметили его северное происхождение. Были времена, когда он возмущался этим, а были и другие времена, когда это просто заставляло его чувствовать себя очень далеко от дома, тоскуя по Храмовым землям и месту своего рождения. Однако в эти дни он совсем не тосковал по дому, что во многом было связано с причиной этого визита.

— Пайтир! — отец Брайан Ашир, личный секретарь архиепископа Майкела, быстрым шагом вошел в вестибюль, протягивая руку. Они были почти одного возраста, и Пайтир улыбнулся, сцепив предплечья со своим другом.

— Спасибо, что так быстро вписал меня в расписание, Брайан.

— Не за что, это не было таким уж большим подвигом. — Ашир пожал плечами. — Ты выше в его списке, чем многие люди, и не только потому, что ты его интендант. Его день стал ярче, когда я сказал ему, что ты хочешь его видеть.

— Конечно, так оно и было. — Пайтир закатил глаза, а Ашир усмехнулся. Но секретарь тоже покачал головой.

— Я серьезно, Пайтир. Его глаза загорелись, когда я сказал ему, что ты просил о встрече.

Пайтир махнул рукой в отрицательном жесте, но он не мог притворяться, что слова Ашира не тронули его с сиянием удовольствия. Во многих отношениях, осознавал это архиепископ Майкел или нет, Пайтир стал относиться к нему еще больше как ко второму отцу после смерти своего собственного отца.

Что также является одной из причин этого визита, — подумал он.

— Ну, пошли, — пригласил Ашир и поманил Пайтира, чтобы сопроводить его в кабинет архиепископа.

* * *

— Пайтир, рад вас видеть.

Майкел Стейнэр встал из-за своего стола, широко улыбаясь, и протянул руку. Пайтир наклонился, чтобы поцеловать кольцо архиепископа, затем выпрямился, засунув обе руки в рукава сутаны.

— Благодарю вас, ваше преосвященство. Я ценю, что вы согласились встретиться со мной так быстро.

— Чепуха! — Стейнэр помахал рукой, как человек, отмахивающийся от насекомого. — Во-первых, вы мой интендант, а это значит, что у меня всегда должно быть время увидеться с вами. — Он ухмыльнулся и указал на кресло напротив своего стола. — И, во-вторых, вы живой молодой парень, у которого обычно есть что-то, что стоит послушать, в отличие от слишком многих людей, которые регулярно проходят через этот офис.

— Стараюсь не утомлять вас, ваше высокопреосвященство, — признался Пайтир, с улыбкой усаживаясь в указанное кресло.

— Я знаю, и мне действительно не следует жаловаться на других. — Стейнэр снова сел за свой стол и пожал плечами. — Большинство из них ничего не могут поделать, и, по крайней мере, у некоторых из них есть законная причина находиться здесь. К счастью, я становлюсь все более искусным в управлении теми, кто не хочет иметь дело с беднягой Брайаном.

Архиепископ откинулся на спинку своего вращающегося кресла, сцепил пальцы на груди и склонил голову набок.

— А как поживают ваша мать и остальные члены вашей семьи? — спросил он значительно более серьезным тоном.

— Хорошо, ваше преосвященство. Или настолько хорошо, насколько возможно в данных обстоятельствах. — Пайтир передернул плечами. — Мы все благодарны Богу и мадам Анжелик и другу сейджина Мерлина за то, что они вытащили стольких из лап Клинтана, но это только делает нас более осведомленными о том, что произошло на землях Храма. И я полагаю, что им — всем нам — немного трудно не чувствовать себя виноватыми за то, что им удалось попасть сюда, когда это не удалось многим другим.

— Очень человеческая реакция. — Стейнэр кивнул. — И это также очень иррационально. Я уверен, вы это понимаете.

— О, я знаю. Если уж на то пошло, Лизбет и остальные тоже так думают. Но, как вы сказали, это очень человеческая реакция, ваше преосвященство. Боюсь, пройдет некоторое время, прежде чем им удастся преодолеть это.

— Понятно. Но, пожалуйста, передайте мадам Уилсин, что мы с моим офисом в ее распоряжении, если мы ей понадобимся.

— Благодарю вас, ваше преосвященство. — Пайтир снова благодарно улыбнулся. Предложение не было автоматической формулой, какой оно исходило бы от другого архиепископа, и он это знал.

— Не за что, конечно, — сказал Стейнэр. — С другой стороны, я не думаю, что это причина, по которой вы хотели видеть меня сегодня?

— Нет, — признался Пайтир, его серые глаза потемнели. — Нет, это не так, ваше преосвященство. Я пришел повидаться с вами по духовному вопросу.

— Духовный вопрос, касающийся чего? Или мне следует сказать, относительно кого? — Темные глаза Стейнэра были проницательными, и Пайтир откинулся на спинку стула.

— Относительно меня, ваше преосвященство. — Он глубоко вздохнул. — Боюсь, моя душа не так спокойна, как должна быть.

— В этом ты едва ли уникален, сын мой, — мрачно заметил Стейнэр, медленно и плавно раскачиваясь на стуле из стороны в сторону. — Все дети Божьи — или, во всяком случае, все те, чьи умы работают, — сталкиваются с вопросами и проблемами, которых более чем достаточно, чтобы разрушить их спокойствие.

— Я понимаю это, ваше преосвященство, но такого со мной раньше не случалось. Я испытываю сомнения. Не просто вопросы, не просто неуверенность в том, в каком направлении мне следует двигаться, а искреннее сомнение.

— Сомнение в чем? — спросил Стейнэр, прищурив глаза. — В ваших действиях? В ваших убеждениях? В доктрине Церкви Чариса?

— Я боюсь, что это более фундаментально, ваше преосвященство, — признал Пайтир. — Конечно, иногда у меня бывают вечера, когда я лежу без сна, задаваясь вопросом, было ли это мое собственное высокомерие, моя собственная гордость за то, что я знаю лучше, чем Мать-Церковь, что заставило меня подчиниться указаниям архиепископа Эрайка остаться здесь, в Чарисе, и работать с вами и его величеством. Я не настолько глуп и не настолько самодоволен, чтобы быть невосприимчивым к такого рода сомнениям, и я надеюсь, что никогда не буду. И я могу честно сказать, что у меня было очень мало сомнений в том, что Церковь Чариса лучше понимает разум Божий, чем этот мясник Клинтан и его друзья. Простите меня за то, что я это говорю, но вряд ли у вас могло быть меньше понимания! — Он покачал головой. — Нет, в чем я начинаю сомневаться, так это в том, есть ли у меня, в конце концов, истинное призвание.

Стул Стейнэра внезапно замер, и в кабинете воцарилась тишина. Затем архиепископ склонил голову набок и поджал губы.

— Я полагаю, что ни один священник никогда не будет полностью защищен от этого вопроса, — медленно сказал он. — Как бы ясно мы ни были призваны Богом, мы остаемся смертными со всеми слабостями любого смертного. Но я должен сказать вам, отец, что из всех священников, которых я знал, я не могу вспомнить ни одного, чье призвание казалось мне более ясным, чем ваше собственное. Я понимаю, что чужое мнение едва ли является защитой от собственных сомнений, и истина о призвании священника в конечном счете зависит от него и Бога, а не от него и кого-либо другого. Несмотря на это, я должен сказать вам, что не могу придумать никого, в чьи руки я был бы более готов доверить Божью работу.

Глаза Пайтира расширились. Он глубоко восхищался Майкелом Стейнэром и уважал его, и он знал, что Стейнэр любил его. Что он стал одним из протеже архиепископа. И все же слова Стейнэра — и особенно серьезный, взвешенный тон, которым они были произнесены, — застали его врасплох.

— Большая честь для меня, ваше высокопреосвященство, — ответил он через мгновение. — Для меня это значит очень много, особенно когда исходит от вас. И все же факт моего сомнения остается фактом. Я больше не уверен в своем призвании, и может ли настоящий священник — тот, у кого с самого начала было истинное призвание, — когда-нибудь потерять его?

— Чему учит управление инквизиции? — спросил Стейнэр в ответ.

— Что священник остается священником навсегда, — ответил Пайтир. — Что истинное призвание никогда не может быть утрачено, иначе оно никогда не было истинным призванием с самого начала. Но если это правда, ваше преосвященство, было ли у меня когда-нибудь это истинное призвание с самого начала?

— Этому учит инквизиция, но, как вы, возможно, заметили, — немного сухо сказал Стейнэр, — в последнее время я обнаружил, что не согласен с управлением инквизиции по нескольким незначительным доктринальным вопросам.

Несмотря на собственную озабоченность и искреннее огорчение Пайтира, тон архиепископа вызвал у него невольный смешок, и Стейнэр улыбнулся. Затем выражение его лица снова стало серьезным.

— Несмотря на весь юмор, сын мой, я считаю, что инквизиция во многом ошибалась. Вы знаете, в чем заключается большинство моих разногласий с великим инквизитором, и вы знаете, что я верю, что мы служим любящему Богу, который желает лучшего для своих детей, а также желает, чтобы эти дети приходили к Нему с радостной любовью, а не со страхом. Я не могу поверить, что это его воля для нас — быть несчастными, или быть раздавленными ногами, или быть загнанными в его объятия плетью.

— Мы с вами иногда расходились во мнениях относительно того, в какой степени свобода воли и свобода выбора, которые, по моему мнению, так важны для здоровых отношений с Богом, могут угрожать запутать и нарушить наше правильное понимание Божьей воли для нас и для всего его мира. Несмотря на это, я ни на минуту не сомневался в том, что вы смотрели на задачу воспитания детей Матери-Церкви с любовью и состраданием, которые истинный родитель привносит в этот долг. Я никогда не видел злонамеренного поступка или капризного решения. Действительно, я видел, как вы терпеливо и спокойно справлялись с идиотами, которые могли бы довести одного из самих архангелов до безумия. И я видел непоколебимую манеру, с которой вы твердо отстаивали то, во что верите, никогда не впадая в такое умственное и духовное высокомерие, которое знает, что любой, кто с ними не согласен, должен быть полностью и однозначно неправ. Это священник, которого я вижу, когда я размышляю о том, есть ли у вас истинное призвание, отец Пайтир, и я прошу вас помнить, что в Писании говорится, что священник остается священником навсегда, и инквизиция истолковала это как означающее, что священник, который теряет свое призвание, на самом деле никогда не был истинным священником. Ищите в Писании сколько хотите, сын мой, но вы никогда не найдете в нем этих слов, этого утверждения.

Он сделал паузу, позволяя тишине снова повиснуть над ними обоими, но Пайтир знал, что архиепископ еще не закончил. Поэтому он сидел и ждал, и через мгновение Стейнэр продолжил.

— Я бедардист. Мой орден знает больше о способах, которыми человеческий разум и человеческий дух могут причинить себе вред, чем большинство из нас хотели бы когда-либо узнать. Нет сомнений в том, что мы можем убедить себя буквально во всем, во что хотим верить, и также нет сомнений в том, что мы можем быть гораздо более безжалостными — гораздо более жестокими — в наказании самих себя, чем когда-либо был бы любой другой разумный человек. Мы можем — и мы будем, сын мой, поверь мне в этом — находить бесчисленные способы сомневаться, подвергать сомнению и обвинять себя в вещах, о которых знаем только мы, в предполагаемых преступлениях, которые, как мы понимаем, когда-либо совершались. Бывают случаи, когда это действительно является формой правосудия, но гораздо чаще речь идет о наказании невиновных. Или, по крайней мере, наказывать наши собственные реальные или воображаемые проступки гораздо строже, чем мы когда-либо наказывали бы кого-либо другого за то же самое преступление.

— Я не собираюсь говорить вам, что это то, что вы делаете. Я мог бы указать на любое количество факторов в вашей жизни, которые могли бы объяснить стресс, беспокойство, возмущение, даже необходимость наказать себя за то, что вы выжили, когда ваш отец, ваш дядя и так много людей, которых вы знали всю свою жизнь, были так жестоко убиты. Я полагаю, что было бы совершенно справедливо утверждать, что всех этих факторов в совокупности было бы достаточно, чтобы заставить любого усомниться в своей вере, и это основа любого истинного призвания, сын мой. Вера… и любовь.

— Но я не верю, что ваша вера поколебалась. — Стейнэр покачал головой, отодвигая свой стул еще дальше назад. — Я не видел никаких признаков этого, и я знаю, что ваша любовь к вашим собратьям — детям Божьим сегодня такая же теплая и жизненная, как и всегда. Тем не менее, даже самые верные и любящие сердца могут не обладать истинным призванием священника. И, несмотря на то, чему, возможно, научило управление инквизиции, я должен сказать вам, что я знал людей, у которых, как я считаю, были истинные и горящие призвания, которые потеряли их. Это может случиться, как бы нам ни хотелось, чтобы этого не случилось, и когда это происходит, те, кто потерял их, жестоко наказывают себя за это. В глубине души они верят не в то, что потеряли свое призвание, а в то, что его у них отняли. Что они оказались каким-то образом неадекватными задачам, которые Бог назначил для них, и что из-за этой неадекватности и неудачи Он лишил их той своей искры, которая привлекла их к этому служению в радости любви к Нему.

— Только это так не работает, сын мой.

Стейнэр подвинул свой стул вперед, широко расставил локти на столе и, сложив руки на груди, наклонился вперед.

— Бог ни от кого не отнимает себя. Единственный способ потерять Бога — уйти от Него. Это абсолютное, центральное, непоколебимое ядро моей собственной веры… и вашей. — Он посмотрел прямо в серые глаза Пайтира. — Иногда мы можем споткнуться, сбиться с пути. Дети часто так делают. Но, как делает всегда любящий родитель, Бог ждет, когда мы это сделаем, зовет нас, чтобы мы могли услышать его голос и снова последовать за ним домой. Тот факт, что священник потерял свое призвание служить священником, не означает, что он потерял свое призвание быть одним из детей Божьих. Если вы решите, что на самом деле вы больше не призваны к священству, я дарую вам временное облегчение ваших обетов, пока вы размышляете о том, что было бы лучше для вас сделать. Я не думаю, что это то, что вам нужно, но, если вы так думаете, вы должны быть лучшим судьей, и я зайду так далеко, чтобы следовать вашему суждению. Однако я умоляю вас не предпринимать необратимых шагов до того, как это решение будет принято окончательно. И что бы вы в конце концов ни решили, знайте — вы истинное дитя Божье, и будь вы священником или простым мирянином, у Него еще много задач для вас… как и у меня.

Пайтир сидел очень тихо, и глубоко внутри он почувствовал вспышку обиды, и эта обида коснулось гнева, который был такой неотъемлемой частью его в эти дни. Это было похоже на дыхание мехов, раздувающих огонь, и это пристыдило его… что только усиливало гнев. С его стороны было неразумно так себя чувствовать, и он это знал. Это было так мелочно и по-детски, и он тоже это знал. Но теперь он понял, что на самом деле хотел, чтобы Стейнэр убедил его в том, что он не мог потерять свое призвание. Что, когда в Писании говорилось, что священник остается священником навсегда, это означало, что истинное призвание столь же непреходяще, на чем всегда настаивала инквизиция.

А вместо этого архиепископ дал ему вот это. Он понял, что не получил ничего, кроме правды, сострадания и любви… и отказа обращаться с ним как с ребенком.

Молчание затянулось, а затем Стейнэр снова откинулся на спинку стула.

— Не знаю, повлияет ли это на то, что вы думаете и чувствуете в этот момент, сын мой, но вы не единственный находящийся сейчас в этой комнате священник, который когда-либо задавался вопросом, было ли у него истинное призвание.

Глаза Пайтира расширились, и Стейнэр криво улыбнулся.

— О, да, было время — до вашего рождения; вы знаете, я уже не так молод, как раньше, — но было время, когда очень молодой младший священник по имени Майкел Стейнэр задавался вопросом, не совершил ли он ужасную ошибку, приняв свои обеты. События, происходившие в его жизни, были менее катастрофичными, чем то, что вы пережили за последние несколько лет, но они казались достаточно катастрофичными для его целей. И он был зол на Бога. — Их глаза снова встретились, и Пайтир почувствовал, как в его душе что-то дрогнуло. — Злиться на Бога точно так же, как самый любящий из детей может злиться на своего отца или мать, если кажется, что этот отец или мать подвели его. Похоже, он позволил случиться ужасным вещам, когда в этом не было необходимости. Этот молодой младший священник даже не осознавал, что он зол. Он просто думал, что был… сбит с толку. Что мир оказался больше и сложнее, чем он думал. И поскольку его учили, что гневаться на Бога непростительно, он сосредоточил весь этот гнев и направил его на себя в форме сомнений и самоосуждения.

Челюсть Пайтира сжалась, когда он почувствовал в себе отголосок опыта того молодого Майкела Стейнэра. До этого момента он и подумать не мог, что Стейнэр когда-нибудь сможет почувствовать то, что сейчас описывал ему архиепископ. Вера и любовь Майкела Стейнэра горели ярким, непоколебимым пламенем. Это пламя, эта непоколебимая внутренняя безмятежность были причиной того, что он мог войти во враждебный собор в таком месте, как Корисанда, и обратиться даже к людям, которые были готовы ненавидеть и поносить его как еретика. Не только протяните им руку помощи, но и вдохновите их обратиться к нему в ответ. Это было тем, кем и чем он был. Как мог такой человек, такой священник, когда-либо соприкоснуться с тьмой и коррозией, которые Пайтир чувствовал, разъедая свою собственную душу?

— Что… Могу я спросить, что сделал этот молодой младший священник, ваше преосвященство? — спросил он после долгого мучительного молчания и, к своему собственному удивлению, сумел улыбнуться. — Я имею в виду, очевидно, что ему все-таки как-то удалось с этим справиться.

— Действительно, он это сделал. — Стейнэр кивнул. — Но он сделал это не сам. Он обращался к другим. Он поделился своими сомнениями и замешательством и научился распознавать гнев таким, каким он был, и понимать, что именно люди, которых мы любим больше всего — и которые больше всего любят нас, — могут разозлить нас больше всего. Я бы не хотел говорить, — улыбка архиепископа стала чем-то подозрительно похожим на ухмылку, — что он был упрямым молодым человеком, но я полагаю, что некоторые люди, знавшие его тогда, могли прийти к такому ошибочному выводу. Если уж на то пошло, некоторые люди действительно могут подумать, что он все еще немного упрям. Глупо с их стороны, конечно, но люди могут быть такими, не так ли?

— Я, э-э, полагаю, что они могут, ваше преосвященство. Я имею в виду, некоторые из них.

— Ваше естественное и врожденное чувство такта — одна из вещей, которыми я всегда больше всего восхищался в вас, отец Пайтир, — ответил Стейнэр. Затем он расправил плечи.

— Все шутки в сторону, мне нужна была помощь, и я думаю, что вам не помешала бы та же помощь. Если уж на то пошло, я думаю, что вы, вероятно, менее упрямы и настойчивы в том, чтобы воспользоваться тем же способом, как я. Как ваш архиепископ, я настоятельно рекомендую вам, прежде чем вы сделаете что-либо еще, прежде чем вы примете какие-либо решения, удалиться на уединение в тот же монастырь, в который удалился я. Вы сделаете это для меня? Потратите ли вы несколько пятидневок на обдумывание и размышления и, возможно, увидите некоторые истины, которых вы раньше не видели или видели не так ясно, как вам казалось?

— Конечно, ваше преосвященство, — просто сказал Пайтир.

— Очень хорошо. В таком случае я пошлю сообщение отцу Жону в монастырь святого Жерно и скажу ему, чтобы он ждал вас.

КЕВ «Даун стар», 58, Ханна-Бей, и Герцогский дворец, Кармин, великое герцогство Зебедия

Здесь было даже жарче, чем в первый раз, когда я был в Ханна-Бей, — подумал Мерлин. — И, хотя это могло представлять в первую очередь теоретический интерес для ПИКИ, это имело гораздо более актуальное значение для живых членов все еще дышащей команды корабля «Даун стар». Особенно для тех — таких, как сама императрица Шарлиан, — кто родился чисхолмцами, а не коренными чарисийцами.

— Боже милостивый, — сказала Шарлиан, обмахиваясь веером, когда она вышла на затененный тентом ют с сержантом Сихэмпером, — ты предупреждал меня, что будет жарко, Мерлин, но это…!

— Я признаю, что не ожидал, что будет так тепло, — сказал Мерлин. — С другой стороны, вы находитесь почти прямо на экваторе, ваше величество.

— Момент, на который было довольно прямо обращено мое внимание, — едко ответила она.

— По крайней мере, вы не единственная, кто страдает от этого, — услужливо предположил Мерлин, вызвав взгляд поистине имперских масштабов.

Наследная принцесса Алана была более счастливым ребенком с тех пор, как утихла штормовая погода, но, похоже, у нее еще не развилась терпимость отца к теплым температурам. «Капризная» было слабым описанием ее нынешнего настроения, поскольку Шарлиан знала это лучше, чем большинство.

— Возможно, мне лучше перефразировать это, ваше величество, — сказал он и услышал что-то подозрительно похожее на смешок со стороны Сихэмпера. Он взглянул на седого сержанта, но Сихэмпер только вежливо улыбнулся ему в ответ.

— Возможно, да, — многозначительно согласилась Шарлиан, отвлекая его внимание от своего личного телохранителя. — То есть если только ты не захочешь пойти посмотреть, сможешь ли сам привести свою крестницу в более веселое настроение.

— Для меня всегда большая честь выполнять даже самые сложные задачи на вашей службе, ваше величество, — ответил Мерлин с поклоном. — Однако невыполнимые задачи выходят за рамки возможностей даже сейджинов.

— Разве я этого не знаю! — с чувством сказала Шарлиан.

Императрица подошла к поручням, и офицеры, и матросы, чье место было на юте, отодвинулись, чтобы дать ей место, пока она стояла, глядя на голубые воды залива. Они выглядели соблазнительно прохладными, когда искрились и вспыхивали в безжалостном, ярком солнечном свете, и она страстно желала воспользоваться этой прохладой. К сожалению, у нее были другие дела, и ее рот сжался, когда она посмотрела на шесть галеонов имперского чарисийского флота, стоящих на якоре в компании с «Даун стар». Еще двадцать галеонов — транспортов под имперским флагом — лежали между ними и берегом, а лихтеры и баркасы доставляли на берег груз войск имперской армии. Она очень сомневалась, что эти подкрепления будут необходимы, учитывая непопулярность Томиса Симминса среди жителей Зебедии. На самом деле, она возражала против того, чтобы брать их с собой, но это был не тот аргумент, который были готовы принять Кайлеб или герцог Истшер, командующий армией, и Мерлин проголосовал заодно с ними. На самом деле, довольно восторженно, если ей не изменяет память.

— Я надеюсь, что никто из зебедийцев не поймет это неправильно, — сказала она теперь достаточно тихо, чтобы только уши Мерлина могли ее услышать.

— Я не уверен, что они могли бы извлечь из этого неправильное сообщение, — негромко ответил он позади нее, и она слегка улыбнулась, услышав его голос через наушник связи. — Я думаю, что для мелкой знати и простолюдинов так же важно понять, что вы с Кайлебом больше не собираетесь мириться с какой-либо ерундой, как и для любого из более благородных приближенных Зебедии, чтобы получить то же самое сообщение. Никто в таком месте, как Зебедия, не собирается подставлять свою шею в поддержку того, что может быть просто временным режимом. Если они не будут уверены, что вы планируете оставаться поблизости — и соблюдать новые правила, — люди, скорее всего, будут держать голову опущенной. Особенно если вы добавите тот факт, что выступление в пользу правления чарисийцев приведет их также не на ту сторону инквизиции и Матери-Церкви.

— Я знаю, — пробормотала она в ответ. — Я просто не могу перестать думать об усилиях Гектора. У этих людей не так много хорошего опыта общения с иностранными войсками, Мерлин.

— Нет, — согласился он, улучшенным зрением наблюдая за первыми отрядами армейских войск, высаживающимися на причалы Кармина. — Однако пора нам это изменить, и Кинт как раз тот человек, который может хорошо начать в этом направлении.

Шарлиан кивнула. Кинт Клэрик, барон Грин-Холлоу, был бывшим морским пехотинцем. Лишь недавно присоединившись к внутреннему кругу, он уже некоторое время лелеял свои подозрения в отношении роли сейджина Мерлина в инновациях, которые сделали возможным выживание Чариса. Он также был одним из самых уважаемых офицеров новой имперской армии. Даже его товарищи, родившиеся в Чисхолме, которые, как правило, считали морских пехотинцев весьма подходящими для абордажных действий и рейдов по разгрому и захвату, но совершенно бесполезными для длительных кампаний, очень внимательно слушали все, что говорил Грин-Холлоу.

— Я не могу не пожелать, чтобы у нас было что-то, что более непосредственно требовало его талантов, — сказала она через мгновение. — Или, возможно, мне следует сказать, что я надеюсь, что здесь не произойдет ничего такого, что немедленно потребовало бы его талантов.

— Пока мы не выясним, как кто-то с армией нашего размера вторгается во что-то размером с материк, я думаю, что это, вероятно, лучшее применение его талантам, которое мы, вероятно, найдем, — философски сказал Мерлин. — Слава Богу. Какое-то время я боялся, что он все-таки может нам действительно понадобиться в Корисанде.

— Это все еще может произойти, — отметила Шарлиан.

— Не с Корином Гарвеем и его отцом, которые следят за ситуацией, — не согласился Мерлин. — Единственный реальный шанс, который был у партии Крэгги-Хилла, состоял в том, чтобы убедить герцога Марго и сторонников Храма поддержать их против «предательских» амбиций Регентского совета заменить нашего законного князя их собственным тираническим деспотизмом на службе у предателей, богохульников и еретиков. — Когда эта апелляция провалилась, я понял, что они у нас в руках. По крайней мере, на данный момент.

— Я бы хотела, чтобы ты не чувствовал себя обязанным добавлять уточнение, — сухо сказала она.

— Процитирую поистине древний афоризм Старой Терры: — Нет ничего надежного, кроме смерти и налогов, ваше величество. — Мерлин улыбнулся, когда прямые, стройные плечи императрицы задрожали от сдерживаемого смеха, затем прочистил горло.

— Извините меня, ваше величество, — сказал он вслух, — но я полагаю, что мастер Паскал пытается привлечь ваше внимание.

— Спасибо, Мерлин, — сказала она, отворачиваясь от поручня и улыбаясь молодому энсину с песочными волосами, который неловко переминался с ноги на ногу.

Файдору Паскалу только что исполнилось тринадцать, и он был сыном семьи рыбаков из Черайта, которые никогда не представляли, что он может оказаться в такой близости от своей королевы и императрицы. Он явно разрывался между теми инструкциями, которые получил от капитана Кабрилло, и острой неуверенностью в том, разумно ли беспокоить императрицу Шарлиан, когда все остальные, очевидно, отошли в дальний конец юта, чтобы дать ей уединение.

— Должна ли я предположить, что капитан послал вас с сообщением, мастер Паскал? — спросила она с улыбкой.

— Ах, да, ваше величество. Я имею в виду, что от него сообщение. — Паскал сильно покраснел, хотя это было трудно сказать из-за того, как сильно обгорела его светлая кожа под интенсивным солнечным светом последних двух дней. — Я имею в виду, — продолжил он, немного отчаянно торопя слова, — капитан Кабрилло шлет свои поздравления и спрашивает, не будете ли вы рады сойти на берег примерно через час, ваше величество.

— Меня это вполне устроило бы, мастер Паскал, — серьезно сказала Шарлиан. — Спасибо.

— Не за что, ваше величество! — Паскал наполовину выпалил, коснулся груди в приветствии и бросился прочь, явно испытывая облегчение от того, что выполнил свою миссию, не будучи сожженным имперской немилостью.

— Трудно поверить, что Гектор был еще моложе там, в проливе Даркос, — сказала Шарлиан, ее улыбка стала немного грустной, и Мерлин кивнул.

— Верно, хотя я сомневаюсь, что даже мастер Паскал кажется таким молодым, когда речь идет просто о жизни или смерти, ваше величество.

— Я действительно настолько ужасна?

— Для тринадцатилетнего ребенка? — рассмеялся Мерлин. — Ваше величество, мысль о встрече с вами и Кайлебом может превратить колени сильных мужчин в воду. Когда простой энсин оказывается в ловушке между роковым китом инструкций своего капитана и глубоким синим морем потенциального несчастья императрицы, единственное, чего он хочет, — оказаться где-то в другом месте. Желательно как можно быстрее.

— Как ты думаешь, он в конце концов это переживет? — спросила Шарлиан, изо всех сил стараясь сама не рассмеяться.

— О, возможно, ваше величество. То есть, если он проведет достаточно времени поблизости от вас. На самом деле, я бы не удивился, если бы именно поэтому капитан Кабрилло послал его вместо того, чтобы прийти и поговорить с вами сам.

— Возможно, вы правы, — сказала Шарлиан. Затем она щелкнула пальцами и слегка покачала головой.

— В чем дело, ваше величество? — спросил Мерлин.

— Я должна была попросить юного Паскала также передать это Спинсэру и отцу Нейтану.

— Я сомневаюсь, что капитан Кабрилло забыл включить вашего личного секретаря и старшего магистра права в очередь сообщений, ваше величество.

— Нет, но я должна была убедиться.

— Вас успокоит, если я пойду и лично использую всю зловещую силу своей устрашающей репутации, чтобы убедиться, что они тоже получили известие, ваше величество? — спросил Мерлин, отвесив ей глубокий поклон, и она хихикнула. Безошибочно можно было догадаться, что она хихикнула.

— Полагаю, что в этом нет особой необходимости, капитан Этроуз, — серьезно сказала она, затем вздохнула, выражение ее лица было гораздо менее веселым, чем мгновение назад. — И я также полагаю, что думаю о незначительных деталях, чтобы не думать о более важных.

— Так случается, ваше величество, — сказал Мерлин, слегка пожав плечами. — Но я заметил, что в конце концов вы обычно встречаетесь лицом к лицу со всеми ними. Похоже, это привычка, которую вы разделяете с Кайлебом.

— Лучше бы так! — сказала она значительно более резким тоном. — И я думаю, что мне тоже лучше пойти и подготовиться к прогулке на лодке. Однако в сложившихся обстоятельствах думаю, что было бы разумнее оставить Алану на борту вместе с Сайрей и Гладис. При условии, конечно, — она закатила глаза, — что простая императрица сможет убедить Сайрей самой остаться на борту!

* * *

— Добро пожаловать, ваше величество.

Барон Грин-Холлоу опустился на одно колено и очень официально поклонился, когда Шарлиан вошла в тронный зал дворца, который когда-то принадлежал Томису Симминсу, и ткани зашуршали, когда все остальные мужчины — и горстка женщин — последовали его примеру. Только часовые, стоявшие у стен огромного зала, и имперские стражники, следовавшие за Шарлиан по пятам, оставались на ногах. Особенно сержант с мрачным лицом рядом с ней и высокий капитан с сапфировыми глазами за ее спиной, одна рука которого легко покоилась на рукояти меча. Она скорее сомневалась, что кто-либо из этих коленопреклоненных зебедийцев не знал о его присутствии, и это было главной причиной, по которой он был здесь, и она повернула голову, царственно оглядывая их всех.

Она позволила тишине повиснуть почти целую минуту, прислушиваясь к тишине настолько напряженной, что был отчетливо слышен жужжащий полет одного из местных насекомых. Затем, уверенная, что высказала свою точку зрения, она наклонилась и положила тонкую руку на плечо Грин-Холлоу.

— Спасибо, генерал Грин-Холлоу, — сказала она, четко произнося свой голос и выбирая его воинское звание со злым умыслом. — Мы могли бы пожелать, чтобы путешествие было немного менее бурным, но хорошо быть здесь… и снова увидеть такого старого и надежного друга.

Никто с работающим мозгом никогда бы не подумал, что она и Кайлеб послали бы кого-то, кому они не доверяли, справиться с деликатной задачей ареста великого герцога, и все же она почти физически чувствовала, как внимание переключилось в сторону Грин-Холлоу. Никогда не помешает публично разъяснить, кто пользуется доверием короны — и прислушивается к ней, если до этого дойдет. Что также было причиной — или, по крайней мере, одной из них — она использовала имперское «мы».

— Встаньте, пожалуйста, — сказала она, мягко потянув его за плечо, и улыбнулась, когда он поднялся, возвышаясь над ней. Он был высок для чарисийца, всего на несколько дюймов ниже собственного роста Мерлина, и улыбнулся ей в ответ.

— Мы понимаем, что у нас есть очень много деталей, на которые мы должны обратить внимание, — продолжила она, поворачиваясь, чтобы посмотреть мимо него и окинуть взглядом собрание знати. В этом тронном зале присутствовали все высокопоставленные дворяне Зебедии, а также великое множество представителей низшей знати. Как следствие, он был почти переполнен до клаустрофобии, хотя ее стражники постоянно поддерживали вокруг нее открытый пузырь диаметром не менее четырех ярдов.

Во всяком случае, достаточно широкий, чтобы остановить убийцу с холодной сталью, — подумала она. — Полагаю, немного более проблематично, когда речь идет о мушкетах, но пронести один из них мимо Мерлина и снарков было бы не самой легкой вещью в мире. А еще есть тот факт, что вся одежда на мне, кроме нижнего белья, изготовлена из умной ткани, защищающей от пуль. Если кто-то все-таки выстрелит в меня, он будет очень удивлен, когда чудесная милость архангелов придет мне на помощь. — Она подавила желание улыбнуться. — Теперь, когда я думаю об этом, это может быть не так уж плохо. Это, безусловно, вызвало бы раздражение у Клинтана и сторонников Храма!

— И все же в первую очередь среди этих деталей, — продолжила она вслух, сохраняя свой женский голос ровным, несмотря на ее дьявольское веселье, когда она представила реакцию Клинтана на ее чудесное избавление, — наш долг поблагодарить вас за образцовое выполнение вами своих обязанностей здесь. Мы и император прочитали ваши отчеты с большим интересом и одобрением. И хотя мы глубоко сожалеем о необходимости, которая побудила нас послать вас сюда в первую очередь, нам кажется очевидным, что не только вы, но и многие из преданных представителей знати Зебедии, верные своему клятвенному слову, сделали все, о чем мы могли бы попросить любого человека в эти трудные и тревожные времена.

Она почувствовала легкий шорох облегчения, который прошел по все еще стоящим на коленях аристократам, когда до них донесся ее тон, и ей было трудно удержаться от сардонической усмешки.

Конечно, они чувствуют облегчение от твоего отношения, Шарли. Более половины из них, вероятно, ожидали, что ты войдешь, извергая огонь и дыша серой! Во всяком случае, таков был бы подход Гектора. Теперь они, по крайней мере, временно готовы поверить, что не все они будут запятнаны в ваших глазах прошлыми связями с Зебедией. — Вопреки себе, ее губы слегка скривились. — Полагаю, что, вероятно, было бы хорошей идеей не упоминать, сколько из них, которых ты знаешь, забавлялись идеей поддержать его на этот раз.

Было заманчиво провести полную зачистку тех, кто был ближе всего к тому, чтобы связать свою судьбу с Симминсом и северным заговором в Корисанде. На самом деле некоторые из них подошли очень близко, что не предвещало ничего хорошего для их дальнейшей лояльности к Чарису. Тем не менее, как указывали Кайлеб и Стейнэр, размышления о каком-либо поступке сильно отличаются от его фактического совершения. Люди, приверженные концепции свободы мысли, вряд ли могли ходить вокруг да около, отрубая головы только потому, что, возможно, в тот или иной момент в них могли зародиться предательские мысли. Кроме того, знание того, у кого были слабые звенья, давало возможность укрепить их в будущем.

И в то же время это позволяет нам знать, за кем следует присматривать.

— Я благодарю вас за эти добрые слова, ваше величество, — сказал Грин-Холлоу, еще раз поклонившись.

— Они не больше, чем вы заслуживаете от нас, генерал, — искренне сказала она, слегка наклонив к нему голову. — А теперь, из вашей вежливости, не будете ли вы так любезны сопроводить нас?

— Для меня было бы честью, ваше величество, — ответил он, предлагая ей руку.

Она положила на него свою руку и позволила ему церемонно сопроводить ее к ожидающему ее трону… и этот стражник с сапфировыми глазами молча следовал за ней сзади.

* * *

— Ну, я думаю, все прошло так хорошо, как могло бы быть, — сказала Шарлиан несколько часов спустя.

Она осмотрела роскошную спальню, которая когда-то принадлежала мужчине, теперь занимавшему гораздо более скромную комнату в одной из наиболее надежно охраняемых башен дворца. Спальня на самом деле была гораздо более роскошной, чем по ее предпочтениям, и она уже сделала мысленную заметку убрать более помпезную мебель. По крайней мере, это, вероятно, дало бы ей достаточно места, чтобы пройти по прямой более трех футов за раз, — язвительно подумала она.

— И, по крайней мере, ты сидишь в приятном теплом и тихом дворце, — кисло ответил Кайлеб через наушник.

В конце концов, его возвращение в Старый Чарис не ставило никаких рекордов. Несмотря на то, что он покинул Черайт почти на две пятидневки раньше Шарлиан, он все еще не вышел из моря Зебедия. На самом деле, сейчас он был едва ли более чем в тысяче двухстах милях от Кармина, и «Ройял Чарис» дико нырял, пробиваясь через пролив Маккас через настоящий шторм, рвущийся на восток от моря Ист-Чисхолм со скоростью, приближающейся к шестидесяти милям в час, что по старой шкале Бофорта было бы десятью баллами. Корабль содрогался и пробивался сквозь волны высотой почти тридцать футов с длинными нависающими гребнями. Пена вздымалась густыми белыми полосами и большими серыми пятнами вдоль направления ветра; куда бы ни смотрел глаз, поверхность моря была белой и бурлящей; и прочные брусья галеона дрожали под тяжелыми ударами, обрушивающимися на них.

— Что это? Чарисийский моряк с чугунным желудком расстроился из-за небольшого ненастья?

Шарлиан вложила в этот вопрос значительно больше юмора, чем чувствовала на самом деле. К настоящему времени она сама провела достаточно времени на борту корабля, чтобы понять, что «Ройял Чарис» на самом деле не был в отчаянном положении, несмотря на жестокость его движения. Тем не менее, даже самый лучший корабль может затонуть.

— Дело не в движении, а в температуре, — парировал Кайлеб. — Может быть, ты и привыкла отмораживать пальцы на ногах, дорогая, но я чарисийский мальчик. И моя любимая грелка в данный момент находится в Зебедии!

— Поверь мне, если бы не эта качка, я бы с радостью поменялась с тобой местами, — сказала она с чувством. — Я научилась любить погоду в Теллесберге, но это просто смешно!

Она вытерла капельки пота со лба. Открытые окна спальни выходили на гавань, и вечерний морской бриз только начинал набирать силу. Скоро все наладится, — твердо сказала она себе.

— Нарман тоже хотел бы поменяться с вами, ваше величество, — сказала княгиня Оливия. — Я не верю, что когда-либо видела его более несчастным. Думаю, что сегодня днем он едва поднимал подошвы своей обуви.

В тоне княгини Эмерэлда смешались веселье, сочувствие и, по крайней мере, некоторая искренняя озабоченность. На самом деле, ее беспокойство за мужа явно отвлекало ее от любых угрызений совести, которые она могла испытывать перед лицом такой погоды, и Шарлиан улыбнулась.

— Интересно, почему он молчит, — сказала она.

— Он уговорил целителя прописать ему чай из золотых ягод с настоем сонного корня и спит с тех пор, — сказала ей Оливия. — Может, мне попытаться его разбудить?

— О, нет! Если он может спать, пусть спит.

— Спасибо, — искренне сказала Оливия.

— В данный момент я ловлю себя на том, что завидую ему, — заметил Кайлеб лишь наполовину с юмором. — Но так как я бодрствую, а не сплю, было ли что-то, что нам особенно нужно было обсудить?

— На самом деле я так не думаю. Честно говоря, мне просто больше всего на свете нужно было услышать твой голос, — призналась Шарлиан. — Я думаю, что сегодня мы встали на правильную ногу, и Кинт замечательно сыграл свою роль. Есть несколько человек, за которыми, по моему мнению, Нарману стоит присматривать повнимательнее, чем мы обсуждали. Теперь, когда я лично встретилась с ними, я немного менее оптимистична в отношении их фундаментальной надежности, чем раньше. Однако, помимо этого, я действительно думаю, что пока все идет хорошо. Я полагаю, что просто терпеливо жду завтрашнего дня.

— Я тебя не виню, — тон Кайлеба был более трезвым, чем раньше. — Имей в виду, я не думаю, что это беспокоило бы меня так сильно, как я думаю, что это беспокоит тебя. Вероятно, потому, что я уже имел сомнительное удовольствие встретиться с ним. Во многих отношениях я хотел бы снять это с твоих плеч, но…

Он пожал плечами, и Шарлиан кивнула. Они обсуждали это достаточно часто, и логика, которая привела ее сюда, была, по крайней мере, наполовину ее собственной. Мир — и особенно империя Чарис — должен был понять, что она и Кайлеб действительно были соправителями… и что его рука была не единственной, которая могла владеть мечом, когда это было необходимо. Она достаточно ясно продемонстрировала это своим собственным чисхолмцам, и, будучи очень молодым монархом, правящим в тени экс-королевы Исбет, она поняла, что иногда меч необходим.

И когда это происходит, дрожь — худшее, — для всех — что ты можешь сделать, — мрачно подумала она. — Я тоже усвоила этот урок на собственном горьком опыте.

— Ну, ты не можешь снять это с меня, — философски сказала она ему. — И здесь уже больше времени, чем там, где вы находитесь, и ваша дочь преодолела свое раздражение из-за местной температуры и вот-вот начнет требовать свой ужин. Так что думаю, мне, наверное, пришло время пойти и позаботиться об этой незначительной детали. Всем спокойной ночи.

* * *

Шарлиан Армак сидела очень тихо, когда к ней привели заключенного. Он был одет аккуратно, даже сдержанно, без того портновского великолепия, которое украшало его в лучшие дни, и выглядел, мягко говоря, крайне нервным.

Томис Симминс был мужчиной среднего роста и среднего телосложения, с редеющими темными волосами, выдающимся носом и глазами, которые напомнили Шарлиан глаза мертвого кракена. За время заключения он отрастил бороду, и это ему совершенно не помогло. Пятна седины в его волосах и седые пряди в темной бороде делали его еще старше своих лет, но не придавали ему никакого блеска мудрости.

Конечно, это могло быть, по крайней мере, частично, из-за того, как много она знала о нем, — мрачно размышляла она.

Она сидела на троне, который когда-то принадлежал ему, с короной государства на голове, одетая в белое и с фиолетовым поясом судьи, и его мутные глаза расширились при виде этого пояса.

Идиот, — холодно подумала она. — А что, по-вашему, должно было произойти?

На нем не было наручников — она и Кайлеб были готовы пойти на такую большую уступку его высокому званию, — но у двух армейских сержантов, шедших позади него, были выражения людей, которые искренне желали, чтобы он дал им повод наложить на него руки.

По крайней мере, он не был настолько глуп и остановился у подножия возвышения в тронном зале. Мгновение он пристально смотрел на нее, затем упал на оба колена и распростерся перед ней ниц.

Она позволила ему лежать так долгие, бесконечные секунды, и в этот момент почувствовала какое-то жестокое удовольствие, которое удивило ее саму. Ей тоже было стыдно за это удовольствие, но она не могла отрицать его. И правда заключалась в том, что если кто-то и заслуживал мук неуверенности и страха, которые, должно быть, пульсировали в нем в этот момент, то этим кем-то был Томис Симминс.

Молчание затянулось, и она почувствовала напряжение дворян и священнослужителей, которых вызвали, чтобы засвидетельствовать то, что должно было произойти. Они выстроились вдоль стен тронного зала, чтобы наблюдать, а не разговаривать, и это была еще одна причина, по которой она позволила ему подождать. У него самого уже не было возможности извлечь уроки из того, что происходило сегодня здесь, но другие могли бы.

— Томис Симминс, — наконец сказала она, и он вскинул голову, когда она назвала его по имени, а не по титулу, который так долго принадлежал ему, — вас обвинили в государственной измене. Обвинения были рассмотрены судом присяжных, состоящим из гражданских и светских лордов империи и Церкви Чариса. Доказательства были тщательно проверены, и вам была предоставлена возможность дать показания в свою защиту, а также назвать и вызвать любых свидетелей по вашему выбору. Этот вердикт присяжных уже вынесен. Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы сказать нам или Богу, прежде чем вы его услышите?

— Ваше величество, — его голос был более чем немного хриплым, далеким от шелковистого, елейного инструмента, которым он когда-то был, — я не знаю, почему мои враги сообщили вам такую ложь! Я клянусь вам своей собственной бессмертной душой, что я невиновен — невиновен! — во всех преступлениях, в которых меня обвиняют! Да, я переписывался с графом Крэгги-Хилл и другими в Корисанде, но никогда не вступал в заговор против вас или его величества! Это были люди, которых я знал и с которыми работал много лет, ваше величество. Люди, чья преданность вам и его величеству, как я знал, вызывала подозрения. Я стремился только раскрыть их планы, выведать любые заговоры, которые они могли бы вынашивать, чтобы привлечь к ним ваше внимание!

Он встал на колени, простирая обе руки в жесте мольбы и невинности.

— Вы знаете, какое давление было оказано на всех нас, чтобы мы отказались от наших клятв вам и короне, ваше величество. Вы знаете, что Храм и сторонники Храма настаивают на том, что эти клятвы не могут связать нас перед лицом того, что великий викарий объявил об отлучении от церкви вас и его величества и запретил службы по всей империи. И все же я клянусь вам, что я выполнил все положения своей клятвы, данной его величеству на борту корабля у этого самого города, когда я поклялся в верности вашей короне по собственной воле, без каких-либо угроз или принуждения! Что бы ни делали или не делали другие, я твердо стоял на службе империи!

Он замолчал, умоляюще глядя на нее, и она посмотрела в ответ без всякого выражения. Она позволила тишине затянуться еще раз, затем заговорила.

— Вы красноречиво говорите о своей преданности нам и императору Кайлебу, — холодно сказала она затем, — но документы, написанные вашей собственной рукой и попавшие в наше распоряжение, говорят еще красноречивее. Показания графа Суэйла еще больше обвиняют вас, как и записанные серийные номера оружия, которое было доставлено сюда, в Зебедию, в ваше личное владение… и только потом оказалось на складе в Телите. Оружие, которое было бы использовано для убийства солдат и морских пехотинцев на нашей службе, если бы заговорщики в Корисанде преуспели в своих целях. Ни один свидетель, которого вы вызвали, не смог опровергнуть эти доказательства, да и вы тоже. Мы не склонны верить вашей лжи в столь поздний срок.

— Ваше величество, пожалуйста!

Он покачал головой, начиная потеть. Шарлиан была слегка удивлена, что потребовалось так много времени, чтобы появились эти капли пота, но потом она поняла, что Нарман был прав. Даже в этот момент Симминс не совсем верил, что не сможет еще раз быстро найти выход.

— Вам были предоставлены все возможности доказать свою преданность нам и императору Кайлебу, — решительно сказала она. — Вместо этого вы решили продемонстрировать свою нелояльность. Мы не можем контролировать то, что проходит через умы и сердца наших подданных — ни один простой смертный монарх не может надеяться сделать это, и мы бы не сделали этого, даже если бы это было в наших силах. Но мы можем вознаградить за верную службу, и мы можем и должны — и будем — наказывать за предательство и измену. Вспомните слова вашей клятвы его величеству. Быть нашим «настоящим мужчиной, с сердцем, волей, телом и мечом». Это были слова клятвы, которую вы дали «без умственных или моральных оговорок». Вы их помните?

Он молча уставился на нее, его губы были бескровными.

— Нет? — Она посмотрела на него в ответ, а затем, наконец, улыбнулась. Это была тонкая улыбка, острее кинжала, и он вздрогнул перед ней. — Тогда, возможно, вы помните, в чем он поклялся вам взамен, своим именем и нашим собственным. — «Мы обеспечим защиту от всех врагов, верность за верность, справедливость за справедливость, расплата за расплату и наказание за нарушение клятвы. Пусть Бог судит нас и наших, как Он судит вас и ваших.» — Вы решили не выполнять свою клятву, данную нам, но мы, несомненно, выполним нашу перед вами.

— Ваше величество, у меня есть жена! Дочь! Неужели вы лишите ее отца?!

Вопреки себе, Шарлиан внутренне вздрогнула при этом напоминании о своей собственной потере. Но на этот раз была разница, сказала она себе, и ни одному знаку этого вздрагивания не было позволено коснуться ее лица.

— Мы будем скорбеть о вашей дочери, — сказала она ему железным голосом. — И все же наше горе не остановит руку правосудия.

Он оторвал от нее взгляд, оглядывая тронный зал, словно ища какой-нибудь голос, который мог бы выступить в его защиту или произнести какую-нибудь мольбу о помиловании даже в такой поздний час. Там никого не было. Мужчины и женщины, которые, скорее всего, вступили бы с ним в союз, были теми, кто меньше всего рисковал своей шкурой ради него, и последний румянец сошел с его лица, когда он увидел непроницаемые глаза, смотрящие на него в ответ.

— Присяжные, которые расследовали вашу вину или невиновность, признали вас виновным по всем пунктам обвинения, выдвинутым против вас, Томис Симминс, некогда великий герцог Зебедии. — Голос Шарлиан Армак был твердым, как кремень, и его глаза метнулись к ее лицу, как испуганные кролики. — Вы лишены своего поста и обвиняетесь в государственной измене. Ваше богатство конфискуется короной за ваши преступления, а ваши земли и ваши титулы переходят к короне, чтобы быть сохраненными или дарованными там, где выберет корона по своему собственному разумению. И по приговору короны вас должны вывести из этого тронного зала на место казни, обезглавить и похоронить на неосвященной земле, предназначенной для предателей. Мы не услышим никаких просьб о помиловании. Это решение обжаловано не будет. Вам будет разрешен доступ к духовнику по вашему выбору, чтобы вы могли исповедаться в своих грехах, если таково ваше желание, но мы повелеваем, чтобы этот приговор был приведен в исполнение до захода солнца этого самого дня, и да смилуется Бог над вашей душой.

Она стояла, стройное темноволосое пламя в белом, прорезанное фиолетовым палантином, рубины и сапфиры сверкали, как озера малинового и синего огня в ее короне государства, глядя сверху вниз на бледнолицего, пораженного человека, которого она только что приговорила к смерти.

А затем она повернулась, с безмолвно присутствующим у нее за спиной Мерлином Этроузом, и вышла из звенящей тишины этого тронного зала, не сказав больше ни слова.

Монастырь святого Жерно, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

Шел дождь — мягкий для теллесбергского дня, — когда отец Пайтир Уилсин стоял на коленях в огороде монастыря святого Жерно. Он чувствовал, как его простая, позаимствованная одежда становится все тяжелее от влаги по мере того, как веющий туман окутывал его, но ему было все равно. На самом деле, он дорожил этим. В конце концов, это был не холодный проливной дождь. Больше похоже на ласку, возможно, даже на поцелуй Божьего мира, подумал он с легкой прихотью, когда его грязные руки вырывали сорняки из аккуратных рядов помидорных стеблей, и теплый, земляной, растущий запах мокрых листьев и богатой, влажной почвы поднимался вокруг него, как благовония архангела Сондхейма.

Прошло слишком много времени с тех пор, как он выполнял простую работу, — подумал он. — Он был так поглощен своими обязанностями и ответственностью — своей, вероятно, высокомерной верой в то, что от него зависит так много важных вещей, — что забыл, что даже величайший и святейший человек, которого только можно вообразить (которым он решительно не был), был всего лишь еще одним работником в саду гораздо большего Работника. Если бы монастырь святого Жерно сделал не больше, чем напомнил ему об этом простом факте, он все равно был бы обязан архиепископу Майкелу и отцу Жону огромной благодарностью.

Но это было еще не все, что сделал монастырь святого Жерно.

Он продвинулся вперед на несколько футов, чтобы дотянуться до свежей порции сорняков, и поднял лицо к крошечным, нежным кончикам пальцев дождя. Ему нужно было прополоть еще два ряда помидоров, а затем кабачки. Это должно было быть скорее наказанием, так как если и был овощ, который он ненавидел, то это была тыква.

Я полагаю, это доказательство мастерства архангелов в том, что они создали людей настолько разными, чтобы было кому любить каждое съедобное растение, — подумал он. — Я не совсем понимаю, почему они потратили столько усилий на тыкву, но я уверен, что это было частью Божьего плана. Хотя, если подумать, я не совсем уверен, что люблю брюссельскую капусту.

Он улыбнулся и поднял в пальцах комок мокрой земли. Он посмотрел на нее сверху вниз и осторожно сжал, превратив в гладкий овал, и впервые за слишком долгое время почувствовал, как другая, гораздо более могущественная рука формирует его собственную жизнь.

* * *

— Ну, что вы думаете? — спросил отец Жон Биркит.

Он сидел, глядя в окно на рыжеволосого молодого священника, выдергивающего сорняки в монастырском саду. Молодой человек, казалось, не обращал внимания на мягко падающий дождь, хотя Биркит сомневался, что это так. На самом деле, судя по тому, как медленно и тщательно работал отец Пайтир, Биркит подозревал, что ему это действительно нравилось.

— Вы знаете мое мнение, — сказал отец Абел Жастроу. — Я склонялся в его пользу еще до того, как он появился, и не видел ничего, что могло бы изменить это мнение.

Отец Абел был настоятелем монастыря святого Жерно, этот титул Биркит носил до недавнего времени. Однако возраст истощил силы Биркита. На самом деле он заметно угасал, хотя, казалось, был менее осведомлен об этом процессе — или, во всяком случае, менее обеспокоен им, — чем кто-либо другой. Он был вынужден отказаться от своих обязанностей настоятеля из-за ухудшения здоровья, но сохранил должность библиотекаря, которая, возможно, была еще более важной и ответственной, учитывая… особенности ордена святого Жерно.

— Я сам стал о нем высокого мнения, — сказал брат Барталам Фойер. Раздающий милостыню, отвечающий за кормление бедных в районе монастыря, был темноволосым и кареглазым, широкоплечим и крепко сложенным, с избитым лицом кулачного бойца, которое слишком точно намекало на его юную жизнь в качестве охранника прибрежного ростовщика, прежде чем он услышал Божий призыв. Теперь на его лице появилось озабоченное выражение, и он медленно покачал головой.

— Я стал о нем очень высокого мнения, — продолжил он, — но не могу совсем забыть, что он инквизитор. Все, что я когда-либо слышал о нем, а тем более то, что мы видели, пока он был здесь, кричит о том, что он совсем не похож на Клинтана или Рейно. Но он все еще инквизитор — воспитанный и обученный как шулерит — а мы никогда не допускали шулерита во внутренний круг. Для этого была причина, и я просто не могу убедить себя, что мы должны отменить это правило, если в этом нет крайней необходимости.

— Барталам прав, — сказал брат Саймин Шауман. Как хозяин монастыря, которому поручено удовлетворять потребности бездомных и заботиться о благополучии и комфорте гостей святого Жерно, он каждый день тесно сотрудничал с Фойером. Хотя они не очень-то походили друг на друга. Шауман был седовласым, стройным, с худым лицом и ученым взглядом, и по меньшей мере на пятнадцать-двадцать лет старше Фойера.

— Он прав, — повторил он. — О, в отношении шулеритов никогда не существовало жесткого и строгого правила, но соглашение, безусловно, было! — Он скорчил гримасу, и Биркит усмехнулся. — Все равно, Барталам, — Шауман отвернулся от окна, чтобы полностью повернуться лицом к Фойеру, — за последние пару лет мы отказались от множества других правил, в том числе от правил, которые были жесткими и быстрыми. Мы не откладывали ни одного из них в сторону без веской причины, но все же отложили их в сторону. Согласен, что одной мысли о том, чтобы позволить инквизитору приблизиться к журналу, достаточно, чтобы у меня заныли зубы, но я склонен поддержать Жона и Абела в этом вопросе.

— Ты? — Фойер выглядел удивленным, и Шауман пожал плечами.

— Не без того, чтобы кто-то не показал мне очень вескую причину для этого, уверяю вас! Но я думаю, что Майкел почти наверняка прав насчет этого молодого человека. Если уж на то пошло, я напомню всем нам, что Майкел обычно пугающе остро оценивает чей-то характер. Все, что я видел об отце Пайтире, только подтверждает то, что Майкел рассказал нам о нем, во всяком случае, и Майкел и другие абсолютно правы в отношении огромных преимуществ, присущих привлечению этого конкретного инквизитора к истине.

— Но эти самые преимущества станут столь же огромными бедствиями, если окажется, что Майкел все-таки не прав в данном случае, — указала сестра Амаи Байланд.

Если сестра Амаи — точнее, мать-настоятельница Амаи — и была встревожена тем фактом, что она была единственной присутствующей женщиной, то это не было заметно. Если уж на то пошло, она была частым гостем в Сент-Жерно на протяжении многих лет. Аббатство Сент-Эвлен было сестринским аббатством Сент-Жерно, хотя оно было основано почти через двести лет после аббатства Сент-Жерно. Сестра Амаи была миниатюрной, стройной женщиной с изящными руками, овальным лицом, каштановыми волосами и волевым носом. Она хромала на левую ногу, которая была сильно сломана, когда она была моложе, и сырая погода (как сегодня) усугубляла хромоту. Однако ее карие глаза были омрачены чем-то большим, чем ноющим дискомфортом в ноге, когда она смотрела в окно вместе с остальными.

— Поверьте мне, Амаи, мы все болезненно осознаем это, — криво усмехнулся брат Тайранс Байржаир, казначей Сент-Жерно. Его каштановые волосы были посыпаны сединой, и он потер шрам на лбу одним пальцем, пристально глядя карими глазами, когда тоже наблюдал за рассеянно работающим в саду молодым священником. — Того факта, что, в отличие от многих других интендантов, он никогда не капризничал, что он всегда был справедливым и сострадательным, было бы достаточно, чтобы придать ему командный статус сам по себе. — Байржаир фыркнул. — В конце концов, мы все так непривычны к подобному поведению любого шулерита, и особенно интенданта!

— Но тогда есть тот факт, что шулерит или нет — инквизитор или нет — я никогда не слышал, чтобы кто-то обвинял его в том, что он сказал грубое слово, и весь Старый Чарис видел веру, которая пронесла его через молчание о своей семье после смерти отца. Затем добавьте тот факт, что семья Уилсин всегда славилась благочестием, и тот факт, что теперь он сын и племянник двух викариев, которые были замучены этим ублюдком Клинтаном, и вы получите посылку, которая может нанести нам всем невероятный ущерб, если мы расскажем ему правду, а он в это не поверит.

— Все могло быть еще хуже, чем это, Тайранс, — заметил Фойер. — Что, если он действительно поверит правде… и это полностью разрушит его веру в Бога?

Все они молча посмотрели друг на друга, затем Биркит кивнул.

— До сих пор нам везло в этом отношении, — тяжело сказал он, — но рано или поздно нам не повезет. Мы все это знаем. Вот почему мы рекомендовали не сообщать истину так многим кандидатам, которых мы знаем как хороших и благочестивых людей, и мы все это тоже знаем. И независимо от того, хочет кто-то из нас говорить об этом или нет, мы также знаем, что Кайлеб и Шарлиан — и Мерлин — будут вынуждены сделать, если окажется, что мы кому-то рассказали, и это была ошибка.

Он прислонился спиной к стене, пристально разглядывая их всех.

— Я старый человек. Я не очень долго буду участвовать в принятии этих решений, и полагаю, что буду отчитываться перед Богом за решения, которые я помог принять, раньше, чем остальные из вас. Но никто из нас не может притворяться, что мы не осознаем ставки, на которые мы играем, или что Кайлеб и Шарлиан не могут позволить себе ничего, кроме безжалостности, если выяснится, что мы рассказали кому-то, кто будет использовать эти знания против нас. И давайте будем честны, простое возмущение — такое возмущение, которое, скорее всего, почувствуют лучшие из людей, — было бы единственной причиной, по которой кому-либо понадобилось бы провозглашать правду с самой высокой горы. Конечно, это, вероятно, убило бы его очень быстро, но насколько вероятно, что это повлияет на мышление такого человека? Итак, как я понимаю, настоящий вопрос здесь не в том, является ли отец Пайтир сострадательным, любящим слугой Божьим, а в том, хотим ли мы рискнуть быть ответственными за смерть сострадательного, любящего слуги Божьего, если случится так, что его возмущение, узнав правду, сделает его угрозой всему, чего мы пытаемся достичь?

Остальные оглянулись на него в новом молчании, а затем — как один — повернулись, чтобы посмотреть в окно на молодого человека, стоящего на коленях в позаимствованной одежде, выдергивающего сорняки под дождем.

* * *

— Ты не шутил, когда сказал, что любишь салат, не так ли?

Пайтир Уилсин оторвал взгляд от второй большой порции салата и улыбнулся брату Барталаму.

— О, мне это всегда нравилось, — весело сказал он. — Однако, я обнаружил, что, когда лично несу ответственность за уничтожение сорняков и отражаю атаки того или иного жука, помидоры становятся еще вкуснее. А твои братья делают одну из лучших бальзамических заправок, которые я когда-либо пробовал. Рассматривал ли монастырь когда-нибудь возможность ее продажи? Уверен, что вы могли бы получить немалый доход, и я никогда не слышал о монастыре, который не мог бы использовать больше средств на благотворительные цели!

— Достаточно верно, — вставил брат Тайранс. В монастыре святого Жерно не было правила молчания, особенно во время еды, и казначей усмехнулся, откинувшись на спинку скамьи, стоявшей по другую сторону длинного, блестяще отполированного трапезного стола. — И монастырь святого Жерно тоже не исключение из этого правила. Возможно, вы заметили, что мы не совсем купаемся в благотворительных пожертвованиях, отец.

— На самом деле, я заметил, — ответил Пайтир. Он оглядел большую, ухоженную и тщательно убранную столовую, затем снова посмотрел на Байржаира. — Не верю, что когда-либо видел более красивый монастырь, брат, и я видел достаточно свидетельств того добра, которое ты делаешь в этом районе, но, если ты простишь меня, очевидно, что монастырю не помешали бы некоторые улучшения и назревший ремонт.

— Ну, я уверен, вы также заметили, что в отличие от большинства монастырей, мы очень маленькие, — ответил Байржаир. — Наши возможности заниматься приносящими доход ремеслами или даже поддерживать себя чем-то большим, чем наш огород, по меньшей мере ограничены. И, увы, нашим «соседям», как вы выразились, не хватает ресурсов даже для того, чтобы прокормить себя, не говоря уже о нас. — Он мягко улыбнулся. — В конце концов, это и есть причина, по которой мы здесь.

— Да, и обеспечить место, где любой из наших братьев, кто в этом нуждается, может найти место, чтобы перевести дух, — сказал отец Абел, вступая в разговор и улыбаясь Пайтиру. — Или, если уж на то пошло, где кто-то, рекомендованный одним из наших братьев, может перевести дух. Если быть до конца честным, это действительно главная причина нашего существования, отец. О, работа, которую мы выполняем, в высшей степени достойна того, чтобы ее выполнять, и люди, среди которых мы ее выполняем, так же достойны — и так же необходимы — как и любой из детей Божьих. Но правда в том, что в некотором смысле Сент-Жерно на самом деле… ну, эгоистичный, наверное, было бы слишком сильным словом, но оно подходит ближе всего. Мы предлагаем место, где люди, которые слишком увлечены повседневной гонкой, пытаясь разобраться в Божьих делах в его мире, могут отступить и на время приложить свои руки к его работе. Где они могут участвовать в простых пастырских обязанностях, которые в первую очередь призвали их к служению Богу. Это одна из причин, по которой братья святого Жерно не делают различий между другими орденами. Мы открыты для бедардистов, паскуалатов, лангхорнитов… — Он пожал плечами. — Я уверен, что вы видели представителей почти всех орденов даже во время вашего относительно короткого пребывания у нас.

— Да, видел, отец, — ответил Пайтир, но его глаза сузились, и он говорил как человек, тщательно подбиравший слова — возможно, даже свои мысли. — Я заметил это, и также заметил, что не видел никаких шулеритов.

— Нет, ты и не мог. — Если Жастроу и был ошеломлен наблюдением Пайтира, он не подал виду. Вместо этого он склонил голову набок и мягко улыбнулся младшему священнику. — Однако, отец Пайтир, вы, вероятно, видели гораздо больше шулеритов, чем я. Я не хочу проявить неуважение, но неужели вы действительно думаете, что большинству из них понравилась бы атмосфера Сент-Жерно… или близкая по духу?

— Вероятно, нет, — признал Пайтир и печально покачал головой. — Я думаю, что мой отец и дядя Хауверд сделали бы это, но, боюсь, вы правы насчет большей части ордена. Что, полагаю, скорее подводит меня к вопросу о том, почему архиепископ Майкел решил, что это подходящее место для меня.

— Я не возьму на себя смелость говорить от имени архиепископа, — ответил Жастроу, — но это может быть потому, что вы не очень похожи на большинство шулеритов. Опять же, не хочу проявить неуважение к вашему ордену, отец, но мне кажется, что во многом из того, что он делает, присутствует довольно авторитарное мышление. Я склонен думать, что это, вероятно, неизбежно, конечно, учитывая характер обязанностей инквизиции. Но я надеюсь, вы простите меня за указание на то, что вы — и, судя по тому, что я слышал, ваш отец — верите, что основой истинной дисциплины должна быть любовь, и что она должна быть смягчена состраданием и мягкостью. И судя по тому, что я видел в вас во время вашего визита к нам, это почти наверняка то, что в первую очередь привлекло вас к священству. Если уж на то пошло, — он посмотрел прямо в глаза Пайтиру, — это также причина, по которой вы были так злы, когда впервые пришли к нам, не так ли?

Вопрос прозвучал так мягко, что застал Пайтира почти врасплох, и он обнаружил, что кивает еще до того, как по-настоящему переварил его.

— Да, это так, — признал он. — Архиепископ Майкел осознал это еще до того, как я был готов признаться в этом даже самому себе. И вы, и отец Жон — все братья — помогли мне понять, насколько это было глупо с моей стороны.

— Ну, теперь я полагаю, что это отчасти зависит от причин вашего гнева, — сказал Биркит.

Библиотекарь вошел в комнату из-за спины Пайтира, и интендант повернулся на своей скамье, когда Биркит медленно и со скрипом прошел по полу, тяжело опираясь на трость. Пайтир начал вставать, чтобы предложить свое место, но библиотекарь положил ему на плечо узловатую руку и покачал головой.

— О, оставайся на месте, юноша! Если я решу, что мне нужно где-нибудь посидеть, я уберу с дороги одного из этих праздных бездельников. На самом деле…

Он ткнул Фойера концом трости, и гораздо более крупный и гораздо более молодой раздающий милостыню поднялся со смешком.

— Я должен проверить кухню, — сказал он, задирая нос. — Что, конечно, является единственной причиной, по которой я так покорно уступлю свое место.

— О, мы все знаем, какой ты «кроткий»! — сказал Биркит. — А теперь беги. Мне нужно поговорить с молодым Пайтиром.

— В Писании уделяется большое внимание тирании власти, — заметил Фойер, ни к кому конкретно не обращаясь. — Интересно, почему оно уделяет гораздо меньше внимания тирании старости?

— Потому что это не тирания. Это просто избыток здравого смысла.

Фойер рассмеялся, ласково тронул Биркита за плечо и откланялся, когда библиотекарь усадил свои все более хрупкие кости на освободившееся место.

— Как я собирался сказать, — продолжил он, снова поворачиваясь к Пайтиру, — глупо злиться или нет, зависит от причин гнева. И на кого это направлено, конечно. Злиться на Бога довольно глупо, если уж на то пошло, и я полагаю, что именно поэтому все мы тратим на это так много времени, осознаем мы это или нет. Но злиться на тех, кто извращает Божью волю или использует прикрытие и оправдание Божьей воли, чтобы навязывать свою собственную волю другим? — Он покачал головой, древние глаза заблестели, когда они посмотрели в глаза Пайтира. — В этом нет ничего глупого, сын мой. Ненависть — это яд, но гнев — хороший, честно приобретенный гнев, тот, который проистекает из возмущения, из необходимости защитить слабых, поднять упавших или остановить жестоких, — это не яд. Это и есть сила. Слишком много этого может привести к ненависти, а оттуда — один скользкий шаг к самоосуждению, но никогда не стоит недооценивать вдохновляющую силу правильного вида гнева.

Остальные теперь слушали, многие из них кивали в молчаливом согласии, и Пайтир почувствовал, что кивает в ответ.

— Вы находитесь в уникальном положении, отец, — сказал Биркит через мгновение. — Конечно, все мы находимся в уникальном положении. Это следствие того, что мы уникальные человеческие существа. Но последствия вашего положения — или, скорее, действий кого-то в вашем положении — будут более значительными и затронут гораздо больше людей более глубоко, чем когда-либо имели возможность сделать большинство священников. Вы знаете об этом. На самом деле, я совершенно уверен, что ваше осознание этого было одной из причин, которые привели к дисбалансу ваше собственное духовное равновесие. Вы тратили слишком много своего времени и сил, пытаясь выполнить свои обязанности, пытаясь продвинуться вперед и понять, в чем заключались эти обязанности вместо того, чтобы просто позволить Богу показать вам. Он так делает, вы же знаете. Иногда напрямую, прикладывая палец к вашему сердцу, а иногда посылая других своих детей, чтобы вытащить вас из канавы, в которую вы попали. Или указать вам направление, которое не пришло бы вам в голову самостоятельно.

— Знаю. — Пайтир улыбнулся старику, затем повернул голову, позволив своей улыбке охватить всех братьев, сидящих вокруг них. — Я знаю. Но как вы думаете, Он послал меня к вам просто для того, чтобы меня вытащили из канавы или чтобы мне указали в другом направлении? У вас случайно нет в библиотеке каких-нибудь духовных дорожных карт, не так ли, отец Жон?

— Глубокий вопрос, такого рода вещи я мог бы ожидать от шулерита! — Биркит улыбнулся в ответ и легонько шлепнул младшего священника по голове. — И, как и на любой глубокий вопрос, я уверен, что у него есть глубокий ответ… где-то. Но, я полагаю, только время покажет. — Его улыбка стала мягче, и рука, которая так легко шлепнула Пайтира по голове, вместо этого переместилась, чтобы обхватить его лицо сбоку. — Только время покажет.

Глава 4

МАЙ, Год Божий 895

Храм, город Сион, земли Храма

— Что ж, ты был прав, Робейр, — язвительно сказал Жаспар Клинтан. — Я знаю, что чувствую себя намного лучше теперь, когда мы получили полный отчет. Не так ли?

Сарказм великого инквизитора был еще более едким, чем обычно… не то, чтобы это стало неожиданностью. На самом деле, если Роб Дючерн и был чем-то удивлен, так это тем, что Клинтан не закатил полноценную истерику.

Конечно, для этого еще есть время, — напомнил он себе. — Мы только начинаем. Лэнгхорн знает, куда он собирается пойти, прежде чем мы закончим сегодня днем!

— Нет, Жаспар, — сказал он так спокойно, как только мог. — Это не заставляет меня чувствовать себя намного лучше. Тем не менее, это подтверждает некоторые вещи… включая тот факт, что план Аллейна направить чарисийцев в неверном направлении, похоже, сработал. Я не могу поверить, что кто-то вроде Кайлеба послал бы меньше тридцати своих кораблей на перехват ста тридцати наших собственных, если бы его не застали совершенно врасплох.

— Почему нет? — с горечью спросил Клинтан. — Их «меньше тридцати», похоже, чертовски основательно надрали задницу нашим ста тридцати. — Он пристально посмотрел на Мегвейра. — Им не нужно было посылать больше кораблей, чем они сделали. Боже! Это жалко!

— Жаспар, — сказал Дючерн, — ты не можешь винить людей в том, что они проигрывают битву, когда они внезапно сталкиваются с оружием, которое заставляет их собственные корабли взрываться под ними. Особенно когда они понятия не имели, что это произойдет! Не знаю, как ты, но, если бы я ожидал, что кто-то будет стрелять в меня, а вместо этого они стреляли какими-то боеприпасами, которые взрывались в ту минуту, когда попали в мой корабль, я бы счел это довольно неприятным. На самом деле, я бы нашел это совершенно ужасающим!

— Эти гребаные трусы должны быть храмовыми стражниками! — Клинтан зарычал, его лицо опасно потемнело. Он казался еще более злым, чем обычно заставлял его чувствовать провал одного из его планов. — Они воины самого Бога, черт возьми, а не малые дети, впервые увидевшие фейерверк!

Дючерн начал было отвечать быстрым, сердитым ответом, но вовремя спохватился. Столкнув Клинтана с края пропасти, вы ничего не добьетесь, кроме того, что кого-нибудь убьете. Еще…

— Возможно, ты прав насчет этого, — сказал казначей вместо того, что он хотел сказать. — В то же время, как ты думаешь, действительно ли это имело бы большое значение, если бы Харпар попытался сражаться до последнего корабля? — Клинтан недоверчиво посмотрел на него, и Дючерн поднял обе руки. — Хорошо, я согласен, если бы они это сделали, чарисийцы не получили бы все корабли, которые сдались. Однако я должен сказать, что, читая отчет Сироуза, я не понимаю, как Харпар мог удержать свои корабли от сдачи, как бы он ни старался. Я не потворствую их трусости, Жаспар. Я просто говорю, что человеческая природа есть человеческая природа, Харпар не смог бы это остановить. Не тогда, когда новое оружие чарисийцев стало полной неожиданностью.

— Меня чертовски тошнит от того, что каждое гребаное новое оружие чарисийцев появляется «как полная неожиданность», — проскрежетал Клинтан.

— Если это тебя утешит, я думаю, что это, должно быть, тоже было довольно близко к сюрпризу для чарисийцев, — ответил Дючерн.

— О чем, черт возьми, ты сейчас говоришь? — потребовал Клинтан.

— Я думаю, совершенно очевидно, что у них оно было не очень давно, — сказал Дючерн. — Если бы они это сделали, мы бы уже видели это в действии. Если уж на то пошло, они не стали бы предпринимать что-то столь отчаянное, как прямое столкновение посреди ночи. Если бы у них была возможность отойти и выстрелить этими разрывными выстрелами или чем бы они ни были, почему они должны были закрыться? Они плыли прямо в середину наших кораблей — так близко, что сражались почти в старомодных абордажных условиях, Жаспар. Это прямо здесь, в отчете Сироуза.

— Ну и что? — Клинтан пренебрежительно махнул рукой.

— В словах Робейра есть смысл, — сказал Аллейн Мегвейр. Великий инквизитор повернулся к нему, но Мегвейр стоял на своем. — Я тоже читал отчеты, Жаспар. Все, что делали чарисийцы, начиная с рифа Армагеддон и далее, было выстроено вокруг артиллерии, а не абордажных действий. О, в некоторых случаях были абордажи, но это были исключения. Либо это, либо они «наводили порядок», забирая призы, которые уже были разбиты до их капитуляции с оружием. И главные причины, по которым это произошло, заключаются в том, что чарисийцы более опытны, чем почти все остальные, с кем они сражались, и что у них меньше людей, чем у нас. Неважно, насколько хороши они в абордажных схватках, последнее, что они хотят сделать, — вступить с нами в бой, который позволяет нам обмениваться с ними потерями один на один, и они выстроили всю свою тактику, избегая такого рода сражений. Но это именно то, что они делали против флота Харпара.

— Конечно, так оно и было… пока они не развернулись и не вышибли из него все дерьмо! — нетерпеливо сказал Клинтан.

— Аллейн пытается тебе сказать о другом, Жаспар. — Каким-то образом Дючерну удалось скрыть разочарование в своем тоне. — Он говорит тебе, что уступающий численностью чарисийский флот сражался в удобной для нас битве… пока ему не удалось подвести основную часть флота Харпара в зону действия своей артиллерии. До тех пор они не переходили на это новое оружие, и до этого они должны были понести серьезные потери. Это говорит о том, что, чем бы они ни пользовались, его у них было не так уж много. Они решили, что каждый выстрел должен быть на счету, и единственный способ сделать это — подойти к нам — подпуская нас на дальность огня, и надеяться, что они смогут прикончить нас одним или двумя хорошими, тяжелыми ударами, как только мы окажемся в пределах досягаемости.

Клинтан сердито посмотрел на него, но, судя по выражению лица великого инквизитора, была, по крайней мере, вероятность того, что его мозг начал работать. Возможно, это даже начинает работать достаточно хорошо, чтобы преодолеть его гнев, хотя Дючерн не стал бы ставить на такую возможность.

— Я думаю, что Робейр прав, Жаспар, — сказал теперь Мегвейр. — Мы никак не можем узнать, сколько у них на самом деле было каких-либо специальных боеприпасов, которые они использовали, но есть признаки того, что их было не так много, как хотелось бы им. Из отчета Сироуза очевидно, что он не знает, какой процент от их общего флота имел это, но он говорит, что лично видел не менее четырех их галеонов, которые все еще стреляли обычными ядрами даже после того, как наши корабли начали взрываться. На самом деле, я был впечатлен тем фактом, что он смог достаточно хорошо сохранить самообладание, чтобы заметить это.

— И это одна из причин, по которой я думаю, что неверное направление Аллейна с приказами об отплытии действительно сработало, — сказал Дючерн, продолжая, пока все было хорошо. — Если бы у них была только горстка кораблей, которые по какой-либо причине могли использовать это оружие, то они, безусловно, сосредоточили бы как можно больше своих обычных галеонов для поддержки этой горстки. Они этого не сделали. Мне кажется, это указывает на то, что их шпионы действительно получили первоначальный приказ Харпара плыть на запад. Должно быть, в ответ на это они послали большую часть своего флота на восток. Это единственное объяснение того, почему они не напали на Харпара со всем, что у них было.

— А как насчет их блокады? — Клинтан бросил вызов чуть более спокойным тоном. — По словам Джараса и Холмана, у них должно было быть не менее сорока галеонов в заливе Джарас. Может быть, именно там были ваши пропавшие корабли.

— Могли быть, но не думаю, что это было, — сказал Мегвейр. — Я тоже просматривал их отчеты, и они вообще никогда не видели большинство этих «военных галеонов». То, что они видели, были мачты и паруса на горизонте, и не забывайте, как Хааралд использовал торговые галеоны, чтобы убедить Блэк-Уотера, что галеоны Кайлеба были с его флотом в море Чариса, когда они на самом деле устраивали засаду Маликаю у рифа Армагеддон. Я думаю, что это, возможно, было больше похоже на то же самое, и я действительно не понимаю, как кто-то может винить их в том, что они были одурачены в сложившихся обстоятельствах.

— Может быть, — неохотно сказал Клинтан.

— Совпадает с тем, что мы знаем по срокам, — сказал Дючерн, кивая на Мегвейра. — Их шпионская сеть, очевидно, так хороша, как мы думали. Мы одурачили их первоначальными приказами Аллейна, и это отвлекло их основной флот с позиции. Но затем их шпионы поняли, что мы ввели их в заблуждение, и вовремя сообщили о реальных приказах Харпара о перемещении, чтобы они поняли, что происходит. Только у них все еще не было времени получить приказы отозвать корабли, которые они уже отправили, поэтому они собрали «флот» торговых галеонов, чтобы убедить Джараса и Холмана, что те не смогут пробиться в море, пока они наскребали все, что у них было, включая горстку кораблей, которых смогли оснастить своим новым оружием, и бросили их прямо в зубы Харпара. Если бы их оружие не сработало, мы бы схватили их, Жаспар. Это так просто, и вот как близко мы подошли к выполнению именно того, что ты изначально предлагал сделать.

На мгновение он испугался, что последняя фраза была слишком откровенным обращением к самолюбию Клинтана. Но затем он увидел, что великий инквизитор кивает медленно и более задумчиво. Клинтан не выглядел ни на йоту менее сердитым, но, по крайней мере, он потерял часть опасной, режущей ярости, которая огнем пришпоривала его.

— Хорошо, — сказал он, — но даже если ты прав, факт остается фактом: мы потерпели еще одно поражение от рук еретиков и отступников. То, как мы, кажется, продолжаем спотыкаться от одной катастрофы к другой, неизбежно окажет влияние даже на самых верных, если это будет продолжаться достаточно долго. На самом деле, отчеты моих инквизиторов указывают на то, что этот процесс, возможно, уже начался.

— Это серьезная проблема, — сказал Замсин Трайнэр, впервые вступая в разговор. Дючерн старался не смотреть на канцлера, но решил, что Трайнэру лучше прийти на вечеринку поздно, чем совсем остаться дома.

— Очень серьезная проблема, — повторил Трайнэр. — Что ты имеешь в виду, «процесс», возможно, уже начался, Жаспар?

— Мы не наблюдаем внезапного всплеска ереси, если вас это беспокоит, — сказал Клинтан. — То есть, не считая, конечно, — он бросил ядовитый взгляд на Дючерна и Трайнэра, — растущего числа «реформистов», появляющихся в Сиддармарке. Но то, что мы видим, — то, что, я полагаю, правильнее было бы назвать деморализацией. Люди видят, что, несмотря на наше значительное превосходство над еретиками численностью, они продолжают выигрывать битву за битвой. Несмотря на все наши возможности, общие данные о жертвах и заключенных в результате этого последнего разгрома будут обнародованы, вы знаете, и когда они это сделают, люди будут сравнивать их с тем, как мало успехов нам пришлось показать на сегодняшний день за все наши усилия. Не думайте ни на мгновение, что это не заставит слабонервных чувствовать себя еще более подавленными. На самом деле, это, скорее всего, начнет подрывать поддержку джихада в целом. По крайней мере, — он сделал паузу на мгновение, обводя взглядом стол, — это начнет подрывать уверенность в направлении джихада.

Дючерн почувствовал, как Трайнэр и Мегвейр внезапно замерли в ледяной тишине. В намеке Клинтана нельзя было ошибиться.

— Я не думаю, что — казначей сказал в тишину, подбирая слова с мучительной заботой, — вряд ли кто-то в викариате бросит вызов нашему направлению джихада.

В конце концов, — он тихо добавил про себя, — ты убил каждого, у кого хватило смелости и остроумия, чтобы вымолвить хоть слово о том, как тщательно мы все сварганили, не так ли, Жаспар?

— Я говорю не о викариях. — Было что-то самодовольное — и уродливое — в уверенности великого инквизитора, подумал Дючерн, но затем Клинтан продолжил. — Я беспокоюсь о людях за пределами викариата. Я беспокоюсь обо всех ублюдках в Сиддармарке и Силкии, которые каждый день идут своим веселым путем, нарушая эмбарго. Меня беспокоит всплеск «реформистской» пропаганды, которая разворачивается в Сиддармарке… и других королевствах, по словам моих инквизиторов. Такие места, как Долар и Деснаир, например, — даже земли Храма! И я беспокоюсь о людях, которые могут пасть духом, потому что Мать-Церковь, похоже, не желает протягивать руку и поражать нечестивых.

— Мы пытались поразить нечестивых, — отметил Дючерн, пытаясь скрыть неприятное ощущение, которое он испытывал. — Проблема в том, что это не очень хорошо работает, несмотря на все наши усилия.

— Проблема, — сказал Клинтан непреклонным тоном и выражением лица, — в том, что мы не обратились к нечестивым, до которых можем дотянуться. Безбожники прямо здесь, на материке.

— Например, кто, Жаспар? — спросил Трайнэр.

— Например, как Стонар и его друзья-ублюдки, — парировал Клинтан. Его губы скривились, но затем он заставил их разжаться видимым усилием воли. — Но все в порядке, я понимаю, почему мы не можем прикоснуться к ним прямо сейчас. Вы трое совершенно ясно дали это понять. Я не буду притворяться, что это меня не бесит, и не буду притворяться, что не думаю, что это в конечном счете ошибка. Но я готов согласиться с этим — по крайней мере, на данный момент — в том, что касается Сиддармарка и Силкии.

Сердце Дючерна упало, когда он понял, куда клонит Клинтан. Он даже не мог притвориться, что это было неожиданностью, несмотря на тошноту в животе.

— Я говорю о тех заключенных, которых Тирск захватил в прошлом году, — решительно продолжил Клинтан. — Тех, которых он каким-то образом упорно умудрялся не передавать инквизиции и не отправлять в Храм. Они еретики, Замсин. Они бунтари против самого Бога, захваченные в момент восстания! Боже мой, чувак, сколько еще доказательств тебе нужно? Если Мать-Церковь не может действовать против них, то против кого она может действовать? Неужели вы думаете, что нет тысяч — миллионов — людей, которые не задают себе этот самый вопрос прямо сейчас?

— Я понимаю, о чем ты говоришь, Жаспар, — осторожно сказал Мегвейр, — но Тирск и епископ Стайфан тоже правы. Если мы передадим людей, которые сдадутся нам, инквизиции, чтобы они подверглись допросу и наказанию Шулера, как им и положено, тогда что произойдет с нашими людьми, которые попытаются сдаться им?

— Мать-Церковь и инквизиция не могут позволить, чтобы подобные опасения отвлекли их от их четкого долга, — сказал Клинтан тем же ровным, непреклонным тоном. — Если еретики решат плохо обращаться с нашими воинами, надругаться над истинными сынами Божьими, которые попадут в их власть, тогда эта кровь будет на их руках, а не на наших. Мы можем делать только то, к чему призывает нас Книга Шулера и все остальные Писания, и доверять Богу и архангелам. Никто никогда не говорил нам, что исполнять волю Божью будет легко, но от этого наш долг и ответственность не уменьшаются. На самом деле, мы должны…

Он остановился, захлопнув рот, и Дючерн почувствовал отчаяние поражения. Мегвейр не собирался поддерживать его, несмотря на только что сказанное им. Не тогда, когда часть его с самого начала соглашалась с Клинтаном, и особенно не тогда, когда великий инквизитор только что так ясно выразил свою ярость по поводу того, что произошло в Марковском море. И Трайнэр тоже не собирался спорить с Клинтаном. Отчасти потому, что он тоже согласился с инквизитором, но еще больше из-за того, что только что сказал Клинтан.

Он предлагает услугу за услугу, когда дело касается Сиддармарка и Силкии, — с горечью подумал Дючерн. Он не облекает это в такое большое количество слов, но Замсин все равно прекрасно его понимает. И без поддержки хотя бы одного из них я тоже не могу с ним спорить. Если я попытаюсь, я проиграю, и все, чего я добьюсь, — сожгу еще один мост с ним.

Это было правдой, каждое слово, и казначей знал это точно так же, как он знал, что требование о передаче чарисийских заключенных в Сион будет отправлено в тот же день. Но каким-то образом осознание того, что он не смог бы остановить это, даже если бы попытался, не заставило его чувствовать себя немного менее виноватым и грязным за то, что он все-таки не попытался.

* * *

— Могу я спросить, как прошла встреча, ваша светлость? — немного осторожно спросил Уиллим Рейно, архиепископ Чанг-ву.

Он почти наверняка был единственным человеком в Сионе, который вообще осмелился бы задать этот вопрос, учитывая слухи, циркулирующие по Храму о письменном отчете Грейгора Сироуза. Однако он также был адъютантом ордена Шулера, что делало его заместителем великого инквизитора как в ордене, так и в управлении инквизиции. Они вдвоем тесно сотрудничали почти два десятилетия, и если бы в мире был хоть один человек, которому Клинтан действительно был готов доверять, то этим человеком был бы Рейно.

— На самом деле, — сказал Клинтан с улыбкой, которая удивила бы любого из его товарищей по храмовой четверке, учитывая тон только что закончившейся встречи, — все прошло хорошо, Уиллим. Довольно хорошо.

— Так мы сможем выступить против заключенных-еретиков в Горате, ваша светлость? — тон Рейно прояснился, и Клинтан кивнул.

— Да, — ответил он, затем поморщился. — Я должен был пойти дальше и более или менее пообещать — снова — держать наши руки подальше от Сиддармарка и Силкии. — Он пожал плечами. — Мы знали, начиная, что это должно было произойти. Конечно, моим уважаемым коллегам не обязательно знать все, чем мы занимаемся, не так ли?

— Нет, ваша светлость, — пробормотал Рейно.

Он задавался вопросом, многие ли из остальной четверки осознали, до какой степени Клинтан использовал свою заслуженную репутацию упрямого отказа идти на компромисс и вспыльчивого характера, чтобы манипулировать ими. Даже Рейно потребовались годы, чтобы обнаружить, что минимум половина этой репутации была оружием, которое великий инквизитор создал намеренно, с тщательной продуманностью. Его истинная эффективность, конечно, зависела от реальности ярости, скрывающейся так близко под поверхностью его владельца, но, поднимаясь голыми руками на пост великого инквизитора, Жаспар Клинтан обнаружил, что, хотя нетерпимость и амбиции могли вынудить ненавидеть его, именно его страстный характер заставлял бояться его. Он научился эксплуатировать этот темперамент, чтобы заставить противников подчиниться, а не просто быть использованными им, и эта техника сослужила ему хорошую службу. Это был подход грубой силы, но это также было лишь одним из многих видов оружия в его арсенале, как обнаруживала одна несчастная жертва за другой.

— Что вы можете рассказать мне об этом новом оружии, о котором болтает Сироуз? — спросил Клинтан с одной из тех резких перемен темы, которыми он был знаменит.

— Наши агенты в Чарисе по-прежнему… не преуспевают. — Рейно не хотелось признавать это, но притворяться в обратном не было смысла. — Организация Уэйв-Тандера, очевидно, обладает собственной удачей Шан-вэй, но я также боюсь, что нет смысла притворяться, что он не очень компетентен, ваша светлость. Все усилия по созданию реальной сети, даже среди лоялистов в Старом Чарисе, потерпели неудачу.

— Не отвечает на тот вопрос, который я задал, — отметил Клинтан.

— Я понимаю это, ваша светлость, — спокойно ответил Рейно. — Больше похоже на вступительное замечание.

Губы Клинтана дрогнули на грани улыбки. Он хорошо понимал, до какой степени Рейно «управлял» им, и был вполне доволен тем, что им продолжали управлять… в определенных пределах и до тех пор, пока Рейно добивался результатов.

— Что я собирался сказать, — продолжил архиепископ, — так это то, что наша первоначальная гипотеза, по-видимому, верна. По словам одного из очень немногих агентов, которые у нас есть на месте, чарисийцы отливают то, что равносильно пустотелой дроби, и заполняют полости порохом. Чего он не смог подтвердить, так это того, как они заставляют их взрываться, хотя он предложил пару теорий, которые звучат для моего, по общему признанию, неподготовленного уха так, как будто они имеют смысл.

Ни один из них не захотел упомянуть тот факт, что Клинтан каким-то образом не смог проинформировать Аллейна Мегвейра о сообщениях этих агентов.

— Каковы шансы заставить его глубже вникнуть в это дело?

— Я бы не советовал этого делать, ваша светлость. Агент, о котором мы говорим, — Харисин.

Мычание Клинтана означало согласие с советом Рейно.

«Харисин» было кодовым именем, которое они присвоили одному из своих немногих источников в королевстве Старый Чарис. Как указал Рейно, все попытки создать официальную сеть в Старом Чарисе — действительно, почти в любой точке проклятой империи Чарис — наталкивались на одну каменную стену за другой. Иногда этого было почти достаточно, чтобы заставить Клинтана по-настоящему поверить в демоническое вмешательство с другой стороны. Однако в результате этой бесконечной череды неудач доступные им источники были дороже драгоценных камней. Вот почему им были присвоены кодовые имена, на использовании которых Клинтан настаивал даже в своих разговорах с Рейно. На самом деле, он взял за правило никогда не узнавать, каковы могут быть настоящие имена источников, исходя из теории, что то, чего он не знал, он не мог раскрыть даже случайно.

Хотя ему было неприятно это признавать, Мегвейр и этот трусливый дурак Дючерн действительно были правы в очевидной эффективности чарисийских шпионов. Он не верил, что кому-то из них удавалось действовать в самом Храме, но они должны были действовать — и действовать эффективно — на всей территории Храма. Это было единственным объяснением того, как так много священнослужителей — или, по крайней мере, их семей — могли избежать инквизиции, когда он разбил группу Уилсинов. Или как чарисийцы могли обнаружить, что флот Корнилиса Харпара на самом деле направлялся на восток, а не на запад, если уж на то пошло. И в таком случае он не собирался рисковать тем, что кто-то узнает личности этих драгоценных источников информации.

Всем их сохранившимся источникам было строго приказано не вербовать никаких других агентов. Это уменьшало их «охват», поскольку означало, что каждый из этих агентов мог сообщать только о том, что он или она действительно видели или слышали. Это также означало, что каждому из них требовался свой индивидуальный канал связи с Храмом, что делало передачу всего, что они узнали, еще более медленной и громоздкой, чем это уже было бы на таких огромных расстояниях. К сожалению, как только что сказал Рейно, каждый агент, который пытался завербовать других, чтобы создать какую-либо настоящую сеть, был атакован в течение нескольких недель. Инквизиции потребовалось некоторое время, чтобы понять, что происходит, но как только это стало очевидным, решение изменить их оперативные схемы фактически было принято само собой. И какими бы обременительными ни были ограничения, все, что делало шпионов, которых им удалось разместить — или удержать — на месте, менее вероятными для привлечения внимания Уэйв-Тандера, было полностью оправданным.

Однако Харисин был особым случаем даже среди этой крошечной горстки активов. Его вообще не перемещали в Чарис, он там родился. Приверженец Храма, напуганный ересью своего королевства, он нашел свой собственный способ общения с инквизицией, и практически все эти сообщения текли только в одном направлении — от него к Храму. Он установил свои собственные каналы, в том числе один, который позволял им общаться с ним мучительно медленно и окольным путем, хотя он также предупредил их, что его можно использовать только в крайнем случае, если нет другого выбора. Он был готов предоставить всю информацию, которую мог, как сказал им с самого начала, но, если они ожидали, что он избежит обнаружения, которое постигло так много других агентов и сторонников, им придется довольствоваться тем, что он мог им сказать, и тем, что он сохранял контроль над своими коммуникациями.

Этого было более чем достаточно, чтобы поначалу вызвать подозрения у Клинтана и Рейно, поскольку оба они прекрасно понимали, какой вред может нанести двойной агент, предоставив им ложную информацию. Но Харисин отчитывался уже почти три года, и они не обнаружили ни единой лжи, и за это время его дважды повышали в должности, предоставляя ему все лучший и лучший доступ. Кроме того, он сыграл решающую роль в одной из центральных стратегий Клинтана.

Это было главной причиной, по которой ему дали кодовое имя «Харисин», в честь одного из величайших смертных героев войны против учеников Шан-вэй на заре Творения.

— У него было что-нибудь еще для нас в том же отчете? — спросил великий инквизитор. — Что-нибудь конкретное о том, что случилось с Харпаром?

— Не конкретно об этом, нет, ваша светлость. — Рейно покачал головой. — В его послании вообще нет упоминания об этой битве. Я полагаю, что оно, вероятно, было написано еще до того, как произошла битва — или, во всяком случае, до того, как какое-либо сообщение о ней дошло до Харисина. Однако он говорит, что Мандрейн обсуждал дизайн корабля с Оливиром. И он слышал слухи, что Симаунт и Мандрейн работают с Хаусмином над дальнейшим совершенствованием этих новых снарядов — «снарядов», как они их называют, — а также продолжают экспериментировать с новыми методами создания пушек. Однако, чем бы они ни занимались, они хранят информацию в строжайшей тайне, а повышение Харисина означает, что он больше не может просматривать их внутреннюю переписку.

Клинтан снова хмыкнул, на этот раз менее радостно. Наброски Харисина о таких вещах, как новые чарисийские снаряды, кремневые замки и артиллерийские патроны, представляли огромную ценность. Ему удалось предоставить формулу пороха чарисийцев (который не только вызывал меньше загрязнений, но и был более мощным, чем у Матери-Церкви), а также новые методы производства гранулированного пороха. Конечно, инквизиция была вынуждена проявлять большую осторожность в том, как она предоставляла эту информацию храмовой страже и светским лордам, чтобы не выдать тот факт, что у нее был агент, назначенный для ее получения в первую очередь. Однако это дало Клинтану бесценное предварительное уведомление о нововведениях, которые он должен был обосновать в соответствии с предписаниями Джво-дженга.

— А этот невыносимый ублюдок Уилсин? — прорычал он теперь, когда мысль о Запрете втянула его разум в знакомое русло.

— Харисин очень мало видел его лично.

Рейно старался говорить как можно более бесстрастным тоном: ненависть Клинтана к семье Уилсин за последний год стала еще более навязчивой. Достаточно плохо, что Самил и Хауверд Уилсин, двое мужчин, которых он ненавидел больше всего на свете, избежали Вопроса и Наказания, умерев до того, как их смогли взять под стражу. Хуже того, жена и дети Самила полностью избежали инквизиции. Но хуже всего этого, за исключением, конечно, чисто личного смысла, было то, что Пайтир Уилсин перешел в ересь. На самом деле он согласился продолжить работу в качестве интенданта Майкела Стейнэра, и, не удовлетворившись этим, он даже взял на себя руководство «патентным бюро», созданным чарисийцами в Шан-вэй. Член собственного ордена Клинтана активно содействовал потоку инноваций, позволивших королевству-отступнику вообще избежать справедливо заслуженного уничтожения, которое назначил для него великий инквизитор!

— Однако ему удалось подтвердить, что мадам Уилсин и ее дети добрались до Теллесберга, ваша светлость, — деликатно добавил Рейно, и лицо Клинтана опасно потемнело.

На мгновение показалось, что великий инквизитор вот-вот разразится одной из своих самых яростных тирад. Но вместо этого он остановился и взял себя в руки.

— Я полагаю, нам просто придется надеяться, что он окажется в своем кабинете в неподходящее время, — сказал он. Затем он покачал головой. — На самом деле, я надеюсь, что это не так. Я не хочу, чтобы этот сын Шан-вэй ускользнул из наших рук, как это сделали его отец и его дядя. Ему слишком многое нужно искупить, просто умерев у нас на глазах.

— Как скажете, ваша светлость, — пробормотал Рейно с легким поклоном.

— Очень хорошо. — Ноздри Клинтана раздулись, когда он вдохнул, затем он встряхнулся. — «Меч Шулера»?

— Эта операция слегка отстает от графика, ваша светлость. Боюсь, потребуется немного больше времени — отчасти из-за того, что зима была такой суровой, — чтобы должным образом заложить основу. Мы также сталкиваемся с большим количеством задержек, чем ожидали, в поиске… должным образом восприимчивых сынов Матери-Церкви. Однако сейчас мы неуклонно продвигаемся вперед. Организация продвигается хорошо, и я надеюсь, что в ближайшие месяц-два все будет готово. Тем временем наши инквизиторы подтвердили, что Канир, по крайней мере, находится в Сиддар-Сити. Они не уверены, как он туда попал, и никто не понял, как ему вообще удалось выбраться из Гласьер-Харт, но он становится все более заметным в реформистских кругах.

— И наш добрый друг Стонар остается в блаженном неведении о его присутствии, я полагаю? — усмехнулся Клинтан.

— Похоже на то, ваша светлость. — Рейно слабо улыбнулся. — Для такого успешного правителя лорд-протектор, похоже, на редкость плохо информирован о событиях в своем собственном государстве. Или, возможно, я должен сказать, что он выглядит избирательно плохо информированным. Архиепископ Прайдвин все еще находится на пути в Сиддар, но епископ-исполнитель Байкир сообщает, что он демонстративно привлек внимание лорда-протектора Грейгора к растущей смелости еретиков-реформистов в республике. В свою очередь, лорд-протектор заверил епископа-исполнителя, что его стража делает все возможное, чтобы помочь инквизиции разобраться с прискорбной ситуацией.

Его глаза встретились с глазами Клинтана, и они скривились почти в унисон.

— К сожалению, — продолжил Рейно, — все его усилия помочь епископу-исполнителю Байкиру провалились. Несмотря на все усилия его стражи, даже довольно известные реформисты, похоже, ускользают до того, как их можно будет взять под арест. Действительно, это почти так, как если бы кто-то предупреждал, что их вот-вот арестуют. И до сих пор, несмотря на постоянные сообщения о присутствии Канира в столице, он продолжает ускользать от властей.

Клинтан издал резкий звук, застрявший глубоко в горле. Инквизиция всегда в значительной степени полагалась на светских правителей, чтобы помочь в подавлении ереси. Даже Мать-Церковь не могла набрать достаточно живой силы, чтобы охранять весь Сейфхолд от таких опасных мыслей и движений, и на протяжении веков привлечение хорошо работало. И все же это четко подытожило проблему, с которой они столкнулись сейчас, мрачно подумал великий инквизитор, потому что оно больше не работало… и ни один великий инквизитор, включая его, не видел, что происходит текущий сбой. Он был застигнут этим врасплох так же, как и все остальные, и, хотя он расширял орден Шулера так быстро, как только мог, требовались годы, чтобы должным образом обучить инквизитора. В то же время у него по-прежнему не было иного выбора, кроме как полагаться на светские власти, и слишком многие из этих властей явно были больше заинтересованы в том, чтобы препятствовать инквизиции, чем помогать ей.

— Возможно, архиепископ Прайдвин сможет вдохновить лорда-протектора оказать несколько большую помощь, — сказал он, затем улыбнулся. — А если он не сможет, всегда есть «Меч Шулера», не так ли?

— Действительно, ваша светлость, — согласился Рейно с ответной улыбкой.

— А операция «Ракураи»?

— Люди отобраны, — сказал Рейно гораздо более серьезным голосом. — Все они были тщательно изучены и проверены, ваша светлость, и у меня есть их досье, чтобы вы могли рассмотреть их в удобное для вас время. Мероприятия по их доставке также почти завершены. Как только вы сделаете свой окончательный выбор, мы сможем быстро приступить к реализации.

— Вы удовлетворены ими?

— Всеми ими, ваша светлость, — твердо ответил Рейно. — Конечно, мы никому из них точно не сказали, что повлечет за собой «Ракураи». Я постарался предоставить вам по крайней мере вдвое больше рекрутов, чем вы просили, чтобы предоставить максимально возможную свободу действий при принятии окончательного решения. Кроме того, конечно, я уверен, что мы сможем найти… другое применение мужчинам с такой глубокой верой и рвением. Но, как вы справедливо подчеркивали с самого начала, безопасность имеет решающее значение, особенно для этой миссии. Мы не можем позволить, чтобы кто-то, не участвующий в этом напрямую, был посвящен в какие-либо его детали.

— Но вы уверены, что все они будут готовы выполнить миссию, когда придет время?

— Я уверен в этом, ваша светлость. Эти люди действительно преданы воле Божьей, служению архангелам и Матери-Церкви, и они узнают мерзость, когда видят ее. — Архиепископ покачал головой. — Они не дрогнут перед лицом самой Шан-вэй, ваша светлость, а тем более перед лицом любого смертельного врага.

— Хорошо, Уиллим, — тихо сказал Жаспар Клинтан. — Хорошо. II.

КЕВ «Ройял Чарис», 58, и Дворец архиепископа, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Слава Богу, — сказал Нарман Байц со спокойным, искренним пылом, наблюдая, как неуклонно (хотя и медленно) приближается набережная Теллесберга. — Я пришел к выводу, несмотря на все ужасные романы Нармана Гарейта о королевствах пиратов, что, хотя я и островной князь, но не отважный.

— Не волнуйся, — успокоил его Кайлеб Армак. — Я сомневаюсь, что кто-то будет ожидать, что ты будешь одним из них. На самом деле, от этой мысли голова кругом.

— О? — Нарман посмотрел на своего императора, приподняв брови. — Вы намекаете на то, что я представляю собой менее чем романтическую фигуру, ваше величество?

— Боже мой, нет! — Кайлеб выглядел потрясенным этим предложением. — На самом деле, я думаю, что ты представляешь собой гораздо более романтичную фигуру, чем до того, как мы покинули Черайт. Или, во всяком случае, значительно более тонкую.

— Не дразните его, ваше величество, — пожурила княгиня Оливия. — А что касается тебя, Нарман, то ты для меня достаточно романтичная фигура. И мне лучше не заставать тебя за тем, что ты рисуешь романтические фигурки для кого-то еще!

— Почему-то я не думаю, что ты спасаешь его от насмешек, Оливия, — заметил Кайлеб.

— Я не говорила, что пыталась. При всем моем уважении, ваше величество, я просто указывала, что он принадлежит мне. Если нужно его подразнить, я сделаю это сама.

Кайлеб улыбнулся, хотя было верно, что Нарман сбросил довольно много фунтов за долгое, напряженное путешествие. Он ни на мгновение не сомневался, что князь Эмерэлда едва мог дождаться, когда снова ступит на твердую землю.

По правде говоря, Кайлебу больше, чем обычно, хотелось самому сойти на берег. Путешествие из Чисхолма было самым изнурительным путешествием, которое он мог вспомнить, с одним ужасным штормом за другим, и его роль простого пассажира все это время фактически держала его взаперти под палубой. По какой-то причине капитан Жирар, казалось, возражал против того, чтобы его суверен находился на юте, когда всех нужно было привязывать к месту спасательными линями. После первых двух настоящих штормов Кайлеб обнаружил, что у него не хватает духу отвергнуть явно искренние (и обеспокоенные) возражения капитана, и принял свое изгнание вниз. Не то чтобы у капитана не было веской точки зрения, предположил он. Вершины волн часто вздымались на высоту двадцати пяти или тридцати футов, и их мощь была ошеломляющей. Бесконечная череда ударов заставила экипаж и пассажиров «Ройял Чарис» чувствовать себя так, словно их избили до синяков, а корабельный плотник был занят множеством мелких ремонтных работ. Боцман тоже был занят, так как паруса и принадлежности были свернуты наверх, а один из сопровождавших их галеонов исчез на три дня. Если бы не снимки снарков Мерлина, Кайлеб предположил бы, что тот пошел ко дну, и в какой-то момент, когда его флагман двигался против ветра только под голыми мачтами, с сожалением отказываясь от миль своего с трудом завоеванного продвижения на запад, он совсем не был уверен, что «Ройял Чарис» не собирался погибнуть — момент, который он очень осторожно обходил в обсуждении с Шарлиан в то время.

Однако главная причина, по которой он хотел покинуть корабль, не имела ничего общего со всем этим и была связана с ожидающими его задачами. Одна из них, в частности, обещала быть особенно щекотливой, и время для нее обещало быть интересным.

Он наблюдал за галерами с веслами, которые служили буксирами, решительно гребущими навстречу его флагману, и слышал приветственные возгласы, раздающиеся от их команд, и его улыбка стала немного шире.

— Просто наберись терпения, Нарман, — успокаивающе сказал он. — Мы доставим тебя на берег в мгновение ока. Если, конечно, один из этих буксиров случайно не протаранит нас и не потопит.

* * *

Сэр Райджис Йованс, граф Грей-Харбор, был общепризнанным первым советником империи Чарис, хотя титул, как правило, менялся на барона Грин-Маунтин, когда двор находился в Черайте. Теперь он стоял, наблюдая, как галеры подталкивают «Ройял Чарис» ближе к каменной пристани, и испытывал огромное облегчение. Метательные лини полетели на берег, за ними последовали толстые канаты, которые обернулись вокруг ожидающих кнехтов. Корабль натянул швартовые тросы своими собственными кабестанами, кранцы заскрипели и застонали между ним и высоким бортом причала, и трап прошел к входному порту на уровне фальшборта.

Грей-Харбор в свое время командовал собственным кораблем, и он распознал признаки плохой погоды, когда увидел их. Большая часть краски галеона была содрана, обнажив участки необработанного дерева; морская слизь испещрила его корпус; одна из шлюпок отсутствовала, фалы плотно прилегали к шлюпбалкам, где море унесло исчезнувшую лодку; перила кормовой части были сильно повреждены; два верхних паруса имели более новый, менее загрязненный вид сменного полотна; и корабельный плотник заменил одну из передних крышек орудийного порта. Голое, некрашеное дерево выглядело как недостающий зуб в аккуратном ряду орудийных портов галеона, и когда он посмотрел на остальные четыре галеона эскорта, он увидел равные или худшие признаки того, насколько тяжелым было их путешествие.

Я знаю, что у этого мальчика железный желудок, — размышлял граф, — но держу пари, что даже у него были свои тревожные моменты в этом деле. Слава Богу, я ничего об этом не знал, пока он не приехал сюда! У меня и так достаточно седых волос.

Грей-Харбор знал о своей склонности беспокоиться о том, что Кайлеб беззаботно называл «деталями» поддержания империи в рабочем состоянии. Это была его работа, когда дело доходило до этого, и он прекрасно понимал, что, как бы Кайлеб их ни называл, император точно знал, насколько они действительно важны. Тем не менее, временами он испытывал явное искушение сказать: «Я же тебе говорил», и взгляд на побитый корабль у причала определенно был одним из таких моментов.

Меня не волнует, насколько это имело смысл с дипломатической точки зрения, — кисло подумал он сейчас, — эта чушь о том, что они проводят половину года здесь, в Теллесберге, а другую половину в Черайте, — просто чушь! Корабли тонут — даже лучшие из них, иногда, черт возьми, — и если кто-то и должен был это знать, так это Кайлеб Армак. Но нет, он тоже должен был включить это в предложение руки и сердца. А потом они с Шарли — и Аланой — отправляются в плавание туда и обратно на одном и том же проклятом корабле. Так что, если он утонет, мы потеряем их всех троих!

Он знал, что ведет себя глупо, и на самом деле ему было все равно. Не в данный момент. И он также не чувствовал никакой особой ответственности за свою рациональность. Конечно, на этот раз Шарлиан была на другом корабле… но это означало только, что у нее будет возможность утонуть самостоятельно на обратном пути из Корисанды. При условии, — напомнил он себе, — что КЕВ «Даун стар» еще не затонул где-нибудь в море Чисхолм, забрав с собой императрицу и наследную принцессу.

О, прекрати это!

Он покачал головой, чувствуя, как его неодобрительный хмурый взгляд исчезает в ухмылке, когда Кайлеб Армак спустился по трапу, полностью игнорируя тщательные формальности, необходимые для надлежащего прибытия императора в свою столицу. Трубачи, как никто другой удивленные тем, что Кайлеб отклонился от ожидаемого порядка высадки, начали запоздалые фанфары, когда ноги юного монарха коснулись причала. Половина собравшихся придворных выглядела оскорбленной, другая четверть выглядела удивленной, а остальные так же громко хохотали, как любой из матросов галеона или наблюдающих за происходящим грузчиков.

Ты не собираешься их менять… И даже если бы ты мог, ты знаешь, что на самом деле не стал бы этого делать, — сказал себе Грей-Харбор. — Кроме того, это часть магии. И, — выражение его лица стало серьезным, — часть их легенды. Часть того, что заставляет все это работать, и у них бы этого не было, если бы Бог не дал им это. Так почему бы тебе просто не сделать то, что они, очевидно, хотят, и не довериться Богу, чтобы Он продолжал делать все правильно?

— Добро пожаловать домой, ваше величе… — начал он, отвесив официальный поклон, но был прерван парой мощных рук, которые, как и остальная часть императора, явно не заботились о протоколе, заключив его в крепкие объятия.

— Хорошо быть дома, Райджис! — сказал голос ему на ухо. Руки вокруг него напряглись, две жилистые ладони сильно ударили его по спине, каждая по разу, а затем Кайлеб отступил. Он положил эти руки на плечи Грей-Харбора, глядя ему в лицо, и улыбнулся своей широкой, заразительной улыбкой Армака.

— Что скажешь, если мы с тобой вернемся во дворец подальше от всего этого шума, — он мотнул головой в сторону ликующей толпы, которая делала все возможное, чтобы оглушить всех в Теллесберге, — и распробуем крепкие холодные напитки, пока выкладываем друг другу все новости?

* * *

— Спасибо, что присоединились к нам, Пайтир, — сказал архиепископ Майкел Стейнэр, когда Брайан Ашир снова ввел Пайтира Уилсина в свой кабинет.

Интендант начал улыбаться в знак признательности, но затем его лицо внезапно стало нейтральным, когда он понял, что тут уже присутствовали Хейнрик Вайнэр, пожилой епископ Теллесберга, и император Кайлеб.

— Как вы можете видеть, — продолжил Стейнэр, наблюдая за выражением лица Уилсина, — к нам присоединилась пара дополнительных гостей. Это потому, что нам нужно обсудить с вами кое-что довольно… необычное. Боюсь, кое-что, что может потребовать довольно серьезного убеждения. Так что, пожалуйста, проходите и присаживайтесь. Ты тоже, Брайан.

Ашира, казалось, не удивило приглашение, и он коснулся локтя Уилсина, заставив молодого шулерита продолжить движение. Они вдвоем подошли к столу Стейнэра, чтобы почтительно поцеловать его кольцо, затем уселись на два из трех все еще незанятых стульев, расположенных лицом к архиепископу и другим его гостям.

— Позвольте мне выразить собственную благодарность Майкелу, отец, — сказал Кайлеб. — И не только за то, что присоединился к нам сегодня. Я хорошо осознаю, насколько мой Дом и мое королевство — вся империя — обязаны вашему состраданию и открытости. Честно говоря, это осознание является одной из причин этой встречи.

— Прошу прощения, ваше величество? — выражение лица Уилсина было смесью удивления и озадаченности.

Император вернулся в Теллесберг только вчера днем, и со всем, что накопилось с тех пор, как он и императрица покинули Старый Чарис при отъезде в Чисхолм, должно быть, произошел настоящий вихрь деталей и решений, требующих его внимания. Так что же он делал здесь вместо залов дворца Теллесберг? Если бы он хотел встретиться с архиепископом Майкелом или кем-либо из них, он мог бы легко вызвать их во дворец, а не встречаться с ними здесь. Если уж на то пошло, как он добрался до кабинета архиепископа Майкела так, чтобы никто этого не заметил? И где были имперские стражники, которые должны были присматривать за ним?

— В ответ на один из нескольких вопросов, которые, я уверен, крутятся в вашем активном мозгу, — сказал Кайлеб, — между дворцом Теллесберг и собором есть туннель. Он существует уже почти два столетия, и я не первый монарх, который им пользуется. По общему признанию, сейчас мы используем его немного чаще, чем раньше, и мы никогда не использовали туннель между собором и дворцом архиепископа до, гм, недавней смены руководства. — Он заразительно улыбнулся. — Я бы ни капельки не удивился, обнаружив, что между множеством соборов и множеством дворцов были похожие туннели. Князь Нарман подтвердил, что в Эрайсторе, во всяком случае, такой есть.

— Понимаю, ваше величество. — Уилсин знал, что его голос все еще звучал озадаченно, и Кайлеб усмехнулся.

— Вы так много видите, вы имеете в виду, отец, — сказал он. — Но в остальном вы все еще не в курсе, не так ли?

— Боюсь, что так, ваше величество, — признался Уилсин.

— Скоро все станет ясно, отец. На самом деле, — выражение лица императора внезапно стало серьезным, — вам скоро станет ясно очень многое. Однако, прежде чем мы перейдем к этому, Майкел хочет вам кое-что сказать.

Кайлеб откинулся на спинку стула, передавая разговор архиепископу, и Уилсин повернулся, чтобы посмотреть на главу Церкви Чариса.

— То, что мы собираемся вам сказать, отец, — голос Стейнэра был таким же серьезным, как и выражение лица императора, — станет для вас шоком. На самом деле, даже кому-то с вашей верой будет очень трудно в это поверить… или, по крайней мере, принять. И я знаю — знаю из личного, не понаслышке, поверьте мне, — что это полностью изменит ваш взгляд на мир. Решение рассказать вам было принято нелегко, и не только мужчинами, которых вы видите в этот момент в этой комнате. Правда в том, что я отправил вас в монастырь святого Жерно не по единственной причине, сын мой. Я послал вас туда из-за духовного кризиса, с которым вы столкнулись, и был абсолютно честен с вами, когда сказал вам, что пережил подобный кризис много лет назад и нашел ответы на него в монастыре святого Жерно.

— Чего я вам тогда не сказал, так это того, как то, чему я научился в монастыре святого Жерно, изменило мою веру. Я верю, что это расширило и углубило эту веру, но честность заставляет меня сказать, что это могло бы так же легко разрушить мою веру навсегда, если бы она была представлена мне хотя бы немного по-другому. И вторая причина, по которой я послал вас к отцу Жону и отцу Абелу, заключалась в том, чтобы дать им возможность встретиться с вами. Чтобы узнать вас получше. Если быть предельно честным, то оценить вас… и то, как вы могли бы отреагировать на то же самое знание.

Уилсин сидел совсем неподвижно, не сводя глаз с лица архиепископа, и где-то глубоко внутри он чувствовал натянувшееся, поющее напряжение. Это напряжение росло, скручиваясь все сильнее и сильнее, и его правая рука обхватила пальцами нагрудный скипетр.

— Причина этой сегодняшней встречи в том, что братья решили, что будет лучше поделиться тем же знанием с вами. Возможно, это не самый безопасный поступок и не обязательно самый мудрый, но самый лучший. Братья чувствуют — как и я, — что вы заслуживаете этого знания, но в то же время это палка о двух концах. В том, что мы собираемся рассказать вам, сын мой, есть опасности, и не только духовные. Существуют опасности для нас, для вас и для всех неисчислимых миллионов детей Божьих, живущих в этом мире или которые могут когда-либо жить на нем, и я боюсь, что это может принести вам сильную боль. Но я также верю, что в конечном счете это принесет вам еще большую радость, и в любом случае я бы никогда не причинил вам этого, если бы не мое глубокое убеждение, что одной из причин, по которой Бог послал вас в Чарис, в первую очередь, было получение именно этого знания.

Он сделал паузу, и Уилсин судорожно вздохнул. Он оглядел другие лица, увидел ту же торжественность во всех них, и часть его хотела остановить архиепископа, прежде чем он сможет произнести еще одно слово. Было что-то пугающее в этой тишине, в этих выражениях, и он понял, что верит каждому слову, которое уже сказал Стейнэр. И все же за его ужасом, за страхом скрывалось что-то еще. Доверять.

— Если вашей целью было произвести на меня впечатление серьезностью того, что вы собираетесь мне сказать, ваше преосвященство, вам это удалось, — сказал он через мгновение и почувствовал себя почти удивленным, что его голос ничуть не дрогнул.

— Хорошо, — сказал Кайлеб, возвращая нить разговора, и глаза Уилсина обратились к императору. — Но пока мы не углубились дальше, есть еще один человек, который должен принять участие в обсуждении.

Брови Уилсина приподнялись, но он не успел сформулировать вопрос, даже для самого себя, как открылась дверь между просторным кабинетом Стейнэра и гораздо более скромной соседней комнатой Ашира, и в нее вошел высокий голубоглазый мужчина в кирасе и кольчуге имперской стражи.

Глаза интенданта расширились от шока и недоверия. Все в Теллесберге знали, что Мерлин Этроуз был послан в Зебедию и Корисанду, чтобы защитить императрицу Шарлиан и наследную принцессу Алану. В этот момент он был почти в семи тысячах миль от дворца Теллесберг, что по силам пролететь только редкой виверне. Он никак не мог быть здесь!

И все же он был.

— Добрый день, отец Пайтир, — сказал Мерлин своим глубоким голосом, одной рукой поглаживая свои свирепые усы. — Как я сказал вам однажды в присутствии короля Хааралда, я верю в Бога, я верю, что у Бога есть план для всех людей, повсюду, и я верю, что долг каждого мужчины и женщины — стоять и бороться за Свет против Тьмы. Это была правда, как вы сами подтвердили, но, боюсь, тогда я не смог сказать вам всей правды. Сегодня я могу.

* * *

Лицо Пайтира Уилсина было пепельно-серым, несмотря на его глубокий загар.

За окнами сгустились сумерки, пока Мерлин, Кайлеб и Стейнэр по очереди описывали дневник святого Жерно. По уверенности Уилсина наносились сильные и быстрые удары, и теперь он знал, почему присутствовал Мерлин. Было достаточно трудно поверить в правду — даже признать, что это может быть правдой, — когда сейджин сидел там, наблюдая за его лицом в кабинете архиепископа, когда Уилсин знал, что он находится за тысячи миль отсюда.

Конечно, тот факт, что он здесь, не обязательно доказывает, что все, что они тебе только что сказали, правда, Пайтир, не так ли? — требовала его шулеритская подготовка. — В Писании говорится, что существуют такие вещи, как демоны, и кто, кроме демона, мог совершить путешествие, которое, как утверждает Мерлин, совершил в этом своем «разведывательном скиммере»?

И все же, даже задавая себе этот вопрос, он знал, что ни на мгновение не поверил в то, что Мерлин был демоном. Во многих отношениях он жалел, что не сделал этого. Все было бы намного проще, и он никогда бы не узнал, что его глубокая и непоколебимая вера была полностью основана на самой чудовищной лжи в истории человечества, если бы только он мог в это поверить. Священник в нем и молодой семинарист, которым он был еще до того, как принял обет, кричали, чтобы он отвернулся. Отвергнуть ложь демонического приспешника Шан-вэй до того, как они завершили разложение его души — разложение, которое, должно быть, началось задолго до этого момента, если он мог хотя бы на мгновение признать, что Мерлин не был демоном.

И он не мог отвергнуть их как ложь. Вот в чем была проблема. Он не мог.

И не только из-за всех тех примеров «технологии», которые только что продемонстрировал Мерлин, — подумал он резко. — Все эти твои сомнения, все эти вопросы о том, как Бог мог позволить кому-то вроде Клинтана получить такую власть. Они являются частью причины, по которой ты веришь всему, что только что сказали эти люди. Но все, что они сказали, все равно не отвечает на вопросы! Если только ответ не настолько очевиден, что ты боишься протянуть руку и прикоснуться к нему. Если все это действительно ложь, если архангелов действительно нет и никогда не было, тогда что, если сам Бог никогда не был ничем иным, как ложью? Это объяснило бы, почему Он позволил Клинтану убивать, убивать и калечить от его имени, не так ли? Потому что Он не стал бы делать ничего подобного… Поскольку его вообще никогда не существовало.

— Мне жаль, отец, — тихо сказал Мерлин. — Мне жаль, что нам пришлось навязать вам это. Для меня все по-другому. Одна вещь, которой научил меня мой опыт здесь, в Сейфхолде, заключается в том, что я никогда по-настоящему не смогу понять шок, связанный с тем, что вся эта абсолютная, задокументированная уверенность вырвана у вас из-под ног.

— На самом деле… очень хороший способ описать это, сейджин Мерлин. Или мне следует называть вас Нимуэ Албан?

— Мы с архиепископом постоянно спорим об этом, — сказал Мерлин со странной, почти причудливой улыбкой. — Честно говоря, отец, я до сих пор точно не решил, кто я есть на самом деле. С другой стороны, я также решил, что у меня нет другого выбора, кроме как продолжать исходить из предположения, что я Нимуэ Албан — или, во всяком случае, она часть меня, — потому что жизнь или смерть человеческого рода зависит от завершения миссии, которую она согласилась выполнить.

— Из-за этих… Гбаба? — Уилсин тщательно выговорил незнакомое слово.

— Безусловно, самая важная, самая насущная часть всего этого, — согласился Мерлин. — Рано или поздно человечество снова столкнется с ними. Если мы сделаем это, не зная, что нас ждет, крайне маловероятно, что нам посчастливится выжить во второй раз. Но это еще не все. Общество, созданное здесь, на Сейфхолде, в лучшем случае является смирительной рубашкой. В худшем случае это величайшая интеллектуальная и духовная тирания в истории. Мы — все мы, отец Пайтир, включая эту ПИКУ, сидящую перед вами, — несем ответственность, обязаны покончить с этой тиранией. Даже если Бога нет, моральная ответственность остается. И если Бог есть, а я верю, что он есть, то мы тоже несем ответственность перед Ним.

Уилсин уставился на ПИКУ — машину — и внезапно почувствовал почти непреодолимую потребность безумно расхохотаться. Мерлина даже не было в живых, и все же он говорил Уилсину, что верит в Бога? И во что теперь должен был верить Уилсин?

— Я знаю, о чем вы думаете в этот момент, Пайтир, — тихо сказал Стейнэр.

Серые глаза Уилсина метнулись к нему, широко раскрывшись от неверия в то, что кто-то действительно мог это знать, но это недоверие исчезло, когда он посмотрел в лицо архиепископа.

— Конечно, это не те точные слова, которые вы используете для самобичевания, — продолжил Стейнэр. — Каждый из нас находит свои собственные способы сделать это. Но я знаю сомнения, чувство предательства — нарушения. Все эти годы вы глубоко и искренне верили в Священное Писание, в Свидетельства, в Мать-Церковь, в архангелов и в Бога. Вы верили, сын мой, и вы отдали свою жизнь этой вере. И теперь вы обнаружили, что все это ложь, построенная на преднамеренных измышлениях с явной целью помешать вам когда-либо докопаться до истины. Это хуже, чем подвергнуться физическому насилию, потому что вы только что обнаружили, что сама ваша душа была изнасилована простыми смертными мужчинами и женщинами, притворяющимися богами, которые умерли за столетия до твоего рождения.

Он сделал паузу, и Уилсин молча посмотрел на него, не в силах вымолвить ни слова, а Стейнэр медленно покачал головой.

— Я не могу и не буду пытаться диктовать «правильный способ» справиться с тем, что вы чувствуете в этот момент, — тихо сказал архиепископ. — Это нарушило бы мои собственные самые глубокие убеждения. Но я попрошу вас подумать об этом. Церковь Господа Ожидающего не была создана Богом. Она была построена мужчинами и женщинами… мужчинами и женщинами, которые видели более ужасную трагедию, чем все, что мы с вами могли себе представить. Которые были сломлены и повреждены этим опытом, и которые были готовы сделать что угодно — вообще что угодно — чтобы это не повторилось. Я верю, что они ужасно, ужасно ошибались в том, что они сделали, но все же я пришел к выводу за годы, прошедшие с тех пор, как я впервые прочитал дневник святого Жерно, — и даже больше с тех пор, как я познакомился с Мерлином и получил доступ к записям Филина до истории Сейфхолда — что, несмотря на все их невыразимые преступления, они на самом деле не были монстрами. О, они во множестве совершали чудовищные поступки, и понимание «почему» не может оправдать их действия. Я не пытаюсь сказать, что это возможно, и я уверен, что они сделали то, что сделали, по всем ошибочным личным мотивам, которые мы могли себе представить, включая жажду власти и необходимость контроля. Но это не меняет истины того факта, что они искренне верили, что окончательное выживание человеческой расы зависит от их действий.

— Думаю ли я, что это оправдывает то, что они сделали? Нет. Думаю ли я, что это делает конечный продукт их лжи менее чудовищным? Нет. Готов ли я закрыть глаза, отвернуться и позволить этой лжи продолжаться вечно? Тысячу раз нет. Но я также не думаю, что они действовали из чистого зла и корысти. И я также не верю, что все, что они могли сделать, обвиняет Бога. Помните, что они построили свою ложь не из цельной ткани, а из кусочков и обрывков, которые они взяли из писаний и верований — и веры — тысяч поколений, которые искали и нащупывали свой путь к Богу, не пользуясь непрерывным, неоспоримым — и ложным — Писанием и историей, которыми мы обладаем. И вот я подхожу к своему последнему риторическому вопросу. Верю ли я в тот факт, что мужчины и женщины, ставшие беспринципными из-за отчаяния и ужаса, злоупотребляли религией и самим Богом и злоупотребляли ими, означает, что Бога не существует? Миллион раз нет, сын мой.

— Я больше не могу доказать вам это, показывая вам неопровержимое, нерушимое слово, данное бессмертными архангелами. Я могу только попросить вас еще раз заглянуть внутрь себя, поискать источники веры и взглянуть на все чудеса Вселенной — и на все еще большие чудеса, которые вот-вот станут вам доступны, — и решить для себя. Мы с Мерлином обсуждали эту самую тему в ту ночь, когда мы с ним впервые рассказали Кайлебу правду. Тогда я не осознавал, что иду по стопам другого, гораздо более древнего философа, когда спросил его, что я могу потерять, веря в Бога, но теперь я задаю тебе тот же вопрос, Пайтир. Что вы теряете, веря в любящего, сострадательного Бога, который наконец-то нашел способ снова обратиться к своим детям? Сделает ли это вас злым человеком? Привести вас к тем же действиям, которые заманили в ловушку настоящего Лэнгхорна и настоящую Бедард? Или вы будете продолжать тянуться с любовью к тем, кто вас окружает? Творить добро, когда к вам приходит возможность творить добро? Дожить до конца своей жизни, зная, что ты действительно трудился, чтобы сделать мир и все в нем лучше, чем могло бы быть в противном случае?

— И если Бога нет, если все, что есть за пределами этой жизни, — вечный сон без сновидений, только небытие, чего тогда будет стоить вам ваша вера? — архиепископ внезапно улыбнулся. — Ожидаете ли вы почувствовать себя обманутым или обманутым, когда поймете, что за этим порогом вас не ждал Бог? Только две вещи могут лежать по ту сторону смерти, Пайтир. Это то, что Мерлин или Филин могли бы описать как «набор бинарных решений». Существует либо небытие, либо какое-то продолжение существования, независимо от того, ведет ли это нас к тому, что мы сейчас считаем Богом, или нет. И если это ничто, то независимо от того, были ли вы «обмануты» или нет, это не имеет смысла. И если существует продолжение существования, в котором нет того, кого я считаю Богом, тогда мне просто придется начать все сначала, снова познавая истину, не так ли?

Пайтир пристально смотрел на него еще несколько секунд, затем глубоко вздохнул.

— Я не знаю, чему верить в этот момент, ваше преосвященство, — сказал он наконец. — Я никогда не думал, что смогу испытывать такое смятение, как сейчас. Интеллектуально я верю вам, когда вы говорите, что испытали то же самое, и я вижу, что вы действительно нашли способ для своей веры пережить эти переживания. Думаю, что завидую этому… И тот факт, что я не знаю, действительно ли завидую вашей уверенности или возмущаюсь этим как еще одним проявлением лжи, подводит итог моему замешательству. Мне понадобится время, и немалое, прежде чем я смогу привести в порядок свой духовный дом и сказать: — Да, вот где я нахожусь.

— Конечно, вы сделаете, — просто сказал Стейнэр. — Конечно, вы не думаете, что кто-то еще когда-либо просто принимал это как должное и продолжал, не пропуская ни одного шага!

— Я действительно не знаю, что я сейчас думаю, ваше преосвященство! — Уилсин был поражен ноткой неподдельного юмора в своем собственном ответе.

— Тогда вы примерно там же, где и все в этот момент, отец, — сказал ему Мерлин и скривил губы в горько-сладкой улыбке. — И поверьте мне, возможно, мне и не пришлось бы смиряться с осознанием того, что мне лгали всю мою жизнь, но проснуться в пещере Нимуэ и осознать, что я был мертв большую часть тысячи лет, было немного сложно переварить.

— Я могу в это поверить, — сказал Уилсин, но даже когда он говорил, его глаза потемнели, а выражение лица стало мрачным.

— В чем дело, Пайтир? — быстро, но тихо спросил Стейнэр, и интендант резко покачал головой.

— Просто… иронично, что Мерлин упомянул «тысячу лет», — сказал он. — Видите ли, в конце концов, не все об архангелах и Матери-Церкви было изложено в Писании или Свидетельствах, ваше высокопреосвященство.

Разведывательный скиммер над океаном Картера

Мерлин Этроуз откинулся на спинку своего летного кресла, глядя сквозь фонарь на далекую луну. Воды океана Картера простирались далеко внизу, как бесконечное черное зеркало, тронутое серебряными бликами. Звезды были далекими, сверкающими булавочными уколами над головой, но впереди него лежала стена облаков, задний край массивного атмосферного фронта, неуклонно двигающегося на восток через Корисанду.

Все это казалось невероятно мирным, даже успокаивающим. Конечно, это было не так. Ветры вдоль переднего края этого фронта были менее сильными, чем те, которые обрушились на Кайлеба дальше на север, но они были достаточно сильными. И они собирались догнать «Даун стар» в ближайшие несколько часов. Галеон с его эскортом проходил через пролив Корис, собираясь затем войти в пролив Саут-Рич к юго-востоку от Корисанды, прежде чем повернуть обратно на запад через пролив Уайт-Хорс к столице Корисанды Манчиру, и Мерлин задался вопросом, будет ли плохая погода его союзником или возмездием. Попасть на парусное судно посреди океана и сойти с него незамеченным было нетривиальной задачей даже для ПИКИ. Как бы то ни было, он официально удалился в свою каюту, чтобы «помедитировать», а Шарлиан и остальная часть ее охраны проследят, чтобы его не беспокоили. Он даже оставил веревку, услужливо свисающую с кормы галеона, чтобы он мог вернуться на борт, надеюсь, незамеченным. После стольких лет это стало почти устоявшейся рутиной.

За исключением, конечно, того, что, если погода будет такой плохой, как кажется сегодня вечером, найдутся люди, которые будут с тревогой следить за такими мелочами, как оснастка и паруса или разбойничьи волны… любой из них мог просто случайно заметить странного сейджина, поднимающегося по веревке из океана посреди ночи.

Его губы дрогнули при этой мысли, но на самом деле он не беспокоился об этом. Он смог бы заметить любого дозорного раньше, чем тот заметил бы его самого, и ПИКА могла легко провести час или два под водой в кильватере корабля, цепляясь за веревку и терпеливо ожидая, пока борт не очистится. И не только это, но он вернется на борт за несколько часов до местного рассвета, когда будет достаточно темно, чтобы прикрыть его возвращение. На самом деле, это и было настоящей причиной выбора времени для встречи с отцом Пайтиром. Они должны были сделать достаточную скидку на транзит Мерлина, и ему пришлось планировать как отъезд, так и возвращение под покровом ночи, если он хотел быть уверенным, что за ним не наблюдают.

И это именно то, что ты собираешься делать, — сказал он себе. — Так почему бы тебе не перестать беспокоиться об этом и вместо этого не начать беспокоиться о том, что только что сказал тебе отец Пайтир?

Его короткая почти улыбка исчезла, и он покачал головой.

Я думаю, что справедливо, так справедливо. Вы с радостью разрушили миры многих других людей, рассказав правду о Лэнгхорне и Бедард. Самое время кому-нибудь ответить на комплимент тем же.

Он закрыл глаза, и его совершенная память ПИКИ воспроизвела разговор в кабинете Майкела Стейнэра.

* * *

— Что вы имеете в виду: — Не все об архангелах и Матери-Церкви было изложено в Писании или Свидетельствах, сын мой? — спросил Стейнэр, его глаза сузились от беспокойства, когда Пайтир Уилсин уловил тон.

— Я имею в виду, что есть более чем одна причина, по которой моя семья всегда была так глубоко вовлечена в дела Матери-Церкви, ваше преосвященство.

Лицо Уилсина было напряженным, в его голосе слышалась смесь горечи, гнева и затяжного шока от того, что ему уже сказали. Он оглядел лица остальных и глубоко вздохнул.

— Традиция моей семьи всегда опиралась на то, что мы были прямыми потомками архангела Шулера, — резко сказал он. — Всю мою жизнь это было для меня источником огромной радости — и гордости, с которой я боролся как с чем-то неподобающим любому сыну Матери-Церкви. И, конечно же, это было также то, что Мать-Церковь и инквизиция категорически отрицали бы, что это возможно. Это одна из причин, по которой моя семья всегда так тщательно хранила эту традицию в секрете. Но в соответствии с традицией в нашем распоряжении оставались определенные знания и нам также было специально поручено сохранить их.

Нервы Мерлина в молицирконе затрепетали от внезапного предчувствия, но он сохранил бесстрастное выражение лица, склонив голову набок.

— Могу ли я предположить, что ваше владение Камнем Шулера было частью этой традиции и знаний, отец?

— Действительно, можете, — к горечи в тоне Уилсина присоединился разъедающий гнев. — Всю свою жизнь я верил, что это, — он поднял свой нагрудный скипетр, замаскированный реликварий, скрывающий реликвию, которой так долго дорожила его семья, — было оставлено в знак Божьего одобрения нашей верности. — Он резко фыркнул. — За исключением, конечно, того, что ничего подобного не было!

— Не знаю, почему он остался у тебя, отец, — мягко сказал Мерлин. — Почти уверен, что тот, кто передал его вашим предкам — и, возможно, на самом деле это был Шулер, насколько нам известно, — не имел никакой особой веры в Бога. Однако, судя по тому, что я слышал о вашей истории, это не помешало вашей семье поверить в Него. Что касается того, чем на самом деле является «Камень Шулера», это то, что называлось «верификатором». Когда-то давным-давно это можно было бы назвать «детектором лжи». И как бы оно ни попало в твое владение, отец, оно действительно делает то, что, как говорили твоим предкам, оно делало. Оно подтверждает вам, говорит ли вам кто-то правду или нет. На самом деле, — он криво улыбнулся, — Камень является полноспектральным верификатором, и он также может определить, когда ПИКА говорит вам правду. Что требовало определенной… осмотрительности, когда я отвечал на вопросы, которые вы однажды задали мне в тронном зале короля Хааралда.

— Учитывая то, что вы только что рассказали мне об истинной истории Сейфхолда, я бы сказал, что это, вероятно, было преуменьшением, — ответил Уилсин с первой искренней улыбкой, которую он изобразил за последние час или два.

— О, так оно и было! — Мерлин кивнул. — В то же время то, что я сказал вам тогда, было правдой, именно так, как она выглядела.

— Я верю в это, — тихо сказал Уилсин. — С чем я борюсь, так это с тем, должен ли я верить во что-то еще, что когда-то считал правдой.

На мгновение воцарилась тишина, затем молодой человек в сутане шулерита встряхнулся.

— Мне придется с этим смириться. Я знаю это. Но я также понимаю, почему вы должны скоро уехать, Мерлин, так что, полагаю, мне лучше заняться этим.

Он глубоко вздохнул, явно собираясь с духом, затем откинулся на спинку стула и сложил руки на коленях.

— Когда я был мальчиком, мой отец и дядя Хауверд рассказывали мне все истории о происхождении нашей семьи и о той роли, которую мы сыграли в викариате и в истории Матери-Церкви. Или, во всяком случае, я думал, что они рассказали мне все сказки. Этого было достаточно, чтобы я осознал, что у нас есть особый, радостный долг, и это помогло мне понять, почему моя семья стояла за реформы, твердо придерживаясь истины, на протяжении стольких веков. Почему мы нажили так много врагов по мере того, как коррупция все глубже и глубже проникала в викариат. Голос совести редко бывает приятен для слуха, и никогда не бывает менее приятен, чем для тех, кто в глубине души знает, как далеко они отстали от своих обязанностей и ответственности. Все ордена учат этому, и этого было достаточно, — подумал я тогда, — чтобы все объяснить.

— И все же только после того, как я окончил семинарию и был рукоположен, отец рассказал мне всю правду о нашей семье и наших традициях. Это было тогда, когда он показал мне Камень Шулера и Ключ.

Он сделал паузу, и брови Мерлина приподнялись. Он быстро взглянул на остальных и увидел то же выражение лиц, смотревших на него в ответ. Затем все они обратили свое внимание на молодого священника.

— Ключ, отец? — подсказал Мерлин.

— Согласно тайной истории, которую рассказал мне отец, Ключ и Камень были оставлены в нашем распоряжении самим архангелом Шулером. О Камне вы уже знаете. Ключом должна быть еще одна часть вашей «технологии», сейджин Мерлин, хотя на первый взгляд она менее впечатляюща, чем Камень. Это маленькая сфера, сплюснутая с одной стороны и примерно вот такая в поперечнике, — он поднял большой и указательный пальцы, примерно в двух дюймах друг от друга, — которая выглядит как обычная полированная сталь. — Его губы дрогнули в легкой улыбке. — На самом деле, это так просто, что поколения Уилсинов прятали его на виду, используя в качестве пресс-папье.

В его голосе прозвучал призрак неподдельного юмора, и Мерлин почувствовал, что улыбается в ответ, но затем Уилсин продолжил.

— Сам по себе Ключ действительно не что иное, как пресс-папье, — сказал он трезво, — но в сочетании с Камнем он становится чем-то другим. Лучший способ, которым я могу описать его, — это… хранилище видений.

Мерлин выпрямился в кресле, выражение его лица внезапно стало напряженным.

— Отец, у меня никогда не было возможности по-настоящему осмотреть Камень. Я просто предположил, что он заполнял лишь небольшую часть посоха вашего скипетра. Но это не все, не так ли?

— Нет, это не так, — подтвердил Уилсин. — Он заполняет почти всю длину посоха, и его можно снять. Когда это сделано, он соединяется с Ключом. Его нижний конец неразрывно цепляется за плоскую поверхность Ключа, как будто они стали единым целым, и их может освободить друг от друга только тот, кто знает правильную команду. — Его глаза внимательно следили за Мерлином. — Должен ли я предположить, что вы знаете, как это работает и почему?

— Чтобы быть уверенным, я должен был бы изучить их оба, — ответил Мерлин, — но я достаточно уверен, что среди инструкций, оставленных вашей семье, был ритуал, который регулярно подвергал Камень воздействию прямых солнечных лучей, верно? — Уилсин кивнул, и Мерлин пожал плечами. — То, что это делало, отец, заключалось в том, чтобы зарядить — наделить силой — Камень. Со временем вы точно поймете, о чем я говорю. На данный момент просто примите тот факт, что в этом процессе нет ничего демонического или божественного; это простой вопрос физики.

— В любом случае, то, что вы называете Ключом, — это модуль памяти, цельный кусок молекулярной схемы. Вы могли бы выстрелить в него из пушки, не причинив ему вреда, и эта единственная сфера, которую вы описали, могла бы легко содержать все знания во всех библиотеках всей империи Чарис и даже осталось бы свободное место. Проблема в том, чтобы считать запись, а для этого вам нужен источник питания. Поэтому я вполне уверен, что, когда вы полностью снимаете Камень со скипетра, его длина, которая «соединяется с Ключом», не светится так, как остальная часть, верно?

— Правильно. — Уилсин кивнул.

— Конечно. — Мерлин покачал головой. — Это переходник, отец. Он забирает энергию, которую вы накопили в Камне, и передает ее в модуль памяти. И когда это происходит, модуль проецирует изображения, не так ли?

— Именно это он делает, — мрачно сказал Уилсин, — и если бы вы не продемонстрировали свой «комм» и его способность генерировать «голограммы», я бы никогда не поверил ни одному слову, которое кто-либо из вас сказал мне. Потому что, знаете ли, я видел изображение самого «святого Шулера'. Я слышал его голос. До этого самого дня я верил — глубоко и искренне верил, — что меня и мою семью непосредственно коснулся перст Божий. И я бы все равно поверил в это… если бы вы только что не показали мне точно такое же «видение», которое лгало моей семье в течение девяти столетий.

Мерлин сидел молча долгие, неподвижные мгновения. Ему никогда не приходило в голову, что кто-то, связанный с Храмом, может обладать таким артефактом. И все же теперь, когда он знал, он также понял, что удар, нанесенный правдой Пайтиру Уилсину, был даже более жестоким, чем все, что она нанесла кому-либо другому. Вера молодого шулерита была такой уверенной, такой полной, потому что он знал, что был в самом присутствии Бога… или, по крайней мере, в присутствии одного из Божьих архангелов. Теперь он знал, как горько предали его и всю его семью на самом деле — знал, что его отец и дядя пошли на смерть, соблазненные и обманутые тем самым видением, которое солгало и ему тоже.

В этот момент собственная душа Мерлина возопила против того, что было сделано — что он сделал — с Пайтиром Уилсином. Как можно ожидать, что любое смертное существо будет иметь дело с чем-то подобным? Как могла любая вера, любое убеждение не превратиться во что-то горькое, холодное и ненавистное после осознания такого глубокого, такого полного и такого личного предательства?

— Сын мой, — тихо сказал Майкел Стейнэр в тишине с печальным выражением лица, — я понимаю причины вашей боли. Я сомневаюсь, что могу по-настоящему представить его глубину, но я понимаю его причину. И я полагаю, что могу, по крайней мере, представить, до какой степени вы теперь должны подвергать сомнению все, что вы когда-либо знали или во что когда-либо верили — не только о Церкви, и не только об «архангелах», но и обо всем. О себе, о Боге, о том, как много из того, что вы чувствовали, было исключительно результатом обмана. О том, как вы могли быть настолько глупы, чтобы быть обманутыми, и как столько поколений вашей семьи могли посвятить себя — пожертвовать собой — лжи, которую вы только что обнаружили. По-другому и быть не может.

Уилсин посмотрел на него, и архиепископ мягко покачал головой.

— Мой сын — Пайтир — я никогда не буду винить вас, если вы решите, что все это было ложью, и что Бога нет и никогда не существовало. После обнаружения такого обмана, как этот, потребовался бы архангел, чтобы не выплеснуть горечь и ярость, которые так справедливо пробудились в вас. И если это произойдет, вы тоже никогда не должны винить себя за это. Если вы решите — если вы решите — что Бога не существует, тогда вы не должны наказывать себя в тишине собственного разума за то, что отвернулись от всего, во что вас учили верить и почитать. Я надеюсь и молюсь, чтобы этого не случилось. Глубина и сила веры, которую я видел в вас, слишком велики, чтобы я хотел видеть, как она отвергается по какой-либо причине. Но я предпочел бы видеть, как ее отбрасывают целиком, чем видеть, как вы пытаетесь вдохнуть в нее жизнь, когда у нее больше нет собственного пульса или дыхания. Вы понимаете, что я вам говорю?

Уилсин несколько секунд смотрел на архиепископа, затем медленно кивнул.

— Я думаю, что да, ваше преосвященство, — медленно произнес он. — И я не уверен, что произойдет. Вы правы в том, что теперь я знаю, что вера, которая вела меня так далеко, была всего лишь тенью, отброшенной прямой и личной ложью. И все же, я полагаю, это относится ко всем нам, не так ли? Моя ложь была более впечатляющей, чем у других, но всем нам лгали. Поэтому, в конечном счете, я должен определить, действительно ли имеет значение способ передачи лжи или сама ложь… и может ли ложь все еще содержать хотя бы малейшее зерно правды.

— Если это тебя утешит, сын мой, — сказал Стейнэр с кривой улыбкой, — Писание было не первой священной книгой, в которой говорилось, что вера растет, как горчичное зерно. Бог действует от крошечных начинаний до великих целей.

— Надеюсь, что вы правы, ваше преосвященство. Или я думаю, что знаю. Боюсь, пройдет некоторое время, прежде чем я смогу решить, хочу ли я, чтобы моя вера выжила, или нет.

— Конечно, это так, — просто сказал Стейнэр.

Уилсин кивнул, затем снова повернулся к Мерлину.

— В любом случае, Мерлин, твое описание того, как работает Ключ, было точным. Когда отец показал его мне, он проецировал изображения, видения — голограммы — самого архангела Шулера, инструктируя нас об обязанностях нашей семьи. — Он задумчиво нахмурился. — Иногда я думаю, что это была одна из причин, по которой моя семья всегда поддерживала… более мягкий подход к инквизиции. Шулер Ключа — не тот мрачный и ужасный Шулер, который предписал Вопрос и Наказание. Суровый, да, но без манер того, кто мог бы потребовать такого ужасного наказания для Божьего дитя, которое просто ошибалось.

— Я никогда не знал настоящего Шулера, — сказал Мерлин. — Нимуэ, возможно, и встречалась с ним, но если так, то это было после того, как она записала… меня, — он грустно улыбнулся. — Из-за этого я никогда не видел причин не предполагать, что Книга Шулера была написана «архангелом Шулером», но, когда вы дойдете до этого, у нас действительно нет подтверждения авторства ни одной из книг Писания. Если уж на то пошло, Книга Шулера не была частью оригинальной, ранней копии Приказа коммодора Пея, оставленного в пещере Нимуэ. Все это было тщательно переработано после того, как Лэнгхорн уничтожил Александрийский анклав — я полагаю, это неизбежно, — и были добавлены Книга Шулера и Книга Чихиро. Я не знаю, утешит ли это вас, отец, но действительно возможно, что настоящий Шулер никогда не писал приписываемую ему книгу. А если он этого не сделал, то он и не автор Вопроса и Наказания.

— Я хотел бы верить, что так оно и было, — тихо сказал Уилсин через мгновение. — Я хотел бы верить, что не все, что я думал, что знал, было ложью. И если это правда, что моя семья на самом деле происходит от настоящего Шулера, мне было бы легче на душе, если бы я знал, что он не способен назначать такие ужасные наказания в защиту «религии», которая, как он знал, была не чем иным, как ложью.

Он снова замолчал на мгновение. Затем он встряхнул себя.

— Как бы то ни было, — продолжил он более оживленно, — то, что моя семья называет «видением архангела Шулера», сколько мы себя помним, наставляет нас не просто в нашем долге сохранять Мать-Церковь чистой, незапятнанной, сосредоточенной на ее великой миссии в мире, но и возлагает на нас особую ответственность. Ключ внутри Ключа, так сказать.

— Прошу прощения? — спросил Мерлин.

— Под Храмом есть комната, — сказал ему Уилсин. — На самом деле я никогда там не был, но я видел это в «видении». Я знаю путь к нему и даже сейчас могу представить его своим мысленным взором. И внутри этой комнаты находится алтарь, на поверхности которого установлены «божественные огни». Есть также два отпечатка ладоней, по одному для правой и левой руки, по обе стороны от небольшого круглого углубления. Согласно «видению», если кто-то, действительно преданный Богу и Его плану, поместит Ключ в это углубление, а свои руки — в эти отпечатки и призовет имя Шулера, сила самого Бога пробудится, чтобы защитить Мать-Церковь в час ее нужды.

Мерлин почувствовал, как сердце, которого у него больше не было, перестало биться.

— Согласно «видению», это может быть сделано только один раз и только в час истинной нужды Матери-Церкви, — продолжил Уилсин. — Насколько я знал отца и дядю Хауверда, они ни за что не стали бы рассматривать реформистское движение как реальную угрозу Матери-Церкви. Церковь Чариса не выдвигала никаких требований, которые на самом деле каким-либо образом противоречили бы Писанию, и они бы поняли это так же хорошо, как и я. Я уверен, что раскол глубоко огорчил их, и что оба они были глубоко обеспокоены последствиями для единства Божьей церкви и плана, но Храму должно было угрожать настоящее физическое вторжение, прежде чем кто-либо из них почувствовал бы, что пришло время пробудить Божью силу в защите Церкви. У меня нет сомнений в том, что оба они согласились с обвинениями реформистов в адрес викариата и верили, что реформисты были более истинными сынами Божьими, чем когда-либо могла быть храмовая четверка. Я не знаю, к чему это привело бы их в конце концов, но они ни за что не осмелились бы умолять Бога поразить мужчин и женщин, которые, как они считали, просто пытались жить той жизнью и верой, которые Бог предназначил для них с самого начала.

Все остальные смотрели на Мерлина, и Кайлеб прочистил горло.

— Боюсь, именно тот «алтарь»? — осторожно спросил он.

— Не знаю… но, безусловно, возможно, — недовольно сказал Мерлин. — Я не знаю, что произошло бы, если бы кто-то подчинился командам Шулера. Это может просто вызвать какую-то реакцию со стороны платформ бомбардировки. Или, если уж на то пошло, одна из вещей, которых я боялся в течение некоторого времени, заключается в том, что Лэнгхорн — или тот, кто построил Храм после смерти Лэнгхорна, — мог включить искусственный интеллект в генеральный план. Что-то вроде Филина, но, вероятно, с большей мощностью. Только я решил, что этого не может быть, потому что, если бы существовал искусственный интеллект, отслеживающий то, чем занимался викариат последние два или три столетия, он, вероятно, уже вмешался бы. Но если там внизу есть что-то подобное, находящееся в режиме ожидания, ожидающее человеческой команды, чтобы разбудить его…

Его голос затих, и Кайлеб, Стейнэр и Вайнэр напряженно посмотрели друг на друга.

— Я слишком слабо разбираюсь в этой «технологии», которую вы описали, чтобы даже догадываться, задействован ли «искусственный интеллект» или нет, — сказал Уилсин. — Я знаю только, если «видение» говорит правду и ритуал выполнен должным образом, что-то откликнется.

— Но никто, кроме вашей семьи, даже не знает об этом ритуале? — спросил Кайлеб, и Уилсин пожал плечами.

— Насколько мне известно, нет, ваше величество. С другой стороны, насколько мне известно, ни одна из других семей викариата также не знала о том, что знала моя семья. Мы всегда верили, основываясь на том, что «видение» сказало нам, что мы были выбраны, выделены как единственные хранители этой комнаты и алтаря, но на самом деле могли быть и другие. Конечно, о существовании Камня было известно, хотя большинство людей считают, что он был утерян навсегда после смерти святого Эврахарда. Насколько нам было известно, никто другой никогда не был проинформирован о существовании Ключа, хотя в последние годы отец начал опасаться некоторых вещей, которые он слышал, что, возможно, кто-то еще знал хотя бы что-то о Ключе и продолжающемся существовании Камня. Он никогда не говорил, кем может быть этот кто-то, но я знаю, что он был обеспокоен возможностью того, что один или оба из них попадут в руки, которые вполне могут злоупотребить ими.

— Я хотел бы, чтобы мы могли заполучить этот проклятый Ключ! — решительно сказал Мерлин, и Уилсин удивил его смешком.

— Что? — глаза Мерлина сузились. — Я сказал что-то смешное?

— Нет, — сказал Уилсин. — Но, когда я сказал, что отец и дядя Хауверд не стали бы просить Бога нанести удар реформистам, я полагаю, мне действительно следовало сказать, что они не могли этого сделать. Когда отец предложил мне занять пост интенданта архиепископа Эрайка здесь, в Чарисе, он отправил меня в путь, по крайней мере, частично потому, чтобы держать некоторые вещи вне досягаемости Клинтана. С Камнем, конечно, но также и с семейным подарком на память. Пресс-папье.

— Ключ находится здесь, в Чарисе? — потребовал Кайлеб.

— Лежит на углу моего стола в патентном бюро, ваше величество, — подтвердил Уилсин.

— С вашего разрешения, отец, я бы хотел, чтобы один из снарков Филина забрал это у вас и отнес обратно в пещеру Нимуэ, где мы сможем изучить его должным образом, — сказал Мерлин, внимательно наблюдая за лицом Уилсина.

— Конечно, у вас есть мое разрешение… и я не представляю, что мог бы сделать, чтобы остановить вас, — ответил Уилсин с полуулыбкой. Затем выражение его лица снова стало серьезным. — Точно так же, как я достаточно уверен, что, если окажется, что вы поступили… опрометчиво, рассказав мне правду о Церкви и архангелах, я мало что смогу сделать, чтобы помешать вам исправить вашу ошибку.

Тишина была внезапной и напряженной, затянувшейся до тех пор, пока сам Уилсин не нарушил ее тихим сухим смешком.

— Я инквизитор, шулерит, — сказал он. — Конечно, вы не думали, что я могу услышать то, что вы мне сказали, и не понять, что вам придется сделать, если вы подумаете, что я могу предать вас? Я уверен, что все вы — особенно вы, ваше высокопреосвященство — глубоко сожалели бы об этой необходимости, но я также уверен, что вы бы это сделали. И если вы говорите мне правду, а я верю, что это так, у вас не было бы выбора.

— Я надеюсь, вы не обидитесь на это, отец, но в данный конкретный момент вы довольно сильно напоминаете мне князя Нармана, — сказал Мерлин.

— Да, я уверен, что князю это тоже пришло бы в голову, — задумчиво сказал Уилсин.

— И его жене тоже, — сказал Кайлеб. — Я думаю, что она такая же умная, как и он, и она не прожила бы с ним так долго, не признав необходимость, когда она это видит.

— Все, что я могу вам сказать, это то, что в данный момент я не чувствую желания предавать ваше доверие, ваше величество. — Уилсин пожал плечами. — Очевидно, я все еще нахожусь в состоянии шока. Я не знаю, как я буду относиться к этому завтра или послезавтра. Однако я обещаю это. Архиепископ Майкел всегда оказывал мне свое доверие, и сейчас я не буду злоупотреблять им. С вашего позволения, ваше высокопреосвященство, я прошу разрешения снова удалиться в монастырь святого Жерно на следующие пять дней или около того. Мне действительно нужно провести некоторое время в медитации и размышлениях, по очевидным причинам. — Он поморщился. — Но я также хотел бы иметь возможность лично ознакомиться с дневником святого Жерно и провести дополнительное время, беседуя с отцом Жоном и остальными братьями, которые занимались теми же проблемами гораздо дольше, чем я. Это должно уберечь меня от посторонних глаз, пока я буду заниматься своими собственными делами, что также избавит вас от необходимости возвращать меня в благородное заключение, которым я наслаждался сразу после отъезда архиепископа Эрайка в Храм.

— У меня никогда не было намерения запирать вас, пока вы обдумываете все последствия, отец, — сказал Стейнэр.

— При всем моем уважении, ваше преосвященство, так и должно было быть, — прямо сказал Уилсин. — Вы достаточно рисковали, подпуская убежденного и верующего шулерита так близко к себе и к рычагам власти здесь, в империи. Пока вы не узнаете — пока мы все не узнаем, включая меня, — в каком направлении двинется разочарованный шулерит, вы действительно не можете позволить себе больше рисковать. Ущерб, который я мог бы нанести вашему делу несколькими неосторожными словами, был бы неисчислим, но он был бы гораздо меньше, если бы я решил просто выплеснуть свой гнев — а я зол, ваше преосвященство, никогда не сомневайтесь в этом.

— Я боюсь, что он прав, Майкел, — сказал Кайлеб. — Я должен признать, что мне намного приятнее идея добровольного… давайте назовем это «уединением» вместо «заключения» с его стороны, чем с моей идеей запереть его где-нибудь в камере, но он действительно прав.

— Очень хорошо, сын мой, — тяжело сказал Стейнэр.

— И я уверен, что эти твои «пульты дистанционного управления» тоже будут присматривать за мной, сейджин Мерлин, — криво усмехнулся Уилсин.

— Но не тогда, когда ты наедине с отцом Жоном или кем-либо еще, отец, — пробормотал Мерлин, и молодой священник рассмеялся.

— Я буду иметь это в виду, — сказал он. Затем выражение его лица снова стало серьезным.

— Вы спросили, может ли быть другой Ключ или его эквивалент, и я сказал, что, по-моему, нет. Я все еще думаю, что, вероятно, так оно и есть. И если это так, то, по-видимому, вам не нужно беспокоиться о том, что кто-то намеренно разбудит то, что может находиться под Храмом. Но есть причина, по которой я сказал, что твой комментарий о том, что ты мертв «почти тысячу лет», был ироничным, Мерлин.

— И что это была за причина? — медленно спросил Мерлин.

— Потому что, согласно «видению Шулера», — мягко сказал Уилсин, — сами архангелы вернутся через тысячу лет после Сотворения Мира, чтобы убедиться, что Мать-Церковь продолжает служить истинному плану Божьему.

* * *

Мерлин моргнул, когда его память закончила проигрывать разговор, и тот же холодок снова пробежал по нему.

Он всегда боялся этих источников энергии под Храмом. Он думал, что ничего так не хочет, как узнать правду о них. Теперь он понял, что реальность может быть даже хуже, чем он позволил себе представить.

Архангелы вернутся, подумал он. Что, черт возьми, это значит? Были ли эти сумасшедшие настолько сумасшедшими, чтобы поместить партию «архангелов» в крио там, внизу? Действительно ли они были готовы доверять криосистемам, чтобы продержаться так долго? И даже если бы это было так, могли ли системы выстоять столько лет?

Насколько ему было известно, никто никогда не использовал системы криосохранения в течение периода, превышающего тридцать или сорок лет. Теоретически они могли были прослужить до полутора столетий. Но девять столетий?

Но, может быть, в конце концов, это не так. Может быть, это искусственный интеллект. Возможно, они не доверяли непрерывной работе ИИ, но допускали его периодическое появление. Только если это так, зачем ждать тысячу лет, прежде чем он сделает свою первую проверку? Если только «видение Шулера» не лжет, и что бы это ни было, на самом деле оно появлялось для просмотра каждые пятьдесят или шестьдесят лет, я полагаю. Совершенно очевидно, что викариат отступил от образа Церкви, изложенного в Священном Писании, по крайней мере, двести или триста лет назад, так что, если там есть искусственный интеллект, который должен вносить коррективы на полпути, почему он держит рот на замке? Если только он не сломан, а это маловероятно, учитывая, сколько других систем Храма, похоже, все еще работают и действуют. Я не могу себе представить, что они построили бы это место, не убедившись, что что-то столь важное, как отслеживающий ситуацию искусственный интеллект, будет последним, что выйдет из строя, а не первым!

Он поморщился, затем замер, когда его осенила другая мысль.

Я единственный, к кому коммодор Пей и остальные имели доступ, — сказал ледяной мысленный голос. — Но что, если я не единственная ПИКА, которая все-таки попала в Сейфхолд? Что, если это то, что там, внизу? Единственная причина, по которой я способен на длительную работу, заключается в том, что доктор Проктор взломал мое базовое программное обеспечение. Возможно, они могли бы взять с собой — черт возьми, даже построить после того, как они попали сюда, несмотря на антитехнологическое безумие Лэнгхорна! — один или два собственных аватара. И если у них не было тонкого подхода Проктора к программному обеспечению, их ПИКИ можно было бы ограничить «законными» десятью днями автономной работы, прежде чем их личности и воспоминания автоматически сбросятся. Так что, возможно, если это так, то для них имело бы смысл разворачиваться только раз в тысячу лет или около того. Они встают, проводят день или два, осматриваясь вокруг, и, если все идет своим чередом, немедленно возвращаются в режим отключения. Если уж на то пошло, у них могло быть несколько ПИК, спрятанных там, в подвале. Один из них просыпается и оглядывается, и, если возникнут проблемы, у него есть подкрепление, которое он может вызвать. Черт возьми, если уж на то пошло, если бы у них там было больше одной ПИКИ, и она была привязан к одному и тому же человеку, мог бы он переключаться между ними туда и обратно, чтобы обойти десятидневный лимит?!

Он не знал ответа на свой собственный вопрос. В соответствии с ограничениями Федерации на персонально интегрированные кибернетические аватары, каждая ПИКА была уникальной для человека, которому она принадлежала. Для кого-либо другого было физически невозможно управлять им, и точно так же, как для ПИКИ было незаконно работать более десяти дней в автономном режиме, для отдельного человека было незаконно даже управлять, а тем более владеть, более чем одним ПИКОЙ, за исключением строго контролируемых обстоятельств, которые обычно были связаны с промышленными процессами высокого риска или чем-то подобным. Насколько ему было известно, никто никогда не пытался просто передавать чьи-то воспоминания и личность взад и вперед между парой идентичных ПИК, подключенных к одному и тому же владельцу / оператору. Он понятия не имел, как на это отреагируют встроенные ограничения программного обеспечения, но, безусловно, возможно, что это будет решение с меньшим риском, чем взлом Проктором его собственного программного обеспечения. При условии, конечно, что у кого-то был доступ к нескольким ПИКАМ.

И разве это не привело к интересному предположению?

— Филин?

— Да, лейтенант-коммандер Албан? — ответил далекий ИИ.

— Можем ли мы использовать производственный блок в пещере, чтобы построить еще одну ПИКУ?

— Этот вопрос требует уточнения, лейтенант-коммандер Албан.

— Что? — Мерлин моргнул от неожиданного ответа. — Какого рода «уточнение»? Перечислите трудности.

— Теоретически, производственный блок мог бы сконструировать ПИКУ, — сказал ИИ. — Это привело бы к истощению определенных критических элементов ниже минимального уровня запасов, указанного в моей основной программе, что потребовало бы разрешения на переопределение человеком. Кроме того, однако, для этого потребуются данные, недоступные мне.

— О каких данных мы говорим?

— У меня нет подробных схем или проектных данных по ПИКЕ.

— У тебя нет? — брови Мерлина удивленно приподнялись.

— Нет, лейтенант-коммандер Албан, — ответил Филин, и Мерлин напомнил себе не ругаться, когда ИИ остановился на этом, явно удовлетворенный своим ответом.

— Почему нет? — спросил он через мгновение.

— Потому что это никогда не было внесено в мою базу данных.

Мерлин начал повторять про себя имена президентов Федерации. Очевидно, он никогда не был внесен в базу данных Филина. Конечно, это было не то «почему», которое он имел в виду, когда задавал вопрос!

— Почему это никогда не было внесено в вашу базу данных? — спросил он наконец. — И, если у вас нет окончательного ответа, размышляйте.

— У меня нет окончательного ответа, лейтенант-коммандер Албан. Однако я бы предположил, что данные никогда не вводились, потому что строительство ПИКИ было узкоспециализированным делом, при котором присутствовало множество юридических ограничений, правил и процедур безопасности. Это не было бы чем-то таким, что можно было бы найти в общей базе данных. Конечно, это не было бы частью базы данных тактического компьютера или, по-видимому, частью библиотечной базы данных, загруженной с Ромулуса.

— Черт. Это действительно имеет смысл, — пробормотал Мерлин.

Филин, как и следовало ожидать, ничего не ответил.

Мерлин поморщился, но на самом деле он был так же счастлив, что его оставили наедине со своими мыслями на данный момент.

Возможность создания дополнительных ПИК никогда раньше не приходила ему в голову. С другой стороны, если бы он мог, и, если бы дополнительное программное обеспечение ПИКИ дублировало его собственное, он мог бы создавать собственные клоны, что было бы чрезвычайно полезно. Это не только позволило бы ему находиться в нескольких местах одновременно, но и дало бы ему преимущество избыточности, если бы кто-то из них непреднамеренно сделал что-то, против чего могла бы возразить какая-нибудь высокотехнологичная сторожевая система.

И если Уилсин прав насчет того, что что-то «вернется» через тысячу лет, мне, возможно, просто понадобится все подкрепление, которое я смогу получить, мрачно подумал он. Сейчас 895 год, но они отсчитали свои «Годы Божьи» с конца «восстания Шан-вэй», с того времени как Церковь Божья превратилась в Церковь Господа Ожидающего. До Дня Сотворения было семьдесят лет — стандартных лет, а не сейфхолдийских — до этого. И это составляет 979 год с момента Сотворения Мира. А это значит, что у нас есть двадцать лет, плюс-минус, прежде чем произойдет то, что должно произойти.

Двадцать лет могут показаться большим сроком, но не тогда, когда все это время им приходилось ломать не только политическое превосходство Божьей Матери-Церкви, но и ее мертвую хватку в религиозной и технологической жизни Сейфхолда. Они работали над этим уже пять лет, и все, что им действительно удалось до сих пор, — предотвратить поражение. Что ж, они начали грызть Запреты Джво-дженга — медленно и очень, очень осторожно — но они, конечно же, не нашли способа перенести войну на территорию Церкви и храмовой четверки на материке! И даже если бы им это удалось, простое военное поражение храмовой четверки не могло чудесным образом разрушить вековую веру в Священное Писание и архангелов. Эта битва должна была занять гораздо больше времени… и, скорее всего, повлечет за собой еще большее кровопролитие, чем нынешний конфликт.

Возможно, что еще хуже, если бы что-то — «архангел», искусственный интеллект или ПИКА — ожидало «пробуждения» под Храмом, он должен был предположить, что любой технологический прогресс, выходящий за рамки простых паровых двигателей, которые все еще не привлекли внимание системы бомбардировки к островам Потерпевших кораблекрушение, будет замечен его датчиками и сообщен в Храм. В этот момент было вполне возможно, что расписание пробуждения может быть довольно радикально пересмотрено.

— Филин, может ли анализ этого АВАТАРА дать вам данные, которые вам понадобятся для создания дополнительных ПИК?

— Вероятность успеха приблизится к единице, если предположить полный анализ программного и аппаратного обеспечения, — ответил ИИ.

— И будет ли такой анализ представлять риск для продолжения работы этой ПИКИ?

— Предварительный анализ показывает, что с вероятностью от шестидесяти пяти до семидесяти процентов она будет выведена из строя навсегда, — спокойно сказал Филин.

— Почему?

— Наиболее вероятной причиной может быть сбой программного обеспечения устройства. Существует значительная вероятность того, что необходимый анализ вызовет перезагрузку, которая уничтожит текущую память и личность устройства.

— Что, если бы было возможно перезагрузить память и личность из другого источника?

— В этом случае вероятность вывода текущего устройства из строя снизится примерно до двадцати восьми процентов.

— Все еще так много? — Мерлин нахмурился. — Почему?

— В случае перезагрузки стандартные протоколы переустановят исходную программу и системные настройки по умолчанию, лейтенант-коммандер. Изменение программного обеспечения, которое допускает неопределенную работу этого устройства, находится далеко за пределами этих значений по умолчанию и в таком случае будет устранено, тем самым восстанавливая десятидневное ограничение на автономную работу.

Мерлин поморщился. Это имело смысл, предположил он, и двадцать восемь процентов все еще были неприемлемо высокими. По крайней мере, в нынешних обстоятельствах. Но если обстоятельства изменились…

— Есть ли у вас возможность за счет имеющихся ресурсов создать как виртуальную реальность II класса, так и записывающее устройство? — спросил он.

— Подтверждаю, лейтенант-коммандер Албан.

— В таком случае, немедленно приступайте к ним обоим. Я полагаю, вы можете сначала запустить записывающее устройство?

— Подтверждаю, лейтенант-коммандер Албан.

— Тогда пришлите его мне, как только закончите. — Он снова поморщился. — Я хотел бы записаться как можно скорее.

— Принято, лейтенант-коммандер Албан.

Глава 5

ИЮНЬ, Год Божий 895

Город Сиддар, республика Сиддармарк

— Не будь такой жадиной! — выругался Бирк Райман, когда виверна спикировала вниз и выхватила у него из пальцев кусочек свежего хлеба. — Хватит на всех, если вы просто будете хорошо себя вести!

Торжествующая виверна только самодовольно свистнула ему и, хлопая крыльями, вернулась на ветку яблони с зелеными почками, с которой она начала свой прыжок. Она казалась удивительно равнодушной к его призыву о ее лучшей природе, подумал Бирк и оторвал еще один кусок от буханки. Он раскрошил его на более мелкие части, разбросав их по каменной террасе для менее агрессивных из своих крылатых посетителей, затем взял кусочек острого сыра чеддер с тарелки рядом с миской винограда. Он откинулся на спинку своего ротангового кресла, положив пятки на такой же стул, стоявший напротив него по другую сторону стола, и принялся жевать, наслаждаясь прохладным северным солнцем.

Это не очень похоже на дом, — подумал он, глядя на сверкающие воды залива Норт-Бедард. Местные жители (ярлык, который он все еще с трудом применял к себе) обычно называли его просто Норт-Бэй, чтобы отличать его от еще более крупного залива Бедард на юге. Так далеко к северу от экватора времена года стояли с ног на голову, и даже поздняя весна и раннее лето были почти неприятно прохладными для его чарисийской крови. Деревья распускались гораздо позже, цветы цвели позже (и были менее яркими, когда они цвели), а океанская вода была слишком холодной, чтобы в ней мог плавать чарисийский мальчик. Кроме того, он скучал по более оживленной набережной Теллесберга, театрам с более острыми постановками и пьянящей, шумной атмосфере интеллектуального брожения.

Конечно, это интеллектуальное брожение было главной причиной, по которой он сидел здесь, на террасе своего дедушки в Сиддар-Сити, и кормил хлебом жадных виверн и ссорящихся чаек. Это не было похоже на… — Итак, вот ты где! — произнес знакомый голос, и он оглянулся через плечо, затем поднялся с приветственной улыбкой к седовласой, пухлой, но представительной женщине, которая только что вышла из боковой двери особняка позади него.

— Я не совсем прятался, бабушка, — заметил он. — На самом деле, если бы вы открыли окно и послушали, я уверен, что вы могли бы выследить меня без каких-либо проблем.

Одной рукой он отодвинул один из стульев от стола, а другой указал на гитару, лежащую в открытом футляре на скамейке рядом с ним.

— Если уж на то пошло, если бы вы только выглянули в окно, то улетающие птицы и маленькие существа, бегущие к кустарнику, закрыв лапами уши, точно указали бы вам на меня.

— О, ерунда, Бирк! — Она рассмеялась, потрепав его по щеке, прежде чем сесть на предложенный стул. — Твоя игра не так уж плоха.

— Просто не так уж плохо? — поддразнил он, приподняв одну бровь. — Еще один способ сказать, что все почти так плохо?

— Нет, так назвал бы это твой дедушка, если бы он был здесь, — ответила Саманта Райман. — И он имел бы в виду столь же мало, как и я. Давай, сыграй мне что-нибудь сейчас, Бирк.

— Хорошо, если вы настаиваете, — сказал он многострадальным тоном.

Она скорчила ему гримасу, и он рассмеялся, снова беря гитару в руки. Он на мгновение задумался, выбирая случайные ноты, пока размышлял, затем взял вступительный аккорд «Пути создателя вдов», одной из самых первых баллад, которую он научился играть, сидя на коленях у Саманты. Печальные, насыщенные ноты разлились по террасе, в то время как солнечный свет играл каштановыми бликами в его волосах, а ветер трепал эти волосы, вздыхал в ветвях декоративных фруктовых деревьев и заставлял брызги цветов кустарника мерцать в свете и тени.

Он наклонил голову, полузакрыв глаза, отдаваясь балладе, а его бабушка плотно накинула на плечи свою шелковую накидку из стального чертополоха. Она знала, что он думал о своей музыке как о хобби богатого молодого человека, но он ошибался. Это было гораздо больше, чем это, и когда она смотрела, как он играет, ее собственные глаза потеряли часть своего обычного блеска, потемнев, в то время как плач по погибшим морякам разлился по струнам его гитары, кружась и делая реверанс вокруг террасы. Это была навязчивая мелодия, столь же прекрасная, сколь и печальная, и она вспомнила, как он настоял, чтобы она научила его ей, когда ему едва исполнилось семь лет.

Его послали к ней за год до смерти его родителей, и он стал скорее младшим сыном, чем старшим внуком.

— Я не думаю, что ты мог бы придумать что-нибудь более удручающее, не так ли? — мягко поддразнила она, когда затихла последняя нота, и он пожал плечами.

— На самом деле я не считаю это удручающим, — сказал он, кладя гитару обратно в футляр и осторожно проводя кончиком пальца по ярким струнам. Он снова посмотрел на нее. — Печально, да, но не угнетает, бабушка. Для этого в нем слишком много любви к морю.

— Возможно, ты прав, — признала она.

— Конечно, прав — я же поэт, помнишь? — он заразительно улыбнулся. — Кроме того, — его улыбка стала теплее, мягче, — я люблю это из-за того, кто научил меня этому.

— Льстец. — Она протянула руку и легонько шлепнула его по колену. — Ты научился этому от своего отца. И он от твоего дедушки!

— Действительно? — Он, казалось, был поражен этой мыслью и несколько секунд задумчиво смотрел на сверкающую голубую воду, затем кивнул с видом человека, который только что пережил откровение. — Так вот как кто-то с носом Раймана заставил такую красивую женщину, как вы, выйти за него замуж! На самом деле, я всегда задавался этим вопросом.

— Ты, Бирк Райман, тот, кого в моей юности называли мошенником.

— О, нет, бабушка, вы ошибаетесь во мне! Я уверен, что термин, который вы действительно применили бы ко мне, был бы намного грубее этого.

Она засмеялась и покачала головой, глядя на него, и он предложил ей миску с виноградом. Она выбрала ягоду и отправила ее в рот, и он поставил миску перед ней.

— Почему-то тепличный виноград не так хорош, — прокомментировал он. — Он заставляет меня скучать по нашим домашним виноградникам.

Говоря это, он оглянулся на залив и пропустил тень, промелькнувшую в ее глазах. Или, по крайней мере, он мог притвориться, что сделал это.

— Я думаю, что в нем меньше сахара, — сказала она вслух, и в ее голосе не было и следа этой тени.

— Наверное, так оно и есть, — согласился он, оглядываясь на нее с еще одной улыбкой.

Она улыбнулась в ответ, сорвала еще одну виноградину и откинулась назад, склонив голову набок.

— Что это за история с тем, что ты сегодня вечером снова идешь к мадам Парсан? — легкомысленно спросила она. — Я слышала, у тебя по меньшей мере дюжина соперников за ее привязанность, знаешь ли.

— Увы, слишком верно! — Он прижал тыльную сторону запястья ко лбу с трагическим выражением лица. — Этот кретин Райф Алайксин вчера вечером предложил ей сонет, и у него действительно хватило наглости сделать его хорошим. — Он покачал головой. — Быстрее, бабушка! Скажите, что мне сделать, чтобы восстановиться в ее глазах!

— О, я уверена, что ты сможешь. — Она покачала головой, глядя на него. — Хотя, с той скоростью, с какой она, кажется, привлекает новых поклонников, ты все еще можешь оказаться вытесненным.

— Бабушка, — он нежно посмотрел на нее, — я безмерно восхищаюсь мадам Парсан. Я также думаю, что она одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал, и, учитывая красоту моей бабушки по отцовской линии в молодости, это довольно высокая планка для любого, кто может ее преодолеть. Что еще более важно, я никогда не встречал никого более блестящего и образованного, чем она. Но она также примерно вдвое старше меня, и я думаю, что она скорее рассматривает меня как щенка, у которого еще не выросли уши и ноги, чем как что-то отдаленно похожее на любовника. Обещаю, что буду вести себя наилучшим образом на ее вечеринках.

— Конечно, это так, я знаю, — сказала она слишком быстро, и он рассмеялся и погрозил пальцем у нее перед носом.

— О, нет, вы этого не знаете! — ответил он. — Что за вздор! Вы беспокоитесь, что ваш дорогой внук будет настолько очарован великолепной, утонченной пожилой женщиной, что совершит с ней какую-нибудь неосторожность. — Он покачал головой, его карие глаза дьявольски блеснули. — Доверьтесь мне, бабушка! Когда я совершаю юношеские неосторожности, я буду очень осторожен, чтобы убедиться, что вы ничего о них не знаете. Таким образом, вы будете счастливы, а я останусь цел и невредим.

— Вы правы, «мошенник» определенно слишком вежливый термин для вас, молодой человек!

Ее губы задрожали, когда она попыталась сдержать улыбку, и он снова рассмеялся.

— Так вот почему вы боитесь моих юношеских неосторожностей, — заметил он. — Я полагаю, что очаровательный, беспринципный мошенник и вообще полный неудачник с гораздо большей вероятностью преуспеет в том, чтобы быть нескромным.

— Должно быть, так оно и есть, — согласилась она. — Но ты собираешься снова гулять сегодня вечером? — Он вопросительно посмотрел на нее, и она пожала плечами. — У нас с твоим дедушкой приглашения в театр на этот вечер — они представляют новую версию «Цветочной девы» Яирдана — и я просто хотела знать, собираешься ли ты пойти с нами.

— Заманчиво, — сказал он. — Это всегда была моя любимая пьеса Яирдана, но думаю, пропущу ее, если вы с дедушкой не обидитесь. Не думаю, что это будет достигать уровня королевской труппы. Помнишь, когда мы в последний раз видели это на Раунде? Я сомневаюсь, что они смогут сравниться с этим здесь, в Сиддар-Сити.

— Возможно, и нет. — Она слегка пожала плечами. — Признаю, что в этой пьесе легко ошибиться, — продолжала она, намеренно не обращаясь к его упоминанию Круглого театра, эпицентра исполнительского искусства у себя дома в Теллесберге. — И мы с твоим дедушкой нисколько не обидимся на мысль, что ты предпочитаешь более молодых и оживленных спутниц на вечер. Иди, хорошо проведи время.

— Я уверен, что так и сделаю. И я обещаю — никаких нескромностей!

Он подмигнул ей, закрыл футляр гитары, поцеловал ее в щеку и, насвистывая, направился в особняк.

Она с улыбкой смотрела ему вслед, но улыбка исчезла вместе с его свистом, и она оглянулась на залив с гораздо более задумчивым выражением лица.

Несмотря на бесспорную красоту Айвы Парсан, Саманта Райман никогда не питала ни малейшего страха, что Бирк может увлечься ею. Если уж на то пошло, она бы не очень беспокоилась, если бы он это сделал. Мадам Парсан была столь же образована, сколь и прекрасна. Если бы кто-нибудь знал, как принять пыл молодого любовника, обращаться с ним мягко и вовремя отправить его в путь неповрежденным, то это была бы она. И она также была достаточно богата, чтобы Саманта могла быть уверена, что у нее нет никаких замыслов на семейное состояние Райманов. На самом деле Саманта предпочла бы, чтобы интерес ее внука к ней был гораздо более… романтичен, чем она боялась.

Она также не была до конца честна с Бирком относительно вероятной реакции своего мужа на его назначение на вечер. Клэйтан Райман не без труда стряхнул пыль Теллесберга со своих ног, когда перевез всю свою семью — и перевел все свои деловые инвестиции — из Чариса в республику Сиддармарк. Клэйтан был чарисийцем до кончиков ногтей, но он также был человеком, который серьезно относился к своим принципам и был набожным сыном Матери-Церкви. Когда пришло время выбирать между еретической короной и ортодоксальной Церковью, принципы и убеждения привели к неизбежному результату.

Его положение среди торговой элиты Чариса, его богатство и тот факт, что он пожертвовал столь значительной частью этого богатства в процессе его перемещения из Теллесберга в чарисийский квартал Сиддар-Сити, дали ему непревзойденное положение в сообществе эмигрантов Чариса, но сам он оставался в ловушке между двумя мирами. Несмотря на свой ужас от открытого разрыва Церкви Чариса с великим викарием, он оставался слишком большим сторонником Чариса, чтобы не утверждать, что королевство было жестоко спровоцировано. По его мнению, один грех не мог оправдать другой, но он также не осудил бы первоначальную реакцию Чариса на совершенно неспровоцированное и неоправданное нападение. Он полностью поддержал решение короля Хааралда сражаться в целях самообороны; но не мог мириться с действиями короля Кайлеба.

Не то чтобы он полностью винил Кайлеба. Преждевременная смерть Хааралда, по мнению Клэйтана, привела Кайлеба на трон слишком рано, и новый король оказался в отчаянно опасном положении. Его долгом было защищать свой народ — никто не мог этого оспорить, — и он был слишком молод, слишком восприимчив к давлению своих советчиков и советников, когда дело доходило до выполнения этой работы. Истинными виновниками были Майкел Стейнэр и граф Грей-Харбор, которые подтолкнули Кайлеба к поддержке открытого раскола вместо того, чтобы, по крайней мере, попытаться сначала уважительно обратиться к правосудию великого викария. Оттуда до создания новой, ублюдочной «империи Чарис», по мнению Клэйтана, был всего один неизбежный шаг, и он не мог его поддержать. Но по той же причине он быстро и яростно защищал Чарис, в отличие от Церкви Чариса, когда вспыхивали страсти.

Оставшиеся в живых дети его и Саманты сопровождали их в добровольном изгнании, и он поощрял их продолжать думать о себе как о чарисийцах. У Саманты не хватило духу сказать ему об этом, но ее собственный совет был совсем другим. На самом деле, она поощряла их искать дома за пределами чарисийского квартала и делать все возможное, чтобы интегрироваться в сообщество Сиддармарка.

Она любила свою родину так же сильно, как когда-либо любил Клэйтан, но, в отличие от него, она смогла признать — и была слишком честна с собой, чтобы отрицать, — что Церковь Чариса никуда не денется. Клэйтан никогда не увидит своего желанного, долгожданного мирного примирения с Храмом. Если бы еретическая церковь была свергнута, она пала бы только от меча, и резня — и возмездие — уничтожили бы королевство, которое он помнил с такой любовью. Пепел отравит землю и принесет горькие плоды грядущим поколениям, и она не увидит, как ее семья, в свою очередь, отравится, цепляясь за обреченную идентичность. Лучше, гораздо лучше, чтобы они осознали реальность и стали сиддармаркцами, в которых их превратила судьба и их вера в Бога. Она и Клэйтан умрут здесь, в Сиддар-Сити, будут похоронены на чужой земле республики, все еще мечтая о прошлом, которое они никогда не могли надеяться вернуть, и она никогда даже не намекнет ему, что поняла, что надежда никогда не могла быть больше, чем мечтой.

Но не каждый чарисиец, живущий в республике, разделял такое отношение. Линии разлома в быстро растущем сообществе чарисийцев здесь, в Сиддар-Сити, становились глубже — и уродливее — с каждым днем. Более трети его членов были здесь не потому, что бежали из Чариса из религиозных соображений, а потому, что торговля и коммерция привели их сюда задолго до того, как разразилась нынешняя война. Растущий приток новоприбывших давал таких же приверженцев Храма, какими когда-либо могли быть она и Клэйтан, но все большую часть из них привлекали реформистские элементы внутри Церкви материка, и нигде эти реформистские элементы не были сильнее, чем здесь, в республике. Многие сиддармаркцы — и даже многие эмигранты из Чариса, которые в ужасе отвернулись от открытого раскола Церкви Чариса, — обнаружили, что осуждение священнослужителей, таких как Майкел Стейнэр, перекликается с их собственным разочарованием в том, во что превратились викариат и Церковь в руках таких людей, как Замсин Трайнэр и Жаспар Клинтан. Раскол, который они не допустили бы; Реформу, которую они были готовы почтительно потребовать.

Саманта Райман была умным, проницательным наблюдателем, преисполненным решимости защитить свою семью, и тени становились все темнее, даже здесь, в республике. Клэйтан тоже это почувствовал, и, несмотря на свою собственную симпатию ко многим аргументам реформистов, он решительно отказался принять их. Как и Саманта, потому что она слишком ясно видела ужасы, на которые была способна инквизиция Жаспара Клинтана. Она осознала опасность, таящуюся в ярлыке реформатора, даже здесь, в республике, где приказ инквизиции действовал менее глубоко, и это была истинная причина, по которой она стремилась мягко оторвать своего внука от Айвы Парсан. До нее начали доходить слухи о том, что блестящая, остроумная, богатая красавица, взявшая штурмом общество Сиддар-Сити, благосклонно относилась к реформистскому движению. Как всегда, мадам Парсан говорила мягко и спокойно, отстаивая мирные реформы, осуждая насилие, излагая свои невнятные аргументы в терминах любви и сострадания. Ни одна разумная душа не смогла бы обвинить ее в малейшей непристойности… но сейчас были не те времена для разумных душ.

Будь осторожен, Бирк, — подумала она о внуке, которого вырастила. — О, будь осторожен, любовь моя! Ты слишком похож на своего дедушку. Ты пытаешься скрыть это, но под этой поверхностью ты показываешь миру, что чувствуешь слишком глубоко, и в тебе слишком много честности для подобных времен. Забудь, что ты чарисиец, и помни, что нужно быть осторожным. Будь сиддармаркцем, пожалуйста!

* * *

Хлоп!

Сайлис Траскат напрягся, когда хорошо сгнившее яблоко ударило его прямо между лопатками, а затем потекло по спине струйками коричневой мякоти и слизи. Он повернул голову, отыскивая руку, которая его бросила, но виноватое выражение лица не выдавало виновника. Действительно, казалось, никто не смотрел в его сторону… что говорило о многом.

Его кулаки сжались по бокам, но ему каким-то образом удалось не показать на лице ярость, которую он чувствовал. Подобное случалось не в первый раз. И этот тоже не будет последним, мрачно подумал он. Ему просто повезло, что это было яблоко, а не камень.

И, по крайней мере, на этот раз ублюдок ничего не кричал, — подумал он. Чертов трус! Достаточно храбрый, когда ему не приходится на самом деле с кем-то сталкиваться, не так ли? Затем он мысленно встряхнул себя. И это тоже хорошо. Если бы он что-нибудь сказал, указал на себя, мне пришлось бы что-то с этим делать, и только Лэнгхорн знает, чем бы это закончилось!

Он снова наклонился к своему грузу, взвалив на плечо еще один мешок с какао-бобами из Эмерэлда и присоединившись к очереди грузчиков, несущих их в назначенный склад. Платили там не так уж много, но это было лучше, чем ждать суп в благотворительных столовых, и ему повезло, что у него была работа. Достаточное количество людей ее не имели, и в более спокойные моменты он понимал, что это было одной из причин враждебности, с которой он сталкивался каждый день. Но все же…

— Видел, кто это был? — тихо спросил голос, когда он вошел в полутемную пещеру склада. Он опустил свою ношу на поддон, затем повернулся к говорившему, и Франц Шуман, начальник его смены, поднял бровь, глядя на него. Шуман был сиддармаркцем, но он также был порядочным человеком и выглядел обеспокоенным.

— Нет. — Траскат покачал головой и улыбнулся, намеренно придавая этому легкомысленное значение. — Думаю, это и к лучшему. Последнее, что нам нужно, — бунт здесь, в доках, только потому что какому-то тупому ублюдку оторвали голову и засунули в задницу. Вероятно, и мне не было бы никакой пользы от стражи.

— Наверное, это мягко сказано, — со смешком признал Шуман. Он казался искренне удивленным, но в этом тоже была нотка предупреждения, подумал Траскат. Не то чтобы в этом была необходимость.

— До тех пор, пока они будут швырять гнилые фрукты, это не будет стоить ничего, кроме еще одной стирки для Мирам, — сказал Траскат так философски, как только мог. — Однако, если они начнут бросать камни, как было на рыбном рынке в прошлую пятидневку, это будет ужасно, Франц.

— Я знаю. — Шуман выглядел обеспокоенным. — Я поговорю с боссом. Посмотрим, не сможем ли мы усилить здесь охрану. Пара здоровенных громил с дубинками, наверное, сильно сократили бы это дерьмо.

Траскат кивнул. Это могло бы быть. Это тоже может быть не так. Многое будет зависеть от того, думали ли нарушители спокойствия, что «большие громилы с дубинками» были там, чтобы помочь Траскату или им.

Знаешь, дело не только в тебе, — напомнил он себе. — Здесь, в доках, тоже есть другие чарисийцы. И тебе повезло, что Шуман думает о том, чтобы позвать сюда кого-нибудь, кто проломил бы головы нарушителям спокойствия, вместо того чтобы сказать, насколько проще было бы просто уволить твою задницу!

— Я попрошу Хораса и Уиллима присматривать за оставшейся частью смены, — добавил Шуман. — Если кто-то еще попробует, его заметят. И если он работает на нас, его задница уже в истории. Боссу такое дерьмо не нравится.

— Спасибо, — сказал Траскат со спокойной искренностью и направился обратно к следующему ящику.

Работа была тяжелой, часто жестокой, и эта работа была огромным шагом вниз для человека, который когда-то был стартовым игроком «Теллесбергских кракенов» на первой базе. Оплата составляла не более двух третей от того, что он зарабатывал бы в Теллесберге на той же работе. Хуже того, жить здесь, в Сиддар-Сити, стоило дороже, чем когда-либо дома. Его жена Мирам на самом деле зарабатывала больше, чем он, но она была искусной ткачихой. Чарисийская община, живущая в Сиддармарке, всегда была широко представлена в торговле текстилем, и ей посчастливилось найти работу у других чарисийцев. Он был почти уверен, что ее работодатели приняли Церковь Чариса, по крайней мере, в частном порядке, но они все еще были хорошими людьми, и он был рад, что Мирам нашла у них работу. Он не хотел думать о том, что ей придется ежедневно сталкиваться с такими домогательствами, с которыми он столкнулся здесь, в доках.

Это было несправедливо, но Писание никогда не обещало, что жизнь будет справедливой, только то, что Бог и архангелы будут справедливы и сострадательны в ее конце. Когда дело доходило до него, этого было достаточно для любого мужчины. Но это было трудно. Тяжело, когда гнилые яблоки вылетали из анонимных рук. Тяжело, когда ему пришлось встретиться лицом к лицу со своим старшим сыном Мартином и попытаться объяснить, почему так много людей ненавидели его просто за то, что он был чарисийцем. И особенно тяжело, когда кто-то кричал «Еретик!» или «Богохульник!» под покровом темноты, когда они проходили мимо крошечной квартирки, которая была всем, что они с Мирам могли себе позволить даже здесь, в квартале.

Если бы они были еретиками, они все еще были бы в Теллесберге, — мрачно подумал он. — Все еще с соседями, с которыми они выросли, не отдалившись от своих собственных семей. Они приехали в Сиддар-Сити, потому что не могли участвовать в расколе, не могли стоять в стороне и смотреть, как собственная Божья Церковь разрывается на части. Нет, им не все нравилось в нынешней ситуации в Сионе. На самом деле, в глубине души Сайлис считал Жаспара Клинтана мерзостью, несмываемым пятном на святости Матери-Церкви. Но Священное Писание и Комментарии совершенно ясно давали понять, что Церковь была больше тех, кто служил ей. Их грехи не могли умалить ее власти, и они не могли освободить ее детей от повиновения ей. Они имели право протестовать, требовать возмещения ущерба, когда ее слуги не справлялись со своими обязанностями. Действительно, они были обязаны настаивать на том, чтобы ее священство было достойно их служения и Бога, которому они служили. Но это было совсем не то же самое, что бросить вызов самому великому викарию в лицо! И это, конечно, было не то же самое, что ставить суждение простого провинциального архиепископа выше суждения самих архангелов!

Он почувствовал, как в нем снова закипает гнев, и заставил себя отпустить его. Не его дело судить других мужчин. Его долг заключался в том, чтобы следить за выполнением своих собственных обязанностей и не помогать другим избегать их. Эти обязанности включали в себя отстаивание того, что, как он знал, было правильным, и они также включали в себя необходимость терпеть идиотов, которые ничего не понимали. Пока он делал то, что считал правильным, он мог оставить окончательное суждение Лэнгхорну и Богу.

Он поднял еще один мешок, положил его на плечо и повернул обратно к складу.

* * *

Чертов еретик, — с горечью подумал Самил Найгейл. — Надо было бросить проклятый камень. Черт, его губы растянулись в злобном рычании, когда он стоял в переулке между складами, пристально глядя на оживленную сцену, я должен был бросить гребаный нож!

Найгейлу было всего семнадцать, но он знал, что происходит. Он знал, кто был виноват. Его отец был парусным мастером, и неплохим, но никогда не преуспевающим. В этом тоже была вина гребаных чарисийцев. Достаточно плохо, когда все «знали», что чарисийцы строили лучшие корабли в мире, независимо от того, действительно они это делали или нет. Корабелам здесь, в Сиддар-Сити, по крайней мере, удавалось держать голову над водой, и, по крайней мере, в те дни была какая-то работа. Но потом эти ублюдки представили свою проклятую «шхунную установку», и все стало еще хуже. У каждого должен был быть один из новых проклятых кораблей, и если вы не знали, как были обрезаны паруса, тогда вам просто чертовски не везло с новыми заказами, не так ли? Кроме того, что могло бы сравниться по качеству с холстом, выходящим из Чариса в наши дни? И кто мог позволить себе купить качественный холст, поступающий из Чариса?

Никто, вот кто! И как будто этого было недостаточно, тогда проклятые еретики додумались начать свой гребаный раскол против Матери-Церкви! Конечно, они вынудили великого инквизитора объявить эмбарго на торговлю с ними. Чего еще они ожидали? Но и на это у них тоже был ответ, не так ли? Они и их приятели, жирные банкиры-песчаные личинки. Черт возьми, половина из них тоже были чарисийцами, не так ли? И они заставили своих друзей-содомитов в правительстве лорда-протектора согласиться с этим.

Так что теперь все пользовались чарисийскими кораблями, с чарисийскими экипажами, финансируемыми за счет чарисийских денег, и притворялись сиддармаркцами. Все знали лучше, но имело ли это значение?

Нет, конечно, это не так! Что бы ни говорилось в регистрационных документах, это были корабли чарисийцев, и чарисийские каперы знали это. Таким образом, они получили безопасный проход, в то время как все остальные суда были стерты с лица океана. Грузоотправители, склады и грузчики все еще в полном порядке, они и их гребаные друзья-чарисийцы. Но честные работники — честные работники, верные Храму, — которые не могли найти работу плотников, парусников, торговцев или на канатных фабриках, они умирали с голоду! Если, по крайней мере, не хотели ползти в одну из бесплатных столовых. Но у мужчины была своя гордость, и это было неправильно. Это было неправильно для хороших, трудолюбивых, верующих сиддармаркцев, которых вышвыривали с работы и заставляли принимать благотворительность только для того, чтобы выжить.

Его отец не смог смириться с этим. Они могли говорить о несчастных случаях все, что им заблагорассудится, но Самил знал лучше. Да, его отцу всегда нравилось пиво, но он никогда бы не напился так, что случайно споткнулся о край причала посреди зимы и утонул, если бы сначала не замерз до смерти. И он позаботился о том, чтобы сначала устроить Самила в ученики к своему старшему брату. Нет, это не был несчастный случай. Он сделал, чтобы это выглядело так, чтобы Мать-Церковь согласилась похоронить его в святой земле, и он сделал все, что мог, чтобы в первую очередь позаботиться о своем мальчике. Это была не его вина, что парусная мастерская дяди Бирта тоже обанкротилась.

Самил почувствовал, как внутри него снова поднимается горячая волна, но он подавил ее. Сейчас было не время. Мастер Базкай и отец Саймин были правы в этом. Если бы они действительно начали нападать на чарисийцев, действительно причиняя ублюдкам боль так, как они того заслуживали, они, скорее всего, действительно вызвали бы какое-то сочувствие к ним. Сама идея казалась невозможной, но городские власти позволяли проклятым еретикам оставаться прямо здесь, в Сиддар-Сити, не так ли? Если бы они были готовы до такой степени распутничать из-за золота чарисийцев, то кто знает, куда они захотят пойти в конце концов?

Нет, — подумал он, отворачиваясь и засовывая руки в карманы туники, сердито топая по узкому, зловонному переулку, — время может прийти, но оно еще не пришло. Отец Саймин пообещал, что Бог и архангелы поразят чарисийцев в свое время, и пока — по крайней мере — Самил Найгейл будет ждать, чтобы увидеть, как это произойдет.

Но если этого не произойдет, он не собирался ждать вечно.

* * *

— Добрый вечер, мадам Парсан, — сказал Тобис Сувил. Он знал, что его голос звучал более чем немного надменно, но ничего не мог с собой поделать. Парсан была такой же очаровательной, остроумной, красивой и богатой, как утверждали все ее поклонники, но он уловил исходящий от нее запах реформы.

— И вам добрый вечер, мастер Сувил, — ответила Парсан, улыбаясь ему и протягивая тонкую руку. Нужно было соблюдать приличия, и он склонился над ней, касаясь ее губами. — Я не ожидала увидеть вас сегодня вечером, — продолжила она, когда он выпрямился.

— Когда моя жена услышала, что на вашей вечеринке будет выступать Шаргати, она просто не могла не быть здесь, — сказал он.

— Ах, — улыбка Парсан стала шире и озорнее. — Я бы скорее надеялась, что это произведет такой эффект, — согласилась она. — И я должна признать, что любой повод послушать, как она поет, был стоящим.

Сувил кивнул. И она была права. Алиса Шаргати была самым востребованным сопрано во всем Сиддармарке. Она проделала весь путь до империи Харчонг, чтобы изучать вокал, и даже самый стойкий критик Сиддармарка должен был признать, что в империи опера пока еще достигала своего наивысшего выражения. Она могла распоряжаться любым местом — или гонораром — по своему выбору, и тот факт, что это была вторая вечеринка Парсан, которую она украсила, многое говорил о богатстве женщины.

Либо так, либо это может сказать некоторые неаппетитные вещи о собственных религиозных пристрастиях Шаргати, подумал он, оглядывая собравшихся гостей.

— Что ж, я очень надеюсь, что вы и ваша очаровательная жена хорошо проведете этот вечер, — сказала ему Парсан. — Тем временем, однако, я вижу, что только что вошла жена сенешаля. Боюсь, мне придется выполнить свои социальные обязательства и поприветствовать ее. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь попросить одного из моих слуг позаботиться об этом для вас.

Она сделала ему стильный полупоклон со всей изысканной элегантностью, которую можно было ожидать только от того, кто приехал из самого Сиона. Затем она ушла, улыбаясь и любезно разбрасывая по своему следу лакомые кусочки разговора, и Сувил с чувством облегчения наблюдал, как она уходит.

Если быть честным, его неприязнь к ней проистекала гораздо меньше из религиозных принципов, чем из угрозы, которую она представляла. Лично Сувилу на самом деле было все равно, кто управляет Храмом. Что касается его, то это было Божье дело, и Бог в конце концов все уладит, если Ему это не понравится. В то же время, однако, одной из обязанностей Матери-Церкви было следить за тем, чтобы люди вели себя прилично. И когда люди вели себя прилично, не было таких вещей, как войны и насилие. И когда не было таких вещей, как войны и насилие, простые банкиры могли заниматься честной, прибыльной торговлей, не беспокоясь о том, что сумасшедшие с обеих сторон собираются разрушить, сжечь дотла или взорвать в следующий раз.

Сувил считал себя таким же чарисийцем, как и любой другой мужчина, но он прожил здесь, в Сиддар-Сити, почти тридцать лет. Он был частью города, известным человеком с контактами на самом высоком уровне правительства, которого уважали и к которому прислушивались во всем деловом сообществе, а не только в чарисийском квартале. Или, по крайней мере, был им сейчас. Однако никто не мог сказать, как долго это будет продолжаться, и виноваты были такие маньяки, как Стейнэр и «император» Кайлеб.

Помни, что целители твердят тебе о твоем характере, Тобис, — напомнил он себе. — Последнее, что тебе нужно, — доводить себя до апоплексического припадка из-за вещей, с которыми ты все равно ничего не можешь поделать.

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, а затем медленно выдохнул. Его жена Жандра научила его этой технике, и она действительно работала. Во всяком случае, иногда.

К счастью, это было одно из «иногда», и он почувствовал, что его гнев утих. Коллега по бизнесу мимоходом кивнул ему, и он сумел кивнуть в ответ с искренней улыбкой. Затем принял кубок вина от одного из слуг Парсан и сделал глоток.

По крайней мере, вкус этой женщины в вине так же хорош, как и в музыке, — мрачно подумал он. — Это уже кое-что, если я все равно застряну здесь на всю ночь.

Он сделал еще глоток и начал пробираться сквозь толпу в поисках своей жены.

* * *

— Добрый вечер, Айва, — произнес тихий голос, и Айва Парсан повернулась, чтобы улыбнуться седовласому мужчине, который сегодня вечером не был одет в сутану.

— И вам тоже добрый вечер, Жасин, — сказала она, тактично избегая каких-либо фамилий или церковных титулов. — Вы знаете, что сенешаль и его жена оба присутствуют сегодня вечером, не так ли? — добавила она, поддразнивая.

— Уверяю вас, я буду держаться подальше от лорда Дариуса, — ответил он с улыбкой. — Хотя, согласно моим источникам, он, вероятно, сам будет довольно далеко отходить от своего пути, чтобы не замечать меня. Могу я спросить, прошли ли ваши… переговоры с ним успешно?

— О, уверена, что и республика, и я будем зарабатывать много денег, Жасин, — заверила она его. — И в такое время литейным заводам Хараймана действительно не повредит получить небольшое вливание капитала.

— Небольшое? — он поднял брови в вежливом недоверии, и она рассмеялась.

— Возможно, не так уж мало в масштабах отдельных людей, — признала она, — но все же относительно мало в масштабах целых царств. Действительно, — ее улыбка слегка померкла, — достаточно мало, я надеюсь на отличный шанс, что ни глаза, ни уши Клинтана не поймут, что это вообще было сделано. По крайней мере, на какое-то время.

Жасин Канир кивнул, хотя в его глазах была тревога. Инвестиции «мадам Парсан» были далеко не такими урезанными и сухими, как она предпочитала подавать их, и она играла в более опасную игру, чем была готова признать. Он был менее уверен, чем она, что инквизиция не пронюхает о «частных инвестициях», которые составили покупку нескольких тысяч нарезных мушкетов со штыками. Более того, он был более чем напуган тем, что именно она намеревалась с ними сделать, как только они у нее появятся.

Возможно, это и к лучшему, что она не просветила тебя по этому конкретному вопросу, — сухо сказал он себе. — Ты бы, наверное, волновался еще больше, если бы знал, что она собиралась с ними делать!

— Вы ясно дали понять своим «особым гостям», что здесь есть определенная степень риска, не так ли? — спросил он теперь, меняя тему.

— Конечно, же, Жасин, — она улыбнулась и нежно коснулась его щеки. — Я восхищаюсь и уважаю тебя, мой друг, но я не собираюсь бросать ягнят на съедение ящерам без должного рассмотрения. Я очень осторожна в отношении того, к кому я обращаюсь с вашим приглашением, и после первоначального флирта — у меня возникнет соблазн сказать «соблазнение», если это не будет слишком похоже на плохую шутку, учитывая мое предыдущее призвание — я очень осторожно предупреждаю их об опасностях. И именно поэтому я посылаю их вам только по одному или по два за раз. Мы не можем избежать того, чтобы вы и я узнали, кто они такие, но мы можем, по крайней мере, защитить их личности от кого-либо еще.

— Простите меня. — Он улыбнулся в ответ и слегка накрыл левой рукой пальцы на щеке. — Иногда я забываю, как долго вы занимаетесь подобными вещами. Мне следовало бы знать лучше, чем пытаться учить такую мастерицу своему искусству.

— Мастерица своего дела? — Она покачала головой, в глазах заплясали огоньки. — И как же далеко я зашла, чтобы избежать каких-либо двусмысленностей!

— Моя дорогая, я знаю, что для вас забавно пытаться, но вы действительно не собираетесь шокировать меня или оскорбить, бросая мне в лицо свое прошлое, — отметил он.

— Я знаю. Но вы правы, это действительно забавляет меня. И это, вероятно, тоже говорит обо мне что-то печальное. — Она покачала головой, все еще улыбаясь. — Мое первоначальное участие в такого рода вещах было тем, что вы могли бы назвать реакцией против высшего духовенства, вы знаете. Я никак не могу забыть, что, хотя вы и не похожи на подавляющее большинство ваших духовных собратьев, вы архиепископ. Я думаю, именно поэтому я чувствую такое непреодолимое желание продолжать попытки.

— Пока это вас забавляет, — сказал он, затем оглядел помещение. — Не для того, чтобы сменить тему — хотя на самом деле именно поэтому я это и делаю — кто этот юноша с Шаргати?

Она повернулась, чтобы проследить за направлением его взгляда.

— Который из них? Младший из двоих — Бирк Райман. Он внук Клэйтана Раймана, и я сильно подозреваю, что он питает реформистские мысли. На самом деле, я не уверена, что он был бы рад остановиться на мышлении в стиле Церкви Чариса, если бы у него были свои друзья, хотя он слишком проницателен и слишком хорошо информирован, чтобы выйти и сказать что-то подобное. Парень с ним — Райф Алайксин. Он примерно на десять лет старше молодого Раймана и уроженец Сиддармарка. Я встречалась с его отцом. У семьи есть деньги, и я думаю, что они действительно предпочли бы сидеть в стороне, но я не уверена насчет Райфа. Еще нет. — Она задумчиво нахмурилась. — Я думаю, что там есть некоторый потенциал, но, учитывая его семейные связи, я особенно осторожно отношусь к его изучению. — Она пожала плечами. — В то же время, он действительно довольно хороший поэт, и сделать его более или менее постоянным участником моих вечеринок будет своего рода социальным переворотом.

— Тебе действительно это нравится, не так ли? — спросил он. Она оглянулась на него, и он пожал плечами. — Я имею в виду все это. Интриги, перехитрить своих врагов, подавить зло, танцевать на острие меча — не только все это, но и вечеринки и веселье тоже. Ты ведь понимаешь, не так ли?

— Конечно, нравится, Жасин! — казалось, ее удивил этот вопрос. — Именно это я и делаю. О, — ее глаза посуровели, хотя улыбка не дрогнула, — ни на секунду не думай, что я не собираюсь танцевать в крови этой свиньи Клинтана в тот день, когда Кайлеб и Шарлиан отрубят ему голову. И вздернуть остальных членов храмовой четверки, и весь проклятый викариат — то, что от него осталось, — если уж на то пошло. Никогда не недооценивай эту мою сторону, Жасин, иначе тебе может быть больно. Но остальное? — твердость исчезла, и ее глаза снова заплясали. — Самая грандиозная игра в мире, мой друг! Кроме этого, все остальное было бы лишь наполовину живым.

Он пристально посмотрел на нее мгновение, затем покачал головой, и она рассмеялась.

— А теперь отправляйтесь в частный салон, Жасин, — сказала она ему. — Ваша первая встреча должна начаться примерно через десять минут. А тем временем, — она ослепительно улыбнулась, — мне нужно поговорить с сенешалем.

Тюремные галеры, и корабль «Чихиро», 50, залив Горат, королевство Долар

— Как он сегодня утром, Найклос? — спросил сэр Гвилим Мантир, поворачиваясь спиной к панораме залива Горат.

— Не так хорошо, как он притворяется, сэр, — ответил Найклос Валейн.

Худощавый, щеголеватый камердинер присоединился к адмиралу у поручней бака и мягко пригладил усы, тоже глядя на залив. Небо над головой представляло собой голубую чашу, усеянную белыми облачками, и свежий ветерок — прохладный, но без горького укуса только что прошедшей зимы — дул по палубе. Виверны и морские птицы летали на ветру, их крики и свист были слабыми, а трехфутовые волны слегка качали палубу под ногами, когда якорь корабля держал его нос по ветру.

Не то чтобы устаревшая крытая прибрежная галера больше не была кораблем, размышлял Мантир, снова глядя через залив на ненавистный вид высоких каменных стен города Горат. За последние семь месяцев у него было слишком много возможностей осмотреть эти стены. Он провел бесконечные часы, представляя, насколько уязвимыми они будут для современной артиллерии… и сожалея о том, что у него никогда не будет возможности увидеть, как эту уязвимость продемонстрируют.

Он отвернулся от знакомого лавового потока гнева от этой мысли, хотя созерцание его оставшейся «команды» вряд ли было более привлекательным. Ливис Гардинир, граф Тирск, сделал все возможное для своих пленников — честно говоря, больше, чем ожидал Мантир, после жестких условий, которые тогдашний наследный принц Кайлеб наложил на него после битвы при Крэг-Рич, — но он столкнулся с определенными ограничениями. Самым большим было то, что он казался единственным доларским аристократом, обладающим чем-то отдаленно напоминающим чувство чести. Остальных слишком занимала ненависть ко всем чарисийцам за сокрушительное унижение в битвах при Рок-Пойнте и Крэг-Рич. Либо так, либо они были слишком завзятыми приверженцами Храма, подхалимами инквизиции — или и то, и другое — чтобы беспокоиться о таких мелочах, как надлежащее обращение со сдавшимися с почетом военнопленными.

Мантир знал, что его собственное чувство неудачи и беспомощности, когда он размышлял о вероятном будущем солдат и офицеров, которыми он командовал, только усугубляло его горечь. Но когда он оглядел ветхие заплесневелые галеры, которые были превращены в тюремные корпуса для размещения его персонала, когда он подумал о том, как неохотно удовлетворялись их потребности, насколько скудными были их пайки, как мало заботился даже орден Паскуале о его раненых и больных, было трудно чувствовать что-либо, кроме горечи.

Особенно когда ты знаешь, что все, кто стоит между твоими людьми и инквизицией, — Тирск и — кто бы в это поверил? — «вспомогательный епископ-шулерит», — подумал он.

Он был не единственным чарисийцем, которого отравляла горечь, — напомнил он себе. Он и его оставшиеся в живых офицеры делали все возможное, чтобы поддерживать боевой дух, но это было трудно. Чарисийские моряки, по большому счету, были далеко не глупы, и даже самый молодой оставшийся в живых корабельный юнга мог понять, что происходит. Запертые в унылом, сыром, бесплодном однообразии своих плавучих тюрем изо дня в день; лишенные права даже отправлять письма домой, чтобы сообщить своим семьям, что они все еще живы (по крайней мере, пока); плохо питающиеся; без физических упражнений; без имея теплой одежды на зиму, которая была бы очень холодной для любого, а тем более для мужчин с их субтропической родины, едва ли было удивительно, когда даже чарисийцам было трудно притворяться друг перед другом, что они не могли видеть, что надвигается.

Это одна из причин, по которой у нас так много болезней в командах, — с горечью сказал себе Мантир. — Не считая множества других причин. Кроме Тирска и епископа Майка, никому из этих людей нет никакого дела до того, подпадают ли еретики-чарисийцы под действие закона Паскуале или нет. Черт возьми, большинство из них, вероятно, считают, что «еретики» не имеют никакого права беспокоиться о приказах Паскуале! В любом случае, черт возьми, они не утруждают себя обеспечением надлежащей диеты, предписанной его законом. Неудивительно, что мы действительно наблюдаем цингу среди мужчин! И когда вы включаете эту так называемую еду в условия жизни — такие, какие они есть, — и в отчаяние, это чудо, что еще не все больны!

Мышцы его челюсти болели, и он насильно заставил себя разжать их. Ни один из их капелланов не выжил в финальной битве, что, вероятно, было к лучшему, поскольку инквизиция наверняка потребовала бы (и получила) любых еретических священников, попавших в их руки. Мантиру нравилось думать, что, по крайней мере, некоторые из духовенства Долара были бы заинтересованы в удовлетворении духовных потребностей его людей, но им это запретили Уилсин Лейнир, епископ-исполнитель Гората, и Абсалан Хармич, его интендант. Если верить слухам, епископ Стайфан Майк, специальный интендант военно-морского флота Долара, пытался отменить это постановление, но, если он и пытался, ему это не удалось. Епископ-исполнитель Уилсин был готов предоставить доступ к духовенству чарисийцам, которые были готовы отречься — и признать — свою ересь и богохульные обряды, в которых они участвовали в поклонении Шан-вэй, но это было все, на что он был готов пойти.

Что, поскольку у нас не было никаких «богохульных обрядов» или «поклонения» Шан-вэй, любому из них было бы немного трудно сделать честно. И все мы знаем из того, что случилось с теми бедными жертвами, которыми завладела инквизиция после резни в Ферайде, как Клинтан использовал бы любые «признания» против Чариса. Не говоря уже о том факте, что «признание» любой подобной вещи привело бы к тому, что тот, кто «признался», автоматически подвергся бы наказанию Шулера. И только пускающий слюни идиот поверит, что кто-то вроде Клинтана рано или поздно не решится применить его, независимо от того, что вначале может пообещать Лейнир.

Несмотря на это, некоторые из его людей — несколько, не более пары дюжин — «отреклись» от своей ереси и были «приняты обратно в лоно Матери-Церкви»… по крайней мере, пока. Во всяком случае, так говорили их собратьям. У Мантира были сомнения относительно того, как долго это продлится, и постоянство остальных его людей перед лицом того, что, как они все знали, ожидало их в конечном итоге, было одним из его немногих источников утешения за последние месяцы.

Но даже это утешение было подпорчено горечью, и у всех всегда присутствовало отчаяние. В сочетании со всеми этими другими факторами это снизило способность и готовность людей противостоять болезням, и, по его последним оценкам, по меньшей мере, треть оставшегося персонала в настоящее время болела. В зимние месяцы, в некотором смысле, было хуже, но недоедание и лишения тогда еще не ослабили их сопротивляемость. Теперь, когда наступили более мягкие весенние температуры, список больных должен был сокращаться; вместо этого он рос, и каждую пятидневку они теряли трех или четырех человек.

Людей, которых было запрещено хоронить в освященной земле, как «отродье Шан-вэй», которыми они считались. Вместо этого по личному приказу архиепископа Трумана их тела должны были быть доставлены на берег и брошены в ямы на полях, где столица Долара хоронила свой мусор. Это другой мусор, как выразился святой архиепископ. Вот почему Мантир и его офицеры взяли за правило тихо и благоговейно сбрасывать своих мертвых за борт под покровом ночи, нагруженных всем, что они могли найти для этого дела, и сопровождаемых тихими словами похоронной службы, которые любой капитан помнил слишком хорошо.

Цифры должны были стать еще хуже. Он был почти уверен в этом, и он отчаянно беспокоился о юном Лейнсэре Свайрсмане, единственном выжившем энсине КЕВ «Дансер». Свайрсман потерял левую ногу чуть ниже бедра во время последнего, отчаянного часа сражения, в результате которого четыре корабля Мантира превратились в обломки, прежде чем они, наконец, нанесли удар. Мальчику едва исполнилось двенадцать с половиной, когда ему отрезали ногу, но его мужество почти разбило сердце Мантира. Он и Валейн лично заботились о Свайрсмане в течение только что прошедшей суровой зимы, ухаживали за ним во время выздоровления, подкладывали ему дополнительную еду из своих собственных скудных пайков (и отрицали, что делали что-либо подобное, когда он просил). Были времена, особенно сразу после ампутации, когда Мантир боялся, что они все равно потеряют мальчика, как он потерял так много других офицеров и солдат. Но Свайрсман всегда выкарабкивался.

Что только сделало его нынешнюю болезнь еще более душераздирающей для них обоих, признал он, оглядываясь через фальшборт, наблюдая, как сторожевые катера неуклонно, методично гребут вокруг тюремных корпусов в своих бесконечных, непрерывных кругах. Не то чтобы даже чарисийский моряк собирался пытаться доплыть до берега в воде, все еще пропитанной зимним холодом, от громадины, стоявшей на якоре в полутора милях от берега.

— Я думаю, что его температура, возможно, немного снизилась, сэр Гвилим, — предположил Валейн, и Мантир взглянул на него. Камердинер пожал плечами. — Я знаю, что мы оба хотим в это верить, сэр, но я действительно думаю, что в данном случае это может быть правдой. Если бы он просто не был уже так ослаблен…

Его голос затих, и Мантир кивнул. Затем он положил руку на плечо Валейна.

— Мы завели его так далеко, Найклос. Мы не собираемся терять его сейчас.

— Конечно, нет, сэр! — храбро согласился камердинер, и оба они попытались притвориться, что действительно верят, что не лгут.

* * *

— Милорд, это акт убийства, — категорически заявил Ливис Гардинир.

Он стоял спиной к кормовым иллюминаторам корабля «Чихиро», его лицо было словно высечено из камня, а глаза были жесткими. Граф Тирск был невысоким мужчиной, но в этот момент он, казалось, заполнял всю дневную каюту.

— Не вам судить об этом, Ливис, — ответил вспомогательный епископ Стайфан Майк. Его собственное выражение лица было застывшим, глаза мрачными, но его голос был удивительно мягким для шулерита в данных обстоятельствах.

— Милорд, вы знаете, что должно произойти! — отчаяние промелькнуло за жесткостью в глазах Тирска.

— Мы оба сыновья Матери-Церкви, — сказал Майк более строгим тоном. — Не нам судить о ее действиях, а скорее повиноваться ее приказам.

На этот раз глаза Тирска вспыхнули, но он сдержал гневный ответ. Он хорошо узнал вспомогательного епископа — слишком хорошо для их комфорта и пользы, иногда думал он, — и он знал, что Майк был не счастливее от этого приказа, чем он. В то же время клирик был прав. Не их дело было судить о действиях Церкви, даже если в этот момент ее политику определяли убийцы с окровавленными руками.

Боже, — резко потребовал граф в тишине собственного разума, — как Ты можешь позволять этому случиться? Почему Ты позволяешь этому случиться?! Это неправильно. Я знаю это, епископ Стайфан знает это, но мы оба все равно будем наблюдать, как это произойдет, потому что так велит Ваша Церковь. О чем Ты думаешь?

Часть его съежилась от нечестивости собственных вопросов, но он не мог перестать думать о них, не мог перестать задаваться вопросом, какая часть непостижимого разума Бога могла позволить кому-то вроде Жаспара Клинтана занять кресло великого инквизитора. Для него это не имело никакого смысла, как бы он ни старался привести все в какой-то порядок, какой-то шаблон, который он мог понять и принять.

Но если я не могу понять, почему это происходит, — подумал он, опустив плечи, — то я чертовски хорошо понимаю, что происходит.

Он отвернулся от вспомогательного епископа, уставившись в открытые кормовые иллюминаторы, сцепив руки за спиной с побелевшими костяшками пальцев, борясь со своим гневом и пытаясь подавить отчаяние. Он уже поставил Майка в неприятное, даже опасное положение и знал это. Точно так же, как он знал все причины, по которым ему не следовало этого делать. Были пределы тому, что в такое время мог не заметить даже самый широко мыслящий шулерит, и он подошел к этому пределу опасно близко. Что было особенно предосудительно, когда шулерит, о котором идет речь, так старался делать то, что, как он знал, было прилично, несмотря на слишком реальную опасность, в которую это его ввергало.

— Вы правы, милорд, — наконец сказал граф, все еще глядя на панораму гавани за иллюминаторами. — Мы — сыны Матери-Церкви, и у нас нет другого выбора, кроме как подчиняться приказам ее викария и великого инквизитора. И не наше дело подвергать сомнению эти приказы. И все же, говоря чисто как мирянин и как командующий одним из флотов Матери-Церкви — и единственным эффективным флотом, который у нее остался, добавил он про себя, — я должен выразить свою озабоченность будущими последствиями этого решения. Я бы нарушил свой долг, если бы не сделал этого, и…

— Остановитесь, сын мой, — прервал его Майк, прежде чем он смог продолжить.

Тирск посмотрел на него через плечо, и вспомогательный епископ покачал головой.

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, и, основываясь исключительно на военной логике и рассуждениях мира, согласен с вами. Это создаст ситуацию, за которую еретики, скорее всего, ухватятся в оправдание совершения злодеяний против верных сынов Матери-Церкви, и я полностью осознаю, каким образом это может… негативно повлиять на готовность другой стороны в первую очередь предоставить нашим солдатам и морякам пощаду. С этой точки зрения я не могу спорить ни с чем из того, что вы собираетесь сказать. Но, как напомнил всем нам великий инквизитор, — его глаза пронзили взгляд Тирска, — логика мира, даже милосердие, естественное для сердца любого человека, иногда должны уступать место букве закона Божьего. Этот закон устанавливает одно наказание, и только одно, для невозрожденного, нераскаявшегося еретика. Как учит Шулер, ради блага их душ, ради возможности вернуть их даже в самый последний момент из Шан-вэй и Ямы инквизиция не смеет смягчиться, чтобы преходящая иллюзия милосердия в этом мире не привела к их полному проклятию в следующем. И, как также напомнил нам великий инквизитор, в то время, когда собственная Церковь Бога находится в такой опасности, мы не смеем игнорировать требования его закона, изложенные архангелом Шулером.

Челюсти Тирска сжались, но он услышал предупреждение и понял. Понимал не только то, что Майк говорил ему, что дальнейший протест, каким бы логичным и разумным он ни был, будет бесполезным и почти наверняка опасным, но и то, что вспомогательный епископ не сможет защитить его, если он навлечет гнев великого инквизитора на свою собственную голову.

— Очень хорошо, милорд, — наконец сказал граф. — Я понимаю, о чем вы говорите, и я признаю, что должен подчиняться инструкциям, которые нам дали. Как вы говорите, Церковь находится в опасности, и сейчас, — он слегка подчеркнул последнее слово, — не время задавать вопросы великому инквизитору. Или остальной части викариата, конечно.

Майк вздрогнул. Это было почти незаметно, но Тирск все равно это заметил и ответил почти таким же легким кивком. Вспомогательный епископ поднял одну руку и начал что-то говорить, затем явно передумал и сменил тему.

— Переходя от наших инструкций к остальной части депеши, что вы думаете об анализе викария Аллейна о том, что произошло, сын мой? — вместо этого спросил он.

— Я думал, что это было убедительно аргументировано, — ответил Тирск, слабо и невесело улыбаясь, когда понял, что Майк ищет менее взрывоопасную тему. Он пожал плечами. — Очевидно, чарисийцы — он теперь редко использовал слово «еретик» в своих разговорах с Майком; вероятно, у него появилась еще одна опасная привычка — нашли какой-то способ заряжать свои ядра порохом, точно так, как предполагает капитан-генерал. Я сам не рассматривал такую возможность, и мне придется переговорить с мастерами литейного цеха, прежде чем я смогу подумать, насколько сложной может быть отливка пустотелого ядра, которое не просто разрушается при выстреле, но очевидно, что чарисийцы поняли это. Конечно, другое дело, как им удается заставить эти штуки взрываться, когда они этого хотят.

Он задумчиво нахмурился, его мозг и профессиональное любопытство включились почти помимо его воли.

— Должен быть какой-то предохранитель, — пробормотал он вполголоса, — но как они его зажигают? Ствол слишком длинный, чтобы дотянуться и зажечь его после того, как они зарядят ружье, если только они не стреляют из одних карронад, а это кажется невозможным, учитывая силу огня, о которой сообщил отец Грейгор. Хммммм… — Он нахмурился еще сильнее. — Дульная вспышка? Это то, что они используют? И если это так, то как они справляются с этим, не взрывая предохранитель в корпусе и не приводя его в действие раньше времени?

Стайфан Майк мысленно вздохнул с облегчением, когда Тирск отвлекся от своего опасного гнева. Это было только временно — вспомогательный епископ знал это, — но ему нужно было остановить адмирала, прежде чем его упрямое чувство честности проникнет еще глубже и не оставит ему пути к отступлению. Ливис Гардинир был слишком хорошим человеком, чтобы позволить ему отдать себя в руки инквизиции из-за тех самых вещей, которые сделали его таким хорошим человеком. И даже если бы это было не так, Мать-Церковь не могла позволить себе потерять единственного адмирала, который у нее был, который, казалось, был способен встретиться с чарисийцами не только на их собственных условиях.

— Предполагая, что отчеты отца Грейгора точны, — сказал он вслух, — что мы можем сделать перед лицом такого оружия?

— Ничего, милорд. — Тирск удивленно поднял обе брови. — Если они смогут заставить свое пушечное ядро взорваться внутри наших кораблей, их боевое преимущество станет фактически абсолютным. Предположительно, мы все еще могли бы подобраться достаточно близко, чтобы, по крайней мере, повредить их корабли, но только ценой приближения на расстояние, на котором они смогут уничтожить наши.

— Так значит, мы ничего не можем сделать? — Майк не мог скрыть своего беспокойства, и граф пожал плечами.

— На данный момент, милорд, единственный ответ, который я вижу, — попытаться научиться делать такие же пустые ядра для себя. Пока мы не сможем ответить тем же, мы не осмелимся встретиться с ними в бою. Однако в некотором смысле это действительно может пойти нам на пользу. Как только мы научимся делать такое же оружие для себя, я имею в виду. — Он поморщился. — Я не понимаю, как какой-либо корабль мог пережить более нескольких попаданий от чего-то подобного. И это, я боюсь, означает, что морские сражения вот-вот превратятся в дела взаимного уничтожения, что в конечном счете пойдет нам на пользу, поскольку у нас гораздо больше рабочей силы и гораздо больше возможностей для строительства новых кораблей. Мы можем обменять два корабля, возможно, даже три, на каждый из них в нужный момент. Цена как в деньгах, так и в жизнях будет ужасной, но в конце концов мы можем заплатить за это, а они — нет.

Ему явно не нравилось это говорить, и лицо Майка напряглось, когда он это услышал. К сожалению, не было ничего такого, о чем бы вспомогательный епископ уже не подумал.

— Вероятно, это не так уж плохо, что нам придется потратить некоторое время на то, чтобы попробовать различные подходы к проблеме производства и сплавления пустотелой дроби, — продолжил Тирск. — Нам придется восстановить флот Бога, прежде чем мы сможем даже подумать о том, чтобы снова вступить в бой с чарисийцами в море, особенно учитывая, как призы, которые они добавили к своему флоту, увеличат их собственную численность. На самом деле, мне кажется…

Он внезапно замолчал, пристально глядя на что-то, чего Майк не мог видеть. Он оставался в таком положении несколько секунд, затем дважды медленно моргнул.

— Вы что-то придумали, не так ли? — Майк бросил вызов. Граф посмотрел на него, и вспомогательный епископ усмехнулся. — Я уже видел это твое моргание раньше, сын мой. Покончите с этим!

— Ну, я не знаю, насколько это может быть практично, но одним из возможных решений этого их нового оружия может быть поиск способа предотвратить его взрыв внутри наших кораблей.

— Предотвратить его взрыв? Как? — выражение лица Майка было озадаченным, и Тирск покачал головой.

— Простите меня, милорд. Мне следовало бы сформулировать это более четко. Я имел в виду, что мы должны найти способ предотвратить его взрыв внутри наших кораблей. В первую очередь, чтобы предотвратить его проникновение на наши корабли.

— И как мы могли бы это сделать?

— Я не уверен, — признал Тирск. — На данный момент единственным ответом, который напрашивается мне на ум, было бы каким-то образом защитить борта наших судов. Однако я не думаю, что мы могли бы сделать это, просто увеличив толщину их досок. Это, по-видимому, может только какой-то защитный слой — возможно, оболочка из железа — нанесенная на внешнюю сторону обшивки.

— Такое было бы возможно? — спросил Майк с зачарованным выражением лица, и Тирск снова пожал плечами.

— Этот вопрос следует задать мастерам по железу, милорд. Однако, что я уже могу сказать вам по нашему опыту вооружения наших галеонов, так это то, что производство такого количества железа было бы — простите за выражение — чертовски дорогим. Я тоже совсем не уверен, как это повлияет на остойчивость. Тем не менее, это единственное решение, которое приходит мне в голову на данный момент.

— Дорого это или нет, но мне кажется, что вы, возможно, на что-то наткнулись, сын мой. — Майк с энтузиазмом кивнул. — Напишите свои мысли по этому поводу для викария Аллейна, пожалуйста. Я бы хотел отослать их в Храм со своим следующим сообщением.

— Конечно, милорд, — сказал Тирск, но энтузиазм снова исчез из его голоса при упоминании о депешах в Храм, и Майк проклял себя за то, что заговорил об этом. Не то чтобы у него был большой выбор. Рано или поздно ему придется рассказать об отчетах Храму, и Тирску придется представить эти отчеты.

Вспомогательный епископ на мгновение замер, глядя на человека, чью верность Матери-Церкви ему было поручено охранять. Затем он глубоко вздохнул.

— Мой сын, — осторожно произнес он. — Ливис. Я знаю, что вы недовольны приказами, касающимися ваших заключенных. — Глаза Тирска сузились, но Майк продолжал тем же осторожным, обдуманным тоном. — Я знаю логические аргументы в поддержку вашей позиции, и я уже признал, что вы правы в этом отношении. Но я также знаю, что одна из причин вашего несчастья заключается в том, насколько глубоко это противоречит вашему чувству чести, вашей справедливости, желанию защитить тех, кто сдался вам и кому вы предложили пощаду от чужого правосудия.

Эти прищуренные глаза ледяным блеском блеснули при слове «справедливость», но Майк не позволил никакой ответной реакции отразиться на его собственном суровом невыразительном лице.

— Вы хороший человек, Ливис Гардинир. Один из тех, кого я чувствую — я знаю — Бог одобряет. И хороший отец. Ваши дочери — благочестивые женщины, их дети прекрасны, а ваши зятья — мужчины, очень похожие на вас, честные и порядочные. Но самые опасные ловушки Шан-вэй апеллируют не к злой стороне нашей натуры, а к доброй стороне. Она может — и будет — использовать вашу доброту против вас, если вы дадите ей такую возможность. И если это произойдет, вас ждут последствия Книги Шулера. Я знаю, что вы мужественный человек. Вы сталкивались с битвой — и смертью — десятки раз, не позволяя этой опасности отговорить вас, и я очень сомневаюсь, что такой человек, как вы, позволил бы любой угрозе отговорить вас от того, что вы считаете правильным и благородным поступком. Но хорошенько подумайте, прежде чем отправиться на подобный курс. Последствия, с которыми вы можете столкнуться в конце своего путешествия, затронут гораздо больше людей, чем просто вас самих.

В глубине глаз Тирска вспыхнула ярость, пылающая, как печь, и больше не ледяная, из-за безошибочного подтекста, но Майк неторопливо продолжил.

— Я епископ Матери-Церкви, сын мой. У меня нет выбора, кроме как повиноваться духовному начальству, которому я поклялся повиноваться в тот день, когда принял постриг священника. Вы мирянин, а не священник, и все же ваш долг также повиноваться Матери-Церкви, хотя, — его глаза внезапно впились в Тирска, — я полностью осознаю, что вы не давали личной клятвы, как я, подчиняться указаниям великого инквизитора. Очевидно, даже если вы не давали никакой клятвы, — он слегка подчеркнул последние три слова, — вы были бы обязаны долгом и честностью повиноваться ему в любом случае. И если, как я ни на мгновение не предвижу, в какой-то момент у вас может возникнуть соблазн не повиноваться ему, это не освобождает вас от ответственности за рассмотрение последствий для всех остальных, кто может пострадать от ваших действий, и быть уверенным, что в эти последствия не окажутся втянутыми невиновные. Вспомните, что сказала святая Бедард в начальных стихах шестой главы своей книги. Я передаю вам ее мысль, когда вы боретесь с тяжелым и сложным бременем, которое Бог и архангелы возложили на ваши плечи в это время.

Гнев исчез из глаз Тирска, хотя остальное выражение его лица даже не дрогнуло. На несколько секунд между ними повисла тишина, когда граф оглянулся на вспомогательного епископа. Затем он слегка поклонился.

— Я ценю вашу заботу, — сказал он тихо и искренне. — И ваш совет. Я уверяю вас, милорд, что я буду долго и упорно думать, прежде чем позволю чему-либо повлиять на мой долг перед Матерью-Церковью. И я всегда буду помнить о ваших советах — и о совете святой Бедард.

— Хорошо, сын мой, — епископ Стайфан тронул его за плечо. — Хорошо.

* * *

Много позже, после того как Майк снова отправился на берег, Ливис Гардинир подошел к своему столу. Он достал из ящика свой потрепанный экземпляр Священного Писания, открыл его и пролистал первые три стиха шестой главы Книги Бедард. На самом деле ему не нужно было читать слова; как и любой послушный сын Матери-Церкви, он хорошо знал свое Писание. И все же он все равно прочитал их, скользя глазами по красиво напечатанной и иллюстрированной странице.

Смотрите и внимайте, вы, матери, и вы, отцы. Пусть ваши действия или бездействие не навлекут беду и зло на ваших детей. Будьте вместо этого крышей над их головами, будьте стенами для их безопасности.

Придет время, когда они станут для вас родителями в старости, но это время еще не пришло. Сейчас самое время учить и воспитывать — любить и охранять.

Когда приближается опасность, идите навстречу ей подальше от них, чтобы она не угрожала и им тоже. Когда долг призывает вас подвергнуться опасности, сначала поместите их в безопасное место. И когда угроза нечестивых приблизится, поставь их вне досягаемости зла, прежде чем ты отправишься на битву, и не позволяй руке нечестивых пасть на них.

О, да, милорд, — подумал он, глядя на эти слова, — я приму ваш совет к сведению.

Императорский дворец, город Теллесберг, королевство Старый Чарис, и КЕВ «Даун стар», 58, близ Раунд-Хед, пролив Уайт-Хорс, княжество Корисанда

— Я ненавижу это.

Шарлиан Армак сидела на корме корабля «Даун стар» со спавшей у нее на плече кронпринцессой Аланой и смотрела через бурлящий след галеона на голубую воду, сверкающую под ярким послеполуденным солнцем. Ее брезентовое кресло-качалка мягко двигалось под ней вместе с движением корабля, покачивая ее и ребенка; приятный ветерок шевелил непослушные пряди длинных черных волос, свободно заплетенных по спине; и зеленые гладкие холмы Раунд-Хед поднимались из пролива Уайт-Хорс слева от нее. До конца ее утомительного путешествия в Манчир оставалось менее ста пятидесяти миль, и она могла спокойно рассчитывать добраться туда до завтрашнего рассвета.

Ничто из этого не имело ничего общего с уязвленной, печальной яростью в ее мрачных карих глазах.

— Мы все так думаем, — сказал Мерлин. Он стоял, положив руки на поручень кормового перехода, перегнувшись через него, и тоже смотрел на спокойную пустоту простора. — И я думаю, что мы ненавидим это больше всего, потому что мы так давно это предвидели.

— И потому, что мы чертовски мало что можем с этим поделать, — резко согласился Кайлеб из далекого Теллесберга.

Там было гораздо более раннее утро, и небо было более облачным, с обещанием сильного дождя, когда он сидел, глядя в окно дворца через стол, накрытый завтраком, от которого он съел удивительно мало. У него была запланирована встреча с бароном Грей-Харбором и бароном Айронхиллом, хранителем кошелька Старого Чариса и канцлером казначейства империи Чарис. Он не ждал этой встречи с нетерпением, и это не имело никакого отношения к тому, что он ожидал, что кто-то из них скажет ему. Пытаться сосредоточиться на их отчетах будет сложнее, чем обычно, но ему придется притвориться, что его ничто не отвлекает. Во всяком случае, он, конечно, не мог сказать им, что его отвлекало, и это делало ситуацию неизмеримо хуже, поскольку оба они тоже были друзьями сэра Гвилима Мантира.

— Боюсь, вы оба правы, — сказал Майкел Стейнэр из своего кабинета. — Я молю Бога, чтобы было что-то, что мы могли бы сделать, но этого нет.

— Должно же быть что-то, — запротестовал Доминик Стейнэр. Он знал Мантира дольше — и лучше — чем кто-либо другой, и страдание усилило его голос. — Мы не можем просто позволить этому мяснику Клинтану…

Он замолчал, и лица остальных напряглись. Они точно знали, что должно было случиться с любым чарисийцем — особенно с любым чарисийцем, которого схватили во время вооруженного сопротивления храмовой четверке, — которого притащили в Сион.

И, как сказал Кайлеб, они ничего не могли с этим поделать.

— Я мог бы взять скиммер, — сказал Мерлин через мгновение.

— И что сделаешь? — потребовал Кайлеб еще более резко. Доминик Стейнэр, возможно, знал Мантира дольше, но сэр Гвилим был флаг-капитаном Кайлеба у Рок-Пойнта, в проливе Крэг-Рич и проливе Даркос, человеком, который потопил свой собственный корабль в отчаянной попытке вовремя добраться до отца Кайлеба.

— Что ты собираешься делать? — продолжал император тем же непреклонным голосом. — Даже сейджин Мерлин не сможет спасти пару сотен больных, раненых, полуголодных людей посреди целого континента! Неизвестно, собираются ли они отправить их по дороге или на корабле, и ты это знаешь, но скажем, они выбирают сухопутный маршрут. Даже если тебе удастся в одиночку перебить всех до единого стражников, как ты выведешь их из Ист-Хейвена до того, как остальная часть проклятой Храмовой стражи и армия Долара догонят тебя? Не говоря уже о том маленьком факте, что ты оставил бы множество свидетелей тому, что было бы совершенно невозможно даже для сейджина!

— И даже если они решат отправить их морем, как ты собираешься им помочь? Взорвать транспорты из воды? Это, по крайней мере, уберегло бы их от рук инквизиции, дало бы им чистую смерть — и не думай, что я не понимаю, каким благословением это могло бы быть, Мерлин! Но если отец Пайтир прав и под Храмом действительно спят «архангелы», не думаешь ли ты, что возможное использование слишком мощного оружия так близко к Храму, скорее всего, разбудит их?

— Справедливое замечание, но мы также не можем просто позволить себе быть парализованными, начиная беспокоиться об этом, — ответил Мерлин.

— Мерлин, я понимаю, как сильно ты хочешь помочь нашему народу, — сказал архиепископ Майкел. — Но Кайлеб тоже прав насчет риска, и ты это знаешь.

— Конечно, я знаю! — тон Мерлина был гораздо ближе к тому, чтобы огрызнуться на Стейнэра, чем кто-либо привык слышать от него. — Но Доминик тоже в чем-то прав. Как говорит Кайлеб, лучше, по крайней мере, отправить их на дно океана чистыми, чем позволить Клинтану замучить их до смерти ради какого-то зрелища!

— Мерлин, — голос Шарлиан был мягким, и она потянулась, чтобы положить одну руку на его защищенное кольчугой предплечье. — Никто из нас не хочет, чтобы это произошло. И любой из нас сделал бы все, что в наших силах, чтобы предотвратить это. Но Кайлеб прав в том, что мы никогда не сможем вывезти их с материка, если они выберут сухопутный маршрут в Сион. И если вместо этого они отправят их по воде, как вы думаете, что произойдет, если все их транспорты затонут в ясную, тихую погоду? Ты действительно думаешь, что кто-нибудь примет это за какое-то странное совпадение? — она покачала головой, когда он повернулся, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. — Все бы знали, что дело не в этом. Так что бы сделали Клинтан и остальные, если бы это случилось?

— Они объявили бы, что Шан-вэй заявила свои права, — резко вставил Доминик Стейнэр. — В любом случае, это именно то, что они собираются заявить после того, как замучают их всех до смерти!

— Но на этот раз у них была бы явно «чудесная» катастрофа, чтобы подтвердить свои претензии, — отметил его старший брат. — Ни для кого из наших людей не имело бы большого значения, но это было бы пищей для пропагандистской мельницы храмовой четверки.

— Честно говоря, это не остановило бы меня ни на мгновение, — сказал Кайлеб. Он взял свою кружку с какао и осушил ее, затем со значительно большей силой, чем обычно, поставил рядом со своей все еще переполненной тарелкой. — Моя проблема в том, что я не могу выкинуть из головы этих «спящих архангелов». Мерлину пришлось бы использовать оружие скиммера, Доминик. Это был бы единственный способ, которым он мог бы их усыпить. И если бы я был параноиком, устанавливающим что-то вроде того, что предположил отец Пайтир, под Храмом, у меня, черт возьми, все в радиусе сотен миль от моей спальни было бы покрыто датчиками, которые вряд ли могли пропустить энергетический огонь.

— Боюсь, он прав, Доминик, — вздохнул Мерлин. — Возможно, это просто слепая глупая удача, что я еще не вызвал какое-то обнаруживающую сеть, блуждающую по Хейвену и Ховарду так, как я это сделал сам. Я склонен думать, что это более вероятно, потому что ничто из того, что я сделал до сих пор, не превысило никаких пороговых значений угрозы, которые они, возможно, установили. Электронные и тепловые сигнатуры скиммера на самом деле намного слабее, чем у обычных аэромобилей, на которых «архангелы» летали во время «Создания». Он был разработан так, чтобы быть чрезвычайно скрытным от тактических датчиков первой линии, а они таковыми не были. Я подозреваю, если кто-то и установил какой-то периметр датчиков, сигнатуры скиммера не достигают того уровня, который они определили как угрожающий. Но энергетическое оружие? — Он покачал головой. — Если у них вообще есть сенсорная сеть, она не смогла бы этого пропустить.

— Не могли бы мы придумать что-нибудь еще? — спросил Эдвирд Хаусмин. Железный мастер стоял на балконе своего кабинета, невидящим взглядом глядя на раскинувшийся вокруг его огромный и растущий комплекс. — Наверняка у тебя в инвентаре в пещере есть несколько ракет, Мерлин! Разве мы не могли бы ими воспользоваться?

— Единственное тяжелое метательное оружие в моей пещере — оружие с кинетической энергией, — сказал Мерлин. — Его двигатели были бы так же заметны, как и энергетическое оружие. Честно говоря, они могут быть даже более заметными, в зависимости от того, какие пороговые значения они устанавливают. Филин мог бы «сварганить» что-нибудь более грубое и менее эффективное. На самом деле, он, вероятно, мог бы. Но все, что он придумает, будет еще больше похоже на Ракураи… и все равно может пересечь черту.

— Если у них нет сенсорной сети, Гвилим и все остальные умрут — под Вопросом и Наказанием — когда мы могли бы спасти их… или, по крайней мере, убить их чисто, — решительно сказал Доминик. — Мы обязаны ему — мы обязаны им всем — по крайней мере, так многим!

— Готовы ли вы пойти на такой риск, когда первое, что мы узнаем — если есть сеть, и мы «перейдем черту», как выразился Мерлин, — когда проснется то, что, черт возьми, находится под этим непристойным мавзолеем в Сионе? — потребовал Кайлеб, его голос был еще более ровным — и жестким — чем у Рок-Пойнта. — Я знаю, что он твой друг, Доминик. Он и мой друг, и я его император; его клятвы были даны мне, а не тебе, и я поклялся ему в ответ. Если на этой планете есть хоть один человек — включая вас! — кто хочет спасти его больше, чем я, не могу себе представить, кто это. Но представьте на мгновение, что вы даже не знали его, и решение зависело бы исключительно от вас. Вы действительно рискнули бы поднять тревогу, чтобы вернуть на помощь храмовой четверке настоящего «архангела», контролирующего Ракураи Лэнгхорна?

Тишина пела и потрескивала в коммуникаторе бесконечные секунды. Затем — Нет, — сказал Доминик Стейнэр, его голос был почти неслышен. — Нет, я бы не стал, Кайлеб.

— Черчилль и Ковентри, Мерлин, — сказал Кайлеб почти так же тихо, и Мерлин поморщился. Шарлиан посмотрела на него, приподняв одну бровь, и он пожал плечами.

— Эпизод из Второй мировой войны на Старой Земле, — сказал он. — Пример, который я однажды использовал с Кайлебом в Корисанде.

— И это все еще хорошая идея, — вставил Кайлеб. — Мне это не нравится. Как и Шарли, я ненавижу это. Но кто-то должен позволить, и, к лучшему это или к худшему, это я. И как бы это ни было уродливо, как бы сильно это ни вонзалось мне в глотку и не душило меня, я не вижу другого выхода. Если уж на то пошло, Доминик, если бы мы могли рассказать Гвилиму всю правду, как ты думаешь, что бы он порекомендовал?

— Именно то, что вы только что сказали, ваше величество. — Стейнэр говорил с непривычной официальностью, но в его голосе не было и следа сомнения.

— Я тоже так думаю, — печально сказал Кайлеб.

Здание гильдии ткачей и Княжеский дворец, город Манчир, княжество Корисанда

Пайтрик Хейнри стоял на дорожке вокруг цистерны водонапорной башни на вершине здания гильдии ткачей. Фасад башни представлял собой калейдоскоп овец, ангорских ящериц, ткачих и работающих ткацких станков, вырезанных в граните горы Баркор, из которого она была сделана. Это была одна из самых известных туристических достопримечательностей Манчира, но Хейнри это не волновало, когда он смотрел на город, в котором родился, и ругался со злобным, тихим ядом, в то время как галеоны с развевающимися черно-сине-белыми знаменами империи Чариса осторожно приближались к причалам Манчира. Солнце едва взошло, воздух все еще был прохладным, с тем дымчато-голубым краем, который появляется сразу после рассвета, ветряной насос, который наполнял цистерну, тихо, почти музыкально поскрипывал позади него, и воздух был свежим после легкого дождя предыдущего вечера. — Будет прекрасный день, — злобно подумал он, — хотя его должны были разорвать торнадо и ураганы.

Его руки вцепились в перила дорожки, предплечья дрожали от силы его хватки, глаза горели ненавистью. Достаточно плохо, что эта сука «императрица» вообще посетила Корисанду, но гораздо хуже видеть, как город украшает себя флагами, украшает свои улицы и площади срезанной зеленью и цветами. Что, по мнению этих идиотов, они делали? Неужели они не могли понять, к чему все идет? Возможно, сейчас это выглядело так, как будто проклятые чарисийцы преуспевали, но они противопоставили свою ничтожную, богохульную волю Богу, черт возьми! В конце концов, для смертных людей, достаточно тщеславных и глупых, чтобы сделать это, мог быть только один исход.

Воздух начал гудеть, и портовые крепости расцвели клубами дыма, когда их орудия загремели в формальном приветствии прибывшей императрице Чариса. Набережная находилась почти в миле от наблюдательного пункта Хейнри, но даже отсюда он мог слышать радостные возгласы, доносившиеся с переполненных причалов. На мгновение все его тело задрожало от внезапного желания броситься через перила. Чтобы упасть на мостовую внизу и положить конец собственной ярости. Но он этого не сделал. Он не позволил бы этим ублюдкам так легко избавиться от него.

Он еще мгновение смотрел на приближающиеся галеоны, затем решительно повернулся спиной и направился к лестнице. Ему нужно было провести заключительную проверку, прежде чем он сможет закончить свое текущее задание, а затем нужно было заняться собственными приготовлениями.

Он спускался по лестнице с уверенностью и легкостью, присущими практике. От серебряных дел мастера, которым он когда-то был, мало что осталось, когда он шагал вниз по ступенькам. Тот Пайтрик Хейнри исчез навсегда четырнадцать месяцев назад, когда отец Эйдриан Уэйман был арестован корисандийскими лакеями чарисийцев. К счастью, до того, как это произошло, Хейнри принял близко к сердцу совет отца Эйдриана и разработал собственный план побега, о котором больше никто ничего не знал. И потому, что он это сделал, ему удалось ускользнуть от ужасающе эффективной атаки стражников сэра Корина Гарвея. Он все еще не был уверен, как ему это удалось, особенно с тех пор, как они охотились за ним по имени и с чертовски точным описанием, и, если бы ему понадобились какие-либо доказательства того, что сам Бог присматривает за ним, они у него, безусловно, были, поскольку в считанные дни вся организация отца Эйдриана была разгромлена… а он уцелел.

И еще у него были доказательства того, что единственный способ избежать ареста — действовать совершенно независимо. Никому не доверять и никого не вербовать. По меньшей мере дюжина других попыток организовать сопротивление оккупации и мерзости Церкви Чариса потерпели неудачу в прошлом году. Как будто у стражников Гарвея повсюду были глаза, уши, прислушивающиеся к каждому разговору. Единственный способ избежать их — никому ничего не говорить, и поэтому Хейнри нашел новую работу в управлении строительства и технического обслуживания города Манчир. Он отрастил бороду, по-другому подстриг волосы, изменил манеру одеваться, сделал красочную татуировку на правой щеке и на шее сбоку и нашел себе комнату на другом конце города, где его никто никогда не видел и не знал. Он залег на дно и стал кем-то другим, кто никогда не слышал о Пайтрике Хейнри, подстрекателе толпы.

Но он не забыл Пайтрика Хейнри, и при этом он не забыл свой долг перед Богом и своим убитым князем. Они отняли у него все, чем он когда-либо был, когда назначили цену за его голову и вынудили его бежать, но это только усилило его гнев и решимость. Возможно, он был всего лишь одним человеком, но один человек — при должной мотивации — все еще мог изменить целое княжество.

Или даже империю, подумал он, приближаясь к земле. Или даже империю.

* * *

— Ее портреты не отдают ей должного, не так ли? — сэр Алик Арти прошептал на ухо Корину Гарвею. — Я и не подозревал, что она так хороша собой!

— Алик, — прошептал в ответ Гарвей, — я люблю вас как брата. Но если вы скажете хоть одно слово ее величеству…

Он позволил фразе затихнуть, и Арти усмехнулся. Лихой граф Уиндшер находил красивых женщин неотразимыми. И, к сожалению, слишком много красивых женщин ответили на комплимент тем же. По подсчетам Гарвея, Арти дрался по меньшей мере на восьми дуэлях с разгневанными братьями, женихами, отцами и мужьями. Конечно, это были только те, о которых он знал, и поскольку князь Гектор запретил публичные дуэли более десяти лет назад — официально, по крайней мере, — вероятно, было больше, о чем Гарвей не знал.

До сих пор графу удавалось пережить их всех, и он делал это, не убивая никого (и не объявляя себя вне закона) в процессе. Как долго он сможет продолжать в том же духе, оставалось открытым вопросом. Кроме того, Гарвей встречался с Кайлебом Армаком. Любая женщина, на которой он женился, была бы более чем достойна Уиндшера, и это даже не учитывало того, что произойдет, если Кайлеб узнает об этом.

— Ах, в твоей душе нет поэзии, Корин! — сказал теперь граф. — Любой, кто мог бы смотреть на это лицо — и на эту фигуру тоже, теперь, когда я думаю об этом, — и не волноваться, является убежденным женоненавистником. — Арти сделал паузу, склонив голову набок. — Не причина же того, что твой отец все еще не дедушка, не так ли, Корин? Есть что-то, о чем ты мне никогда не рассказывал?

— Я никогда не говорил тебе, что собирался убить тебя… до сих пор, — сдержанно ответил Гарвей. — Но это может измениться, если ты не заткнешься.

— Хулиган, — пробормотал Уиндшер. — И партийный какашка тоже, когда я сейчас думаю об этом. — Локоть Гарвея не слишком мягко въехал графу в грудину, и он «охнул» от удара. — Хорошо, — сдался он с усмешкой, потирая грудь. — Ты победил. Я заткнусь. Видишь ли, это я ничего не говорю. Очень мирно, не правда ли? Не верю, что у тебя когда-либо был такой спокойный день со мной, когда ты…

Второй удар локтем был значительно сильнее первого.

* * *

Шарлиан спокойно шагала по алой ковровой дорожке к трону. В Манчире она была первый раз, хотя много раз изучала этот самый тронный зал с тех пор, как получила доступ к снаркам Филина. Однако лично это было гораздо более впечатляюще, и, как бы она ни ненавидела Гектора Дайкина, она должна была признать, что у него был гораздо лучший вкус, чем у покойного великого герцога Зебедии. Солнечный свет лился через высокие арочные окна вдоль его длинной западной стены, ложась лужицами на полированный паркетный пол, инкрустированный мраморными медальонами и геометрическими узорами. Сама стена была оштукатурена и обшита деревом, с личными печатями полудюжины последних князей Корисанды, вырезанными в нишах между оконными проемами в ярких цветах, знамена свисали с высокого просторного потолка, выполненного в стиле, который почти экваториальный климат Манчира наложил на местную архитектуру. Этот сводчатый потолок также был обшит, с полированными, богато сверкающими деревянными балками, обрамляющими расписные панели, украшенные эпизодами из истории Дома Дайкин, а вся восточная стена состояла из решетчатых стеклянных дверей, открывающихся в официальный сад, сияющий тропическими цветами и глянцевой зеленью.

Однако в данный момент она уделяла гораздо меньшее внимание архитектуре и ландшафтному дизайну, чем они, вероятно, заслуживали, и сосредоточилась на том, чтобы сохранить уверенное выражение лица, направляясь к возвышению, где граф Анвил-Рок, граф Тартариан и другие члены Регентского совета князя Дайвина ждали, чтобы официально поприветствовать ее.

Во всяком случае, остальные члены Регентского совета, напомнила она себе немного едко. Хотя, справедливости ради, сэр Уолис Хиллкипер, граф Крэгги-Хилл, формально все еще был членом совета. Изменить это — навсегда — было одной из целей ее визита.

Было необычайно тихо, достаточно тихо, чтобы она могла слышать отдаленный шум прибоя через стеклянные двери, которые были открыты в сад. Она не сомневалась, что вокруг нее велись десятки тихих, приглушенных разговоров, но это были придворные. Они научились вести такие разговоры, не привлекая к себе внимания, и большинство из них, вероятно, просто стремились не привлекать именно ее внимания в этот конкретный момент.

Она почувствовала, как ее губы задрожали от удовольствия, и решительно подавила эту мысль, продолжая свое величественное, чтобы не сказать неумолимое продвижение по ковру. Она не была так демонстративно окружена телохранителями, как в Зебедии, хотя и здесь никто не собирался давить на нее. Стражники сэра Корина Гарвея выстроились вдоль стен тронного зала, держа мушкеты с примкнутыми штыками, а почетный караул имперских морских пехотинцев Чариса сопровождал ее от доков до дворца. Она хотела настоять на меньшем, менее очевидном и сдержанном присутствии, но она знала лучше. Не было смысла притворяться, что это Чисхолм или Чарис. Не то чтобы в Чарисе никогда не было попытки убить ее, теперь, когда она подумала об этом.

Это размышление привело ее к концу ковра, Мерлин Этроуз почтительно следовал за ней по пятам, в то время как Эдвирд Сихэмпер не спускал взгляда королевской виверны с остальных ее окружающих, а сэр Райсел Гарвей официально поклонился ей.

— От имени князя Дайвина, добро пожаловать в Манчир, ваше величество, — сказал он.

— Благодарю вас, милорд, — ответила она. — Я хотела бы, чтобы мой визит состоялся при более счастливых обстоятельствах, но прием, который я получила — не только от вас, но и от многих людей Манчира, — был намного теплее, чем я ожидала.

Он снова поклонился в ответ на комплимент, хотя в нем чувствовалась легкая двусмысленность. Если уж на то пошло, в его приветствии было что-то двусмысленное. Точный статус князя Дайвина оставался тем, что дипломаты называли «серой зоной», и, несмотря на всю неподдельную спонтанность аплодисментов, которые приветствовали Шарлиан, не все в толпе приветствующих аплодировали ей. Действительно, она подозревала, что это сделали не более половины из них, и довольно многие из тех, кто не аплодировал, вместо этого стояли с каменными лицами и угрюмо молчали.

— Могу я проводить вас к вашему трону, ваше величество? — спросил Анвил-Рок, и она склонила голову в любезном согласии, прежде чем положить кончики пальцев правой руки на его предплечье. Он осторожно помог ей (и совершенно без необходимости) подняться по пяти ступенькам на вершину помоста, и она улыбнулась ему, прежде чем повернуться и сесть.

Она оглядела тронный зал, разглядывая лица, пытаясь уловить эмоциональную ауру. Это было трудно, несмотря на все часы, которые она провела, изучая отчеты снарков из этого самого города. Она была уверена, что точно оценила отношение Манчира, по крайней мере, в общих чертах, и знала гораздо больше об аристократах и священнослужителях, собравшихся в этой комнате, чем кто-либо из них мог себе представить. И все же это все еще были человеческие существа, и никто не мог предсказать человеческое поведение с полной уверенностью.

Справа от нее кто-то тихо прочистил горло, и она посмотрела на архиепископа Клэрманта Гейрлинга. Он серьезно посмотрел на нее в ответ, и она улыбнулась и повысила голос, чтобы его услышали.

— Прежде чем мы начнем, не будете ли вы так любезны поблагодарить Бога за меня за мое благополучное прибытие сюда, ваше высокопреосвященство?

— Конечно, ваше величество, — согласился он с легким поклоном, затем выпрямился и сам оглядел тронный зал.

— Давайте помолимся, — сказал он. Головы склонились по всей огромной комнате, и он повысил голос. — Всемогущий Бог, верховный и могущественный правитель Вселенной, мы благодарим вас за безопасность, в которой вы привели нашу царственную гостью в этот суд. Мы умоляем вас улыбнуться ей и таким образом показать ей свою благосклонность, чтобы она всегда следовала вашими путями, помня о ваших приказах и велениях вашей справедливости. Направь, мы умоляем вас, все народы этого вашего мира на путь вашей истины и установи среди них тот мир, который является плодом праведности, чтобы они могли быть в истинном вашем царстве и ходить всеми путями, которые вы приготовили для них. И мы особенно умоляем вас взглянуть вниз со своего трона и благословить вашего слугу Дайвина и всех, кто советует, направляет и охраняет его. Доставьте его тоже к нам в целости и сохранности, и таким образом разрешите и уладьте разногласия между вашими детьми, чтобы все правители с чистым сердцем и добрыми намерениями могли собраться в дружбе, которую ваш план установил для всех людей. Мы просим об этом от имени вашего слуги Лэнгхорна, который первым провозгласил вашу волю среди людей во славу вашего имени. Аминь.

Это был интересный выбор формулировок, с юмором подумала Шарлиан, присоединяясь к остальным и прикасаясь кончиками пальцев сначала к сердцу, а затем к губам. Напряженные отношения здесь, в Корисанде, были более сложными, чем почти где-либо еще в молодой империи Чарис, и Гейрлинг ясно понимал это. Ему удалось избежать именования Шарлиан правительницей Корисанда, и она отметила «царственную гостью», в отличие от возможной «имперской гостьи». В то же время он ловко избегал называть ее незваной гостьей, и никто не мог обидеться на его просьбу о Божьем благословении молодому Дайвину. А «разрешите и устраните разногласия между вашими детьми» было прямо взято из самой древней литургии Божьей Матери-Церкви. Конечно, люди, написавшие эту литургию, никогда не представляли себе ситуацию, подобную этой.

Движение и шарканье ног, шорох одежды и откашливание, которые, по опыту Шарлиан, всегда следовали за моментом молитвы, прошелестели по тронному залу. Затем Анвил-Рок повернулся к ней и поклонился, безмолвно предлагая ей возможность высказаться без каких-либо неловких маленьких формальностей, которые могли бы уступить — или отрицать — ее полномочия на это.

— Я благодарю вас за прием, оказанный мне сегодня утром в доках, — сказала она и увидела, как один или два человека резко подняли глаза, когда она избежала королевского «мы». Что ж, для этого будет достаточно времени позже.

— Монарх Чариса — и я нахожу, что стала такой, хотя эта идея поразила бы меня всего три года назад, — она улыбнулась, и смех пробежал по наблюдающим придворным, — ценит гостеприимный порт, особенно в конце зимнего путешествия, которое заняло больше времени, чем я могла бы пожелать. Более того, я понимаю, как много сложных вопросов остается между княжеством Корисанда и короной Чариса, и я воспринимаю это как благоприятный знак, что так много людей пожелали мне всего наилучшего по прибытии сюда.

— В то же время, — она позволила своему выражению лица и тону стать более серьезными, — очевидно, что не все здесь, в Манчире, были одинаково рады видеть меня. — Она покачала головой. — В сложившихся обстоятельствах я едва ли могу винить кого-либо, кто мог бы продолжать лелеять сомнения в отношении будущего, и вполне естественно, что такие сомнения должны выражаться в оговорках в отношении меня и императора Кайлеба. Одной из причин визита Кайлеба сюда в прошлом году была попытка покончить с некоторыми из этих оговорок. Это также одна из причин моего визита в этом году. Конечно, — выражение ее лица стало мрачнее, — есть и другие, менее радостные причины.

В тронном зале было очень тихо, и она повернула голову, оглядывая их всех и позволяя им увидеть ее спокойный взгляд и твердый рот.

— Никогда не бывает приятно, когда от тебя требуют уступить силе оружия, — тихо сказала она. — Кайлеб и я понимаем это. В то же время, я полагаю, любой здравомыслящий человек должен признать, что у нас почти не было выбора. Когда пять княжеств и королевств — в том числе, я хотела бы напомнить всем нам, мое собственное — были принуждены «рыцарями земель Храма» объединиться против Старого Чариса, хотя это королевство не совершило никаких преступлений или проступков против кого-либо из них, у Чариса не было выбора, кроме как защищаться. И когда стало очевидно, что коррумпированные викарии, захватившие контроль над Матерью-Церковью, намерены продолжать свои усилия по уничтожению не только королевства Чариса, но и любых остатков свободы мысли, у империи Чарис не было выбора, кроме как вести войну со своими врагами. И вот эта война пришла к вашим берегам под знаменами моей империи.

Тишина становилась все более напряженной, и она встретила ее прямо, расправив плечи.

— Я не буду притворяться, что у Чисхолма не было собственных причин для вражды с Домом Дайкин. Я уверена, что все в этом тронном зале знают, как они были вызваны и почему существовали. Но я скажу, что моя вражда — и вражда Кайлеба — была направлена против главы этого дома, и она проистекала из его действий, а не из какой-либо укоренившейся ненависти к Корисанде или всему корисандийскому. У нас были особые причины противостоять князю Гектору на поле битвы, и поэтому мы сделали это открыто и прямо, без всяких дипломатических выдумок, лжи и масок, которые использовали «рыцари земель Храма», чтобы скрыть свои преступления.

Она увидела, как напряглись плечи, когда она решительно взяла быка за рога.

— Я понимаю, что многие продолжают верить, что Кайлеб заказал убийство Гектора, и я полагаю, что даже могу понять, почему эта вера должна была приобрести такую популярность. Но мой муж не глупый человек, милорды и леди. Неужели кто-нибудь из вас хоть на мгновение поверит, что сын Хааралда из Чариса не мог понять, как убийство князя Гектора накануне его капитуляции настроит сердца и умы жителей Корисанды против него? Может ли кто-нибудь из вас придумать действие, лучше рассчитанное на то, чтобы затруднить мирное, упорядоченное включение Корисанды в империю Чарис? Проплыть тысячи миль, одолеть противника на поле битвы, одерживая одну ошеломляющую победу за другой, для чего кому-либо, кроме кровожадного монстра, убивать не только князя Гектора, но и его старшего сына?

Она снова сделала паузу, на этот раз всего на мгновение. Затем — У вас была возможность ознакомиться с политикой, которую генерал Чермин проводил здесь от нашего имени, и вы знаете, что в основе этой политики лежит наше желание продемонстрировать, что империя Чарис уважает верховенство закона и не имеет желания править с помощью террора и железного кулака угнетения. Многие из вас имели возможность лично встретиться с императором Кайлебом, и те, кто это сделал, наверняка должны понимать, что каким бы решительным, каким бы опасным в бою он ни был, он не является и никогда не был человеком, которому нравится проливать человеческую кровь. Я прошу вас спросить себя, стала бы корона, которая диктовала эту политику, и император, с которым вы встречались, прибегать к убийству врага, который был побежден и был готов согласиться с почетной капитуляцией. Почетной капитуляцией, которая имела бы гораздо большую политическую ценность для империи, как здесь, в Корисанде, так и за рубежом, чем когда-либо могло быть его убийство — его мученическая смерть.

Едва слышный шепот, подобный резкому ветерку в море тростника, пронесся по тронному залу, когда более чем один из этих дворян и прелатов точно понял, на что она намекала. Однако никто не осмеливался открыто заявить о своем отказе, и она молча сидела, позволяя этой мысли проникнуть в сознание на целых десять секунд, прежде чем продолжила.

— Я полностью осознаю, что храмовая четверка отлучила от церкви и меня, и Кайлеба и наложила запрет на всю империю Чарис, — сказала она затем. — Таким образом, в глазах сторонников Храма любые клятвы, которые вы можете принести нам или Церкви Чариса, не имеют силы. Очевидно, что мы не согласны с этим, и у нас нет другого выбора, кроме как задерживать тех, кто отказывается соблюдать условия своих клятв. Ни один правитель, даже в мирное время, не может согласиться на меньшее; ни один правитель, даже во время войны, не имеет права требовать чего-то большего.

— Я здесь, в Корисанде, в немалой степени из-за этого. Все вы знаете, что я имею в виду, когда говорю это. Я сожалею, что меня привела сюда такая причина, и я сожалею, что многие, чьим единственным преступлением была верность Корисанде, Дому Дайкин и духовенству, которых их учили уважать, оказались втянутыми в предательство и заговор горстки людей, которые увидели возможность взять власть в свои руки для своих собственных целей и своих собственных амбиций. У меня нет выбора — у Чариса нет выбора — кроме как вершить правосудие, но я буду стараться, как Чарис всегда старался, смягчить правосудие милосердием везде, где это возможно.

Она снова сделала паузу, тишина была такой напряженной, что она снова могла слышать шум прибоя, и инстинкты, выработанные за столько лет на троне, попытались определить настроение людей в тронном зале. По крайней мере, некоторые из них, казалось, искренне пытались воздержаться от суждений, подумала она. Другие, как бы усердно они ни пытались это скрыть, явно уже приняли решение и не собирались поддаваться чьим-либо словам… особенно ее. Она не могла сказать, сколько из них попало в какой лагерь, но ей казалось, что чаша весов слегка склонилась в пользу тех, кто уже посвятил себя враждебности.

— Мы ясно дали понять, что не готовы бесцеремонно лишать князя Дайвина его первородства и наследства, — сказала она наконец. — Очевидно, что когда несовершеннолетний князь находится в изгнании при иностранном дворе, вдали от своих земель, мы не можем просто передать в его руки то, что мы выиграли на поле битвы. Точно так же мы можем понять, почему князь Дайвин и те, кто искренне заботится о его интересах, не решаются вернуть его во власть тех, кто, по мнению многих, убил его отца и старшего брата. Независимо от того, сделали мы это или нет, простое благоразумие диктовало бы, чтобы он не возвращался в зону нашей досягаемости до тех пор, пока те, кто отвечает за охрану его жизни и благополучия, не будут полностью уверены, что это безопасно. Я не притворяюсь, что нам нравится эта ситуация, но также прекрасно понимаю, что здесь, в Корисанде, она тоже никому не нравится.

— Именно необходимость учитывать все эти факторы привела императора Кайлеба к признанию Регентского совета представителем князя Дайвина, а не короны Чариса. Очевидно, что Регентский совет должен приспособиться к требованиям Чариса точно так же, как это должен был бы сделать князь Дайвин, если бы он был здесь и правил самостоятельно. Так, к сожалению, обстоят дела в мире, где споры между королевствами слишком часто разрешаются на поле битвы. Мы надеемся, что со временем, и желательно скорее раньше, чем позже, все эти проблемы будут решены без дальнейшего кровопролития здесь, в Корисанде, и мы искренне желаем найти в этом решении способ окончательно положить конец гневу и недоверию, враждебности, которая так долго существовала между Чарисом, Чисхолмом и Корисандой. В то же время у нас нет намерения экспроприировать земли князя Дайвина, будь он в качестве князя или герцога Манчира. Помимо отмены крепостного права, мы не намерены вмешиваться в традиционный закон Корисанды или традиционные права ее аристократии или ее общин. И помимо тех действий, которые необходимы для очищения Матери-Церкви от коррупции, которая заразила и отравила ее, от лжи, которая была высказана от ее имени, мы также не ссоримся с ней… и, конечно же, не с Богом.

— И это, милорды и леди, именно то, с чем я прибыла сюда, в Корисанду, чтобы продемонстрировать всем на всеобщее обозрение. Я не буду заключать никаких тайных сделок. Точно так же не будет никаких тайных арестов и казней, как их не было до сих пор. Мы не будем выпытывать признания у тех, кого подозреваем в преступлениях, и, если нам придется вынести смертный приговор, он будет приведен в исполнение быстро и чисто, без пыток, которыми наслаждается Жаспар Клинтан.

— В конце концов, вам — как всем детям Божьим — предстоит сделать выбор. Вы можете присоединиться к империи и Церкви Чариса против зла, угрожающего превратить Мать-Церковь и все, во что мы верим, во что-то мерзкое и темное. Вы можете встать на сторону Корисанды и законного князя Корисанды, и мы надеемся, что со временем князь Дайвин решит встать на нашу сторону. Вы можете отвергнуть империю и Церковь Чариса и сражаться с ними всей своей силой и всем своим сердцем, и это тоже выбор, который можете сделать только вы. Ни один чарисийский монарх никогда не будет пытаться диктовать вам ваш окончательный выбор, но мы сделаем все возможное, чтобы защитить и развивать то, во что мы верим, причины, за которые мы решили бороться и, если необходимо, умереть. Если наш выбор приведет нас к конфликту, то так тому и быть. Чарис не дрогнет, не уступит и не отступит. Как сказал мой муж: — «Здесь мы стоим; мы не можем поступить иначе», и мы будем стоять, хотя бы все силы самого Ада должны выступить против нас. И все же, станете ли вы нашими друзьями или врагами, я обещаю вам вот что.

Тишина была абсолютной, и она снова обвела слушающую толпу своим ровным карим взглядом.

— Мы можем сражаться с вами. Возможно, нам даже придется убить вас. Но мы никогда не будем пытать или запугивать вас, чтобы вы предали свои собственные убеждения. Мы никогда не осудим без доказательств. Мы никогда не будем игнорировать ваше право на суд и ваше право защищать себя перед Богом и законом, никогда капризно не приговаривать мужчин и женщин к смерти просто потому, что они не согласны с нами. И мы никогда не будем диктовать вашей совести, или убивать вас просто за то, что вы осмелились не согласиться с нами, или жестоко пытать вас до смерти просто для того, чтобы запугать других и заставить их исполнять нашу волю, и называть это волей Божьей.

Она посмотрела на эти молчаливые, внимающие лица, и ее голос звучал размеренно, каждое слово было выбито из холодного железа, когда она произнесла свою клятву в тишине.

— Как делает храмовая четверка, — сказала она им тем мягким, ужасным голосом, — и мы умрем, но не станем ими.

Императорский дворец, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Я собираюсь задушить этого попугая, — непринужденно сказал Кайлеб Армак. — И, если бы я не боялся, что это отравит меня, я бы попросил повара подать это на ужин.

Попугай, который только что украл фисташку из серебряной вазы на кованом железном столе, приземлился на ветку у дальней стороны террасы, переложил украденный орех из клюва в свою проворную правую ногу и хрипло прокричал ему. Явно не уважая императорских достоинств, он испражнился длинной серо-белой полосой по коре липы.

Кайлеб заметил, что на террасе было довольно много подобных отложений, не украшавших ее. На самом деле их было достаточно, по крайней мере, для двух героических скульптур. Возможно, даже трех, если только это не были конные скульптуры.

— При всем уважении, ваше величество, — сказал князь Нарман, протягивая руку и зачерпывая пригоршню тех же фисташек, — сначала вам придется поймать его.

— Только если я настаиваю на том, чтобы задушить его, — парировал Кайлеб. — Дробовик может выполнить эту работу достаточно быстро, хотя и немного более беспорядочно. Теперь, когда я думаю об этом, это может быть даже более приятно.

— Жанайт была бы не в восторге от вас, ваше величество, — указал граф Грей-Харбор со своего места рядом с Нарманом. Первый советник покачал головой. — Она превратила эту проклятую птицу в своего личного питомца. Вот почему он достаточно смел, чтобы напасть и украсть ваши орехи. Она уже несколько месяцев кормит его с рук, чтобы заставить его кататься у нее на плече, когда она приходит в сад, и он думает, что все они принадлежат ему. Она устроит три вида припадков, если вы повредите хоть одно перо на его отвратительной маленькой головке.

— Замечательно.

Кайлеб закатил глаза, в то время как Нарман и Грей-Харбор усмехнулись. Шестнадцатый день рождения принцессы Жанайт должен был наступить через несколько пятидневок. Это означало, что ей было около четырнадцати с половиной земных лет, и она вступала в то, что ее покойный отец назвал бы «трудной стадией». (Он использовал довольно сильный термин, когда настала очередь его старшего сына, как вспоминал Кайлеб.)

Принц Жан, ее младший брат, отстал от нее всего на два года, но его помолвка с дочерью Нармана Марией, казалось, притупила худшие из его подростковых страхов. Кайлеб не был уверен, что это продлится долго, но сейчас, по крайней мере, уверенность в том, что он чуть более чем через три года женится на одной из самых прекрасных молодых женщин, которых он когда-либо встречал, казалось, придавала ему уверенность, которая не следовала из простого факта, что его брат был императором (и что он сам стоял третьим в очереди наследования). Несмотря на неизбежную политическую логику этого шага, у Кайлеба были сомнения по поводу помолвки своего младшего брата с кем-то почти на восемь лет старше его, но пока все шло хорошо. Слава Богу, Мария пошла в мать — по крайней мере, физически, — а не в отца! И это не повредило тому, что Жан был гораздо более склонен к книгам, чем когда-либо был Кайлеб. Генетический вклад Нармана был очевиден в остроумии Марии и ее любви к печатной странице, и она почти три года незаметно руководила выбором книг Жана. Теперь он даже читал стихи, что делало его почти уникальным среди знакомых Кайлебу четырнадцатилетних мальчиков.

— О, да ладно вам! — Грей-Харбор ругал императора. — Я помню вас подростком, ваше величество. И помню, как ваш отец описывал вас как раз перед тем, как отправил в круиз энсином.

— И каким было это описание? — подозрительно спросил Кайлеб.

— Полагаю, что его точными словами были — Упрямый, неподатливый молодой черт, готовый к повешению, — ответил граф с улыбкой. — Хотя я могу ошибаться на этот счет. Это могло бы быть «упорство», а не упрямство.

— Почему все, кто знал меня тогда, настойчиво считали меня упрямым? — тон Кайлеба был жалобным. — Я всегда был одним из самых разумных людей, которых я знаю!

Грей-Харбор и Нарман посмотрели друг на друга, затем снова на своего сеньора, не говоря ни слова, и он фыркнул.

— Хорошо, пусть будет так. — Он выбрал одну из жареных соленых фисташек, очистил скорлупу и отправил орех в рот. Он взял еще один, пока жевал, и бросил его попугаю, который с высокомерным презрением проигнорировал посягательство на его достоинство. Император покачал головой и снова обратил свое внимание на графа Грей-Харбор с более задумчивым выражением лица.

— Так ты думаешь, что Корис всерьез обдумывает какое-то соглашение с нами? — спросил он, старательно изображая нотку скептицизма. Он не мог сказать Грей-Харбору, что смотрел через плечо Кориса — или, во всяком случае, на один из пультов Филина — в тот самый момент, когда граф Корисанды писал сообщение, полученное Грей-Харбором.

— Я бы сказал, что он определенно обдумывает соглашение, ваше величество, — трезво ответил Грей-Харбор. — Действительно ли он хочет совершить что-то в этом роде, это, конечно, другой вопрос.

— Вы хотите сказать, что думаете, что это похоже на плоский якорь? — вставил Нарман.

— Что-то в этом роде, ваше высочество. — Грей-Харбор кивнул. — Кем бы еще он ни был, Корис никогда не был дураком. Я пришел к выводу, что он довольно сильно недооценил вас, ваше высочество, но то же самое сделали и все остальные. И хотя он не говорит об этом прямо в своей записке, для такого проницательного и хорошо информированного человека, как он, должно быть очевидно, что убивать Гектора и его сына не имело бы абсолютно никакого смысла.

— Не уверен, что зашел бы так далеко, милорд, — задумчиво сказал Нарман. — Я имею в виду, что в этом нет абсолютно никакого смысла. Согласен с вами, было бы необычайно глупо убить его в тот конкретный момент, но я уверен, что многие правители мира не пролили бы ни слезинки, если бы такой враг, как Гектор, потерпел несчастный случай со смертельным исходом после того, как поклялся в верности… и до того, как успел нарушить эту клятву.

— Да, это достаточно верно. — Грей-Харбор снова кивнул. — Но моя точка зрения относительно фактического убийства остается в силе. Не только это, но он должен понять, как… убийство Гектора было удобно с точки зрения храмовой четверки. Предполагая, что он искренне заботится о благополучии молодого Дайвина или просто о сохранении своего собственного будущего доступа к власти при возможном дворе Дайвина, он должен беспокоиться о том, что кто-то вроде Клинтана решит, что смерть Дайвина может быть такой же полезной, как смерть его отца. Так что, насколько это возможно, да, я склонен думать, что он действительно ищет выход из Делферака, если таковой возникнет.

— Но ты же не думаешь, что он сделает шаг в нашем направлении, если только не решит, что это необходимо? — спросил Кайлеб.

— Нет, не знаю. И, честно говоря, почему он должен это делать? Не то чтобы мы сделали что-то такое, что могло бы расположить нас к нему, и, по крайней мере, на данный момент вполне разумно, чтобы его преданность Матери-Церкви, а также любая личная преданность, которую он испытывает к Дайвину и Айрис, подтолкнули его к тому, чтобы держаться подальше от нас. Он никогда не был таким стремительным, как Гектор, и я не вижу никаких причин для того, чтобы это изменилось сейчас. Особенно когда он знает, что до тех пор, пока его действительно не вынудят обратиться к нам, он находится в гораздо лучшем положении для переговоров в Талкире, чем в Теллесберге.

— Так как же, по-твоему, мы должны реагировать?

— Я обсуждал это с Бинжамином, а также с Алвино, — ответил Грей-Харбор, и Кайлеб кивнул. Бинжамин Райс был не просто начальником разведки Старого Чариса, а Алвино Павалсин был не просто министром финансов; они также были двумя старейшими друзьями и самыми надежными коллегами графа Грей-Харбор.

— Они оба согласны с тем, что это слишком ценное открытие, чтобы его упускать, — продолжил граф. — Очевидно, мы не можем знать, к чему это приведет, но всегда есть вероятность, что это действительно закончится тем, что Корис будет вынужден искать убежища у нас. С политической точки зрения, было бы невозможно переоценить преимущество получения в наши руки — образно говоря — Айрис и Дайвина. Сможем ли мы превратить это в какое-либо добровольное сотрудничество с их стороны, конечно, совершенно другой вопрос, и, учитывая очевидное влияние княжны Айрис на ее младшего брата и ее очевидную убежденность в том, что вы убили ее отца и ее старшего брата, Кайлеб, я бы сказал, что шансы, вероятно, были меньше, чем даже раньше. С другой стороны, судя по всем сообщениям, она достаточно умна, чтобы понять, что независимо от того, являемся ли мы ее любимыми людьми в мире или нет, у ее брата, вероятно, нет другого выбора, кроме как сотрудничать с нами, по крайней мере, неофициально. Особенно, если Корис действительно верит, что Клинтан убил князя Гектора, и ему удалось убедить ее в этом.

— Что ж, — Кайлеб выбрал еще одну фисташку и расколол ее, — я склонен согласиться с вами, Бинжамином и Алвино. Так что следующий вопрос, я полагаю, заключается в том, как мы будем продвигать это ухаживание.

— Я ожидаю, что самая большая трудность будет заключаться в простом общении взад и вперед, — задумчиво сказал Нарман. — Тема не совсем годится для обсуждения с ним через церковную систему семафоров, и, говоря с точки зрения опытного интригана, это может стать реальной проблемой, особенно в подобном случае. Сколько времени потребовалось, чтобы его послание дошло сюда, милорд?

— Почти три месяца, — кислый тон Грей-Харбора подтвердил правоту Нармана. — Я не могу знать, каким маршрутом он следовал, но, предполагая, что он отправился вниз по реке из Талкиры в Ферайд или Сармут, прежде чем нашел корабль, который доставил его в Теллесберг, ему предстояло преодолеть более пятнадцати тысяч миль. А это значит, что на самом деле это было отличным временем для того, чтобы добраться сюда так быстро, как это произошло.

— Но это своего рода задержка, которая переводит всевозможные потенциальные «периоды охлаждения» в «ухаживание», — сказал Нарман. — И, честно говоря, то, что, скорее всего, заставит Кориса действовать, также, скорее всего, произойдет в гораздо более короткий промежуток времени, чем этот. Если, например, он внезапно обнаружит, что Дайвин находится в серьезной опасности со стороны Клинтана, и потребуется три месяца, чтобы доставить нам сообщение, это сделает практически невозможным координацию с нами какого-либо эффективного ответа. Шестимесячное время двусторонней связи? — князь Эмерэлда покачал головой. — Может сработать при обычном политическом соблазнении, но не в какой-либо чрезвычайной ситуации.

— Конечно, это верно, — признал Грей-Харбор. — Тем не менее, мы все еще в лучшем положении, чем были, ваше высочество.

— О, я согласен! — энергично кивнул Нарман. — Просто я думаю, что мы могли бы… ускорить время отправки сообщений. От его конца до нас, по крайней мере.

— И как же мы могли бы этого добиться? — спросил Кайлеб, откидываясь на спинку стула и довольно пристально глядя на уже не такого пухлого князя.

— Ну, мне пришло в голову, ваше величество, что я, возможно, забыл упомянуть об одной небольшой способности моей бывшей античарисийской разведывательной службы, — сказал Нарман с очаровательной улыбкой. — Как я уверен, вы знаете, Эмерэлд всегда славился своими скачками, охотой и вивернами-посыльными.

— На самом деле, я, кажется, припоминаю кое-что о продавце виверн прямо здесь, в Теллесберге, — несколько сдержанно ответил Кайлеб.

— Да, я подумал, что это была одна из наших лучших схем прикрытия, — задумчиво согласился Нарман. — Довольно хорошо работала в течение многих лет.

— И причина этого путешествия по переулку памяти? — спросил Кайлеб.

— Так получилось, ваше величество, что наши княжеские заводчики виверн уже довольно давно пытаются улучшить наше поголовье виверн-посланников, и не просто для того, чтобы помочь продажам наших виверн. Несколько лет назад — собственно говоря, во время правления моего отца — мы получили довольно неожиданный результат, когда скрестили линию Темного Холма из Корисанды с нашей собственной линией Серого Узора.

— Конечно, вы же не предлагаете послать графу Корису гонцов-виверн, ваше высочество, — сказал Грей-Харбор.

— Я предлагаю именно это, милорд, — ответил Нарман, и даже Кайлеб посмотрел на него с недоверием.

Виверны-посланники были частью системы связи Сейфхолда с момента ее создания. Теперь, когда у него был доступ к Филину, Кайлеб также знал, что оригинальные виверны-посланники были генетически сконструированы командами Пей Шан-вей по терраформированию, чтобы намеренно улучшить естественные возможности различных пород с конкретной целью создания низкотехнологичных средств, помогающих связать вместе первоначальные разбросанные анклавы. Большие, сильные и намного более выносливые, чем почтовые голуби Старой Терры, виверны, спроектированные Шан-вэй, делились на два основных подвида, каждый из которых мог передавать значительно более тяжелые сообщения, чем их крошечные аналоги Старой Земли. Их можно было даже использовать для перевозки небольших посылок, хотя это был не самый надежный способ их доставки.

Породы для коротких дистанций были быстрее, меньше и маневреннее, чем их более крупные собратья. При способности развивать скорость до шестидесяти миль в час (хотя некоторые из гоночных пород разгонялись со скоростью более ста миль в час в спринте), их максимальная эффективная дальность полета составляла в основном менее шестисот миль, и это означало, что они могли доставить сообщение на максимальную дальность всего за десять или одиннадцать часов в среднем. Они были наиболее часто используемыми породами, в значительной степени потому, что потребность в более длинных перелетах была невелика с силу простой логистики. Подобно почтовым голубям, они представляли собой систему односторонней связи, поскольку возвращались только в птичник, который считали «домом», где бы он ни находился, а это означало, что их нужно было доставить из «дома» в пункт освобождения. Перевозить их туда и обратно на повозках или на ящерах на расстояния, намного превышающие шестьсот миль, было просто непрактично для большинства людей, хотя Церковь и некоторые из более крупных материковых королевств поддерживали специальные ретрансляционные системы для дополнения и поддержки семафорных башен. Кроме того — и в отличие от почтовых голубей — их можно было относительно быстро запечатлеть с помощью другой «домашней» виверны. На самом деле, необходимо было принять меры предосторожности, чтобы это не произошло непреднамеренно.

Виверны для дальних расстояний были медленнее, но зато они были способны летать на расстояние до четырех тысяч миль. Действительно, ходили слухи о легендарных полетах дальностью до пяти тысяч миль, хотя на местах было заведомо мало оснований для таких утверждений. Поскольку они были медленнее — и потому, что им приходилось останавливаться, чтобы поохотиться и переночевать по дороге, — они были способны преодолевать не более семисот пятидесяти миль в день при средних условиях, но даже это означало, что они могли доставить сообщение на расстояние в четыре тысячи миль менее чем за шесть дней. Это было медленнее, чем семафор (во всяком случае, в условиях хорошей видимости), но быстрее, чем любые другие доступные средства связи… по крайней мере, для тех, у кого не было преимуществ коммуникаторов и спутниковых ретрансляторов.

— Как только что отметил Райджис, отсюда до Талкиры пятнадцать тысяч миль на корабле и лодке, — сказал Кайлеб. — Я понимаю, что это длиннее, чем по прямой, но последнее все равно близко к семи тысячам миль, что чересчур много даже для виверны, Нарман!

— Да, это так, — согласился Нарман. — И так уж получилось, что в моем распоряжении есть порода виверн-посланников, способных совершать полеты, по меньшей мере, на такое расстояние.

— Я нахожу это трудным — не невозможным, ваше высочество; просто трудно — поверить, — сказал Грей-Харбор через мгновение. — Однако, если у нас действительно есть виверны с такой дальностью, я полностью согласен с вами. Вопрос в первую очередь в том, как мы доставим их графу Корису.

— Я думал об этом тоже, милорд, — сказал Нарман с улыбкой, — и думаю, что знаю такого посланника, предполагая, что мы сможем связаться с ним.

Он взглянул на Кайлеба, который поднял брови.

— И к кому именно вы думали обратиться? — вежливо осведомился император.

— Мне только что пришло в голову, ваше величество, поинтересоваться, нет ли у вас какого-нибудь способа связаться с другом сейджина Мерлина, мастером Жевонсом. — Нарман широко улыбнулся, увидев выражение лица Кайлеба. — Он так хорошо справился с… мотивацией короля Горджи, и он, очевидно, чувствует себя как дома, работая на материке. Просто мне почему-то кажется уместным, чтобы он тоже связался с графом Корисом. Кто знает? — его улыбка внезапно исчезла, его глаза спокойно встретились с глазами Кайлеба. — Может просто оказаться, что это еще одна ситуация, требующая его особых талантов, ваше величество.

Город Горат, королевство Долар, и Княжеский дворец, княжество Корисанда

— Они здесь, милорд, — тихо сказал лейтенант Бардайлан.

— Спасибо тебе, Абайл, — сказал Ливис Гардинир. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и повернулся лицом к двери каюты. — Проводите их, пожалуйста.

— Да, мой господин. — Флаг-лейтенант поклонился значительно глубже, чем обычно, и исчез. Мгновение спустя он вернулся. — Адмирал Мантир, капитан Брейшер и капитан Кругер, милорд, — объявил он без необходимости, и Гардинир кивнул головой вновь прибывшим.

— Джентльмены, — сказал он.

— Граф Тирск, — ответил Гвилим Мантир за себя и своих подчиненных.

— Я очень сожалею о необходимости вызвать вас на эту конкретную встречу, — спокойно сказал Тирск, — но во имя того, что остается для меня честью, у меня нет выбора. Адмирал Мантир, вы сдали мне свои корабли и личный состав после самой отважной и решительной обороны, которая до сих пор вызывает мое восхищение и профессиональное уважение. В то время я обещал вам достойное обращение по законам военного времени. Я сожалею, что предстаю перед вами как человек, отрекшийся от клятвы.

Бардайлан слегка пошевелился, его лицо напряглось в безмолвном протесте, но Тирск продолжил тем же размеренным тоном.

— Уверен, что вы, как и я, осознали, что любое обещание с моей стороны может быть нарушено или прямо отменено моим начальством или Матерью-Церковью. Как верный сын Матери-Церкви, я не вправе критиковать или оспаривать ее решения; как офицеру королевского военно-морского флота Долара, мне стыдно.

Он посмотрел прямо в глаза Манчиру, надеясь, что чарисиец увидит правду в его собственных глазах.

— Ваши люди подверглись достаточно жестокому обращению в доларской тюрьме. Тот факт, что я сделал все, что в моих силах, чтобы смягчить это злоупотребление, не является оправданием моей неспособности изменить его, и ничто не смоет пятно этого злоупотребления с чести моего военно-морского флота. Однажды я резко отозвался о вашем императоре и условиях, которые он навязал моим людям; если бы я знал тогда, как потом с вами и вашими людьми будут обращаться мои собственные службы, я бы упал перед ним на колени, чтобы поблагодарить его за снисхождение.

Он замолчал, и после его последней фразы воцарилась тишина. Прошло несколько секунд, а затем Мантир прочистил горло.

— Не буду притворяться, что не сержусь из-за того, как обошлись с моими людьми, милорд. — Он выдержал пристальный взгляд Тирска, и его глаза были такими же жесткими, как и его ровный тон. — Одному Богу известно, сколько из тех, кто погиб в кораблях, выжили бы, если бы им давали нормальную пищу и хотя бы минимальную медицинскую помощь. И это даже не учитывает тот факт, что теперь ваш флот готов передать нас инквизиции, полностью зная о том, что произойдет.

Он увидел, как поморщился Тирск, но адмирал Долара отказался отвести глаза или уклониться от его сурового взгляда, и через мгновение чарисиец едва заметно кивнул.

— Я не буду притворяться, что не сержусь, — повторил он, — и не буду притворяться, что не согласен с тем, что это будет несмываемым пятном на чести не только доларского флота, но и всего вашего королевства. Придет время, милорд, когда вы и все доларцы пожалеете о том, как обошлись с моими людьми. Меня здесь не будет, чтобы увидеть это, но так же верно, как солнце восходит на востоке, мой император увидит, как от нашего имени свершится правосудие точно так же, как он сделал в Ферайде. Возможно, вашему королю было бы неплохо запомнить тот день, потому что на этот раз не будет никаких сомнений в том, на ком лежит окончательная ответственность.

— И все же, хотя все это правда, и, хотя я не сомневаюсь, что история запятнает ваше имя так же, как имя герцога Ферна или короля Ранилда, я также знаю, что вы лично сделали все возможное, чтобы сдержать данное мне слово и увидеть, как с моими людьми обращаются достойно и достойно. Я не могу простить вас за дело, которому вы служите, но могу и буду говорить, что вы служите ему так же честно, как мог бы любой из живущих людей.

— Нам не дано выбирать королей, которым мы рождены служить, — ответил Тирск через мгновение, — и честь и долг иногда приводят нас туда, куда мы никогда не захотели бы идти. Это одно из тех мест и одно из тех времен, адмирал Мантир, и все же я доларец. Я не могу изменить решения, которые были приняты моим королем, и я не нарушу свою клятву, данную ему. Но я также не могу прятаться за этой клятвой, чтобы уклониться от своей ответственности или скрыть свой позор от себя или от вас. И это также причина, по которой я пригласил вас сюда сегодня утром, чтобы я мог извиниться перед вами лично, а через вас перед всеми вашими людьми. Я знаю, что это очень мало значит, но это все, что я могу дать, и самое меньшее, что я могу дать.

Часть сэра Гвилима Мантира хотела плюнуть на палубу. Хотелось выругаться в лицо Тирску за явную бесполезность слов по сравнению с масштабом того, что должно было случиться с его людьми. Слова были дешевы, извинения ничего не стоили, и ни одно из них не спасло бы ни одного из его людей ни на секунду от ожидающей их агонии. И все же…

Мантир глубоко вздохнул. Возможно, извинения Тирска были не более чем жестом, но они оба знали, насколько опасным был этот жест. Инквизиция никак не могла не узнать об этой встрече, и, учитывая усилия Тирска по защите своих пленников-чарисийцев, пока они находились у него под стражей, инквизиторы вряд ли отнеслись бы к этому благосклонно. На данный момент, по крайней мере, Тирск был слишком важен — вероятно — для церковного джихада, чтобы оказаться гостем инквизиции, но это всегда могло измениться, и они оба знали, насколько долгой была память у Жаспара Клинтана. Каким бы жестким он ни был, вряд ли он был таким пустым, как могли подумать некоторые.

— Я не дворянин, милорд, — прямо сказал чарисиец. — Я не понимаю всех тонкостей благородного кодекса поведения. Но я понимаю, что такое долг, и знаю, что вы действительно сделали все, что могли. Я не могу освободить вас от вины, которую вы, очевидно, чувствуете. Не знаю, сделал бы я это, если бы мог. Но я принимаю ваши извинения в том духе, в котором они были предложены, и я надеюсь, что, когда, наконец, придет срок оплаты за то, что собираются сделать ваше королевство и инквизиция, ваши усилия поступить правильно и благородно будут рассмотрены в вашу пользу.

— Возможно, вы и не родились дворянином, адмирал, но в данный момент я думаю, что это знак в вашу пользу. — Тирск невесело улыбнулся. — Возможно, если бы я не был таким упрямым, мы…

Он замолчал, махнув рукой, затем взглянул на часы на переборке каюты, и его челюсть сжалась.

— Я не должен знать, адмирал, но у вас есть примерно четыре часа до прибытия вашего «эскорта». — Он увидел, как лицо Мантира окаменело, но непоколебимо продолжал: — Лейтенант Бардайлан вернет вас на тюремные корабли. Если кто-нибудь из вас захочет отправить последнее письмо домой, я даю вам слово, что лично прослежу, чтобы оно каким-то образом было доставлено в Чарис. Пожалуйста, проследите за тем, чтобы все письма были закончены по крайней мере за полчаса до того, как военно-морской флот должен будет передать вас вашему сопровождению. Оставьте их на борту корабля, когда будете отбывать, и я заберу их через день или два.

После того, как инквизиция заберет вас всех, и я смогу сделать это без того, чтобы меня и моих людей послали присоединиться к вам, он не сказал вслух, но Мантир и два его капитана все равно это услышали.

— Я благодарю вас за это, милорд. — Впервые эмоции смягчили твердость голоса чарисийца. — Я… не ожидал этого.

— Я только хотел бы, чтобы я подумал… — начал Тирск, затем остановился. — Я только жалею, что не набрался смелости сделать это предложение раньше, адмирал, — признался он. — А теперь идите, и что бы ни думала инквизиция, да пребудет с вами Бог.

* * *

— Итак, вы адмирал Мантир, — усмехнулся верховный жрец-шулерит.

Сэр Гвилим Мантир только молча смотрел на него презрительным взглядом.

Это был почти непристойно прекрасный день, учитывая то, что происходило. Воздух был прохладным, ветерок освежал, а твердая набережная под ногами, казалось, слегка колыхалась. После стольких лет, проведенных в трюмах, ему потребуется некоторое время, чтобы вернуть свои сухопутные ноги.

Морские птицы и морские виверны кружили в своих бесконечных полетах по заливу Горат. Всегда был какой-нибудь интересный кусочек мусора, какой-нибудь обломок, какая-нибудь неосторожная рыба или глаза какого-нибудь дрейфующего трупа чарисийца, чтобы привлечь их внимание, и он понял, что будет скучать по их выходкам, как только они оставят гавань за собой. Забавно. Он не думал, что ему будет чего-то не хватать в заливе Горат, но это было до того, как наконец упала монета.

— Гордый и молчаливый, не так ли? — заметил шулерит и плюнул на землю прямо перед ногами Мантира. — Мы посмотрим, насколько ты будешь «молчалив», когда доберешься до Сиона, еретик!

Верховному жрецу, по оценкам Мантира, было за сорок, у него были темные волосы и коротко подстриженная борода, а на боку висел свернутый хлыст. Его карие глаза были жесткими, темными и ненавидящими, что едва ли было удивительно. Жаспар Клинтан лично выбрал бы человека, ответственного за доставку своих последних жертв.

— Великий инквизитор хочет, чтобы вы прибыли в Сион целым и невредимым, — продолжил шулерит. — Лично я бы с таким же успехом перестрелял вас всех и оставил в канаве, как падаль, которой вы являетесь, но это не мое решение. Мое решение заключается в том, как… в нашем путешествии будет поддерживаться дисциплина. Я бы посоветовал вам всем помнить, что мое терпение на исходе, и люди под моим командованием понимают, как справиться с Шан-вэй. Прими это как единственное предупреждение, которое тебе будет дано.

Мантир просто оглянулся на него, отказываясь вздрагивать или отводить взгляд, но все же мог представить худых, истощенных, оборванных офицеров и солдат, стоящих позади него на причале. Он и шулерит оба знали, что все слышали каждое слово, но он чувствовал их злой, безнадежный вызов за спиной.

Шулерит пристально смотрел на него еще минуту, затем повернул голову.

— Капитан Чжу! — рявкнул он.

— Да, отец Виктир? — ответил невысокий коренастый офицер в форме храмовой стражи.

Капитан Чжу, очевидно, был харчонгцем с ярко выраженной складкой эпикантуса, свойственной его народу. На вид ему было под тридцать, у него были черные волосы, а в качестве нашивки на плече его формы стражника красовался меч и пламя ордена Шулера. Это указывало на то, что, будучи офицером стражи, он был прикомандирован к инквизиции, что, вероятно, имело смысл. У инквизиции были свои собственные небольшие, хорошо обученные вооруженные силы, но они специализировались на принуждении, а не на полевых действиях. Для такого долгого путешествия по суше им нужен был бы кто-то, имеющий опыт управления войсками в полевых условиях.

— Положите этот мусор в его клетки, — отец Виктир презрительно махнул рукой в сторону чарисийцев. — И я не вижу никакой необходимости быть с ними чрезмерно нежным.

— Как скажете, отец, — согласился Чжу с неприятной улыбкой и повернулся к обветренному, приземистому мускулистому сержанту, следовавшему за ним по пятам. — Вы слышали отца, сержант Жаданг. Заставьте их двигаться.

— Да, сэр.

* * *

Что ж, полагаю, это решает, что я могу — и не могу — сделать, в конце концов, — мрачно подумал Мерлин Этроуз, откинувшись на спинку чужой кровати в княжеском дворце Манчира и наблюдая сквозь снарки, как пленников-чарисийцев загоняли в фургоны, приготовленные для их перевозки.

Стражники Храма были вооружены мушкетами с тяжелыми, массивными фитильными замками старого образца, а не с новыми кремневыми замками, которые начали поступать на службу в Храм, и они без стеснения использовали приклады своих мушкетов. Он наблюдал, как чарисийские моряки пошатывались, когда эти приклады попадали им между лопаток или вонзались в грудные клетки. Не один человек упал на колени, его пинали и били, пока ему не удавалось подняться на ноги, и, если кто-нибудь из его товарищей пытался ему помочь, с ними обращались так же.

Сапфировые глаза Мерлина открылись в темноте раннего утра, полные ярости, когда упал молодой одноногий энсин. Никто его не ударил; он просто споткнулся, пытаясь двигаться достаточно быстро на своей единственной ноге и, очевидно, на костыле, изготовленном на скорую руку, чтобы удовлетворить своих похитителей. Это не имело значения. Охранники приблизились, избивая и пиная, в то время как мальчик свернулся в отчаянный защитный узел, пытаясь защитить голову руками, и челюсть Мерлина сжалась, когда сэр Гвилим Мантир намеренно вступил в это кольцо садистских ударов. Он наблюдал, как мускулистый адмирал принимал приклады мушкетов на свою спину и плечи, совсем не поднимая руку на нападавших, когда его били на четвереньках над телом мальчика, используя только свое собственное тело, чтобы защитить этого упавшего энсина.

Затем в этом круге появился еще один человек, одетый в то, что осталось от униформы чарисийского капитана. И еще один мужчина, худощавого телосложения, с навощенными усами, в котором Мерлин узнал Найклоса Валейна. Охранники били и пинали их сильнее, чем когда-либо, но к ним присоединилась горстка моряков. Не один из них упал, только чтобы снова подняться, с окровавленными лицами, с ушибленными телами, принимая эти удары с молчаливым вызовом, пока Мантир не смог подняться со своих колен и взять это полубессознательное молодое тело на руки. Еще один мушкет врезался адмиралу в почки, и он пошатнулся вперед, лицо исказилось от боли, но он отказался уронить энсина.

Один из охранников высоко поднял свой мушкет обеими руками, очевидно, целясь убийственным прикладом в голову Мантира, и адмирал уставился на него, его глаза горели огнем на залитом кровью лице, вызывая его на удар. Удар пошел вперед, но остановился в воздухе — остановился так резко, что стражник пошатнулся, — когда лейтенант стражи с каштановыми волосами выкрикнул приказ.

Вся сцена замерла, а затем стражники неохотно отступили назад и позволили упавшим подняться. Все еще слышались удары, все еще выкрикивались непристойности, все еще звучали насмешливые обещания худшего, но, по крайней мере, Мантиру разрешили отнести это хрупкое, упавшее тело к ожидающим транспортным фургонам.

Фургоны были достаточно велики, чтобы в них могли поместиться пятнадцать или двадцать человек, и, возможно, шестеро из них могли лечь в любой момент. Они были тяжелыми, без амортизаторов, пружин или чего-либо похожего на сиденья, с железными прутьями по бокам и крышей из железных решеток. По сути, они были тюремными камерами из подземелья, но на колесах, и единственное покрытие сверху было в виде брезентового полога, который в настоящее время был плотно свернут и уложен за высокими сиденьями водителей. Каждую повозку тянули два горных дракона, размером с земных слонов, но с более длинными телами и шестью мощными ногами у каждого. Они были способны на удивительную скорость и обладали превосходной выносливостью.

Двери фургона были захлопнуты и заперты. Раздались приказы, и конвой пришел в движение. Мерлин знал, что не было никаких причин, по которым эти фургоны должны были быть построены без рессор. Они были построены таким образом намеренно, с единственной целью: сделать путешествие любого заключенного как можно более неприятным… и показать всем свидетелям, насколько неприятным было это путешествие.

В конце концов, именно по этой причине они решили не отправлять их по воде, — с горечью подумал Мерлин. — Они отправляют их в долгий путь по суше, чтобы они могли останавливаться в каждом городе, чтобы показать свои призы, дать каждой деревне возможность понаблюдать, как они проезжают по пути к Храму и Наказанию Шулера. Они слишком ценный наглядный урок для Клинтана, чтобы тратить его на отправку морем… и Бог знает, сколько из них умрет в пути. И я ни черта не могу с этим поделать. Я даже не могу утопить их в море, чтобы избавить от того, что их ждет.

Он наблюдал за неуклюжей процессией фургонов с железными решетками, медленно двигавшихся на север от города Горат, и ненавидел свою беспомощность так, как редко ненавидел что-либо в жизни Нимуэ Албан или в своей собственной. И все же, наблюдая за происходящим, он дал себе одно торжественное обещание.

Сэр Гвилим Мантир был прав. То, что случилось с городом Ферайд, было ничто по сравнению с тем, что должно было случиться с городом Горат.

Княжеский дворец, город Манчир, княжество Корисанда

На этот раз это был не тронный зал.

Во многих отношениях Шарлиан предпочла бы то место, но были традиции, которые нужно было нарушать. Представление князя Гектора о судебной процедуре заключалось в том, чтобы следить за тем, чтобы обвиняемый получил надлежащий приговор, а не беспокоиться о каких-либо незначительных юридических деталях, таких как доказательство вины или невиновности. Судебные разбирательства были неудобной, грязной формальностью, которая иногда заканчивалась тем, что обвиняемый фактически полностью отделывался от наказания, что едва ли было целью, из-за которой его вообще арестовывали! Гораздо эффективнее и быстрее просто поставить его перед троном и приговорить без всякой ненужной беготни.

Все же большинство подданных Гектора не считало его правосудие ни чрезмерно капризным, ни излишне жестоким. Он поддерживал общественный порядок, не позволял знати слишком жестоко преследовать простолюдинов, заботился о правах собственности торговцев и банкиров и всеобщем процветании и следил за тем, чтобы большая часть убийств его армии совершалась на чужой территории. Теоретически всегда существовала апелляция к церковному суду, хотя к ней прибегали нечасто… и обычно безуспешно. Но, по большому счету, корисандийцы предполагали, что любой, кого князь Гектор хотел бросить в тюрьму или казнить, вероятно, заслуживал этого. Если не за преступление, в котором его обвиняли, то за то, которое он совершил в прошлый раз и которое сошло ему с рук.

К сожалению, это также означало, что оказаться перед князем было равносильно наказанию. И если бы Шарлиан вершила правосудие из тронного зала, который когда-то принадлежал Гектору, те, кто представал перед ней, автоматически предположили бы, что они просто были там, чтобы узнать, какая судьба уже была предопределена для них… и что «правосудие» на самом деле имело очень мало общего с процессом. Все это объясняло, почему вместо этого она сидела в великолепном (хотя и темном) бальном зале княгини Алеаты, отделанном панелями.

Шарлиан не могла представить, чтобы кто-то добровольно давал балы в этом зале. Только в одной стене вообще были окна, и они были крохотными. Не только это, но не так давно построенные части дворца отрезали большую часть света, который окна все равно бы не пропустили. Она предположила, что огромное мрачное помещение выглядело бы гораздо внушительнее с дюжиной зажженных массивных бронзовых люстр, но жар от такого количества свечей был бы удушающим, особенно в климате Манчира.

Наверное, просто в тебе говорит эта северная кровь, — подумала она. — Что касается этих людей, то, возможно, там просто было комфортно тепло. Может быть, даже бодряще круто!

Нет, — решила она. — При таких обстоятельствах даже корисандийцы не смогли бы сделать ничего, кроме как изнемогать.

Она колебалась, сказав это себе и глядя поверх рядов скамей, которые были установлены лицом к возвышению, на котором сидела сама. Главной причиной, по которой она выбрала бальный зал княгини Алеаты — помимо того факта, что это был не тронный зал, — был его размер. Он был огромным, больше, чем любое другое помещение дворцового комплекса, и почти пятьсот человек сидели, вглядываясь в нее через открытое пространство, оцепленное стражниками сэра Корина Гарвея. В этой толпе были дворяне, священнослужители и простолюдины, выбранные для того, чтобы сделать ее как можно более представительной для населения, и некоторым из них (во всяком случае, не всем простолюдинам) казалось крайне неуютно в своем нынешнем окружении.

Возможно, отчасти это могло быть связано с шестью солдатами императорской чарисийской стражи, которые стояли между ними и ее возвышением по обе стороны от Эдвирда Сихэмпера. Или, если уж на то пошло, с тем, как Мерлин Этроуз молча, мрачно и очень, очень устрашающе маячил у нее за спиной.

Возвышение возносило ее трон примерно на три фута, и по бокам от него стояли лишь немного менее богато украшенные кресла, в которых сидели члены Регентского совета князя Дайвина. Еще два стула (удивительно плебейские по сравнению с креслами Регентского совета) стояли прямо перед возвышением за длинным столом, расположенным сразу за линией стражников и заваленным документами. Спинсэр Арналд, ее моложавый секретарь в очках, сидел в одном из этих кресел; отец Нейтан Жандор — лысая голова, сияющая над быстро отступающей бахромой каштановых волос, даже в приглушенном свете бального зала — занимал другое.

Архиепископ Клэрмант тоже присутствовал, но он предпочел встать справа от Шарлиан, а не сидеть самому. Она не была уверена, почему он сделал такой выбор. Возможно, это было сделано для того, чтобы не создавалось впечатления, что он тоже сидел, чтобы выносить суждения ex cathedra, добавляя церковное одобрение к любым вынесенным ею суждениям. Тем не менее, его позиция также может навести некоторых на мысль, что он выступал в качестве ее советника и консультанта.

И он чертовски устанет еще до конца дня, — мрачно подумала она. — И все же, я полагаю, нам лучше перейти к делу.

Она подняла руку в небольшом, но царственном жесте, и мерцающая музыкальная нота прозвенела по огромной комнате, когда Арналд ударил в гонг на одном конце заваленного документами стола.

— Приблизьтесь и прислушайтесь! — басовито проревел камергер — камергер из Чариса. — Прислушайтесь к правосудию короны!

Полная тишина ответила на команду, и Шарлиан почувствовала, как тишина распространяется дальше. Многие из людей, сидевших на этих рядах скамеек, обычно болтали, прикрыв ладони, с блестящими глазами, обмениваясь последними, восхитительными сплетнями о зрелище, которое они должны были увидеть. Но не сегодня. Сегодня они сидели в напряженном ожидании, пока двойные двери главного входа в бальный зал не распахнулись настежь и через них не прошли шестеро мужчин, окруженных охраной.

Заключенные были богато одеты, на них сверкали драгоценности, они были безукоризненно ухожены. И все же, несмотря на это, и даже несмотря на то, что они высоко держали головы, в них было что-то избитое. И так и должно быть, — мрачно размышляла Шарлиан. — Их арестовали более шести месяцев назад. Их судебные процессы перед объединенной коллегией прелатов, пэров и простолюдинов были завершены за две пятидневки до того, как она прибыла в Манчир, и у них не могло быть никаких сомнений в вердиктах.

Они остановились перед ней, и, к их чести (как она предполагала), пятеро из них посмотрели ей прямо в глаза. Шестой, сэр Жер Сумирс, барон Баркор, отказался поднять глаза, и она увидела блеск пота у него на лбу.

Арналд отодвинул свой стул и встал, взяв верхнюю папку из стопки перед собой и открыв ее, прежде чем посмотреть на Шарлиан.

— Ваше величество, — сказал он, — мы представляем вам обвиняемых в измене, Уолиса Хиллкипера, графа Крэгги-Хилл; Брайана Селкира, графа Дип-Холлоу; Саламна Трейгера, графа Сторм-Кип; сэра Адулфо Линкина, герцога Блэк-Уотер; Ражира Мэйруина, барона Ларчрос; и сэра Жера Сумирса, барона Баркор.

— Этим людям предоставили право на суд? Все ли их законные права были соблюдены? — ее голос был холоден, и рядом с Арналдом встал Жандор.

— Да, ваше величество, — ответил он глубоким серьезным голосом. — Как того требует закон, их дела рассматривались в суде Церкви, лордов и общин, который определил их вину или невиновность тайным голосованием, чтобы никто не мог оказать чрезмерного влияния на других. Каждый мог воспользоваться услугами адвоката; каждому было разрешено изучить все улики против него; и каждому было разрешено вызывать свидетелей по своему выбору для дачи показаний от своего имени.

В этом голосе не было ни колебания, ни вопроса, и Шарлиан услышала, как один из обвиняемых — Баркор, как ей показалось, — резко вдохнул. Отец Нейтан Жандор был не просто мастером права. Майкел Стейнэр выбрал его для этой миссии из-за его репутации. Будучи лангхорнитом, как и большинство магистров права, он был (или, по крайней мере, был до раскола) широко известен как один из двух или трех наиболее знающих магистров адмиралтейства и международного права в Сейфхолде. Если отец Нейтан сказал, что все их права были соблюдены, то так оно и было.

— На каком основании их обвинили в государственной измене?

— При следующих условиях, ваше величество, — сказал Жандор, открывая собственную папку. — Все обвиняются в нарушении данных ими клятв верности князю Дайвину. Все они обвиняются в нарушении своих клятв короне Чариса, добровольно данных после капитуляции Корисанды перед империей. Все они обвиняются в создании личных армий в нарушение своих клятв короне Чариса, а также в нарушение закона Корисанды, ограничивающего количество вооруженных слуг, разрешенных любому пэру королевства. Они также обвиняются в торговле людьми и сговоре с осужденным Томисом Симминсом из Зебедии. Все они обвиняются в подготовке восстания и вооруженного насилия против Регентского совета князя Дайвина и против короны Чариса. Кроме того, граф Крэгги-Хилл обвиняется в нарушении своей личной клятвы, злоупотреблении и предательстве своих полномочий и положения члена Регентского совета в содействии их заговору и его собственному стремлению к власти.

В бальном зале воцарилась тишина, и Баркор облизнул губы. Крэгги-Хилл впился взглядом в Шарлиан, но это был пустой взгляд, чуть более поверхностный, потому что за ним скрывалось что-то более темное и гораздо менее вызывающее.

— И суд, который рассматривал их дела, вынес вердикт?

— Так и есть, ваше величество, — сказал Арналд. Он перевернул верхнюю страницу лежащей перед ним папки.

— Уолис Хиллкипер, граф Крэгги-Хилл, признан виновным по всем выдвинутым против него обвинениям, — прочитал он ровным, звучным голосом. Затем он перевернул вторую страницу, как и первую.

— Брайан Селкир, граф Дип-Холлоу, признан виновным по всем выдвинутым против него обвинениям.

Еще одна страница.

— Саламн Трейгер, граф Сторм-Кип, признан виновным по всем выдвинутым против него обвинениям.

Еще один шепот переворачивающейся бумаги.

— Сэр Адулфо Линкин, герцог Блэк-Уотер, признан виновным по всем выдвинутым против него обвинениям.

— Ражир Мэйруин, барон Ларчрос, признан виновным по всем выдвинутым против него обвинениям.

— Сэр Жер Сумирс, барон Баркор, признан виновным по четырем из пяти выдвинутых против него обвинений, но оправдан по обвинению в личной торговле людьми и сговоре с Томисом Симминсом.

Перевернув последнюю страницу, он закрыл папку. Затем он повернулся и посмотрел на Шарлиан.

— Приговоры были подписаны, скреплены печатью и взаимно засвидетельствованы каждым членом суда, ваше величество.

— Спасибо, — сказала Шарлиан и откинулась на спинку трона, положив руки на подлокотники и пристально глядя на стоящих перед ней мужчин. Теперь, когда с формальностями было покончено, напряжение в бальном зале усилилось, и она почувствовала сосредоточенное внимание свидетелей, как лучи солнца, захваченные и сконцентрированные увеличительным стеклом. Но не совсем как солнце, потому что этот фокус был холодным и острым, как сосулька Черайта, а не огненным.

Это должно быть огненно, — подумала она. — Я должна испытывать страстное удовлетворение и оправдание, видя, как этих людей доводят до конца, которого они заслуживают. Но это не так, и я этого не делаю.

Она не знала точно, что чувствовала, да это и не имело значения. Что имело значение, так это то, что она должна была сделать.

— Вы слышали обвинения против вас, — сказала она ледяным голосом. — Все вы слышали вердикты. У всех вас была прекрасная возможность убедиться в огромном количестве доказательств, которые были предъявлены против каждого из вас. Ни один честный мужчина или женщина в этом мире никогда не сможет оспорить доказательства ваших преступлений, и протоколы ваших судебных процессов открыты для всех. Каждый шаг процесса, который привел вас сюда в этот день, соответствовал закону вашего собственного княжества, а также закону Чариса. Мы не будем принимать никаких просьб или протестов против справедливости суда, который рассматривал вас, или против скрупулезного соблюдения закона, ваших прав или приговоров. Однако, если у кого-то из вас есть что сказать, прежде чем вам огласят приговор, сейчас самое время.

Крэгги-Хилл и Сторм-Кип только свирепо смотрели, в их глазах горела беспомощная ярость. Лицевые мышцы Дип-Холлоу задрожали, хотя Шарлиан не смогла бы сказать, какая эмоция вызвала эти спазмы. Однако он сжал губы, не говоря ни слова, и ее глаза обратились на Блэк-Уотера. Лицо герцога потемнело от гнева и исказилось ненавистью, но все же она действительно почувствовала проблеск сочувствия к нему. К его участию в заговоре привела смерть отца в проливе Даркос. По крайней мере, у него было оправдание честного гнева, честного возмущения, а не только циничных амбиций, которые служили Крэгги-Хиллу и Дип-Холлоу.

— Я хочу сказать, — сказал барон Ларчрос через мгновение, и Шарлиан кивнула ему.

— Тогда говори.

— Я не могу говорить за всех своих товарищей, — ответил он, подняв подбородок и глядя ей в глаза, — но я сделал то, что сделал, потому что я никогда не признаю власть трусливых лизоблюдов из этого «Регентского совета», предателей, которых вы и ваш муж навязали этому княжеству. Именно их готовность продать себя вам, чарисийцам, ради личной власти и выгоды, а не амбиции с моей стороны, заставили меня противостоять им! Если вам угодно, вы можете называть это «изменой», но я говорю, что измена была их, а не моей, и что ни один человек с совестью не может быть связан клятвой, данной предателям, цареубийцам, еретикам и отлученным от церкви!

Свидетели зашевелились, и Шарлиан несколько секунд молча смотрела на него сверху вниз. Затем она медленно кивнула.

— Вы говорите ясно, барон Ларчрос, — сказала она тогда. — И вы говорите смело. Вы даже можете правдиво говорить о своих собственных мотивах, и мы признаем их искренность. И все же вы поклялись в клятвах, которые нарушили. Вы присягнули на верность Регентскому совету — законному Регентскому совету, избранному вашим собственным парламентом — в качестве представителей князя Дайвина и защитников его интересов и прерогатив здесь, в Корисанде. И вы действительно нарушили законы Корисанды, а также сговорились развязать войну здесь, в сердце вашего собственного княжества. Мы можем признать, что вы действовали исходя из того, что, по вашему мнению, было наилучшей мотивацией. Мы не признаем, что ваши мотивы оправдывают ваши действия, и мы не отступим ни на дюйм от власти, которая принадлежит нам в соответствии с принятым законом наций по праву победы, честно и открыто одержанной на поле битвы, и признанием этой победы вашим собственным парламентом. Мы скажем вот что: вы больше, чем кто-либо из ваших собратьев, заслуживаете нашего уважения, но уважение не может противостоять требованиям справедливости.

Челюсти Ларчроса сжались. Казалось, он был на грани того, чтобы сказать что-то еще, но остановил себя и просто стоял, встречая ее пристальный взгляд с горячим вызовом.

— Пожалуйста, ваше величество! — внезапно сказал Баркор в наступившей тишине. — Я был увлечен патриотизмом и верностью Матери-Церкви — я признаю это! Но, как определил сам суд, я никогда не был участником этого заговора! Я…

Он замолчал, когда Шарлиан посмотрела на него с нескрываемым презрением. Он опустил глаза, и она холодно улыбнулась.

— Тот факт, что трусость помешала вам открыто заявить о себе, как это сделал барон Ларчрос, не является оправданием, — решительно сказала она. — Вы были готовы получить свою долю добычи, когда Крэгги-Хилл и Сторм-Кип поделили новый «Совет регентства» между собой. Возможно, вы предпочли потратить золото вместо крови или стали, но вы не можете так легко отделить себя от «ядра этого заговора», милорд. Я же говорила вам, что мы не услышим ни просьб, ни протестов против невиновности. Вы хотите еще что-нибудь сказать?

Губы Баркора задрожали. Его лицо было пепельно-серым, голова вертелась, глаза умоляли членов Регентского совета вмешаться в его защиту. Ответа не последовало, и он судорожно сглотнул, когда его взгляд вернулся к Шарлиан.

Она подождала еще отмеренные тридцать секунд, но никто из осужденных больше не заговорил, и она кивнула. Пришло время покончить с этим, и она могла, по крайней мере, оказать им милость скоростью.

— Мы постановляем, что за преступления, в которых вы осуждены, вас немедленно доставят отсюда на место казни и там обезглавят. Вам будет предоставлен доступ к священнослужителям по вашему выбору, но приговор будет приведен в исполнение в течение этого самого часа, и да смилуется Бог над вашими душами.

Офис городского инженера и Княжеский дворец, княжество Корисанда

— Вы хорошо поработали в здании гильдии, Баринд, — сказал Силвейн Грасман, когда Баринд Лейбран (который совсем не был похож на Пайтрика Хейнри) вошел в его кабинет. — Сколько я себя помню, эта цистерна всегда была занозой в заднице.

— Как только я понял, что корпус насоса должен протекать, это было нетрудно, — ответил Хейнри. Он пожал плечами. — На самом деле было непросто найти утечку и добраться до нее, но исправить ее, как только я обнаружил, было фактически обычной рутиной.

— Ну, я отправлял людей посмотреть на это уже почти полгода, — проворчал Грасман, — и вы первый, кто обнаружил проблему. Я знаю, что вы все еще новичок, Баринд, но если главный инженер согласится со мной, то к этому времени в следующем месяце вы станете надзирателем.

— Я ценю ваше доверие, — сказал Хейнри, хотя был совершенно уверен, что повышение не состоится. — Я просто пытаюсь делать свою работу.

Он выглянул из окна кабинета Грасмана. Быстро сгущались сумерки, и они с начальником уже должны были уехать на вечер. На самом деле, они бы так и сделали, если бы Хейнри не пошел на некоторые меры, чтобы договориться иначе. Он знал, что Грасман захочет получить подробный отчет о том, как он решил проблему, и он изменил свое собственное расписание, чтобы быть уверенным, что опоздает, вернувшись в большой, беспорядочный блок зданий на площади Хорсуолк, в котором размещались офисы городского инженера. Грасман ждал его, чтобы получить отчет из первых рук, и теперь внимательно слушал, как Хейнри рассказывал обо всем, что ему пришлось сделать, чтобы исправить это.

Правда заключалась в том, что ему нравился этот вызов, и это была самая большая работа, которую ему поручили с тех пор, как он начал продвигаться по службе в инженерных и ремонтных службах города. Он начинал как обычный рабочий — необходимость, если он хотел быть уверенным, что никто не задаст никаких вопросов о его предыдущих работодателях. Однако эта работа не была исключительно трудной, особенно для человека, который столько лет вел свой собственный бизнес. А таинственные потери воды в водопроводной системе здания гильдии, по крайней мере, представляли собой головоломку, достаточную для того, чтобы отвлечь его от стремительно приближающегося будущего.

Как он сказал Грасману, выяснить, что должно было быть не так, было нетрудно.

Городское водохранилище, расположенное к северо-западу от стен Манчира, питалось от реки Баркор до того, как река протекала через сам город (в процессе становясь явно менее пригодной для питья, и не только из-за ливневых стоков), а подводящие трубы из водохранилища проходили под самим городом. К сожалению, в системе не было достаточного напора, чтобы вода поднималась выше первого этажа большинства городских зданий, что было одной из причин того, что на крышах стольких высоких зданий по всей столице деловито вращались живописные ветряки. Они приводили в действие насосы, которые поднимали воду из магистралей низкого давления в резервуары на крышах или водонапорных башнях достаточно высоко, чтобы системы гравитационной подачи создавали разумное давление по всему городу.

Проблема в здании гильдии ткачей заключалась в том, что уровень воды в цистерне был намного ниже проектных требований и все еще снижался. Очевидно, что где-то между магистралью и цистерной была утечка, но сам насос работал идеально. Это была древняя конструкция с бесконечной цепью плоских поворотных звеньев, проходящих по петле через пару валов. Подъемники — бронзовые блюдца, точно подогнанные по диаметру шахт, — были установлены примерно через каждый фут вдоль цепи, которая проходила между водопроводом и цистерной. Вода поступала во входную камеру внизу, которая была немного больше по диаметру, чем подъемники. Подъемники, однако, образовывали своего рода движущийся цилиндр внутри выпускной шахты, захватывая и поднимая воду по мере того, как они перемещались через входную камеру и вверх. При хорошем напоре ветра, достаточно большой ветряной мельнице и достаточно широком валу насоса система могла очень быстро перемещать сотни галлонов воды. Поплавки в цистернах поднимали стержни прерывателя, чтобы отсоединять стабилизирующие лопасти ветряного колеса, когда резервуары были заполнены, позволяя ветрякам поворачиваться от ветра и работать на холостом ходу, чтобы насосы не поднимали слишком много воды и не тратили ее впустую, и большинство цистерн были достаточно большими, чтобы удовлетворить спрос в своих зданиях, по крайней мере, пару безветренных дней подряд.

Это было простое, надежное устройство, самой большой уязвимостью которого была возможность того, что цепи могли оборваться. Передача нуждалась в замене смазочного масла примерно раз в год, но, помимо этого, единственной другой реальной проблемой технического обслуживания была долговечность гибких прокладок, установленных на краю каждого подъемника, чтобы обеспечить хорошее уплотнение с боковыми сторонами подъемной шахты. Прокладки были сделаны из сока каучукового растения, которым архангел Сондхейм одарил человечество при Сотворении (и выращивание которого было основным источником дохода для Корисанды), и изнашивались очень медленно, но в конце концов их приходилось заменять.

Однако насос здания гильдии не проявлял никаких признаков чрезмерного износа, хотя он подавал все меньше воды, несмотря на почти постоянную работу. Таким образом, ответ должен был заключаться в том, что вода вытекала где-то между входом и цистерной, но где? Тщательный поиск не выявил явных утечек, но Хейнри знал, что она должна быть, поэтому он упорно продолжал, пока, наконец, не нашел ее. Настолько трудной ее сделало высокое расположение, но при этом не было видно никаких видимых признаков утечки… потому что разрыв в стене шахты произошел в каменной стене, непосредственно примыкающей к дренажной системе крыши. Учитывая интенсивность ливней, которые часто обрушивались на Манчир, водосточные трубы и желоба здания гильдии были спроектированы так, чтобы пропускать много воды, и в том месте, где появился разрыв, один из главных дренажных каналов был отделен от шахты только одним относительно тонким слоем цемента. Как только шахта начала протекать через разделяющий цемент, вода просто спускалась в канализацию, где ее никто никогда не видел, и не было никаких признаков просачивания на стенах или скопления в подвалах.

Кроме того, оказалось, что это была одна из двух секций шахты, которые нельзя было осмотреть при обычной проверке, что должно было кому-то что-то подсказать, поскольку «обычные проверки» так странно не выявляли проблем. Хейнри был вынужден спуститься по внешнему краю здания, оторвать два больших строительных блока, а затем пробиться сквозь стену дренажного канала толщиной в дюйм, прежде чем он смог подтвердить свои подозрения. На самом деле разобраться с проблемой и устранить ее после этого было относительно просто, хотя это не означало, что для этого все еще не требовалось много тяжелой работы и пота. На самом деле, он чертовски хорошо заслужил похвалу Грасмана.

— Что ж, я просто хотел бы, чтобы больше наших сотрудников так же усердно выполняли свою работу, как и вы, — сказал сейчас надзиратель. — Позвольте мне сказать вам, что мы были бы в гораздо лучшей форме! Не то чтобы нам сильно повезло получить необходимый нам бюджет от Регентского совета. — Он с отвращением покачал головой. — Нам нужен кто-то в совете, кто разбирается в инженерных проблемах — таких, которые поддерживают работу таких городов, как Манчир, а не только тех, которые занимаются производством новомодного оружия!

Хейнри энергично кивнул. Это было одно из постоянных возражений Грасмана, и надзиратель, вероятно, был прав, хотя собственные проблемы Хейнри с Регентским советом касались совсем других тем. Однако…

— Я хотел спросить вас о вашем впечатлении об этой императрице Шарлиан, — сказал он, заставляя себя произнести ненавистное имя почти нормальным тоном.

— Я думаю, она… впечатляет. — Грасман откинулся на спинку стула, почесал затылок и медленно покачал головой. — Кто-то сказал, что она была красивой, но я, я не так уверен. Она красивая женщина, я отдаю ей должное, но красивая? — Он снова покачал головой. — Слишком большой нос и эти ее глаза… Поверь мне, Баринд — у нее такой характер, что даже ящерица-косач убежит в укрытие!

— Так она разглагольствовала и бредила? — спросила Хейнри.

— Нет, нет, конечно, нет. — Грасман перестал почесывать затылок и посмотрел на Хейнри, его глаза были расфокусированы от воспоминаний. — На самом деле, именно по этой причине она так впечатляет, если вы спросите меня. Для молодой женщины такого возраста, которая так долго ненавидела Дом Дайкин, неестественно не выходить из себя в такое время. Я имею в виду, что здесь она в идеальном положении, чтобы ударить нас после того, что пытались провернуть эти идиоты, и она крута как огурец. Не выдаю желаемое за действительное, не поймите меня неправильно. Я думаю, что она могла быть безумнее, чем ад Шан-вэй с Крэгги-Хиллом, по крайней мере. Но она не кричала, ничуть не кричала, а просто приказала обезглавить их. Не подвергая их пыткам, не посылая за ними членов их семей по общему принципу, даже не вешая их. Просто короткая, резкая встреча с топором, и все было кончено. — Он снова покачал головой. — Я буду честен с вами, Баринд, я не могу представить, чтобы старый князь так легко отпустил бы их. Я бы сказал, что у нее короткий путь с людьми, которые переходят ей дорогу, но она не собирается лезть из кожи вон, чтобы быть более противной, чем должна.

— Вы говорите так, как будто действительно восхищаетесь ею. — Хейнри не смог сдержать неодобрения в своем голосе, и глаза Грасмана перефокусировались, когда надзиратель посмотрел на него.

— Я этого не говорил, — сказал он немного раздраженно. — Имейте в виду, я придерживаюсь мнения, что мы могли бы поступить и хуже, если бы только ее проклятый муж не приказал убить князя Гектора. Если уж на то пошло, если бы молодой Дайвин вернулся домой — и если предположить, что Регентский совет сможет сохранить его голову на плечах, когда он это сделает, — я не думаю, что она тоже стала бы стараться быть с ним противной. По крайней мере, до тех пор, пока он не перешел бы ей дорогу.

— Может быть. — Хейнри пожал плечами. — И я тоже не дворянин и не член парламента. И все же, мастер Грасман, мне кажется, что рано или поздно наступит время, когда князю Дайвину придется «пересечь ее», если он собирается быть верным Корисанде. И из того, что вы говорите…

Он позволил своему голосу затихнуть, и Грасман с несчастным видом кивнул.

— Я склонен думать, что вы правы, — вздохнул он. — Надеюсь, однако, что это не произойдет в ближайшее время, и если бы я был молодым Дайвином, я бы держался далеко-далеко от Корисанды, пока Мать-Церковь не закончит разбираться с тем, что произойдет с этой империей Чарис и Церковью Чарис.

Настала очередь Хейнри кивнуть, хотя он начал подозревать, что Грасман сам в глубине души был, по крайней мере, слегка реформистом. Возможно, именно поэтому он не был так возмущен, как Хейнри, присутствием Шарлиан Армак здесь, в Манчире.

— Наверное, вы правы, — сказал он. — Вы с нетерпением ждете завтрашнего дня?

— Не совсем. — Выражение лица Грасмана было встревоженным. — Имею в виду, я знаю, что это честь и все такое, но мне не очень нравится смотреть, как мужчин приговаривают к смертной казни. Лэнгхорн знает, что они потратили достаточно времени на доказательства. Если они не делали все возможное, чтобы убедиться, что все сделано правильно и верно, они наверняка потратили много времени, занимаясь чем-то другим! И я не слышал, чтобы кто-нибудь из них вчера утверждал, что им не было предоставлено справедливого судебного разбирательства, за исключением, может быть, этого жалкого куска дерьма Баркора. Но мне все равно не нравится смотреть. Забавно то, что я не думаю, что ей нравится быть там больше, чем мне! — он коротко рассмеялся. — Хотя, я думаю, у нее еще меньше выбора, чем у меня.

Хейнри снова кивнул, хотя и сомневался, что «императрица Шарлиан» была так обеспокоена всем этим, как, казалось, думал Грасман. Однако у надзирателя действительно не было выбора. Он стал одним из случайно выбранных городских профессионалов, которые были отобраны для того, чтобы стать свидетелями произошедшего, и их присутствие было обязательным. Шарлиан и Регентский совет, казалось, были полны решимости убедиться, что есть много глаз, чтобы увидеть — и языков, чтобы рассказать — что случилось с тем, кто осмелился поднять руку на их тиранию и измену.

— Что ж, мастер Грасман, — сказал он теперь, — возможно, вам все-таки не придется быть там завтра. Все может измениться, вы же знаете.

— Я бы хотел, чтобы это было так, — с чувством сказал Грасман, отодвигая свой стул и начиная обходить конец своего стола. — У меня достаточно других дел, которыми я мог бы заняться, и, как я уже сказал, я не люблю смотреть…

Его глаза расширились от ошеломленного ужаса, когда правая рука Хейнри поднялась сбоку, и короткий кинжал с острым лезвием вонзился в основание его горла. Его голос замер в ужасном бульканье, а руки потянулись вверх, схватив Хейнри за запястье. Но сила вытекала из него вместе с потоком крови, и Хейнри повернул клинок, отводя его в сторону. Поток превратился в струйку, и он отступил назад, когда Грасман с глухим стуком рухнул на пол офиса с уже остекленевшими глазами.

— Мне жаль, — сказал Хейнри. Он на мгновение опустился на колени рядом с телом и надписал скипетр Лэнгхорна на лбу надзирателя. — Ты не был идеальным мужчиной, но заслуживал лучшего, чем это. Однако я говорю о Божьей работе, так что, возможно, Он простит нас обоих.

Он похлопал Грасмана по плечу, затем начал рыться в карманах мертвеца. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы найти то, что он искал, и он снова встал. Он еще раз мельком взглянул на тело, сунул украшенный вязью судебный вызов в карман, затем повернулся, вышел из кабинета и воспользовался ключом, который он также взял у Грасмана, чтобы запереть дверь кабинета, прежде чем начал спускаться по лестнице. Он пошел черным ходом, вполне уверенный, что ни с кем не столкнется так поздно. Во всяком случае, ему удалось избежать большей части брызг крови, и как только он вышел в сгущающийся мрак, те несколько капель, от которых он не смог увернуться, не должны были быть очень заметны.

Если его заметят до того, как он освободится, или если кто-то войдет в кабинет Грасмана, несмотря на запертую дверь, между сегодняшним днем и утром, это будет концом его плана, но в глубине души он знал, что этого не произойдет. Как он сказал Грасману, он говорил о Божьей работе, и, в отличие от смертных людей, Бог не допустит, чтобы его работа была отменена.

* * *

Шарлиан Армак снова сидела на возвышении в бальном зале княгини Алеаты. Сегодня они начали пораньше, и через окна бального зала проникало еще меньше солнечного света, поэтому в нишах вокруг стен были зажжены лампы. Несмотря на их ярко отполированные отражатели, они не давали много света, поэтому для удобства Спинсэра Арналда и отца Нейтана подставки со свечами были расставлены по обоим концам стола для документов. Как только солнце, наконец, очистит крышу дворцового крыла, затеняя окна, все должно наладиться, сказала она себе, затем кивнула Арналду, чтобы он ударил в гонг.

— Приблизьтесь и прислушайтесь! — крикнул тот же камергер, когда музыкальная нота, вибрируя, вернулась в тишину. — Прислушайтесь к правосудию короны!

Двойные двери снова открылись, и четверо мужчин — или, возможно, трое мужчин и мальчик, поскольку один из них явно еще не вышел из подросткового возраста — прошли через них. Один из мужчин постарше был одет в скромный наряд мелкого дворянина или, по крайней мере, человека с существенным состоянием. Второй выглядел так, как будто он, вероятно, был довольно состоятельным городским торговцем, а третий — самый старший из группы, с седыми волосами и бородой-лопатой — явно был каким-то ремесленником, возможно, кузнецом, судя по его обветренному цвету лица и мощным мускулистым рукам. Младший был одет очень просто, но кто-то — возможно, его мать — позаботился о том, чтобы, какой бы простой ни была его одежда, она была безупречно чистой и опрятной.

Она изучала выражения их лиц, когда стражники проводили их — твердо, но без жестокости — на их место перед помостом. Несмотря на тусклый свет, она могла видеть их довольно отчетливо, благодаря многофункциональным контактным линзам, которые ей предоставили Мерлин и Филин, и она слишком ясно распознала тревогу на их лицах.

Я ни в малейшей степени не виню их за это, — мрачно подумала она. — И я тоже не понимала, насколько сильно вчерашний день будет угнетать меня. Я знаю, что это должно было быть сделано, и я знала, что это будет плохо, но даже так…

Ее собственное выражение лица было безмятежным и спокойным благодаря многолетней дисциплине и тренировкам, но за этой маской она снова увидела бесконечную процессию осужденных предателей предыдущего дня. Крэгги-Хилл и его спутники удостоились «чести» предстать перед ней первыми, но за ними последовали еще двадцать семь мужчин и шесть женщин. Последовали за ними не просто к возвышению Шарлиан, а к палачу.

Тридцать девять человеческих существ за один день — первый день, подумала она, стараясь не зацикливаться на том, сколько дней этого еще впереди. Полагаю, не так уж много по сравнению с тем числом, которое погибает даже на небольшом поле боя. И в отличие от людей, которых убивают в сражениях, каждый из них заслужил осуждение и казнь. Но я та, кто вынесла им приговор. Возможно, я и не размахивала топором, но я определенно владела мечом.

Ее собственные мысли до прибытия в Зебедию вернулись к ней, и осознание того, что она была права тогда, теперь было холодным утешением.

Но, по крайней мере, мне не придется посылать их всех на смерть, напомнила она себе, расправляя плечи, когда квартет заключенных остановился перед ней.

Спинсэр Арналд встал и открыл еще одну из этих смертоносных папок, затем повернулся к Шарлиан.

— Ваше величество, — сказал он, — мы представляем вам обвиняемых в государственной измене Жулиса Палмана, Парсайвала Ламбаира, Астелла Иббета и Чарлза Добинса.

— Я подтверждаю, что все они предстали перед судом Церкви, лордов и общин и что все права и процедуры были тщательно соблюдены, — добавил отец Нейтан. — Каждый из них пользовался услугами адвоката, и ему было разрешено изучить все улики против него, и каждому было разрешено вызывать свидетелей по своему выбору для дачи показаний от его имени.

Было очевидно, что лангхорнит повторял хорошо отрепетированную формулу, подумал Шарлиан, но это не была обычная формула. Он и два его помощника фактически изучили каждый из судебных протоколов и материалов дела в отдельности.

— На каком основании их обвинили?

— Согласно следующим условиям, ваше величество, — сказал Арналд, сверяясь с еще одной папкой. — Мастер Палман обвиняется в предоставлении аккредитивов своему банковскому дому и в том, что он вкладывал свои личные средства в сбор, оснащение и обучение оруженосцев на службе заговора графа Крэгги-Хилл. Он также лично знал о планах графа убить графа Анвил-Рока и графа Тартариана в качестве первого шага их переворота.

— Мастер Ламбаир обвиняется в том, что позволил кораблям и грузовым фургонам, принадлежащим и используемым им, перевозить пики, мечи, мушкеты и порох с целью вооружения сил, с помощью которых заговорщики графа Крэгги-Хилл намеревались захватить контроль над городом Лиан в графстве Тартариан.

— Мастер Иббет обвиняется в том, что присоединился к вооруженной банде, намеревавшейся захватить контроль над Лианом. Его также обвиняют в том, что он предоставил свою кузницу в качестве места для сокрытия оружия и присвоил себе звание действующего капитана в группе, которая собиралась в этом месте.

— И мастер Добинс обвиняется в том, что помогал планировать, организовывать и обучать людей, которые, в соответствии с инструкциями епископа-исполнителя Томиса Шайлера, должны были атаковать гарнизон изнутри в ходе «стихийного восстания» здесь, в Манчире, если силы Крэгги-Хилла приблизятся к городу.

Шарлиан немного посидела, глядя на всех четверых. Иббет и Палман оглянулись на нее с безнадежным, но непреклонным вызовом. Ламбаир казался погруженным в смирение, его глаза были устремлены в пол, плечи поникли. Добинс, младший из четверых на добрых пятнадцать лет или больше, выглядел откровенно испуганным. Он изо всех сил пытался скрыть это, это было очевидно, но она видела это по напряженным плечам, по рукам, сжатым в кулаки по бокам, по плотно сжатым губам, чтобы они не дрожали.

— И суд, который рассматривал их дела, вынес вердикт? — спросила она.

— Так и есть, ваше величество, — ответил Арналд. — Все они были признаны виновными по всем выдвинутым против них обвинениям. — Он извлек тонкую пачку документов из своей папки. — Приговоры были подписаны, скреплены печатью и взаимно засвидетельствованы каждым членом суда, ваше величество.

— Спасибо, — сказала Шарлиан, и повисла тишина, когда она еще раз окинула своими карими глазами все четыре этих лица.

— Одна из обязанностей монарха — наказывать преступные действия, — сказала она наконец. — Это мрачная обязанность, и ее нелегко принять. Она оставляет свой след здесь. — Она коснулась своей груди. — И все же от этого тоже нельзя уклоняться. Этим должен заниматься любой правитель, достойный короны, которую он или она носит. Суды здесь, в вашем собственном княжестве, взвесили доказательства против вас и признали всех вас виновными в инкриминируемых вам преступлениях. И, как все вы к этому времени с болью осознаете, наказание за ваши преступления — смерть. Мы не можем вынести вам меньшего приговора, и поэтому мы приговариваем вас к смерти.

Плечи Ламбаира дернулись, и юный Добинс закрыл глаза, слегка покачиваясь, но Иббет и Палман только оглянулись на нее. Очевидно, это предложение не стало неожиданностью ни для кого из них.

— И все же, вынеся этот приговор, — сказала Шарлиан через мгновение, — мы хотим сделать краткое отступление.

Взгляд Ламбаира поднялся от пола, выражение его лица было смущенным, и глаза Добинса распахнулись от удивления. Двое других выглядели менее смущенными, чем Ламбаир, но настороженность на их лицах только усилилась.

— Отец Нейтан рассмотрел каждое дело, каждый вердикт, который должен быть вынесен перед нами для выполнения печальной обязанности вынесения приговора. Тем не менее, мы также рассмотрели эти дела, эти вердикты, и не просто глазами мастера права, чей долг — следить за тем, чтобы все строгие требования закона, которому он служит, были добросовестно соблюдены. И поскольку мы рассмотрели эти дела, мы знаем, мастер Иббет, что вы присоединились к восстанию против Регентского совета не просто из-за ваших религиозных убеждений, которых глубоко и искренне придерживаетесь, а потому, что ваш брат и ваш племянник погибли в битве пролива Даркос, ваш старший сын погиб на перевале Талбор… и ваш младший сын погиб в битве при Грин-Вэлли.

Сильное, обветренное лицо Иббета, казалось, сморщилось. Затем оно затвердело, превратившись в камень, но Шарлиан усиленным зрением увидела, как в тусклом свете блеснула слеза, когда она напомнила ему обо всем, что он потерял.

— Что касается вас, мастер Палман, — продолжила она, поворачиваясь к банкиру, — мы знаем, что вы ничего не просили у Крэгги-Хилла или других заговорщиков, когда вы предоставили им деньги, которые они требовали от вас. Мы знаем, что вы погубили себя, предоставив эти средства, и мы знаем, что вы сделали это, потому что вы набожный сторонник Храма. Но мы также знаем, что вы сделали это, потому что ваш сын Андрай был членом личной охраны князя Гектора, который отдал свою жизнь, спасая своего князя от арбалетного болта убийцы… и что вы верите, что убийца был послан Чарисом. Он не был послан. — Она посмотрела прямо в глаза Палману. — Мы даем вам наше слово — я даю вам свое слово, как Шарлиан Армак, а не как императрица, — что этот убийца не был послан Чарисом, но это не меняет вашего убеждения, что мы послали его.

— И вы, мастер Ламбаир. — Взгляд зеленщика метнулся к ее лицу. — Вы помогали заговорщикам, потому что им нужны были ваши фургоны и ваши баржи, и они предприняли шаги, чтобы убедиться, что они у них есть. Ваша сестра и ее семья — и ваши родители — живут в Телите, не так ли? — Глаза Ламбаира широко раскрылись. — И агенты графа Сторм-Кип сказали вам, что с ними случится, если вы решите не сотрудничать? — Ламбаир судорожно кивнул, как будто это было против его воли, и она склонила голову набок. — Так вы сказали суду, но не было ни одного свидетеля, который мог бы это подтвердить, не так ли? Даже ваша сестра, как бы ей этого ни хотелось. Если уж на то пошло, мы очень сомневаемся, что граф Сторм-Кип, при всех преступлениях, в которых он, несомненно, был виновен, действительно убил бы пожилую пару, их дочь, их зятя и их внуков просто потому, что вы отказались сотрудничать. И все же мы считаем, что угроза была высказана, и вы никак не могли знать, что она не была высказана со всей искренностью.

Она посмотрела в лицо Ламбаиру, видя шок, неверие в то, что кто-то — особенно она — мог действительно поверить в его историю. Она несколько секунд выдерживала его пристальный взгляд в тусклом свете, а затем повернулась к Добинсу.

— И вы, мастер Добинс.

Молодой человек дернулся, как будто она только что прикоснулась к нему горячим утюгом, и, несмотря на серьезность и мрачность момента, она почувствовала, что ее губы пытаются улыбнуться. Она подавила искушение и строго посмотрела на него сверху вниз со своего трона.

— Вы никого не потеряли в битве с Чарисом, мастер Добинс, — сказала она ему. — Вы никого не потеряли от стрел убийцы, и никто не угрожал вашей семье. Если уж на то пошло, мы скорее сомневаемся, что ваши религиозные убеждения настолько глубоки и яростны, что вынудили вас присоединиться к этому заговору. И все же для нас очевидно, что истинная причина вашего соучастия, истинный недостаток, который привел вас в это место сегодня, намного проще, чем любой из них: глупость.

Добинс снова дернулся, выражение его лица было недоверчивым, и на мгновение весь бальный зал, казалось, застыл на месте. Затем кто-то рассмеялся, и другие присоединились к нему, не в силах не быть в этот момент такими мрачными. Шарлиан сама коротко улыбнулась, но затем прогнала это выражение и слегка наклонилась вперед.

— Не поймите нас неправильно, мастер Добинс, — холодно сказала она сквозь последние проблески веселья. — Это не повод для смеха. Люди погибли бы, если бы вы преуспели в выполнении задания, которое вам поручил епископ-исполнитель, и вы это знали. Но мы считаем, что вы также заблудились в темных и опасных водах, прежде чем по-настоящему поняли, что делаете. Несмотря на то, что ваши действия заслуживают приговора, который мы вам вынесли, мы считаем, что ваша смерть ничего не даст, ничего не исцелит — не даст никакого эффекта, кроме как лишит вас возможности учиться на своих ошибках.

Она откинулась на спинку трона, глядя сверху вниз на всех четверых, затем посмотрела поверх них на наблюдающих зрителей.

— Долг монарха — судить виновных, выносить приговор осужденным и следить за тем, чтобы наказание было приведено в исполнение, — четко сказала она. — Но долг монарха также состоит в том, чтобы смягчать наказание с состраданием и признавать, когда общественному благу может служить как милосердие, так и строгость. По нашему мнению, все вы — даже вы, мастер Добинс — сделали то, что сделали, искренне веря, что этого хотел от вас Бог. Мы также убеждены, что никто из вас не действовал из честолюбия, расчета или стремления к власти. Ваши действия были преступлениями, но вы совершили их из патриотизма, веры, горя и того, что, по вашему искреннему убеждению, требовал долг. Мы не можем оправдать совершенные вами преступления, но мы можем — и мы понимаем — почему вы их совершили.

Она снова сделала паузу, а затем снова улыбнулась. Это была слабая улыбка, но искренняя.

— Мы хотели бы, чтобы вы и все остальные поверили, что мы поступаем из-за нашей собственной святости. К сожалению, хотя мы можем быть разными существами, мы не святые. Мы стараемся изо всех сил жить так, как, по нашему мнению, хотим, чтобы мы жили, но мы также должны уравновесить это желание с нашими обязанностями и практическими соображениями, связанными с короной. Иногда, однако, становится возможным, чтобы эти обязанности и практические соображения соответствовали тому, что, как мы верим, Бог хотел бы, чтобы мы делали, и это один из таких моментов.

Она наблюдала, как надежда расцветает на четырех лицах, новорожденная и хрупкая, еще не способная — или не желающая — поверить в себя.

— Мы должны наказать тех, кто несет ответственность за зло, и мы должны показать всему миру, что мы накажем наших врагов, — тихо сказала она, — но мы также должны доказать — я должна доказать — что мы не безмозглые рабы мести, которые в настоящее время держат Мать-Церковь в своих руках. Там, где мы можем проявить милосердие, мы это сделаем. Не потому, что мы такие замечательные и святые люди, а потому, что это правильно, и потому, что мы понимаем, что, хотя мы можем уничтожить наших врагов наказанием, мы можем завоевать друзей и сердца только милосердием. Мы верим, что все четверо из вас стали бы лучшими друзьями и подданными, чем врагами, и мы хотим выяснить, верна ли наша вера. И поэтому мы смягчаем ваши приговоры. Мы даруем вам прощение за все те преступления, за которые вы были осуждены, и просим вас всех четверых уйти, вернуться к своей жизни. Поймите нас: если кто-нибудь из вас когда-нибудь снова предстанет перед нами осужденным за новые преступления, во второй раз пощады не будет. — Ее карие глаза на мгновение посуровели, но затем твердость прошла. — И все же мы не думаем, что увидим вас здесь снова, и мы будем молиться, чтобы боль, страх и гнев, которые побудили вас к вашим действиям, ослабли с течением времени и Божьей любовью.

* * *

Грасман ошибался, решил Пайтрик Хейнри. Императрица Шарлиан была красивой женщиной, и не только из-за великолепия ее одежды или государственной короны, сверкающей на ее голове при свете лампы. Ненависть бурлила у него в животе всякий раз, когда он смотрел на нее, но он не мог отрицать простую истину. А физическая красота, если уж на то пошло, была одним из самых смертоносных орудий Шан-вэй. Молодой и красивой королеве было легко внушать верность и преданность там, где какой-нибудь извращенной старухе, чья физическая оболочка была такой же уродливой, как и ее душа, пришлось бы гораздо труднее.

В ней также присутствовала властность. Несмотря на свою молодость, она явно была доминирующей фигурой в огромном бальном зале, и не просто потому, что каждый свидетель знал, что она была там, чтобы отправить тех, кого привели к ней, к палачу. Хейнри научился многим трюкам оратора и политика, создавая свое движение сопротивления здесь, в Манчире, и он узнал кого-то, кто овладел этими навыками гораздо лучше, чем он.

Особенно сейчас.

Воцарилась полная тишина, когда она велела четверке, стоявшей перед ней, просто идти домой. Никто этого не ожидал, и ее знание каждого из четырех осужденных мужчин поразило всех. Она не сверялась ни с какими записями, не нуждалась ни в каких меморандумах; она знала, что сделал каждый из них, и, более того, она знала, почему он это сделал. Корисандийцы не привыкли к монархам, дворянам или священнослужителям, которые так глубоко заглядывали в жизнь тех, кого приводили к ним на суд. А потом она простила их. Их вина была доказана, приговор вынесен… И она воспользовалась прерогативой императрицы и помиловала их.

Даже Хейнри, который распознал циничный политический маневр, когда увидел его, был ошеломлен совершенно неожиданным поворотом событий. Но молчание не затянулось. Он не знал, кто это начал, но к единственной паре хлопающих в ладоши где-то среди скамей свидетелей присоединилось еще больше. Потом еще. Через несколько секунд бальный зал княгини Алеаты наполнился громом аплодисментов, и Пайтрик Хейнри заставил себя подняться на ноги, разделяя эти аплодисменты, даже когда он съежился внутри, когда кто-то, настолько обманутый уловкой Шарлиан, на самом деле крикнул «Боже, храни ваше величество!»

Стражникам, расставленным по всему бальному залу, потребовалось несколько минут, чтобы хотя бы начать наводить порядок, и Хейнри воспользовался неразберихой, чтобы сменить позицию. Все еще хлопая в ладоши, очевидно, потерявшись в своем энтузиазме по поводу сострадания и милосердия императрицы Шарлиан, он шагнул вперед, протискиваясь сквозь других аплодирующих свидетелей. Он сидел на три скамьи сзади; к тому времени, как аплодисменты начали стихать, он добрался до первого ряда.

Гром хлопков в ладоши затих, не мгновенно и быстро, а разделился на более мелкие группы, которые постепенно замедлились, а затем прекратились, и правая рука Пайтрика Хейнри скользнула в официальную тунику, стоившую ему всех с трудом заработанных марок, которые ему удалось скопить за последние шесть месяцев. Вероятно, она была лучше, чем все, что принадлежало настоящему Грасману, но стоила каждой марки, которую он заплатил. В сочетании с вызовом Грасмана, его респектабельная одежда позволила ему пройти мимо часовых, расставленных у входа в бальный зал. Сержант, который проверил его вызов, на самом деле почтительно кивнул ему, не подозревая о том, как колотилось сердце и вспотели ладони Хейнри.

Но сейчас на этих ладонях не было пота, и он почувствовал огромную, нарастающую волну восторга. О свершении. Бог привел его в это время и в это место не просто так, и Пайтрик Хейнри не подведет Его.

* * *

Мерлин Этроуз стоял за спиной Шарлиан, наблюдая за толпой. Филин также разместил сенсорные пульты в стратегических точках, но даже с помощью искусственного интеллекта там было слишком много людей, чтобы Мерлин чувствовал себя комфортно. В бальном зале было просто слишком много тел.

Жаль, что мы с Эдвирдом не поспорили сильнее против всей этой идеи, — подумал он, когда аплодисменты и радостные возгласы начали стихать. — О, это мастерский ход, без сомнения! Но это чертов кошмар с точки зрения безопасности. Тем не менее, это выглядит так -

* * *

— Смерть всем еретикам! — крикнул Хейнри, и его рука выскользнула из-под туники.

* * *

Мерлин, возможно, больше не был человеком, но он почувствовал, как его сердце замерло, когда пронзительный крик прорвался сквозь затихающие приветствия. Даже существо из молициркона, со скоростью реакции намного большей, чем у любого человека из плоти и крови, может быть парализовано — пусть и ненадолго — шоком. На малейшую долю мгновения он мог только стоять там, вертя головой по сторонам и ища глазами того, кто кричал.

Он увидел бородатого мужчину, стоявшего в первом ряду, хорошо одетого, но явно не аристократа. Затем он увидел правую руку мужчины, и его собственная рука метнулась к пистолету на боку, как раз когда он прыгнул вперед, а другая рука потянулась к Шарлиан.

Но это мгновение шока слишком долго удерживало его.

* * *

Двуствольный пистолет в руке Хейнри был сделан в Чарисе. Он счел это мрачно уместным, когда один из его первых последователей устроил засаду и убил офицера морской пехоты и принес ему оружие в качестве трофея.

Было удивительно трудно добиться какой-либо точности с этой штукой, и он быстро израсходовал все боеприпасы, которые были захвачены вместе с ней. Однако у серебряных дел мастера не было проблем с подготовкой формы, необходимой ему для отливки собственных пуль, и он усердно тренировался еще до того, как сэр Корин Гарвей арестовал отца Эйдриана и разрушил собственную организацию Хейнри. Он также отпилил два дюйма от ствола, чтобы его было легче спрятать, и сшил брезентовые ножны, чтобы носить его под левой рукой, спрятав под своей туникой с широким вырезом. Были времена, когда он задавался вопросом, почему он беспокоился и почему хранил оружие, которое автоматически обвинило бы его в измене Регентскому совету, если бы оно было найдено у него.

Теперь, когда пальцы его левой руки взводили оба замка одним отработанным движением, его правая рука подняла оружие, и он нажал на спусковой крючок.

* * *

Пламя вспыхнуло из патронника пистолета, и Мерлин услышал характерное «чух-КРАК!» разряжающегося кремневого замка за мгновение до того, как он достиг Шарлиан.

Его собственный пистолет выстрелил в тот же промежуток времени. Все это произошло слишком быстро, слишком хаотично, чтобы могла разобраться даже ПИКА. Два выстрела прозвучали как один, второй ствол убийцы выстрелил в пол, кончики пальцев Мерлина коснулись плеча Шарлиан… и он услышал ее внезапный резкий стон боли.

* * *

Невозможно.

Единственное слово успело промелькнуть в голове Пайтрика Хейнри, прежде чем пуля имперского стражника с сапфировыми глазами пробила его левое легкое в четверти дюйма от сердца. Ни одно человеческое существо не могло бы двигаться так быстро, так быстро реагировать!

Затем агония разорвала его на части. Он услышал свой крик, почувствовал, как пистолет дернулся в его руке, когда второй ствол выстрелил безрезультатно, почувствовал, что падает на колени. Он выронил дымящееся оружие, обеими руками схватился за жестокую рану в груди, почувствовал, как изо рта и ноздрей удушливым медным потоком хлынула кровь, и внезапный ужасный страх пронзил его.

Так не должно было быть. Он пришел сюда, зная, что идет на смерть, добьется успеха или потерпит неудачу, так что же с ним было не так? Почему фактическое приближение смерти должно так пугать его? Что случилось с его верой, с его непоколебимой верой? И где было Божье утешение и мужество, когда он нуждался в них больше всего?

Ответов не было, только вопросы, и он почувствовал, как даже они вытекают из него вместе с кровью, когда он покачнулся, а затем упал с ослабевших колен.

Но я сделал это, — сказал он себе, прижимаясь щекой к полу в горячей луже собственной крови, когда чернота накрыла его. — Я сделал это. Я убил эту суку.

И каким-то образом, в этот последний горький момент осознания, это вообще ничего не значило.

Особняк сэра Корина Гарвея и Княжеский дворец, город Манчир

— Итак, что ты теперь о ней думаешь, Алик?

Корин Гарвей откинулся на спинку своего удобного кресла, слушая, как дождь барабанит по крыше. Фонари, освещавшие сад в центре квадратного особняка, были едва видны сквозь стучащие капли дождя, и периодически гремел гром, пока еще где-то на юге, но неуклонно приближающийся.

— Я бы попросил ее выйти за меня замуж, если бы она уже не была замужем за императором, — сказал Алик Арти. Он потянулся к чаше с пуншем на столе и осторожно помешал ее серебряным половником, затем фыркнул. — И если бы она не напугала меня до смерти! — добавил он.

— Итак, почему она должна делать что-то подобное? — сардонически спросил отец Гарвея. Он сидел во главе стола, в кресле, которое обычно принадлежало бы его сыну, держа в руке стакан чисхолмского виски. — Не похоже, чтобы она сделала что-то экстраординарное в последнее время, не так ли?

Все пятеро мужчин, сидевших за этим столом, посмотрели друг на друга, когда по небесам прокатился более громкий раскат грома. Сверкнула молния, и Гарвей поднял свой бокал в знак признательности своему отцу, прежде чем посмотреть на графа Тартариана и сэра Чарлза Дойла.

— Кто-нибудь из вас предвидел, что это произойдет? — спросил он.

— Какое «это» вы имели в виду? — сухо осведомился Тартариан. — Ее выступление, попытка убийства, сейджин Мерлин или тот факт, что она выжила?

— Как насчет всего вышеперечисленного? — возразил Гарвей.

— Во всяком случае, я ничего этого не предвидел, — признался Дойл. — Просто для начала, она, конечно, не обсуждала никаких помилований, насколько я знаю.

Он поднял брови, глядя на графа Анвил-Рок и графа Тартариана, но оба пожилых человека покачали головами.

— Не с нами, — сказал Анвил-Рок. — И потом я тоже поговорил с архиепископом Клэрмантом. Ему она тоже ничего не говорила об этом.

— Не думаю, что она это делала, — сказал Дойл. — И я нахожу почти столь же интересным то, что она также ни у кого не просила копию стенограмм их судебных заседаний. Несмотря на это, она, казалось, знала обо всех них больше, чем мы.

— На самом деле это может быть наиболее легко объяснимая часть этого, — заметил Тартариан. Дойл посмотрел на него с выражением вежливого недоверия, и граф усмехнулся. — Не забывайте, что именно агенты сейджина Мерлина здесь, в Корисанде, в первую очередь привели нас к заговору, и мы до сих пор не имеем ни малейшего представления о том, как они собрали часть информации, которую нам предоставили. — Он пожал плечами. — Все, что мы знаем, это то, что каждый кусочек этой информации был проверен, когда мы проводили расследование. Я думаю, что вполне возможно, что они утаили некоторые факты и подозрения, которые, по их мнению, не могли быть доказаны в суде, и я не думаю, что у Мерлина было бы много сомнений по поводу того, чтобы поделиться чем-то подобным с императрицей Шарлиан.

— Я полагаю, это могло бы объяснить это, — сказал Дойл тоном, который подразумевал, что он ни во что подобное не верит, и Тартариан указал на него указательным пальцем.

— Не вздумайте пробивать дыры в моей совершенно хорошей теории, если у вас нет того, чем ее можно заменить, молодой человек, — строго сказал он. Дойл, который был не так уж на много лет младше Тартариана, рассмеялся, и Тартариан покачал головой. Но затем выражение его лица стало серьезным. — И не пытайся пробивать дыры в моей теории, пока у тебя не будет объяснения, которое тоже не напугает меня до чертиков, когда ты его придумаешь.

— Она действительно более чем немного пугающая, не так ли? — сказал Гарвей в наступившей небольшой тишине, вызванной последней фразой Тартариана. Молния снова сверкнула над головой, на этот раз достаточно близко, чтобы от раската грома, казалось, задребезжали в своих рамах открытые садовые окна.

— Я не уверен, что пугающая — самое уместное слово, — возразил его отец, но Тартариан издал горлом умеренно грубый звук.

— Так будет продолжаться до тех пор, пока мы не придумаем что-нибудь получше, Райсел, — сказал он.

— Я думаю, что во многом это была вина архиепископа Майкела, — вставил Дойл. Остальные посмотрели на него, и он поднял правую руку ладонью вверх, как будто выпускал невидимую птицу. — Вспомни, как он отреагировал после того покушения в соборе Теллесберга. Согласно отчетам, он даже не колебался — просто пошел вперед и отслужил мессу в своем облачении, забрызганном кровью и мозгами убийц. Честно говоря, в то время у меня были сомнения по поводу этих историй; теперь я начинаю думать, что это должно быть что-то в воде Чариса!

— Возможно, ты прав в этом больше, чем думаешь, Чарлз, — печально сказал Гарвей. Дойл приподнял бровь, и Гарвей пожал плечами. — Не забывайте, что перед тем, как отслужить мессу, он также упрекнул членов своей общины, которые хотели выйти и начать вешать сторонников Храма в отместку. Это тебе ничего не напоминает?

Дойл мгновение пристально смотрел на него, затем кивнул, и Гарвей кивнул в ответ, в то время как его разум прокручивал хаос и неразбериху покушения.

Единственное, о чем он мог подумать, когда потенциальный убийца закричал, было то, что Кайлеб Армак никогда не простит Корисанду за то, что она позволила стрелять в его жену на ее троне. Этот человек никак не мог промахнуться, по крайней мере, с расстояния не более пятнадцати футов. Гарвей был бы одним из первых, кто признал бы, что стрелять из пистолета точно гораздо труднее, чем, вероятно, полагало большинство людей, особенно когда кто-то был охвачен волнением и ужасом в такой момент. И все же, на таком расстоянии? Мужчина почти мог протянуть руку и дотронуться до нее дулом пистолета, прежде чем нажать на спусковой крючок!

Но его страхи — как, очевидно, и у убийцы — не приняли во внимание Мерлина Этроуза. Несмотря на все истории, которые слышал Гарвей, и несмотря на то, что то, что он знал из первых рук, было правдой, он никогда бы не поверил, что какой-либо смертный может двигаться так быстро. Сейджин явно ничего не видел до того, как убийца достал свое оружие. Несмотря на это, первые два выстрела прозвучали как один, и его пуля попала в человека, которого опознали как Баринда Лейбрана (хотя Гарвей искренне сомневался, что это было его настоящее имя), прежде чем «Лейбран» смог выстрелить второй раз. Пятно свинца там, где вторая пуля Лейбрана врезалась в мраморный пол, было всего в двух футах от того места, где упало его тело, и левое плечо Спинсэра Арналда было задето рикошетом, прежде чем она вонзилась в потолок.

Гарвей побывал в более чем изрядной доле хаотических, жестоких ситуаций. Он знал, как могут расплываться впечатления, как человек может быть абсолютно уверен в том, что он видел… и все же абсолютно ошибаться в том, что произошло на самом деле. И Мерлин отреагировал так быстро, переместился с такой скоростью, как только увидел оружие, что, казалось, его почти телепортировало заклинание волшебника из какой-то детской сказки. Но все же, учитывая все это, казалось просто невозможным, чтобы Шарлиан так повезло.

И все же, когда капитан Этроуз откатился в сторону, встав на одно колено с того места, где он защищал ее своим телом, она не пострадала. Ну, возможно, не совсем невредима, что, конечно, никого не должно удивлять. Мерлин больше заботился о том, чтобы защитить ее от убийц, чем о нежности, и массы падающего с такой силой человека его размеров, да еще в доспехах, было бы достаточно, чтобы выбить дыхание из любого.

Судя по выражению лица Шарлиан и напряжению ее плеч, когда Мерлин помог ей подняться на ноги, Гарвей на одно мгновение с замиранием сердца была уверена, что ее ударили. Она наклонилась влево, левая рука сильно прижата к ребрам, а ее лицо было бледным и напряженным. Но затем она выпрямилась, сделала явно осторожный вдох и сильно покачала головой, услышав что-то, что Мерлин, должно быть, сказал ей на ухо.

Крики и вопли все еще наполняли огромную комнату, и никто больше не был достаточно близко, чтобы услышать, что мог бы сказать сейджин, в любом случае, но Гарвей нисколько не сомневался в том, что посоветовал Мерлин. К сожалению, даже у сейджинов были свои пределы, и одним из этих пределов, очевидно, была Шарлиан Тайт Армак.

— Садитесь! — крикнула она, и каким-то образом ей удалось повысить свой голос так, чтобы его можно было услышать. Сначала не очень много людей, но те, кто был ближе всего к ней, сначала уставились на нее с недоверием, а затем начали повторять ее команду во всю глотку. Менее чем за две минуты, с помощью какого-то колдовства, которое Гарвей и близко не понимал, ей действительно удалось восстановить что-то вроде порядка, когда она стояла почти прямо, все еще прижимая одну руку к боку.

Мерлин Этроуз стоял рядом с ней, его пистолет все еще был в правой руке, безжалостные сапфировые глаза сканировали заполненные свидетелями скамьи, а сержант Сихэмпер стоял с другой стороны от нее с выражением, которое можно было описать только как убийственное. Гарвей вообще не винил ни одного из них. Одному богу известно, был ли там еще один убийца. Это казалось невозможным, но тогда Гарвей не поверил бы, что первый мог войти беспрепятственно. И если бы был еще один убийца, стройная фигура в бело-голубом, которая потеряла свою корону и чьи длинные волосы рассыпались по плечам, была бы идеальной мишенью.

Однако она, казалось, не знала об этом, так же как, казалось, не знала о синяке, уже темнеющем на ее левой щеке. Она просто стояла там, открытая для любого последующего выстрела, желая, чтобы корисандийцы вернулись на свои скамьи. Только после того, как последний из них сел, она снова села, сидя очень прямо, ее левый локоть был рядом с ней, а предплечье все еще прижималось к этим ребрам.

— Спасибо, — сказала она спокойным голосом, чья нормальность казалась совершенно странной в данных обстоятельствах. Затем ей действительно удалось улыбнуться, и, если улыбка была немного неуверенной и быстро прошла, кто должен винить ее? Она протянула правую руку, заправила прядь этих упавших, великолепных соболиных волос за ухо и покачала головой.

— Я глубоко сожалею, что это должно было произойти, — сказала она, глядя вниз на тело в луже крови, когда четверо стражников Гарвея приготовились убрать его. Ее красноречивые карие глаза были затуманены, и она печально покачала головой. — Воистину, Бог плачет, видя такое насилие среди своих детей.

Спокойствие, казалось, исходило от нее. Скребущий звук каблуков трупа, когда стражники подняли тело, казался шокирующе громким в тишине, и императрица повернула голову, наблюдая, как человека, который пытался убить ее, уносили из ее присутствия. За ним тянулся след из капель крови, темный в свете лампы, когда стражники и их ноша исчезли за двойными дверями, и она смотрела на эти двери несколько ударов сердца, прежде чем снова повернулась, чтобы посмотреть на собравшихся свидетелей.

— Бывают времена, — сказала она им тихо, почти нежно, — когда все убийства и вся ненависть поражают меня в самое сердце. Когда я задаюсь вопросом, какой мир унаследует моя дочь? Какие мужчины и женщины будут решать, как жить людям этого мира? Во что им позволено верить?

Глаза Гарвея расширились, когда он понял, что она отказалась от королевского «мы». И они стали еще шире, когда он увидел, что эти скамьи заполнены корисандийцами, которые склонились к чисхолмской королеве, которая также была императрицей Чариса, и внимательно слушали. Она больше не была монархом-завоевателем, вершащим правосудие и карающим; она была кем-то другим. Молодая мать беспокоилась о своем собственном ребенке. Молодая женщина, которая только что пережила попытку убийства. И спокойный голос, когда она должна была требовать мести тем, кто позволил такому случиться.

— Неужели это то, чего мы действительно желаем? — спросила она тем же тихим голосом. — Чтобы уладить наши разногласия с помощью убийства? Чтобы те из нас, кто на одной стороне, не оставили тем, кто на другой, другого выбора, кроме как убивать или быть убитыми? Моя душа скорбит, когда я узнаю, сколько людей — некоторых из них я знаю лично, некоторые из них любимые друзья и родственники, и гораздо больше тех, кого я никогда не встречала, но которые были чьими-то родственниками, родственницами или возлюбленными — уже умерли, но отсчет погибших только начинается. Вчера я сидела здесь перед вами и отправила тридцать девять человек к палачу. Завтра и послезавтра я отправлю еще больше, потому что у меня нет выбора, и эти решения, эти подтверждения приговоров тех, кто предстал передо мной, будут жить со мной до конца моей собственной жизни. Как вы думаете, какая-нибудь здравомыслящая женщина хочет приказывать убивать других? Вы действительно верите, что я не предпочла бы — гораздо скорее — помиловать, как я только что помиловала мастера Иббета, мастера Палмана, мастера Ламбаира и юного Добинса? Что бы ни говорила храмовая четверка, Бог не призывает нас радоваться крови и мукам наших врагов!

Она сделала паузу, выражение ее лица было печальным, глаза темнели в тени, но освещались светом лампы, в то время как вонь крови и опорожненных кишок и серный запах порохового дыма распространялись, как духи Шан-вэй, а затем она покачала головой.

— Хотела бы я, чтобы у меня была какая-нибудь волшебная палочка, которая могла бы все это убрать, но у меня ее нет, и я не могу этого сделать. Единственный «мир», который когда-либо примет такой человек, как Жаспар Клинтан, — разрушение всего, что я знаю, люблю и чем дорожу. Единственное «соглашение», которое он когда-либо потерпит, — то, в котором его собственное вывернутое, порочное извращение Божьей воли управляет каждым из Божьих детей. Чарис не начинал эту войну, друзья мои; Чарис просто переживает войну, которую кто-то другой бросил на нее, как ящерицу, обезумевшую от крови. И Чарис будет продолжать делать то, что должен, чтобы выжить, потому что это то, чем он обязан своему народу, своим собственным детям и самому Богу.

— И это то, что приводит меня к этому трону в этом зале, где я выношу и подтверждаю смертные приговоры. Многие из этих людей вполне заслуживают этих приговоров. Для других этот случай менее ясен, каким бы ясным ни был сам закон. И в других случаях то, что предписывает закон, не является ни истинной справедливостью, ни тем, чего требуют сострадание и милосердие. Я должна ошибаться в сторону осторожности в деле защиты того, что мне поручено защищать, но там, где я могу, где есть шанс, я окажу эту милость, когда и как я могу. Я не смогу делать это так часто, как мне хотелось бы, или так часто, как вы могли бы пожелать, но я буду делать это так часто, как смогу, и я буду просить Божьей помощи, чтобы пережить много раз, когда я не могу.

В тишине раздался громкий треск, когда Эдвирд Сихэмпер разорвал рукав Спинсэра Арналда и наложил повязку с флеминговым мхом из медицинского набора, который носили на поясе все ее имперские стражники. Она опустила глаза, наблюдая за бледным лицом своего секретаря, когда поправляли повязку, затем склонила голову набок, глядя на него.

— Ты можешь продолжать, Спинсэр? — спросила она его, и Арналд был не единственным, кто удивленно поднял брови в ответ на ее вопрос.

— Да, я имею в виду, конечно, ваше величество. Если таково ваше желание, — сказал он через мгновение.

— Конечно, это мое желание, — ответила она с кривой улыбкой, все еще прижимая локоть и предплечье к своим ребрам. Она сидела очень прямо, но в то же время очень неподвижно, и Гарвей подозревал, что ей было больно дышать. И все же, если это было так, она не позволила никаким признакам этого отразиться на ее лице или затенить ее голос.

— Нам еще многое предстоит сделать сегодня, — сказала она своему секретарю, ее глаза поднялись над лужей крови нападавшего, чтобы включить собравшихся свидетелей в то же заявление. — Если мы откажемся позволить Клинтану и другим из четверки остановить нас, то и этого мы тоже не допустим. Давайте продолжим.

* * *

И что у нее было, подумал теперь Корин Гарвей. Еще четыре часа, до обеда. Она, казалось, не осознавала, что ее волосы неуклонно падают все более и более свободно на плечи точно так же, как она, казалось, не осознавала, когда Мерлин Этроуз поднял корону, которая упала с ее головы, и стоял, держа ее на сгибе левой руки, как шлем паладина. В ее голосе была легкая, едва заметная одышка, похожая на приступ боли, но она была такой слабой, что Гарвей подозревал, что большинство из тех, кто наблюдал за ней, вообще ее не слышали.

Еще семнадцать человек были отправлены на казнь в то утро… но еще шестеро были помилованы. И в каждом случае императрица Шарлиан — все еще без заметок — перечисляла смягчающие обстоятельства, которые побудили ее проявить милосердие в этих случаях. Она продолжала неторопливо, спокойно, как будто никто никогда не пытался причинить ей вред, и к концу того утра она держала аудиторию свидетелей из Корисанда на ладони одной тонкой руки.

Наконец прозвенел звонок, возвещающий об окончании утреннего заседания, и императрица подняла глаза с кривой улыбкой.

— Мы надеемся, что никто не будет разочарован, если мы отложим заседание на сегодня в это время, — сказала она. — В данных обстоятельствах мы считаем, что это может быть простительно.

На самом деле в ответ раздался приглушенный смех, и ее улыбка стала шире.

— Мы будем считать это согласием, — сказала она им и встала.

Она сошла с помоста, и глаза Гарвея сузились, когда она взяла Мерлина Этроуза за левую руку. Она слегка покачнулась, и ее ноздри сжались, когда она, казалось, на мгновение споткнулась. Ее локоть все еще прижимался к ребрам, и в ее обычно грациозной осанке была определенная хрупкость, но все же она любезно улыбнулась ему и другим, которые поклонились, когда она проходила мимо них.

А потом она исчезла.

* * *

— Сколько ты знаешь женщин, которые могли бы сделать то, что она сделала сегодня? — спросил теперь Гарвей, оглядываясь на своего отца и остальных.

— Шан-вэй! — возразил Анвил-Рок. — Спроси меня, скольких мужчин я знаю, которые могли бы сделать то, что она сделала сегодня!

— Мужчины или женщины, в любом случае примеров чертовски мало, — сказал Тартариан. — И не думайте ни на мгновение, что все эти свидетели тоже этого не понимали. О, я уверен, что во многом это был политический расчет. Она должна была знать, как это повлияет на всех нас. Но даже если это правда, ей удалось это сделать, и я думаю, что это было, по крайней мере, так же искренне, как и рассчитано. Возможно, даже больше, если честно.

— Я думаю, ты прав, — сказал Гарвей. — И я должен спросить себя, действительно ли точны эти сообщения о том, что она «не пострадала».

— Ты имеешь в виду ее ребра? — спросил Уиндшер. Гарвей кивнул, и лихой молодой граф пожал плечами. — Я тоже это заметил. Полагаю, это не так уж удивительно, учитывая, что Мерлин приземлился на нее таким образом! Должно быть, чертовски сильно ушиб ее.

— Я думаю, что они были не просто в синяках, — тихо сказал Дойл. — Я думаю, что вполне возможно, что они были сломаны.

— Чепуха! — возразил Анвил-Рок. — Я впечатлен ею так же, как и любой из вас, но давайте не будем слишком увлекаться. Сломанные ребра — не шутка, у меня их было предостаточно за эти годы, клянусь Богом! Если бы у нее было это вдобавок к тому, что ее чуть не убили, даже она не стала бы просто сидеть там.

— При всем моем уважении, милорд, — ответил Дойл, — не забывайте, что это не первый раз, когда ее чуть не убили. Подумай о том деле в конвенте Святой Агты. Согласно моим отчетам, она подобрала ружья погибших стражников и сама убила по меньшей мере дюжину нападавших! — Он покачал головой. — Кем бы еще ни была Шарлиан Армак, она не тепличный цветок. На самом деле, я прихожу к мнению, что она даже круче, чем мы думали.

Гарвей начал что-то говорить, потом передумал и откинулся на спинку стула. Его отец, казалось, не заметил, но одна из бровей Тартариана слегка изогнулась. Он вопросительно посмотрел на младшего Гарвея, но сэр Корин только с улыбкой покачал головой и слушал, как граф Анвил-Рок развеял мысль о том, что даже императрица Шарлиан продолжала бы вершить правосудие со сломанными ребрами.

Тартариан пропустил этот момент мимо ушей, и Гарвей был так же счастлив, как и он. В конце концов, утром у него было время перепроверить отчет своих людей. Первая пуля потенциального убийцы должна была куда-то попасть, и тот факт, что никто не смог ее найти — пока! — ничего не доказывал. Он был уверен, что они найдут ее где-нибудь врезавшейся в массивный трон, но они этого не сделали, а это означало, что вместо этого она должна была врезаться в заднюю стенку, не так ли? Конечно, так оно и было!

И все же, наверное, лучше держать рот на замке, пока им не удастся ее найти. Если бы его отец счел утверждение Дойла о том, что Шарлиан сумела справиться со сломанными ребрами, смешным, он счел бы смехотворным предположение о том, что, возможно — только возможно — эта пуля не совсем промахнулась мимо цели, в конце концов.

Потому что это нелепо, Корин, — твердо сказал себе Гарвей. — Абсолютно нелепо!

* * *

— Я никогда больше не хочу слышать ни слова о том, какой Кайлеб упрямый, — строго сказал Мерлин Этроуз, помогая Шарлиан пересечь ее спальню. Шум проливного дождя и раскаты грома наполовину заглушили его голос, но она услышала его и подняла глаза с избитой, покрытой синяками, но все еще игривой улыбкой.

Он был рад это видеть, но ему было совсем не весело, когда он впервые привел ее сюда.

Адреналин, решимость и чистая сила воли, которые перенесли ее из бального зала княгини Алеаты в ее собственные апартаменты, покинули ее, как только она переступила порог. Она практически рухнула в объятия Мерлина, и Сайрей Халмин в шоке порхала вокруг сейджина, когда он поднял ее, отнес в спальню и осторожно положил на огромную кровать.

Смятение Сайрей превратилось во что-то очень похожее на возмущение, когда Мерлин начал спокойно расстегивать и расшнуровывать платье императрицы.

— Сейджин Мерлин! Как ты думаешь, что ты делаешь?

— О, тише, Сайрей! — слабо сказала Шарлиан, ее голос был намного тоньше, чем обычно, и задыхался. — Сейджин не только воин, но и целитель, глупышка!

— Но, ваше величество!..

— Я не хочу, чтобы меня здесь осматривал корисандийский целитель, — категорично сказала Шарлиан, на мгновение став гораздо более похожей на себя обычную. — В конце концов, последнее, что нам нужно, это какие-то дикие слухи о том, как в меня на самом деле стреляли, и ты знаешь, что это произойдет, если станет известно, что я вызвала целителей в свою спальню. Клянусь Лэнгхорном, они бы уложили меня на смертном одре!

— Но, ваше величество!..

— Нет смысла спорить с ней, Сайрей, — сказал Мерлин покорным голосом. — Поверь мне, если будет какой-либо серьезный ущерб, мы с Эдвирдом вызовем сюда целителя в мгновение ока, что бы она ни сказала. Но она, вероятно, права насчет возможных слухов, так что, если это всего лишь синяки…

— Но, ваше величество!..

Третья попытка была не более чем проформой, и Шарлиан действительно улыбнулась, покачав головой.

— Не скажу, что я такая же упрямая, как Кайлеб, независимо от того, что думает Мерлин, — сказала она. — Но я достаточно упряма, чтобы выиграть этот спор, Сайрей. Так почему бы тебе просто не сосредоточиться на том, чтобы заварить мне немного чая с большим количеством сахара? Поверьте мне, это пошло бы мне на пользу.

— Очень хорошо, ваше величество. — Сайрей наконец признала свое поражение. Она бросила на Мерлина последний, умеренно возмущенный взгляд, затем прошествовала мимо сержанта Сихэмпера. Сержант на мгновение посмотрел на Шарлиан, покачал головой с выражением смирения и перевел взгляд на Мерлина.

— Удачи, чтобы она образумилась, — сказал он немного кисло. Затем он постучал по уху, держа свой собственный наушник для связи. — И почему-то я не думаю, что его величество собирается долго сдерживаться, чтобы не накричать на нее, даже если в Теллесберге сейчас середина ночи.

— Может быть, мы сможем, по крайней мере, заставить Филина предоставить им частный канал, — с надеждой сказал Мерлин. Сихэмпер фыркнул, бросил на Шарлиан последний взгляд и закрыл дверь.

— Это не значит, что я полная идиотка, — жалобно сказала императрица, а затем ахнула, когда Мерлин осторожно поднял ее в сидячее положение, чтобы снять платье с ее плеч. — Даже если бы там был еще один из них, это не значит, что я подвергалась такому риску, как отец Майкел в Соборе.

— Их не должно было быть, — процедил Мерлин сквозь зубы. — Как, во имя всего святого, им удалось протащить проклятый пистолет мимо охраны Гарвея?

— Я проверял запись с датчиков снарков, — сказал Сихэмпер по комму с другой стороны закрытой двери спальни. — Филину удалось засечь момент, когда его впустили. У него была повестка подлинного Грасмана; Грасман был в списке с первого заседания; и никому из нас не пришло в голову сказать им, чтобы они искали огнестрельное оружие, спрятанное в чьей-то тунике, потому что нам не приходило в голову, что кто-то может поместить его в свою тунику. И если ты хочешь чего-то, что заставит тебя чувствовать себя еще лучше, Мерлин, то мы пропустили изображение через программу распознавания лиц. Под всей этой бородой и татуировкой скрывался не кто иной, как наш неуловимый друг Пайтрик Хейнри.

Тон сержанта был почти разговорным, и Мерлин знал, что он почти наверняка был прав насчет стечения факторов, которые позволили боевику пройти мимо стражников Гарвея. Никто в Сейфхолде никогда не слышал об «удостоверении личности с фотографией», так что, если только Хейнри не столкнулся с кем-то, кто помнил настоящего Грасмана с предыдущего сеанса, у стражи было очень мало шансов обнаружить подмену. Кроме того, если Филин был прав, и это был Хейнри, у них уже было достаточно доказательств того, что он дьявольски хорош (или, во всяком случае, был) в том, чтобы проникать в места (и ускользать из них), где он не должен был быть. Но спокойный тон Сихэмпера не обманул его. Сержант, вероятно, был даже больше недоволен собой, чем Мерлин. Это было именно то, что они должны были предотвратить.

— Вы двое, не придирайтесь друг к другу из-за этого! — выругалась Шарлиан, когда Мерлин осторожно спустил с нее сорочку. — В толпе такого размера? Один человек? И человек, у которого был точный документ, который он должен был иметь? — она покачала головой. — В идеале, возможно, вы и снарки должны были заметить его. На самом деле, однако, меня совсем не удивляет, что кому-то удалось пройти мимо вас. Если уж на то пошло, Мерлин, вы с Эдвирдом с самого начала выступали против такого подхода именно потому, что боялись чего-то подобного. Так почему бы тебе просто не сказать — «Я же тебе говорил» и не оставить все как есть?

— Потому что ты, черт возьми, чуть не убила себя этим утром! — Мерлин сорвался. Он сделал паузу, глядя ей в лицо, его сапфировые глаза потемнели. — Я уже потерял слишком многих из вас, Шарли. Я больше не собираюсь проигрывать!

— Конечно, это не так, — мягко сказала она, положив руку на его защищенное кольчугой предплечье. — И я не хотела показаться легкомысленной. Но это не делает неправдой все, что я только что сказала, не так ли? Кроме того, — она озорно улыбнулась, — по крайней мере, мы только что продемонстрировали, что пошитая Филином одежда работает!

— Более или менее, — признал Мерлин и поморщился, слегка проведя кончиками пальцев по огромному налившемуся синяку на грудной клетке Шарлиан. — С другой стороны, она не распределила кинетическую энергию так хорошо, как я мог бы пожелать. У тебя здесь по меньшей мере два сломанных ребра, Шарли. Наверное, три. Я серьезно испытываю искушение утащить тебя сегодня вечером в пещеру и позволить автодоктору Филина взглянуть на тебя.

— Я не думаю, что это будет не… Ой!

Шарлиан вздрогнула, когда он надавил чуть сильнее. Он покачал головой в знак извинения, и она глубоко вздохнула.

— Я не думаю, что в этом будет необходимость, — повторила она. — Я имею в виду, даже если они сломаны. Разве это не одна из причин, по которой вы сделали нам прививку медицинскими нанотехами?

— Они помогут тебе быстрее исцелиться, но не смогут заживить все за одну ночь, — парировал Мерлин. — И также не сильно помогут справиться с болью. Если ты думаешь, что сейчас это плохо, то просто подожди, пока не проснешься, и попробуй пошевелиться утром!

— Знаю, — угрюмо сказала она. — Я не первый раз их ломаю.

— Ты и этот проклятый пони, — пробормотал Сихэмпер по комму, и она хихикнула, а затем ахнула от боли.

— Точно, — сказала она и посмотрела на Мерлина. — Я вполне готова к тому, чтобы быть «нездоровой» утром, по крайней мере, до тех пор, пока я смогу позавтракать с Регентским советом, не выглядя слишком сильно избитой палкой. Я полагаю, на следующее утро они будут ожидать от меня хотя бы небольшой реакции. Так что, если мы просто туго перевяжем мои ребра, я думаю, что смогу это пережить. Тогда я обещаю, что вернусь прямо сюда и проведу день, отдыхая, пока все эти занятые маленькие нанниты работают над тем, чтобы починить меня.

— Что ты думаешь, Эдвирд? — спросил Мерлин.

— Если вы не готовы ударить ее по голове, это, вероятно, настолько близко к разумному отношению, насколько вы, вероятно, сможете от нее добиться, — кисло сказал Сихэмпер. — Кроме того, — продолжал он немного неохотно, — возможно, это не очень хорошая идея — держать ее «без связи с внешним миром» после чего-то подобного. Я сомневаюсь, что кто-нибудь придет звонить посреди ночи, но, если вас двоих не будет несколько часов, и случится что-то, я не смогу обмануть людей так, как это могло бы сойти мне с рук в Черайте. «Извините, императрица недоступна» не сработает после чего-то вроде сегодняшнего утра.

— Наверное, ты прав, — вздохнул Мерлин, затем посмотрел на Шарлиан и покачал головой. — Жаль, что нынешняя мода на Сейфхолде не включает корсеты, — сказал он с затаенной улыбкой. — Они, вероятно, самое дьявольское устройство после инквизиции, но только на этот раз они действительно пригодились бы! Однако, поскольку у нас их нет, давайте снимем с вас оставшуюся часть одежды и посмотрим, что мы можем сделать с тем, чтобы перевязать эти ребра.

* * *

Это было почти шесть часов назад, и Сихэмпер был прав насчет реакции Кайлеба. Император действительно попросил Филина дать ему личную связь с Шарлиан, но ее часть разговора была удивительно односложной, состоящей в основном из «Да» или «Нет», перемежаемых случайным «Конечно, не буду» и даже единственным «Что бы ты ни сказал». Все это было совершенно не похоже на нее, и это, вероятно, многое говорило о том, насколько глубоко она была потрясена, какой бы спокойной она ни казалась на первый взгляд.

Теперь Мерлин помог ей преодолеть последние несколько футов от ванной. Она сделала два или три фальстарта, пытаясь развернуться и сесть на кровать, затем ахнула, когда Мерлин подхватил ее и без усилий снова уложил.

— Спасибо, — она натянуто улыбнулась ему, когда за ее окном сверкнула молния, на мгновение запечатлев его профиль на стекле, и прогремел гром. — На самом деле, это похуже, чем эпизод с падением с пони.

— Ты еще говоришь? — сухо ответил Мерлин, затем вздохнул, глядя на уродливый синяк на левой стороне ее лица. Он знал, что это сделал его локоть, и он был почти таким же темным, как у нее на грудной клетке, подумал он, осторожно коснувшись его кончиком пальца. Им еще повезло, что он не сломал ей скулу.

— Извини за это, — сказал он с грустной улыбкой.

— Почему? За то, что во второй раз спас мне жизнь? — Она потянулась и поймала его руку, задержав ее на мгновение. — Похоже, это входит у тебя в привычку, когда дело касается Армаков, не так ли? Смотри — там даже гроза! Как ты думаешь, ты сможешь справиться с этим к тому времени, когда Алана вырастет?

— Я постараюсь, ваше величество. Я, конечно, постараюсь. И когда она немного подрастет, — Мерлин полез в сумку на поясе, — может быть, ей захочется получить небольшой сувенир о своей первой поездке в Корисанду с тобой.

— Сувенир? — повторила Шарлиан, затем посмотрела вниз, когда он положил что-то маленькое и тяжелое ей на ладонь. Пистолетная пуля представляла собой уродливый сплющенный комок, тускло поблескивавший в свете прикроватной лампы.

— Конечно. — Мерлин снова посмотрел ей в глаза. — Не каждая мать уже пережила два серьезных покушения на убийство до того, как ее первому ребенку исполнился хотя бы год. Но вы знаете, все это довольно утомительно для нас, бедных телохранителей, так что давайте попробуем не идти на третий номер, пока, скажем, Алане не исполнится хотя бы лет семь. Хорошо?.

Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

Король Горджа из Таро не был крупным мужчиной.

Он был немного выше князя Нармана (несложное достижение), но гораздо менее… внушительным. Конечно, он также был значительно моложе, всего на несколько лет старше самого Кайлеба, и он не провел столько лет в потакании своим желаниям, как Нарман. Его одежда была изысканно скроена, его шелковая туника из стального чертополоха шелестела при движении, а его «косынка», традиционный головной убор Таро, была красиво расшита и сверкала россыпью ограненных драгоценных камней. В целом, он выглядел буквальной иллюстрацией ухоженного, богатого молодого монарха, идеально подготовленного для важного светского мероприятия. Излишне говорить, что в портновском искусстве он не казался равным ожидающему императору, чья государственная корона вспыхивала синим и красным огнем из рубинов и сапфиров, и чьи богато украшенные, расшитые, украшенные драгоценными камнями (и адски жаркие) государственные одежды были отделаны белым зимним мехом горной ящерицы.

Тем не менее, Кайлеб должен был обойти его в том, что Мерлин назвал бы «баллами за стиль», особенно в нынешних обстоятельствах. Очевидно, Горджа приложил немало усилий, чтобы его внешний вид соответствовал случаю.

В данный момент, однако, у него также был вид человека, который явно нервничал, но на удивление хорошо скрывал это. Он вошел в тронный зал следом за камергером, который объявил о его прибытии, и степенно направился к парным тронам в его конце, не обращая внимания на группы придворных, советников и священнослужителей, которые собрались к его прибытию.

Сделать это было нелегко, размышлял Кайлеб, наблюдая, как приближается Горджа. Из пяти государств, которые напали на Чарис в начале войны, Таро было единственным, когда-либо бывшим союзником Чариса. В действительности, Горджа был связан торжественным договором о взаимной обороне, обязывавшим его прийти на помощь Чарису, и на самом деле он сделал вид, что намеревался сделать именно это, даже когда отправил свой собственный флот на встречу с галерным флотом Долара, плывущим, чтобы завершить разрушение Чариса.

Излишне говорить, что королевство Таро — и его монарх — были менее чем повсеместно любимы в Теллесберге.

По крайней мере, охране удалось удержать кого-то от того, чтобы бросать в него гнилыми овощами, — сухо подумал Кайлеб. — В сложившихся обстоятельствах это неплохо, учитывая… капризность чарисийцев в целом. И еще, вероятно, мог быть странный сторонник Храма, который был бы рад возможности воткнуть нож ему в ребра за то, что он отступился и, в свою очередь, «предал» Клинтана, подписав договор с нами! Бедняга не может выиграть, не проиграв, не так ли?

На самом деле императору было трудно винить Горджу. Не то чтобы он собирался признавать что-либо подобное до тех пор, пока не будет уверен, что монарх Таро никогда даже не подумает о повторении своей измены.

И это единственное место, где репутация Клинтана действительно будет работать на нас, подумал Кайлеб со значительно меньшим весельем. Только чертов идиот мог даже подумать о том, чтобы вернуться в его зону досягаемости после того, как ушел из нее таким образом!

Горджа подошел к подножию помоста, остановился и низко поклонился.

— Ваше величество, — сказал он.

Кайлеб позволил тишине затянуться на четыре или пять секунд, позволив Гордже оставаться согнутым в своем официальном поклоне, затем прочистил горло.

— Король Горджа, — ответил он наконец. — До недавнего времени я не предполагал возможности вашего визита сюда, в Теллесберг.

— Ах, нет, ваше величество. — Горджа выпрямился и деликатно кашлянул. — Я не думаю, что кто-то из нас ожидал увидеть друг друга снова так скоро.

— О, я ожидал, что навещу вас очень скоро, — заверил его Кайлеб с подчеркнутой улыбкой, и выражение лица Горджи на мгновение дрогнуло. Затем он расправил плечи и кивнул.

— Полагаю, я это заслужил, — сказал он с тем, что Кайлеб про себя считал восхитительным спокойствием. — И не буду притворяться, что мне понравился бы тот визит, который вы имели в виду, ваше величество, хотя я сомневаюсь, что какой-либо разумный человек мог бы усомниться в вашей мотивации.

— Вероятно, нет, — согласился Кайлеб, откидываясь на спинку своего трона и желая, чтобы Шарлиан была на пустом троне рядом с ним, а не растянулась на диване в своих апартаментах в Манчире, ухаживая за сломанными ребрами.

— Но сейчас вы здесь, — продолжал он, — и было бы глупо обращаться с вами неучтиво. Или, если уж на то пошло, притвориться, что у вас был большой выбор, когда храмовая четверка послала вам приказы о походе. В конце концов, — он протянул руку и коснулся подлокотника пустого трона, — даже королева Шарлиан не видела способа отказаться от требований «рыцарей земель Храма». Важно настоящее и будущее, а не прошлое. — Он кивнул туда, где стоял и наблюдал Нарман Байц с золотой цепью имперского советника на шее. — Что сделано, то сделано, и прошлая вражда — то, чего никто из нас не может себе позволить перед лицом угрозы, с которой мы все сталкиваемся.

— Я согласен, ваше величество. — Горджа спокойно встретил его пристальный взгляд. — Хотя я не притворяюсь и не буду притворяться, что мысль об открытом неповиновении Матери-Церкви не пугает. Оставляя в стороне духовные аспекты всего этого, власти Церкви в мире смертных достаточно, чтобы заставить любого задуматься. Но я видел другую сторону, так сказать, изнутри чрева зверя. — Он покачал головой с мрачным выражением лица, и Кайлеб не увидел в его карих глазах ничего, кроме искренности. — Если бы я когда-либо сомневался, что Клинтан сумасшедший, его чистки, казни и его аутодафе доказали, что он сумасшедший. Что бы он ни думал, когда начинал это, к настоящему времени он убежден, что любой, кто не полностью подчинен ему — ему, а не Матери-Церкви или Богу, — не имеет права даже на существование. Столкновения с кем-то, кто так думает и контролирует всю власть инквизиции, достаточно, чтобы напугать любого, но мысль о том, во что превратится этот мир, если победит кто-то вроде него, еще более ужасна.

Кайлеб молча оглянулся на него, позволив его словам разойтись по углам тронного зала. Он думал, что таротиец был искренен, хотя он также знал, что Горджа, мягко говоря, не очень доволен нынешним поворотом событий. Это правда, что он не мог реально сопротивляться требованию храмовой четверки, когда он предал Чарис, но в равной степени верно и то, что у него даже не возникло соблазна попробовать. Он всегда возмущался этим договором, тем, как, по его мнению, он поставил Таро в зависимость от королевства Чарис. И теперь он оказался вынужден официально подчиниться, превратить свое королевство в простую провинцию империи Чарис. Это должно было застрять у него в горле, как рыбья кость, и, возможно, это была самая подходящая месть из всех за его «предательство». Тем более, что назад от шага, который он собирался сделать, не было никакого возможного пути, пока дышала храмовая четверка.

— В таком случае, король Горджа, — сказал он, — я полагаю, нам следует продолжить.

— Конечно, ваше величество.

Горджа снова поклонился, затем подождал, пока паж положит искусно вышитую подушку на верхнюю ступеньку помоста перед троном Кайлеба. Паж поклонился ему и отошел от трона, а Горджа грациозно опустился на колени. Архиепископ Майкел выступил вперед справа от Кайлеба и протянул копию Священного Писания, украшенную золотом и драгоценными камнями, и король поцеловал книгу, затем положил на нее правую руку и посмотрел на Кайлеба.

— Я, Горджа Аликсандар Нью, клянусь в верности и преданности императору Кайлебу и императрице Шарлиан из Чариса, — сказал он, его голос был непоколебимым, если не радостным, — быть их настоящим мужчиной, сердцем, волей, телом и мечом. Сделать все возможное, чтобы выполнить свои обязательства и долг перед ними, перед их коронами и перед их Домом всеми способами, какими Бог даст мне возможность и ум для этого. Я приношу эту клятву без умственных или моральных оговорок и подчиняюсь суду императора и императрицы и самого Бога за верность, с которой я чту и выполняю обязательства, принимаемые мной на себя сейчас перед Богом и этой компанией.

Кайлеб протянул руку, положил свою правую руку поверх руки Горджи и спокойно посмотрел в глаза коленопреклоненному королю.

— И мы, Кайлеб Жан Хааралд Брайан Армак, от своего имени и от имени Шарлиан Ахдел Алана Армак [ранее — Шарлиан Тайт Армак], принимаем твою клятву. Мы обеспечим защиту от всех врагов, верность за верность, справедливость за справедливость, преданность за преданность и наказание за нарушение клятвы. Пусть Бог судит нас и наших, как Он судит вас и ваших.

Они оставались так несколько секунд, руки соприкасались, глаза встретились, а затем Кайлеб убрал руку и кивнул.

— И это все, — сказал он с рассеянной улыбкой. — Итак, теперь, когда мы покончили с этим, — он встал, махнув рукой в знак приглашения своему новому вассалу, когда начал спускаться с помоста, — почему бы нам не приступить к работе… и позвольте мне выбраться из этого проклятого наряда?.

Набережная корабля «Чандлер», город Манчир, княжество Корисанда

Это было совсем не похоже на ее прибытие, — подумала Шарлиан Армак, когда карета катила по проспекту князя Фронца к набережной корабля «Чандлер» в сопровождении корисандийской кавалерии. — Тогда радостные возгласы были, несомненно, робкими — достаточно громкими, но неуверенными. Юго-восточная часть Корисанды несколько месяцев назад утвердилась в твердой лояльности к Регентскому совету и признала, что оккупационные силы Чариса действительно делают все возможное, чтобы быть не более репрессивными, чем должны. Но слишком многие умы все еще возлагали на Дом Армака кровавую вину за убийство Гектора Дайкина, и весь мир знал, как сильно Шарлиан из Чисхолма ненавидела этого человека и, как следствие, княжество, которое она обвиняла в смерти своего отца.

Эти приветственные возгласы исходили от людей, которые были благодарны за восстановление порядка и стабильности и относительную мягкость чарисийской оккупации… по крайней мере, до сих пор. Это было далеко не то же самое, что смириться с постоянным господством чарисийцев или стать их лояльными подданными, но это отражало их готовность, по крайней мере, подождать и посмотреть.

В то же время, был несомненный страх перед тем, что она могла иметь в виду для их княжества как самый смертельный враг покойного князя Гектора, поскольку он сам был уже вне ее мести. В свете ее репутации и еще больше в свете того, как пропагандисты Гектора подчеркивали ее враждебность к его подданным, неудивительно, что жители Корисанды надеялись, даже молились, чтобы император Кайлеб имел в виду свои обещания, что не будет насильственных действий, ненужных или случайных репрессий, и что будет соблюдаться верховенство закона. И, если уж на то пошло, что Шарлиан будет считать себя связанной всем, что мог пообещать Кайлеб. В конце концов, она была его соправительницей, и никто в Корисанде не мог точно знать, как они оба думали, что это работает. Она и Кайлеб говорили все правильно, но все же…

Тот факт, что обвиняемые в государственной измене предстали перед судом Корисанды, перед пэрами и духовенством Корисанды, а не перед оккупационным судом Чариса, вселял надежду, но все, кто стоял за этими приветственными криками и вывешенными знаменами, чтобы приветствовать ее, знали, что Шарлиан Армак могла бы решить любую судьбу по своему выбору, если бы захотела.

И это было то, что отличало сегодняшние аплодисменты. Она могла бы распорядиться любой судьбой, которую выбрала… и она решила соблюдать закон, как и поклялся ее муж перед Чарисом. Никаких тайных арестов, никаких осуждений на основе признаний под пытками, никаких тайных обвинителей, которым никогда не приходилось сталкиваться с обвиняемыми, публичные судебные процессы и открытые приговоры, вынесенные открыто. Правда, практически все эти вердикты были обвинительными, но даже в этом случае все было по-другому, потому что доказательства — доказательства — были ошеломляющими и совершенно изобличающими. Никто ни на мгновение не сомневался, что любой, обвиненный в измене князю Гектору, также был бы признан виновным, но никто также не сомневался, что Гектор не видел бы особых причин беспокоиться о таких вещах, как свидетельства и доказательства.

Правда, она отменила некоторые из этих приговоров, но, в отличие от Гектора, это было сделано не для того, чтобы осудить тех, кто был оправдан. Вместо этого почти четверть тех, кто был осужден, были помилованы. Не потому, что был какой-то вопрос об их вине, а потому, что она решила простить их. Это была даже не общая амнистия, освобождающая от тюрем, которую некоторые правители провозгласили в качестве грандиозного жеста при вступлении на престол, или по случаю свадьбы, или по случаю рождения наследника. Нет, она помиловала конкретных людей, и в каждом случае лично перечисляла причины, по которым решила проявить милосердие.

И она продолжала делать это, несмотря на попытку убить ее на самом троне.

Корисанда к этому не привыкла. Если уж на то пошло, практически ни одно государство Сейфхолда не привыкло к этому, и Корисанда все еще не знала, что с этим делать. Но Корисанда знала одно — Шарлиан Армак, заклятый враг и главный ненавистник Корисанды, сильно отличалась от кого-то вроде Жаспара Клинтана или даже Гектора Дайкина. Возможно, она все еще была — по крайней мере, технически — врагом, и, конечно, она оставалась одной из иностранных властительниц, которые завоевали их собственное княжество, но она также завоевала кое-что еще во время своего визита в Манчир.

Она покорила их сердца.

* * *

— Я бы не поверил в это, если бы не видел собственными глазами, ваше величество, — сказал генерал Ховил Чермин, выглядывая из окна кареты. Он хотел сопровождать Шарлиан верхом в составе охраны, но она настояла на том, чтобы он вместо этого присоединился к ней в экипаже. Теперь он покачал головой и махнул рукой ликующей толпе, которая выстроилась вдоль улиц на всем пути от дворца до набережной. — Я помню, какими были эти люди сразу после убийства Гектора. Я бы не дал и харчонгского медяка за вашу жизнь, если бы вы тогда приехали в Манчир.

Выражение обветренного лица морского пехотинца было мрачным, и Шарлиан нежно улыбнулась ему. На лице Чермина появились морщины, которых не было до того, как Кайлеб назначил его генеральным вице-королем империи здесь, в Корисанде. Его темные волосы также полностью поседели за время пребывания здесь, а густые усы тоже были почти полностью седыми. И все же его карие глаза были такими же настороженными, как всегда, а его массивное, мускулистое тело все еще выглядело бесспорно крепким, подумала она. И так и должно быть, потому что если бы ей пришлось выбрать одно-единственное слово, чтобы описать Ховила Чермина, это было бы «твердый».

— Что ж, судя по всем отчетам, которые я видела, мы многим обязаны вам, генерал, — сказала она, затем поморщилась, когда карета ударилась о неровную брусчатку и послала укол боли в ее все еще несросшиеся ребра.

— И если бы я выполнил свою работу немного лучше, ваше величество, — прорычал он, очевидно, не пропустив ее вздрагивания, — я бы убил этого ублюдка Хейнри — прошу прощения за выражение — прежде, чем он был так близок к тому, чтобы убить вас. — Его лицо на мгновение стало таким же железным, как и цвет его волос. — Его величество никогда бы не простил меня за то, что я позволил чему-то подобному случиться!

— Вы имеете в виду, что никогда бы себе этого не простили, — сказала Шарлиан, наклоняясь вперед, чтобы похлопать его по колену, когда они сидели лицом друг к другу. — Что было бы глупо с вашей стороны, поскольку никто не смог бы выполнить работу лучше, чем та, которую вы проделали, но это бы ничего не изменило, не так ли? — настала ее очередь покачать головой. — Вы не совсем разумный человек, когда дело касается вашего собственного долга, генерал.

— В любом случае, хорошо, что вы так сказали, ваше величество, — сказал Чермин, — но вы слишком добры. Отпустили меня тоже слишком легко, если уж на то пошло. Если бы не сейджин Мерлин, убийца был бы удачливее. По правде говоря, я сначала подумал, что он попал в вас, как и почти все остальные, насколько я понимаю.

— Кайлеб и я оба многим обязаны Мерлину, — согласилась Шарлиан. — Тоже не тот долг, который вы действительно можете заплатить.

— Не тот долг, который вы должны платить, ваше величество, — ответил Чермин. — В этом суть долга. Единственный способ, которым вы можете «отплатить» за такого рода услугу — единственную услугу, которая действительно имеет значение, если вы простите меня за это, — быть достойным ее. И я бы сказал, — он посмотрел прямо ей в глаза, — что до сих пор вы и его величество проделали довольно впечатляющую работу в этом направлении.

— Что вам ответить, генерал. Хорошо, что вы так говорите, — скромно сказала Шарлиан и смотрела, как его губы кривятся в подобии улыбки под нависшими усами.

Шарлиан снова выглянула в окно. Наконец они приблизились к набережной корабля «Чандлер», и она увидела КЕВ «Даун стар», пришвартованный через кранцы. Она действительно предпочла бы отправиться на свой галеон на лодке — почему-то это казалось правильным «чарисийским» способом ведения дел, — но Мерлин, Сихэмпер и Сайрей Халмин категорически отказались рассматривать это. Как и генерал Чермин, если уж на то пошло, хотя неодобрение простого вице-короля-генерала едва ли имело значение по сравнению с объединенным фронтом этой троицы! Как указывали Мерлин и сержант Сихэмпер, поездка на без сомнения качающемся баркасе, за которой последовало бы путешествие на борт корабля, даже в кресле боцмана, несла бы риск новых повреждений ребер, которые все еще требовали более чем небольшого заживления. И, как бессовестно вмешалась Сайрей, для наследной принцессы Аланы было бы гораздо безопаснее, если бы ее вынесли из экипажа на красивую, прочную каменную набережную и подняли по прочному трапу, чем подвергать ребенка всем рискам, связанным с прогулкой на лодке.

Я полагаю, что кто-то, кто раньше был вашей медсестрой, действительно знает все рычаги, за которые нужно дергать, — размышляла теперь Шарлиан. — И с ее стороны чертовски коварно, что в этом она тоже была права!

Она потянулась к люльке на коленях Сайрей и коснулась невероятно мягкой щечки своей дочери. Глаза Аланы были яркими и широко раскрытыми, и она радостно потянулась к руке матери. Она была таким хорошим ребенком — во всяком случае, большую часть времени — и спокойно переносила поездку в коляске. Конечно, она, вероятно, собиралась громко заявить о своем чувстве оскорбленного предательства в первый раз, когда «Даун стар» попал в полосу плохой погоды во время поездки в Теллесберг.

Определенно дочь твоей матери, а не твоего отца, в этом отношении, не так ли, милая? — Шарлиан задумалась.

Она подняла глаза и увидела, что Чермин улыбается ей, и улыбнулась ему в ответ.

— Прошло много времени, ваше величество, — сказал генерал, подмигнув, — но я все еще помню, каким был мой первый.

— И я так понимаю, вы с мадам Чермин собираетесь стать бабушкой и дедушкой?

— Да, это так, ваше величество. Мой старший сын, Раз, ждет своего первенца. На самом деле, если только Паскуале не изменил правила, ребенок уже родился. Я уверен, что письмо Мэтилд уже в пути, чтобы рассказать мне все об этом.

— Вы надеетесь на мальчика или девочку?

— Для меня это не имеет значения, ваше величество. Пока ребенок здоров и у него нужное количество рук, ног и всего, что необходимо, я буду счастливым человеком. Хотя, — он посмотрел вниз на Алану, которая все еще держалась за руку матери и ворковала, — если быть до конца честным, думаю, что мне бы понравилась девочка. У нас с Мэтилд было трое мальчиков, и они были радостью — во всяком случае, большую часть времени, — он закатил глаза. — Но я думаю, что большинство мужчин, если они будут честны в этом, хотят испортить хотя бы одну дочь или внучку. И, — его улыбка слегка померкла, — у меня трое сыновей в опасности. Я бы хотел, чтобы у меня была хотя бы одна дочь, которая не была бы такой.

— Я могу это понять. — Шарлиан снова коснулась своего колена. — Но именно такие сыновья, как ваши, стоят между дочерями каждого и такими людьми, как Жаспар Клинтан, генерал. Гордитесь ими и скажите им, когда в следующий раз у вас будет такая возможность, как мы с Кайлебом благодарны за всех вас четверых.

— Я передам это, ваше величество, — сказал Чермин немного грубовато, затем прочистил горло.

— Я вижу, мы почти у борта корабля, ваше величество, — сказал он нарочито бодрым голосом, и она кивнула.

— Так и есть. Что ж, я полагаю, пришло время для всей этой нелепой церемонии отъезда.

— По правде говоря, я и сам скорее не скучал бы по ней, — признался Чермин. — И я не завидую вам и его величеству за то, что вам приходится мириться со всем этим. Честно говоря, — он посмотрел на нее с выражением несомненной надежды, — я хотел бы думать, что кто-то другой мог бы занять пост вице-короля и позволить мне уйти от всей этой суеты и глупостей и вернуться к тому, чтобы быть честным морским пехотинцем. Или даже перевестись в армию.

— Я не знаю, генерал, — сказала Шарлиан, задумчиво нахмурив брови, пытаясь не рассмеяться вслух над открытием, которое он ей дал. — Вы так хорошо здесь поработали. И хотя я знаю, что ситуация улучшилась, она все еще будет… деликатной в течение довольно долгого времени.

— Я знаю, ваше величество, — вздохнул Чермин. Он явно не ожидал, что сможет убедить ее.

— И все же, — сказала Шарлиан, растягивая слово, когда карета остановилась, и Мерлин Этроуз и Эдвирд Сихэмпер спрыгнули со своих лошадей рядом с ней. — Полагаю, я могу придумать еще одну обязанность, так как Кайлебу и мне действительно нужен хороший, опытный военный офицер и проверенный администратор, который может справиться с делами. Боюсь, это не боевое задание, хотя, насколько я знаю, могут быть некоторые боевые действия, но это поможет вам выбраться из Корисанды, — закончила она с надеждой, подняв брови на него.

— Для меня было бы честью служить вам и его величеству любым возможным способом, ваше величество, — сказал Чермин, хотя и не смог полностью скрыть своего разочарования словами «это не боевое задание».

— Ну, я полагаю, в таком случае мы могли бы послать сюда барона Грин-Вэлли, чтобы заменить вас, по крайней мере, временно, — сказал Шарлиан.

— Вы уверены в этом, ваше величество? — голос Чермина звучал немного испуганно. — Я так понял, что барон собирался быть полностью занятым в Зебедии в течение довольно долгого времени.

— О, он проделал там очень хорошую работу, — согласилась Шарлиан, кивнув. — И герцог Истшер, конечно, хочет, чтобы он вернулся в Майкелберг, так что мы, возможно, не сможем отправить его на замену вам, в конце концов. И все же я уверен, что мы сможем кого-нибудь найти. На самом деле, теперь, когда я немного подумала об этом, я думаю, что ваш полковник Жанстин, вероятно, мог бы держать оборону для вас, возможно, даже на полупостоянной или постоянной основе. Но что касается барона Грин-Вэлли, то он никогда не собирался быть нашим постоянным вице-королем в Зебедии.

— Не собирался? — Чермин удивленно посмотрел на нее, когда подошел Сихэмпер, чтобы открыть дверцу экипажа и спустить ступеньки, в то время как Мерлин стоял лицом наружу, оглядывая толпу. Она склонила голову набок, глядя на морского пехотинца, и он наполовину поднял руку. — Я сожалею, ваше величество. Я, должно быть, неправильно понял.

— Барон очень хороший человек, генерал, но он там только для того, чтобы держать остров под контролем, пока мы не решим, кого назначить преемником Симминса на посту великого герцога. Конечно, это было нелегкое решение. Нам нужен был человек с доказанными способностями и преданностью. Кто-то, на кого, как мы знали, мы могли абсолютно положиться, и, честно говоря, кто-то, кто заслуживал признания и наград, которые должны были прийти вместе со всеми неоспоримыми усилиями по исправлению беспорядка, оставленного Симминсом. Поверьте мне, эта должность еще долго не будет синекурой, генерал!

Чермин понимающе кивнул, и она пожала плечами.

— И прежде чем мы сможем даже подумать об отзыве барона Грин-Вэлли, естественно, нам придется уведомить нового великого герцога, как только мы решим, кого выбрать…. что я только что и сделала, теперь, когда думаю об этом, великий герцог Зебедии.

Она выбрала идеальное время, — с восторгом подумала она. Дверь открылась точно по сигналу, когда Чермин внезапно перестал кивать и уставился на нее в ошеломленном шоке. Он открыл рот, но не произнес ни слова, и Шарлиан кивнула Сайрей, которая выглядела так, словно улыбка вот-вот расколет ее лицо надвое, когда она забирала люльку принцессы Аланы и сумку для подгузников.

— Что ж, вижу, мы здесь, ваша светлость, если я могу быть немного преждевременной, — сказала императрица Шарлиан Армак, одарив ослепительной улыбкой пораженного громом морского пехотинца, а затем она протянула руку Сихэмперу и спустилась по ступенькам кареты под ураган приветствий, труб и грохот оружейного салюта.

Глава 6

ИЮЛЬ, Год Божий 895

Хоспис Святой Бедард и Храм, город Сион, земли Храма

— Благослови вас Лэнгхорн, ваша светлость. Благослови вас Лэнгхорн!

— Спасибо тебе, отец, — сказал Роб Дючерн. — Я ценю ваши чувства, но это не значит, что я работал над этим так усердно, как вы. Или, — в улыбке викария появился странный оттенок горечи, — так долго.

Он положил руку на хрупкое плечо отца Зитана Квилла. Верховному жрецу-бедардисту было далеко за восемьдесят, и с возрастом он становился все более хрупким, но все же он горел внутренней силой, которой Дючерн мог только позавидовать.

— Возможно, это правда, ваша светлость, — ответил Квилл, — но этой зимой… — Он покачал головой. — Вы понимаете, что этой зимой в хосписе от всех причин умерло всего тридцать человек? Всего тридцать!

— Я знаю. — Дючерн кивнул, хотя он также знал, что за предыдущую зиму погибло значительно больше тридцати жителей Сиона. И все же Квилл был прав. Орден Бедард и орден Паскуале отвечали за заботу о бедных и неимущих в Сионе. Что ж, технически все ордена Матери-Церкви несли эту обязанность, но бедардисты и паскуалаты взяли на себя главную ответственность столетиями ранее. Они совместно управляли столовыми и приютами, а паскуалаты предоставляли целителей, которые должны были следить за тем, чтобы наиболее уязвимые из детей Божьих получали медицинскую помощь, чтобы пережить ледяной холод Сиона.

Проблема, конечно, заключалась в том, что они этого не делали.

Дючерн выглянул из окна спартанского кабинета Квилла. Хоспис Святой Бедард находился в одном из старых зданий Сиона, и из офиса открывался захватывающий вид на широкие голубые воды озера Пей, но он был таким же пустым и скудно обставленным, как келья аскета в одном из медитативных монастырей. Без сомнения, это отражало личность отца Зитана, но также и потому, что священник вложил все, что мог, в свою безнадежную задачу за последние сорок семь лет. С таким количеством отчаянных потребностей мысль о том, чтобы потратить что-нибудь на себя, никогда бы даже не пришла ему в голову.

И за все это время Мать-Церковь никогда не поддерживала его так, как следовало бы, мрачно подумал казначей. Ни разу. Ни разу мы не финансировали его и других так, как следовало бы.

Викарий подошел к окну, заложил руки за спину и посмотрел на листья и цветы, покрывавшие холмы, спускающиеся от Сиона к огромному озеру. Прохладный ветерок дул через отверстие, касаясь его лица нежными пальцами, и паруса небольших судов, барж и больших торговых судов усеивали сверкающую воду под теплыми лучами солнца. Он мог видеть рыбацкие лодки дальше, и идеально сформированные горы облаков плыли по небу. В такой день, как этот, даже Дючерну, который провел последние тридцать лет своей жизни в Сионе, было легко забыть, насколько суровыми на самом деле были зимы в северной части центрального Хейвена. Забыть, как озеро превратилось в серо-голубой слой льда, достаточно толстый, чтобы выдержать ледяные лодки размером с галеон. Забыть, как на улицах города собирался снег выше головы высокого человека. Как некоторые из этих сугробов на окраинах города поднимались на два или даже три этажа вверх по стенам зданий.

И тем из нас, кто проводит зимы в Храме, еще легче забыть о подобных неприятностях, признал он. Нам не нужно с этим разбираться, не так ли? У нас есть свой собственный маленький анклав, благословленный Богом, и мы не отваживаемся покидать его… за исключением, возможно, более мягких дней, когда ветер не воет и свежие метели не кричат вокруг наших освященных ушей.

Он хотел верить, что это было причиной десятилетия его собственного бездействия. Хотелось думать, что он был так занят, так сосредоточен на своих многочисленных обязанностях, что просто отвлекся. Что он, честно говоря, забыл выглянуть в окно и посмотреть, что происходит с теми, кто находится за пределами мистически нагретой и охлажденной среды Храма, потому что он был так поглощен своими личными обязанностями и обязательствами. О, как ему хотелось так думать!

Ты был «озабочен», ладно, Робейр, — сказал он себе, наполняя легкие прохладным воздухом, вдыхая аромат цветов в кашпо под окном отца Зитана. — Ты был поглощены изысканными винами, изысканной кухней, очаровательным женским общением и всеми трудными задачами по подсчету монет и управлению твоими союзами в викариате. Жаль, что ты не задумался о том, что сами архангелы сказали тебе об истинных обязанностях и обязанностях любого священника. Если бы ты это сделал, у отца Зитана, возможно, были бы деньги и ресурсы, необходимые ему, чтобы действительно что-то сделать с этими обязанностями.

— Я вне себя от радости, что мы потеряли так мало… этой зимой, отец, — сказал он, не отводя взгляда от окна. — Я сожалею только о том, что мы потеряли так много людей прошлой и позапрошлой зимой.

Квилл посмотрел на спину викария, силуэт которого вырисовывался на фоне яркого окна, и задался вопросом, осознает ли Дючерн, сколько боли, подобно якорю, таилось в глубине его собственного голоса. Викарий был чихиритом, как и большинство администраторов Матери-Церкви, без тренированного понимания чувств и эмоциональных процессов, которым учил собственный орден Квилла. Возможно, он действительно не понимал своих собственных чувств… или, во всяком случае, насколько ясно его тон передавал их.

Или насколько опасными они могут быть для него в нынешних обстоятельствах.

— Ваша светлость, — сказал верховный жрец, — я провел значительно больше половины своей жизни, испытывая точно такое же сожаление каждую весну. — Дючерн повернул голову, чтобы посмотреть на него, и Квилл грустно улыбнулся. — Я полагаю, мы должны привыкнуть к этому, когда это происходит снова и снова, но каждое тело, которое мы находим погребенным в снегу, каждый ребенок, который становится сиротой, каждая душа, которую мы не можем каким-то образом втиснуть в хоспис или одно из других убежищ, когда температура падает и ветер с криком налетает с озера — каждая из этих смертей уносит с собой крошечный кусочек моей души. Я так и не научился принимать это, но мне пришлось научиться справляться с этим. Признаться самому себе, что я действительно сделал все, что мог, чтобы свести к минимуму эти смерти… и снять с себя вину за них. Это нелегко сделать. Независимо от того, сколько я сделал, я всегда убежден, что мог бы — что я должен был — сделать еще больше. Я могу знать здесь, — он нежно коснулся виска, — что я действительно сделал все, что мог, но здесь это трудно принять.

Он коснулся своей груди, и его печальная улыбка стала мягче.

— У меня было больше практики в попытках сделать это, чем у вас, ваша светлость. Отчасти потому, что я почти на тридцать пять лет старше вас. И я понимаю, что большинство людей здесь, в Сионе, и даже в моем собственном ордене, похоже, думают, что я делаю то, что делаю, с самого Сотворения Мира. Правда, однако, в том, что мне было за сорок, прежде чем мне даже пришло в голову, что это должно быть делом моей жизни. Что это было то, что Бог хотел, чтобы я сделал. — Он покачал головой. — Не подумайте ни на мгновение, что все годы, которые я потратил впустую, прежде чем услышал Его голос, не возвращаются, чтобы преследовать меня каждую зиму, напоминая мне обо всех тех ранних зимах, когда я вообще ничего не делал. Я понимаю, что есть те, кто считает меня своего рода святым образцом — во всяком случае, те, кто не считает меня злобным старым сумасшедшим! — но я был гораздо более скучным студентом, чем думают эти люди. Мы слышим Его, когда слышим Его, и Ему решать судить нас. Это не зависит от других, и наше собственное суждение иногда бывает наименее надежным из всех, особенно когда речь идет о наших собственных действиях.

— Вероятно, вы правы, отец, — сказал Дючерн после долгого молчания, — но если мы не судим самих себя, если мы не несем ответственности, мы отворачиваемся не только от наших обязанностей, но и от самих себя. Я обнаружил, что чувство вины — горькая приправа, но без нее слишком легко потерять себя.

— Конечно, это так, ваша светлость, — просто сказал Квилл. — Но если Бог говорит, что Он готов простить нас, когда мы признаем свои ошибки и искренне стремимся изменить нашу жизнь, то разве мы не должны быть готовы сделать то же самое?

— Вы действительно бедардист, не так ли, отец? — Дючерн иронично покачал головой. — И я постараюсь учесть ваш совет. Но в Предписании говорится, что мы должны в меру своих возможностей возместить ущерб тем, кого, как мы понимаем, обидели. Боюсь, мне потребуется некоторое время, чтобы добиться этого.

Квилл пересек кабинет, чтобы встать рядом с ним у окна, но священник не смотрел на озеро. Вместо этого он постоял несколько секунд, пристально глядя викарию в глаза. Затем он протянул руку и положил ее, исхудавшую от трудов целой жизни, на грудь Дючерна.

— Я думаю, что это в лучшем состоянии и намного, намного глубже, чем вы даже думаете, ваша светлость, — мягко сказал он. — Но будьте осторожны. Даже величайшее из сердец ничего не сможет достичь в этом мире после того, как оно перестанет биться.

Дючерн на мгновение накрыл ладонью руку священника и склонил голову в знак того, что могло быть согласием или простым признанием. Затем он глубоко вздохнул и отступил назад.

— Как всегда, отец Зитан, это было и радостью, и привилегией, — сказал он более оживленно. — И я доволен вашим отчетом, особенно с учетом того, что мне удалось высвободить средства для приобретения или строительства дополнительных убежищ на предстоящую зиму. В зависимости от того, где мы их разместим, вероятно, было бы дешевле приобрести и отремонтировать существующие сооружения, и, если мы будем вынуждены строить, было бы неплохо начать как можно быстрее. Поэтому, пожалуйста, подумайте о том, где будет наиболее востребовано жилье. Я хотел бы получить ваши рекомендации по трем или четырем новым местам в течение следующей пары пятидневок.

— Конечно, ваша светлость. И спасибо вам. — Квилл широко улыбнулся. — Мы всегда можем использовать дополнительные крыши, когда идет снег.

— Я сделаю все, что в моих силах, отец. Точно так же, как я сделаю все возможное, чтобы учесть ваш совет. — Дючерн протянул руку, и Квилл наклонился, чтобы коснуться губами его служебного кольца, затем выпрямился. — До следующего раза, отец.

— Да благословит и сохранит вас святая Бедард, ваша светлость, — пробормотал Квилл в ответ.

Дючерн кивнул и вышел из кабинета. Его эскорт из храмовых стражников, конечно же, ждал его. Им не нравилось выпускать его из виду даже во время встреч с отцом Зитаном, и, несмотря на их дисциплину, это отражалось на их лицах.

Конечно, есть более чем одна причина для этого несчастья из-за того, что я занимаюсь Лэнгхорн знает чем, — подумал Дючерн с горьким весельем.

— Куда теперь, ваша светлость? — вежливо осведомился офицер, командовавший его личным отрядом охраны.

— Возвращаемся в Храм, майор Фандис, — сказал Дючерн человеку, которого Жаспар Клинтан и Аллейн Мегвейр лично выбрали в качестве его хранителя. Их взгляды встретились, и викарий слегка улыбнулся. — Назад в Храм, — повторил он.

* * *

— Майор Фандис здесь, ваше преосвященство.

— Спасибо тебе, отец. Впустите его.

— Конечно, ваше преосвященство.

Секретарь поклонился и удалился. Мгновение спустя майор Канстанцо Фандис вошел в кабинет Уиллима Рейно. Он подошел к архиепископу и склонился над его протянутой рукой, чтобы поцеловать кольцо.

— Вы посылали за мной, ваше преосвященство? — сказал майор, выпрямляясь.

Технически, как стражник Храма, он должен был отдать честь вместо того, чтобы целовать кольцо Рейно. Однако после неудачного ареста братьев Уилсин майор Фандис стал значительно большим, чем простой стражник. Едва ли он был виноват в том, что арест прошел так радикально неправильно, и инквизиция всегда внимательно следила за талантами, которые можно было использовать, не делая их официально частью ордена Шулера.

— Да, посылал, майор. — Рейно снова сел за свой стол, откинулся на спинку стула и задумчиво оглядел Фандиса. — Я прочитал ваш последний отчет. Как всегда, он был полным, кратким и по существу. Я мог бы пожелать, чтобы больше отчетов, которые попадали на мой стол, были похожи на это.

— Спасибо, ваше высокопреосвященство, — пробормотал Фандис, когда архиепископ сделал паузу, очевидно, ожидая какого-то ответа. — Я стремлюсь предложить Матери-Церкви — и инквизиции — все, что в моих силах.

— Действительно, майор, — Рейно улыбнулся с необычной теплотой. — На самом деле, я размышлял о том, смогу ли я найти еще более эффективное применение человеку с вашими талантами и благочестием.

— Я всегда готов служить там, где Мать-Церковь может наилучшим образом использовать меня, ваше преосвященство, — ответил Фандис. — У вас есть кто-нибудь на примете для моих нынешних обязанностей?

— Нет, не совсем. — Улыбка Рейно исчезла. — Нет, боюсь, что нет, майор. Это одна из причин, по которой я вас вызвал. Можете ли вы вспомнить кого-нибудь еще из охраны, подходящего на эту должность?

Фандис нахмурился на несколько секунд, почтительно сцепив руки за спиной, пока размышлял.

— Боюсь, что навскидку, нет, ваше преосвященство. — Он с сожалением покачал головой. — Я могу вспомнить нескольких, чья верность и преданность сделали бы их подходящими, но ни у кого нет ранга, чтобы служить старшим стражником викария Робейра. Из тех, у кого есть звание, боюсь, я бы… сделал оговорки по поводу рекомендации большинства из них. Там могли быть один или два человека достаточного ранга и выслуги лет, но ни один из них не мог быть назначен ему без серии переводов, чтобы сделать их логичным выбором. Я могу назвать вам их имена, если хотите, ваше высокопреосвященство, хотя я бы настоятельно рекомендовал вам лично побеседовать с ними, прежде чем рассматривать их для моего нынешнего назначения.

— Ваши причины? — тон Рейно был искренне любопытным, и Фандис пожал плечами.

— Я бы не решился рекомендовать кого-либо, кого я не знаю лично и достаточно хорошо, ваше преосвященство, но я сомневаюсь, что кто-либо когда-либо знает кого-то так хорошо, как он думает, что знает. И тот факт, что большинство из них являются друзьями или, по крайней мере, близкими знакомыми, заставил бы меня усомниться в моем собственном суждении. Я просто чувствовал бы себя более комфортно, если бы кто-то с более… отстраненной точкой зрения решил, подходят ли они для этой работы или нет.

— Я понимаю.

Рейно на мгновение задумался над этим. На самом деле, довольно долгое мгновение. Как он уже предположил, инквизиция всегда предъявляла слишком много требований к талантливым и способным людям, и это было особенно актуально в наши дни. Фандис был молод даже для своего нынешнего звания, но Рейно легко мог повысить его до полковника или даже бригадного генерала. И все же решение о том, делать это или нет, представляло собой своего рода балансирующий акт. В то время как более высокий ранг дал бы ему больший стаж и авторитет, это также сделало бы его еще более заметным человеком среди своих собратьев. Печально, но чем теснее офицер отождествлялся с инквизицией, тем меньше его товарищи склонны были доверять ему. Кроме того…

— Пожалуйста, предоставьте мне эти рекомендации, майор, — сказал он наконец. — Даже если я решу оставить вас на вашем нынешнем задании, инквизиции никогда не повредит знать, где можно наложить руку на послушных сынов Матери-Церкви, когда она в них больше всего нуждается.

— Конечно, ваше преосвященство. — Фандис слегка поклонилась. — Я принесу их вам к завтрашнему полудню, если это будет достаточно скоро?

— Будет замечательно, майор, — сказал Рейно и махнул рукой, отпуская его.

* * *

— Ну? — сказал Жаспар Клинтан, когда Уиллим Рейно вошел в его кабинет. — Чем в последнее время занимался наш хороший друг Роб Бэр?

— Согласно всем моим источникам, ваша светлость, он делал именно то, что, по его словам, собирался сделать. Вчера он нанес еще один визит отцу Зитану, и он запланировал встречу на следующие пять дней со старшими паскуалатами из всех пяти крупных больниц, чтобы обсудить координацию целителей с его приютами и столовыми на следующую зиму. — Архиепископ пожал плечами. — Очевидно, он хочет быть более организованным, чем был этой зимой.

Клинтан закатил глаза. Он не имел ничего против практического, разумного уровня благотворительной деятельности, но викарии Матери-Церкви не должны были позволять себе отвлекаться от своих собственных обязанностей. В такое время у финансового директора Церкви были десятки забот, на которые он мог бы с большей пользой потратить свое время, чем беспокоиться о зиме, до которой оставались еще месяцы.

Великий инквизитор откинулся назад, раздраженно барабаня пальцами правой руки по столу. Чрезмерное, напыщенное благочестие Дючерна становилось все более и более раздражающим, однако действовали все старые аргументы против того, чтобы позволить потенциальным врагам храмовой четверки заподозрить подлинное разделение в их рядах, хотя эти аргументы становились все слабее по мере того, как полностью оправдался пример, который он привел из круга предателей-реформаторов Уилсинов. Если бы не это, он бы с радостью подумал о том, чтобы выбросить Дючерна за борт. К сожалению, если бы он убрал Дючерна, ему пришлось бы найти кого-то другого, чтобы выполнить ту же работу, и неприятный факт заключался в том, что никто другой не мог сделать это так хорошо, как он. Это соображение было особенно важно, учитывая нынешнее тяжелое финансовое положение Матери-Церкви.

Нет, с сожалением заключил он еще раз, он пока не мог избавиться от Дючерна, как бы ни было ему противно мягкосердечное, мягкотелое ханжество этого человека. Конечно, причины, по которым он не мог — те же самые стесненные финансовые условия — только сделали одержимость другого викария «обеспечением бедных» еще более невыносимой. Тем не менее, если у Клинтана все равно не было выбора, он мог бы также посмотреть на светлую сторону. Судя по содержанию отчетов его собственных агентов, требование Дючерна о том, чтобы храмовая четверка показала «более доброе, мягкое лицо», действительно помогало укрепить моральный дух здесь, в Сионе. Такого рода купленная и оплаченная «лояльность» всегда была скоропортящимся товаром, гораздо менее надежным, чем мгновенное послушание, привитое дисциплиной инквизиции, но, вероятно, это было полезно, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

— А как насчет Фандиса? — спросил он, и Рейно тщательно обдумал свой ответ.

Майор стал одним из фаворитов Жаспара Клинтана, хотя такой исход, возможно, и не был гарантирован, учитывая то, как он лишил великого инквизитора одного из его самых ожидаемых призов. Даже Клинтан признал, что это едва ли было его виной, когда он оказался лицом к лицу с Хаувердом Уилсином в личном бою, однако, без Фандиса Уилсинам, возможно, действительно удалось бы выбраться из Сиона. Они бы не ушли далеко, но тот факт, что у них вообще был шанс убежать, подорвал бы ауру непобедимости инквизиции. Великий инквизитор решил посмотреть на это с положительной стороны, что объясняло, как капитан Фандис стал майором Фандисом.

— Я понимаю ваше желание наилучшим образом и в полной мере использовать майора Фандиса, ваша светлость, — сказал архиепископ через мгновение. — И я рассматриваю возможные замены для него на его нынешнем задании. Однако, при всем моем уважении, в настоящее время я думаю, что было бы разумнее оставить его там, где он есть.

— Почему? — коротко спросил Клинтан, и Рейно пожал плечами.

— Как сам майор указал мне сегодня днем, ваша светлость, найти кого-то столь же надежного, чтобы заменить его на посту главного опекуна викария Робейра, было бы трудно. Он готов порекомендовать некоторых потенциальных кандидатов, но викарию Аллейну пришлось бы довольно явно жонглировать назначениями, чтобы поставить одного из них на нынешнее место майора Фандиса. И, если быть до конца честным, чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что нам действительно нужно оставить одного из наших лучших и самых наблюдательных людей, отвечающих за безопасность викария Робейра.

Великий инквизитор нахмурился, но мысль о том, чтобы присматривать за Дючерном, была хорошо понятна, по крайней мере, до тех пор, пока они не найдут кого-нибудь, кто заменит его на посту казначея. Дючерн явно знал, что Фандис шпионит за ним в интересах инквизиции, но, похоже, смирился с этим фактом, а майор продемонстрировал удивительную степень такта. Он изо всех сил старался не наступать Дючерну на пятки, и всегда было возможно, что казначей действительно оценил его любезность. Что касается другого аргумента Рейно, лично Клинтану было бы наплевать, если бы Мегвейру пришлось переставлять задания, чтобы поставить кого-то другого на место Фандиса, но все еще существовала эта неприятная, раздражающая необходимость сохранить фикцию, что храмовая четверка оставалась полностью единой. Если бы стало слишком очевидно, что Клинтан и Мегвейр назначают своих людей шпионить за Дючерном и Трайнэром, некоторые из запуганных викариев могли бы оказаться опасно — или, по крайней мере, неудобно — осмелевшими. И, по правде говоря, Дючерн во многих отношениях был менее предсказуем, чем Трайнэр, учитывая предсказуемый — и поддающийся манипуляциям — прагматизм и личные интересы канцлера.

Рейно был прав, — решил он. — Лучше оставить одного из их лучших людей там, где он был, пока, наконец, не придет время полностью избавиться от Дючерна.

— Хорошо, — прорычал он. — Я ненавижу тратить впустую чьи-то способности в качестве прославленной няни, но полагаю, что вы правы.

Он нахмурился еще на несколько секунд, затем пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он снова, совсем другим тоном, меняя тему со своей обычной резкостью. — Что это мы слышим от Корисанды?

— Очевидно, что наша последняя информация, как всегда, к сожалению, устарела, ваша светлость, — немного осторожно сказал Рейно, — но, согласно моим текущим отчетам, все арестованные в прошлом году уже предстали перед судом. Официальное оглашение приговора ожидает прибытия либо Кайлеба, либо Шарлиан — вероятно, Шарлиан, — но все указывает на то, что подавляющее большинство арестованных, — даже грозный Рейно сделал почти незаметную паузу, чтобы собраться с духом, — были признаны виновными.

Выражение лица Клинтана посуровело, а его щеки потемнели, но это было все. Некоторые люди, возможно, почувствовали бы облегчение от его очевидного отсутствия реакции, но Рейно знал великого инквизитора лучше, чем это.

— Я не думаю, — сказал Клинтан ледяным тоном, — что кто-нибудь в «Церкви» этого предательского ублюдка Гейрлинга поднял хоть один голос в знак протеста?

— Насколько я знаю, нет, ваша светлость, — Рейно прочистил горло. — Согласно нашим источникам, Гейрлинг назначил священнослужителей в суды, рассматривающие обвинения, как часть фарса, в котором были соблюдены все необходимые юридические процедуры.

— Конечно, он это сделал. — Мышцы челюсти Клинтана на мгновение дрогнули. — Мы уже знали, что этот сукин сын Анвил-Рок и его катамит Тартариан были готовы стать шлюхами для Кайлеба и его сучки любым способом, о котором те просили. Так что, конечно же, «Церковь Чариса» будет просто стоять в стороне и наблюдать за судебным убийством верных сыновей и дочерей Матери-Церкви! Чего еще мы могли ожидать?

Его лицо постепенно темнело, и Рейно собрался с духом. Но затем, к удивлению архиепископа, великий инквизитор крепко сжал руки на своем столе, ссутулил плечи и явно взял свой гнев под контроль. Это далось ему нелегко, и он не моментально справился с этим, но в конце концов ему это удалось.

— Вы говорите, что официальное оглашение приговоров ожидает прибытия Шарлиан? — спросил он наконец твердым, напряженным голосом.

— Да, ваша светлость. На самом деле, если она придерживается графика, о котором нам сообщили, она уже там. Возможно, на самом деле она уже готова к отъезду.

— Итак, вы хотите сказать, что они уже объявлены. И, по-видимому, также осуществлены. — Клинтан оскалил зубы. — Эта сука не уйдет, не получив удовольствия увидеть, как их всех убьют, не так ли?

— По-видимому, нет, ваша светлость.

— Есть ли у нас какие-либо указания на то, как население в целом реагирует на все это?

— Нет… в самом деле, ваша светлость. — Рейно недовольно передернул плечами. — До сих пор не было никаких признаков организованного протеста или возмущения, но, опять же, все наши отчеты устарели на несколько месяцев к тому времени, когда они попадают сюда. Всегда возможно, что люди ждали подтверждения вердиктов, прежде чем отреагировать.

— И всегда возможно, что они просто будут сидеть на своих задницах и тоже позволят этому случиться, — категорично сказал Клинтан.

— Боюсь, что да, — признался Рейно.

— Тогда, возможно, пришло время укрепить их позвоночники, — выражение лица Клинтана было уродливым. — Как обстоят дела с Корисом?

— Похоже, в этом отношении ничего не изменилось, ваша светлость. Как вы знаете, я приставил к нему одного из наших лучших людей, а у епископа Митчайла тоже есть свой агент в доме короля Жеймса. Оба они согласны с тем, что Корис делает то, что ему сказали.

— И что он сделает то, что нам нужно, чтобы он сделал?

— Почти наверняка, ваша светлость.

— Только почти? — глаза Клинтана сузились.

— Я сомневаюсь, что он колебался бы хоть мгновение, ваша светлость, если бы не тот факт, что все знают, что он был шпионом Гектора — человеком, который, помимо всего прочего, руководил убийцами Гектора. У него репутация человека с личными амбициями, и ему может прийти в голову, что если кого-то и обвинят как орудие Кайлеба в убийстве Дайвина, так это его. В сложившихся обстоятельствах, я думаю, он, вероятно, предпочел бы не придавать никакого дополнительного значения такого рода обвинениям. Эта оценка основана, по крайней мере частично, на отчетах мастера Сибланкета, нашего агента в его доме.

— Хммммм. — Клинтан нахмурился, задумчиво поглаживая подбородок, полузакрыв глаза на несколько секунд. — Знаешь, — задумчиво сказал он, — возможно, это не такая уж плохая идея. Я имею в виду, позволить Корису нести вину за это. — Он слабо улыбнулся. — В конце концов, он, Анвил-Рок и Тартариан — все они работали вместе с Гектором. Возложение на него ответственности — потому что он видел в этом возможность купить благосклонность Кайлеба так же, как и они, без сомнения, — по аналогии тоже очернило бы их обоих, не так ли?

— Безусловно, это может быть, ваша светлость.

— Как ты думаешь, Сибланкет справится с этим?

— Я думаю, что он мог бы, но я бы предпочел не использовать его, ваша светлость.

— Почему бы и нет, особенно если он уже на позиции?

— Потому что он слишком ценен, ваша светлость. Если я правильно следую вашей логике, нам нужно, чтобы убийца — или, во всяком случае, убийца — был схвачен или убит после того, как мальчик умрет. Предпочтительно убит, я думаю, если мы не хотим никаких неудобных допросов. Я бы не решился использовать кого-то столь способного, как Сибланкет, если бы в этом не было крайней необходимости.

— Так кого бы вы использовали вместо этого?

— В данный момент я думаю, что мы могли бы использовать команду из кандидатов ракураи, которых вы одобрили, но не назначили, ваша светлость. Я уверен, что мы могли бы выбрать людей, которые были бы готовы позаботиться о том, чтобы их не взяли живыми. На самом деле, у нас есть в наличии еще несколько уроженцев Чариса.

Клинтан склонил голову набок, затем медленно кивнул.

— Так было бы милым штрихом, не так ли? — Он неприятно улыбнулся. — Конечно, это отвело бы подозрения от Кориса.

— Только в том смысле, что на самом деле это была не его рука на кинжале, ваша светлость, — указал Рейно. — Как вы предположили, даже если он не нанес удар сам, он мог бы сотрудничать с Кайлебом. На самом деле, мы могли бы немного помочь этому восприятию. В подходящее время мы могли бы поручить ему… творчески ослабить охрану Дайвина, чтобы впустить наших убийц. Сибланкет находится в идеальном положении, чтобы передать ему сообщение, когда нам это нужно, и в этот момент Корису ничего не повредит, если он поймет, что мы наблюдали за ним более пристально, чем он думал. И постфактум, если мы решим бросить Кориса на съедение ящерице, тот факт, что он позволил убийцам — убийцам, родившимся в Чарисе, — оказаться в присутствии Дайвина, станет завершающим штрихом. И если мы все-таки решим не бросать его на съедение ящерице, нам просто не пришлось бы упоминать о том, что он сделал.

— Мне это нравится, — кивнул Клинтан. — Хорошо, выбери свою команду. Мы посмотрим, как общественное мнение в Корисанде отреагирует на казни Шарлиан, прежде чем мы действительно прикажем им продолжить, но нам не помешает расставить фигуры по местам к нужному моменту.

Твингит, герцогство Маликай, королевство Долар

Глаза сэра Гвилима Мантира открылись, когда чья-то рука потрясла его за плечо.

На первый взгляд, было смешно, что такой нежный призыв мог разбудить его. За последние пять с половиной дней он научился спать, несмотря на сотрясение костей, тряску, раскачивание, грохот, скрежет их передвижной тюрьмы. Просто ошеломляющего звука деревянных колес, подкованных сталью, скрежещущих по твердой поверхности королевской дороги, должно было быть достаточно, чтобы сделать невозможным что-то вроде сна, но Мантир всю жизнь был моряком. Он научился красть драгоценные мгновения сна даже во время воющего шторма, и явное истощение делало это легче, чем могло бы быть в противном случае. Он никогда в жизни не был таким уставшим, таким измотанным до костей, и он знал, что многим из его людей было еще хуже.

Он посмотрел в лицо Найклосу Валейну и открыл рот, но ему пришлось остановиться и дважды сглотнуть, прежде чем он смог достаточно увлажнить свои голосовые связки, чтобы заговорить.

— В чем дело, Найклос?

— Прошу прощения, сэр, но мы въезжаем в город. Большой. Думаю, это Твингит.

— Понятно. — Мантир еще мгновение лежал неподвижно, затем протянул руку, схватился за один из железных прутьев фургона и с его помощью поднялся на ноги. Он балансировал там, несмотря на волны ударов, которые поднимались по его ногам и болезненно отдавались в позвоночнике при движении фургона.

Это было странно, подумал уголок его сознания. Дороги Чариса соответствовали потребностям королевства, но ничем подобным не могли похвастаться большинство материковых королевств. Причиной этого, конечно же, была бухта Хауэлл. Чарис не нуждался в такой дорожной сети, какая требовалась жителям материка, потому что водный транспорт всегда был доступен и гораздо более экономичен и быстр, чем даже лучшие дорожные системы. Несмотря на это, Мантир был впечатлен инженерными способностями и годами труда, которые, должно быть, потребовались для строительства королевских дорог Долара, и их поверхности были твердыми и гладкими, сделанными из нескольких слоев утрамбованного гравия, раскатанного, а затем покрытого плитами цемента.

И вот что было странно. Никто бы не подумал, что такая гладкая поверхность все еще может быть неровной, но, судя по болезненному продвижению тюремного фургона, это, очевидно, возможно.

Он потер ноющие, слипающиеся глаза и заглянул сквозь решетку.

Найклос был прав; они приближались к большому городу или поселку. Когда-то давно Мантир привык оценивать размеры городов, с которыми он сталкивался, по сравнению с Теллесбергом, но он обнаружил, что были и другие, которые были еще больше. Например, Черайт в Чисхолме или Горат здесь, в Доларе. Этот город был намного меньше — почти на треть меньше Теллесберга, — но он мог похвастаться укрепленными стенами с бастионами высотой не менее двадцати или тридцати футов, и на этих стенах, очевидно, была артиллерия, что доказывало определенную важность. И если память Мантира о картах Долара была правильной (чего вполне могло и не быть, поскольку его в первую очередь интересовали побережья Долара), то это почти наверняка был Твингит.

И разве это не будет весело, — мрачно подумал он, сгибая колени, когда его усталое тело ожидало толчков. — Это не было похоже на пребывание в море, но было и некоторое сходство. Ты должен был пойти и помочь его величеству убить этого мудака герцога Маликая у рифа Армагеддон, не так ли, Гвилим? Держу пари, его любящая семья просто молилась о возможности развлечь вас на вашем пути.

* * *

— Поддерживайте движение толпы, капитан, — сказал отец Виктир Тарлсан. — Я уверен, что все хотят увидеть этих ублюдков, и я хочу убедиться, что все тоже их увидят. Увидеть их достаточно близко, чтобы они могли учуять вонь паразитов!

— Есть, сэр, — капитан Уолиш Чжу коснулся своего нагрудника в знак приветствия, но его мозг был занят за этим фасадом невозмутимого признания.

За последние несколько дней Чжу понял, что Тарлсан был еще более… усердным, чем первоначально предполагал капитан. Чжу был настолько ортодоксальным и консервативным, насколько мог быть только харчонгец, и он не видел причин, по которым еретикам следует предоставлять защиту как почетным военнопленным. В конце концов, любой, кто присягнул на верность Шан-вэй, заслуживал того, что ему выпало на долю. С другой стороны, Чжу не получал особого удовольствия, видя, как над ними издеваются без какой-либо конкретной причины, в тот самый первый день он приказал своим охранникам показать им, почему с их стороны было бы разумно сотрудничать, но у этого избиения была цель, способ установить дисциплину, фактически никого не убивая. И, если быть честным, в этом тоже было определенное личное удовлетворение. Расплата за то, что их ублюдочные друзья сделали с флотом Бога и имперским харчонгским флотом в Марковском море, если не за что иное.

Но Тарлсану, казалось, иногда было трудно вспомнить, что они должны были доставить своих пленников в Храм целыми и невредимыми. Лично Чжу подсчитал, что они, скорее всего, потеряют, возможно, каждого пятого из-за полного истощения и лишений даже в самых лучших условиях. Но у них были не самые лучшие условия, не так ли? Они были тощими, как ободранные виверны, когда он забирал их из тюремных корпусов в Горате, и с тех пор Тарлсан не собирался сворачивать с пути, чтобы откормить их. Чжу подозревал, что среди них также была болезнь, которая подтачивала их запасы сил, но Тарлсан одобрил запрет епископа-исполнителя Уилсина на предоставление целителей «притворяющимся ублюдкам». И тряская поездка в тюремных фургонах была гораздо более изнурительной, чем, казалось, понимал Тарлсан.

Теперь они въезжали в Твингит, самый большой город, через который они когда-либо проезжали, и инструкции Тарлсана заставили его немного нервничать. Это было достаточно плохо в некоторых других деревнях и маленьких городках. Чжу вспомнил деревню, где двадцать или тридцать мужчин и подростков бежали трусцой рядом с тюремными фургонами, забрасывая чарисийцев камнями, подобранными с обочины дороги. По крайней мере, один заключенный потерял глаз, а другой упал без сознания, когда камень попал ему в голову. Чжу не знал, какое отношение к этому имел удар по его черепу, но на следующий день тот самый человек впал в неистовство и с голыми руками напал на охранника, когда его с товарищами выпустили из фургона, чтобы сходить в туалет. Тарлсан с таким же успехом оставил бы их пачкать фургоны их собственными отходами, но отец Миртан, его заместитель, убедил его, что, по крайней мере, необходимо соблюдать элементарные законы гигиены Паскуале, если они не хотят, чтобы охранники тоже попали под проклятие архангела.

Чжу не знал об этом, но у него было довольно четкое представление о том, как отвратительно будут пахнуть тюремные фургоны для любого, кому посчастливилось сопровождать их с подветренной стороны. Этого было более чем достаточно, чтобы поставить его на сторону отца Миртана в этих дебатах, хотя Тарлсан почти передумал и в конце концов запретил остановки, когда на одной из них кричащий чарисиец схватил охранника обеими руками за горло и начал бить его головой о землю. Еще трое чарисийцев также набросились на своих мучителей — меньше из-за какой-либо реальной надежды чего-либо добиться, подумал Чжу, чем из чистого инстинкта помочь своим товарищам — и, несмотря на полуголодное состояние заключенных, потребовалось более сорока охранников, чтобы усмирить двадцать чарисийцев в одном незапертом фургоне.

Когда все закончилось, двое охранников были серьезно ранены, а первый чарисиец и один из его товарищей были мертвы. Еще двое умерли в течение следующих полутора дней, и еще шестеро получили переломы костей… не все из них до того, как они были покорены. Сержант Жаданг был родом из имперской провинции Бедард на дальнем западе Западной Гавани. Никто не был более ортодоксальным, чем кто-то из Бедард, особенно тот, кто родился крепостным, как Жаданг. И никто не был более приучен к жестокости и ее восприятию, чем крепостной Бедард. У Чжу не было никаких сомнений в том, что Жаданг позаботился о введении небольшой дополнительной «дисциплины» по собственной инициативе.

В данном случае капитан решил не делать из этого проблемы. Во-первых, потому что небольшое дополнительное внимание к заключенным, вероятно, ничему не повредило бы… кроме заключенных, которые были еретиками и в любом случае заслуживали этого. И, во-вторых (и это более важно), потому что он не сомневался, что Тарлсан поддержал бы действия сержанта. Он, конечно, отмахнулся от предыдущих попыток отца Миртана убедить его хотя бы немного улучшить условия содержания заключенных. Спор разгорелся — опасно, подумал Чжу, — прежде чем отец Виктир резко приказал отцу Миртану замолчать. Вряд ли он поддержал бы Чжу, если бы тот наказал Жаданга за что-то столь незначительное, как избиение одного или двух еретиков до смерти. А Тарлсан был одним из любимцев великого инквизитора.

И все же в данный момент его беспокоило не столько то, что может сделать Жаданг или его собственные люди, сколько то, что добропорядочным гражданам Твингита может прийти в голову сделать. Колонна продвигалась медленно — намеренно, чтобы убедиться, что в городах вдоль ее маршрута было достаточно времени для надлежащего сбора толпы, — а это означало, что по пути было достаточно времени для распространения листовок и плакатов. Грамотность в Доларе была гораздо более распространена, чем в Харчонге, и даже самый малообразованный сельский житель всегда мог найти кого-нибудь, кто прочитал бы ему последнюю брошюру. Это означало, что у всех на этом пути также была прекрасная возможность обсудить все несправедливости еретиков-чарисийцев, которых вот-вот можно будет отыскать — ненадолго — среди них. И по мере того, как они постепенно приближались к Твингиту, Чжу заметил неуклонно растущий уровень брани и ненависти в листовках, прибитых к столбам, которые они проезжали по пути.

Интересно, как много из этого делает семья Альверез? — подумал он. — Из всего, что я слышал, они хотели, чтобы доларцы вздернули этих ублюдков за то, что случилось с герцогом Маликаем в Рок-Пойнте! И они знают, что мы также заполучили в свои руки флаг-капитана «императора» Кайлеба в той битве. Держу пари, они действительно хотят заполучить его в свои руки! Глупо с их стороны, конечно — ничто из того, что они могли бы ему сделать, не было бы пятном на том, что инквизиция ждет в Сионе. Но ни один из этих проклятых доларцев, похоже, не наделен чрезмерной логикой.

С другой стороны, инквизиция хотела убедиться, что Гвилим Мантир попал в ее руки. Она не поблагодарила бы Тарлсана — или капитана Уолиша Чжу — если бы этого не произошло, и Чжу скорее подозревал, что сам великий инквизитор выразил бы свое недовольство, если бы это произошло, даже если Тарлсан был одним из его фаворитов.

— Простите меня, отец Виктир, — сказал он через мгновение, — но я немного обеспокоен сохранностью заключенных. — Он чуть было не сказал «безопасность», но вовремя поправился.

— Что вы имеете в виду? — глаза Тарлсана сузились.

— Твингит — более крупный город, чем любой из тех, в которых мы останавливались до сих пор, отец, — сказал Чжу своим самым спокойным, самым разумным тоном. — Толпы будут намного гуще, и мы будем внутри самого города, в окружении зданий и узких улочек.

— И к чему вы клоните, капитан? — нетерпеливо подсказал Тарлсан.

— Как я уверен, вы знаете, отец, естественный гнев, который всегда вызывает ересь, кажется, особенно сильно разгорается здесь, в Маликае. Я полагаю, что это во многом связано с тем, что случилось с герцогом Маликаем в битве при Рок-Пойнте. Чего я боюсь, так это того, что кто-то, охваченный этим гневом, может увлечься и почувствовать себя вынужденным взять Божье правосудие в свои руки.

— Что значит «увлечься»? Как увлечься?

У Чжу даже не возникло искушения закатить глаза, но он поймал себя на том, что уже далеко не в первый раз желает, чтобы конвоем командовал отец Миртан. Жгучая ненависть Тарлсана к любому еретику, казалось, время от времени мешала его логическим процессам.

Как и каждый раз, когда он вообще думает о них! — сухо подумал капитан.

— Отец, насколько я понимаю, мы должны доставить еретиков живыми и невредимыми инквизиции в Сионе. — Повышенная интонация Чжу и поднятые брови превратили это заявление в вежливо сформулированный вопрос, и Тарлсан нетерпеливо кивнул.

— Чего я боюсь, отец, так это того, что чувства здесь, в Твингите, настолько сильны, что кто-нибудь, скорее всего, воткнет нож в одного из них, если у него будет такая возможность. А в таком густонаселенном районе, как город, гораздо больше шансов, что, если возникнет какой-то эффект толпы, они смогут напасть на моих людей и добраться до еретиков. В этом случае мы могли бы потерять десятки из них, отец, в дополнение к тем, кого мы теряем из-за… естественного истощения. Мы уже потеряли восьмерых с тех пор, как покинули Горат; с такой скоростью нам повезет, если из них двадцать доберется до Сиона, чтобы предстать перед инквизицией. — Чжу боялся, что он может быть опасно прямолинеен, но другого выхода не видел. — Я просто не хочу потерять кого-либо из них здесь, позволив толпе стать слишком плотной или слишком близко к фургонам.

Тарлсан пристально посмотрел на него на мгновение, но затем его глаза сузились, и Чжу почти увидел, как колесики в его мозгу наконец начали вращаться. Очевидно, капитан наконец-то нашел аргумент, который не смогли привести апелляции отца Миртана к Книге Паскуале и Священному Писанию.

— Очень хорошо, капитан Чжу, — наконец сказал верховный жрец. — Я оставляю меры безопасности в ваших руках. Имейте в виду, я хочу, чтобы у доларцев было достаточно возможностей засвидетельствовать, что происходит с еретиками! Я тверд в этом вопросе. Но вы, вероятно, правы в том, что подпускать их слишком близко к фургонам было бы ненужным дополнительным риском. Я пошлю вперед гонца, чтобы сообщить городским властям, что нам нужно расчистить одну из их больших рыночных площадей в качестве места для ночлега. Затем мы установим периметр из чего? Пятнадцать ярдов? Двадцать? — вокруг самих повозок.

— С вашего одобрения, отец, я бы чувствовал себя более комфортно с двадцатью.

— О, очень хорошо! — Тарлсан махнул явно раздраженной рукой. — Пусть будет двадцать, если ты считаешь, что это необходимо. И помните, что я сказал о том, чтобы поддерживать движение толпы, чтобы у каждого был шанс увидеть их!

— Конечно, отец. Я уверяю вас, что у каждого в Твингите будет достаточно возможностей увидеть, что происходит с осквернителями Матери-Церкви.

КЕВ «Дестини», 54, и КЕВ «Дестройер», 54, Кингз-Харбор, остров Хелен, королевство Старый Чарис

— Стоп подъем! Стоп подъем! — крикнул Гектор Аплин-Армак, и кабестан тут же перестал вращаться.

Кракен новой модели висел над палубой КЕВ «Дестини», поблескивая на солнце, и его тень падала на молодого энсина. Он перешагнул через туго натянутый канат, ведущий обратно через блок захвата на уровне палубы к кабестану, затем встал, уперев руки в бедра, и уставился на трехтонный молот орудийного ствола, подвешенный к подвеске грот-мачты и рее переднего хода. Он постоял так несколько секунд, прежде чем покачал головой и повернулся к помощнику боцмана, который с отвращением наблюдал за операцией.

— Верни орудие обратно на причал и правильно закрепи обвязку, Селкир! — рявкнул он, подняв правую руку и ткнув указательным пальцем в небо.

Помощник боцмана, о котором шла речь, был по меньшей мере вдвое старше Аплин-Армака, но он поднял глаза, проследив за указательным пальцем энсина, и съежился. Канатная обвязка, закрепленная вокруг цапф орудия, умудрилась сильно соскользнуть с центра. Железная труба начала отклоняться вбок, сильно натягивая страховочный линь, идущий от ее каскабеля к крюку нижнего блока намотки снасти, и угрожая полностью выскользнуть из обвязки.

— Есть, есть, сэр! — ответил он. — Извините, сэр. Не знаю, как это случилось.

— Просто опустите его обратно и расправьте, — сказал Аплин-Армак более спокойным тоном. Затем он ухмыльнулся. — Почему-то я не думаю, что капитан поблагодарил бы нас за то, что мы уронили эту штуку в главный люк и на дно, когда верфь все еще не выпустила нас!

— Нет, сэр, этого он не сделал бы, — горячо согласился Селкир.

— Тогда позаботьтесь об этом, — сказал Аплин-Армак. — Потому что он также будет не очень счастлив, если мы не закончим вовремя.

— Есть, сэр. — Селкир отсалютовал в знак признательности и повернулся к своей рабочей группе.

Аплин-Армак стоял в стороне, наблюдая, как люди на кабестане начали осторожно крутить его в другую сторону, теперь прислоняясь спиной к его спицам, чтобы затормозить его движение, когда они замедляли спуск. Матросы, следившие за направляющими и управлявшие форштевнем, откинули рею назад за борт, и орудие снова опустилось на причал, рядом с которым была пришвартована «Дестини».

Селкир был несчастным человеком, и он выразил свое недовольство рабочей группе, когда она приступила к правильной перевязке строп, но в его манерах была определенная сдержанность, и Аплин-Армак мысленно кивнул в знак одобрения. Помощник боцмана явно больше заботился о том, чтобы его люди устранили проблему и научились не допускать ее повторения, чем о том, чтобы избить того, кто совершил ошибку на этот раз. Хороший старшина — и Антан Селкир был именно таким — предпочитал исправление наказанию, когда это было возможно, и это было особенно важно, учитывая количество новичков, которые в настоящее время разбавляют обычно опытную и хорошо обученную команду «Дестини».

Во время пребывания на верфи кораблю пришлось отказаться от значительного числа опытных моряков и старшин. На самом деле, он подвергся даже более сильным набегам, чем многие другие корабли, также терявшие обученный персонал ради формирования ядер новых корабельных команд. Аплин-Армак подозревал, что качество экипажа «Дестини» как-то связано с тем, что он был вынужден расстаться с гораздо большим числом своих людей, чем на других кораблях, и он не мог не возмущаться этим больше обычного.

Они, вероятно, полагают, что капитан всегда может практиковаться еще больше, — кисло подумал он. — И я думаю, что это комплимент, в некотором роде двусмысленный. Им нужны хорошие люди, а капитан выпускает хороших людей… так что, очевидно, что нужно сделать, это вознаградить его, отобрав у него их всех и заставив его выпускать их еще больше! Это просто сбор урожая при естественном приросте.

Он был несправедлив к флоту, и в более спокойные моменты он это понимал. Он понимал, какие отчаянные усилия прилагает военно-морской флот, чтобы укомплектовать свои недавно приобретенные галеоны, и он не мог спорить с необходимостью предоставить наиболее опытные кадры для новобранцев, входящих в их экипажи. Имперский чарисийский флот состоял чуть более чем из девяноста галеонов до битвы в Марковском море; теперь у него было более двухсот, благодаря его строительным программам… и военно-морскому флоту Бога с имперским харчонгским флотом. Укомплектование даже половины этих новых призов потребовало огромного увеличения численности людских ресурсов, а они были самой большой слабостью империи Чарис в ее противостоянии с Церковью Господа Ожидающего и огромным населением материковых королевств. У нее просто не было достаточно живой силы, чтобы ходить вокруг да около.

Впервые в своей истории Старый Чарис столкнулся с угрозой быть вынужденным прибегнуть к вербовке, которую другие флоты обычно применяли на протяжении веков. Корона всегда обладала властью производить впечатление на моряков, но Дом Армака был осторожен, чтобы не использовать ее, и на то были веские причины. Тот факт, что галеры королевского чарисийского флота были укомплектованы исключительно добровольцами, состоящими из опытных постоянных моряков с многолетним стажем, был его самым убедительным преимуществом, и они были готовы согласиться с меньшим флотом, чем они могли бы построить, чтобы сохранить это качественное преимущество.

Однако, когда против империи объединились все материковые королевства, это стало роскошью, которую имперский чарисийский флот не мог себе позволить. Ему требовалось как можно больше корпусов, и, хотя галеоны не нуждались в сотнях гребцов, как галеры, они были намного больше, чем даже чарисийские галеры, и гораздо тяжелее вооружены. Необходимые им орудийные расчеты и достаточное количество обученных моряков для управления их мощным парусным вооружением быстро увеличили численность их команд, и для полного комплектования «штатного» экипажа такого галеона, как «Дестини», требовалось примерно четыреста человек. С вводом в эксплуатацию призовых кораблей численность галеонов военно-морского флота возрастет до двухсот одиннадцати… что потребовало бы более восьмидесяти четырех тысяч человек. И это даже не учитывая все шхуны, бриги и другие легкие военные корабли и транспортные суда. Или соревнования в комплектовании с береговыми базами военно-морского флота. Или требований корпуса морской пехоты, или императорской армии. Или рыболовного флота. Или торгового флота, от которого зависело процветание и само выживание империи. И в то время, как корона каким-то образом находила всех людей, в которых она нуждалась для этих потребностей, все еще было необходимо как-то обеспечивать мануфактуры, производящие как изделия для войны, так и товары, подпитывающие неуклонно растущую экономику, не говоря уже о фермах, кормящих подданных империи.

До сих пор набор на военную службу с трудом соответствовал требованиям, но все больший процент численности военно-морского флота составляли жители Эмерэлда или чисхолмцы, и даже пока опережавшие их коренные жители Старого Чариса могли похвастаться меньшим процентом опытных моряков. Из того, что видел Аплин-Армак, основные качества новых людей были превосходны; они просто были не так хорошо обучены и менее подготовлены к требованиям жизни на море, чем привыкли на флоте. И даже с учетом новичков официальной команде «Дестини» не хватало сорока трех человек из четырехсот.

Что ж, — подумал он, наблюдая, как орудие снова начинает подниматься, — иметь слишком много кораблей и слишком мало опытных людей — гораздо лучшая проблема, чем наоборот!

* * *

Сэр Доминик Стейнэр откинулся на спинку кресла у иллюминатора, одна рука вытянута вдоль верхней части мягкой спинки, а его укороченная правая нога вытянута перед ним, выложенный изнутри мягким колышек покоится на скамеечке для ног. Приближалась смена вахт, и иллюминатор в крыше каюты был открыт, впуская звуки Кингз-Харбор и более близкие, более тихие голоса вахтенного офицера и его старшего квартирмейстера, когда они обсуждали запись в журнале КЕВ «Дестройер». Сквозь него также доносились более отдаленные крики чаек и морских виверн, и колеблющиеся узоры яркого света отражались в каюте через боковые и кормовые иллюминаторы, поблескивая на полированных книжных полках, буфетах и столах. Он сверкал в граненом хрустале графинов, посылая радужную рябь по каюте, когда галеон мягко покачивался, а портреты императора Кайлеба и императрицы Шарлиан смотрели друг на друга через толстые ковры палубы. Эти ковры были подарком императрицы Шарлиан, и их насыщенный цвет немного странно сочетался с более светлой тканью обивки кресел, которую предпочитал Рок-Пойнт. Стол в центре каюты был завален картами и разнообразными циркулями, а Жастроу Тимкин, его новый секретарь, сидел за своим маленьким столом сбоку, царапая пером и комментируя свой протокол последнего совещания у верховного адмирала.

Дверь каюты открылась, и еще более новый флаг-лейтенант Рок-Пойнта провел через нее другого офицера.

Лейтенант Хаарлам Мазингейл занял место лейтенанта Эрайксина менее двух пятидневок назад и все еще казался неуместным на борту чарисийского военного корабля. Не из-за недостатка компетентности, а потому, что его светлые волосы, голубые глаза и ярко выраженный чисхолмский акцент оставались такой новинкой здесь, в Старом Чарисе. Однако они становились все более распространенными по мере того, как все больше и больше чисхолмцев записывались на службу во флот. На самом деле это было удивительно. Учитывая традиционный престиж королевской армии в Чисхолме, Рок-Пойнт ожидал бы, что любой предприимчивый молодой парень с этого острова помешан на армии, а не на военно-морской карьере. Однако, когда дела пошли на лад, он фактически получил лишь полушутливый протест от герцога Истшера, командующего имперской армией, по поводу «браконьерства» военно-морского флота в его частном заповеднике.

Вероятно, это как-то связано с тем фактом, что в море мы надирали задницы лоялистам каждый раз, когда скрещивали мечи, подумал он. Конечно, за исключением, поправил он себя гораздо более мрачно, того, что касается Тирска.

Эта мысль ударила сильнее, чем обычно, пока сухопутный конвой, перевозивший Гвилима Мантира и его людей, неуклонно приближался к Сиону. Скорбь по другу и гнев на собственную беспомощность на мгновение вспыхнули под поверхностью, но он заставил себя загнать эти эмоции обратно в глубину. Это казалось предательством, но он ничего не мог сделать, чтобы изменить то, что должно было произойти, и Гвилим не поблагодарил бы его за то, что позволил дружбе отвлечь его от его собственных обязанностей и ответственности.

— Капитан Ярли, верховный адмирал, — объявил Мазингейл, и Рок-Пойнт кивнул. Молодой чисхолмец все еще нащупывал свой путь к своим обязанностям, хотя по его уверенному поведению этого можно было и не предполагать. Однако он еще не был так хорошо знаком с профессиональными и личными отношениями своего адмирала, как мог бы быть, и он решил — мудро, по мнению Рок-Пойнта, — ошибиться в сторону формальности, пока не упорядочит в своем собственном уме.

— Ясно, — сказал Рок-Пойнт и улыбнулся молодому человеку. — На будущее, Хаарлам, сэр Данкин — мой старый знакомый. Я хорошо его знаю. Так что не забудь присматривать за столовым серебром, когда он будет рядом.

Кивок Мазингейла в знак признательности заметно дрогнул на последнем предложении. Он замер всего на мгновение, затем завершил движение.

— Постараюсь иметь это в виду, сэр, — сказал он, и Рок-Пойнт усмехнулся.

— Посмотрим, — сказал он, затем протянул правую руку Ярли. — Я собираюсь оставаться пришвартованным прямо там, где сижу. Ранг имеет свои привилегии, и будь я проклят, если буду слоняться без дела, когда в этом нет необходимости. Садись. — Он указал левой рукой, в то время как они пожимали руки, и Ярли с легкой улыбкой уселся в указанное кресло. От природы он был менее демонстративным человеком, чем Рок-Пойнт, многие из товарищей которого считали его упрямым, суетливым и беспокойным. Это отчасти могло быть точным, подумал верховный адмирал, но только в очень небольшой степени.

— Как продвигается «Дестини»? — потребовал он, переходя прямо к делу.

— На верфи говорят, что я могу забрать его обратно в четверг. — Ярли пожал плечами. — Я поверю в это, когда увижу сам, но думаю, что мы, вероятно, сможем вывести его на рейд где-нибудь в ближайшие пять дней или около того. Сегодня днем мы берем на борт крупные орудия, карронады вернутся на борт завтра утром, и я вполне удовлетворен ремонтом. Однако парусные мастера отстают. Вот почему я сомневаюсь насчет четверга. Однако, как только они доставят новую парусину, мы будем в достаточно хорошей форме.

— С твоей стороны вообще было неосторожно сломать корабль таким образом, — сказал Рок-Пойнт с широкой улыбкой, и Ярли улыбнулся в ответ со значительно меньшим весельем.

— Так вы будете готовы вывести его обратно в море до конца месяца? — продолжил верховный адмирал.

— Не думаю, что к тому времени мы будем как следует подготовлены, но да, сэр. — Ярли слегка пожал плечами. — У меня есть много неопытных людей и простых сухопутных жителей, которых нужно каким-то образом превратить в обученных моряков, и вывести их в море, вероятно, лучший способ справиться с этим.

— Ты не единственный, у кого такая проблема, поверь мне! — кисло сказал Рок-Пойнт. Он выглянул из бокового иллюминатора на оживленную панораму Кингз-Харбор. — Единственное, что хуже, чем выяснять, где взять нужных нам людей, — понять, каким образом все оплатить, как только мы их получим. — Он поморщился. — Раньше для меня было забавой наблюдать, как Брайан и Айронхилл борются за бюджет. Почему-то сейчас это уже не так смешно.

Он еще мгновение смотрел на якорную стоянку, затем снова повернулся к Ярли.

— Ты просмотрел те заметки, которые я послал тебе о новых «высокоугловых» орудиях Олфрида?

— Да, сэр. Очень интересные вещи, хотя я немного недоумеваю относительно того, почему вы передали их мне. — Рок-Пойнт поднял бровь, а Ярли пожал плечами. — Было совершенно очевидно, что он, должно быть, работал над ними в течение некоторого времени, особенно если они так близки к готовности по развертыванию, как предполагала ваша записка. Поскольку я не слышал о них ни слуху ни духу — и, насколько я знаю, никто другой тоже не слышал, — я должен предположить, что это был еще один из проектов барона Симаунта — «Совершенно секретно, перережь себе горло после прочтения». Я бы подумал, что это не та вещь, о которой действительно нужно знать капитану галеона.

— Нет? — Рок-Пойнт немного странно улыбнулся. — Ну, ты проделал хорошую работу, убедив Джараса остаться в порту, когда в прошлом году приходили Харпар и Сан райзинг, Данкин, — продолжил он очевидным непоследовательным тоном. — И даже с этим маленьким… твоим волнением в проливе Скрэббл с тех пор ты стал еще лучше. Так что, боюсь, я, так сказать, забираю у тебя «Дестини».

— Прошу прощения, сэр? — тон Ярли был значительно резче, чем он обычно себе позволял, и Рок-Пойнт слегка улыбнулся.

— Я сказал «в некотором роде», — отметил он. — Мой способ сообщить о твоем повышении до контр-адмирала. Поздравляю, Данкин.

Глаза Ярли расширились, и верховный адмирал усмехнулся.

— Мне неприятно это говорить, но ты получил свой вымпел не только потому, что нам так нужны флаг-офицеры из-за всего этого внезапного расширения. Ты также получил его, потому что ты чертовски хорошо это заслужил. Честно говоря, это запоздало, но нам также нужны хорошие капитаны галеонов, и ты один из лучших, кто у нас есть. На самом деле, я действительно колебался, стоит ли представлять твое имя его величеству. Не из-за каких-либо оговорок с моей стороны, а потому, что я слишком хорошо понимаю, как сильно нам понадобятся те же самые хорошие капитаны, чтобы привести всех этих новичков в форму.

— Для меня большая честь, сэр, — сказал Ярли через мгновение, — хотя мне ненавистно отказываться от «Дестини». Если позволите, лейтенанту Латику давно пора на повышение, и он…

— Повторяю, я действительно сказал, что ты откажешься от него «в некотором роде», Данкин. Я предположил, что, учитывая твой выбор флагмана, ты, вероятно, выберешь его. Я был прав?

— Да, сэр. Конечно!

— Ну, если я не ошибаюсь, это все еще привилегия флаг-офицера — просить флаг-капитана по своему выбору. Теперь я предположил, что кто-то с твоим хорошо известным требовательным характером не стал бы мириться с кем-то вроде Латика, если бы он не был хотя бы немного компетентен. Если я ошибался, если ты действительно хочешь, чтобы его повысили, скажем, до командира одного из новых бригов, я полагаю, что мог бы вернуться к его величеству и изменить свою нынешнюю рекомендацию.

— И в чем именно заключается эта нынешняя рекомендация, сэр? — Ярли посмотрел на своего начальника с явным подозрением.

— Чтобы его немедленно повысили до капитана и назначили командиром КЕВ «Дестини».

— По зрелом размышлении, сэр, я не вижу причин, по которым вы должны доставлять неприятности или неудобства его величеству, изменяя свою рекомендацию.

— Я так и думал, что ты поймешь это правильно. — Рок-Пойнт усмехнулся, затем поднялся на ноги. — Иди взгляни на карту.

Он подошел к столу, Ярли рядом с ним, и они вдвоем уставились на огромную карту залива Матиас и гораздо меньшего залива Джарас. Рок-Пойнт наклонился и постучал указательным пальцем по заливу Силкия.

— Ты знаешь лучше, чем большинство, что у нас есть очень много «силкианских» галеонов, которые входят и выходят из города Силк с грузами Чариса, — сказал он. — Так вот, я никогда не был тем, кто подчиняет военные решения экономическим, но в данном случае мы говорим о достаточно большой части нашей общей торговли, чтобы заставить кого-либо нервничать. Честно говоря, это одна из причин, по которой мы держались подальше от, — кончик его пальца скользнул вниз на юго-запад и постучал один раз, — Деснаира и залива Джарас. Мы не уверены, почему Клинтан не предпринял больших усилий, чтобы закрыть Силкию и Сиддармарк, нарушающих его эмбарго, и мы не хотели ничего делать, чтобы привлечь его внимание к городу Силк или изменить его мнение в этом отношении. Это хорошо не только для наших собственных мануфактур и торгового флота, Данкин. Это неуклонно подрывает авторитет храмовой четверки как в республике, так и в великом герцогстве, и одновременно привлекает все больше и больше сиддармаркцев и силкиан в наши объятия, осознают они это или нет.

— Тем не менее, — он постучал по городу Иитрия, — пришло время нам что-то сделать с деснаирским флотом. Даже после битвы в Марковском море у нас на самом деле всего лишь паритет с объединенными деснаирским и доларским флотами. Конечно, мне хотелось бы получить цифры получше, но, хотя залив Горат и Иитрия находятся всего в тринадцати тысячах миль друг от друга по прямой, это чертовски близко к семнадцати тысячам миль для плывущего корабля. Это слишком далеко для них, чтобы поддержать друг друга, если мы решим сконцентрировать наши силы, чтобы сокрушить одного из них отдельно от другого, не так ли?

Он поднял брови, и Ярли услышал что-то подозрительно похожее на смешок со стороны Жастроу Тимкина.

— Да, сэр. Думаю, что согласился бы с этим, — ответил недавно назначенный адмирал.

— Рад это слышать. Потому что в следующем месяце ты поможешь мне воспользоваться этим маленьким фактом. На самом деле, ты повезешь мои депеши адмиралу Шейну впереди остального флота… и я посылаю с тобой несколько новых кораблей. Вот почему ты получил ту памятку о пушках с большими углами стрельбы, которыми интересовался.

Рок-Пойнт улыбнулся, и на этот раз в его выражении не было ни капли юмора.

Королевский колледж, дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

Доктор Ражир Маклин поднял глаза, когда кто-то постучал в дверь его кабинета.

— Да?

— Отец Пайтир здесь, доктор, — объявил его старший помощник Дайрак Боув через приоткрытую дверь.

— Ах! Превосходно, Дайрак! Пожалуйста, проводи отца!

Маклин стоял за своим столом, сияя, когда Боув сопровождал Пайтира Уилсина в его кабинет. Действительно, интендант впервые посещал королевский колледж, и Маклин знал, что большинство его коллег немного нервничало из-за его решения сделать это сейчас. Они так далеко отклонились от того, что Мать-Церковь считала приемлемым знанием, что присутствие официального хранителя инквизиции в Старом Чарисе на самом деле среди них вызывало… смущение.

Конечно, его обеспокоенные коллеги не знали всего, что он знал о Пайтире Уилсине.

— Входите, отец! — Маклин протянул правую руку. — Для меня большая честь приветствовать вас.

— И для меня большая честь быть здесь, доктор. — Уилсин взял протянутую руку, и Маклин внимательно изучил выражение лица молодого человека. Уилсин, очевидно, чувствовал его повышенное внимание, но он только оглянулся, затем спокойно встретившись взглядом с пожилым мужчиной. — Я слишком долго отсутствовал в своем офисе, — продолжил он, — но бывают моменты, когда кому-то нужен небольшой творческий отпуск. Уединение, чтобы все обдумать и успокоиться, можно сказать.

— Я все понимаю, отец. Пожалуйста, присаживайтесь.

Маклин проводил Уилсина к креслам, расположенным по обе стороны столика возле одного из окон большого офиса. Они сели, и Боув поставил поднос на столик между ними. На подносе стояли два высоких изящных бокала и хрустальный кувшин, покрытый капельками влаги, и брови Уилсина поползли вверх, когда он увидел это.

— Греховная роскошь, я знаю, отец, — криво усмехнулся Маклин. — В течение десятилетий я был совершенно счастлив, ведя по-настоящему скудное научное существование в старом колледже у доков. Потом он сгорел дотла, и его величество настоял, чтобы мы переехали во дворец. Я и не подозревал, что это будет лишь первой трещиной в моей броне аскетизма!

Он налил охлажденный лимонад в стаканы, и лед — настоящий лед, понял Уилсин — музыкально постучал по внутренней стороне кувшина.

— Его величество настаивает, чтобы мы воспользовались его гостеприимством, — продолжил доктор, протягивая стакан своему гостю, — которое включает в себя королевский ледник. Уверяю вас, я мужественно пытался противостоять искушению этой греховной роскоши, но моя младшая внучка Эйдит обнаружила ее существование, и я был обречен. Обречен, говорю вам!

Уилсин рассмеялся и принял стакан, затем изящно отхлебнул. Лед и домашние ледники было гораздо легче найти в прохладной северной стране, где он родился, чем в чрезмерно солнечном Чарисе. На самых высоких горах даже здесь, в Чарисе, и даже летом был лед, но добраться до него было гораздо труднее, и не было удобных замерзших зимних озер, из которых его можно было бы добыть. Это делало его возмутительно дорогой роскошью в Теллесберге.

— Что-нибудь еще, доктор? — спросил Боув, и Маклин покачал головой.

— Нет, Дайрак. Я думаю, что мы с отцом прекрасно справимся. Если что-нибудь понадобится, я позвоню, обещаю.

— Конечно. — Боув отвесил поклон в сторону Маклина, затем более официально поклонился Уилсину. — Отец Пайтир, — сказал он и вышел, закрыв за собой дверь.

— Хорошо, — сказал Уилсин, делая еще один глоток лимонада. — И я действительно ценю лед, хотя он на самом деле слишком дорогой, чтобы тратить его на меня.

— Именно так я сказал Эйдит, когда она обнаружила это, — сухо сказал Маклин. — К сожалению, молодой Жан в то время находился поблизости. — Он закатил глаза. — Я думаю, что княжна Мария очень хорошо влияет на него во многих отношениях, но он старается быть щедрым, особенно в ее присутствии, когда может произвести на нее впечатление. Имейте в виду, особого впечатления на нее это не производит — она слишком дочь своих родителей для подобной чепухи, — но он еще этого не осознает, и он подросток, который обнаружил, насколько на самом деле привлекательна его невеста. Поэтому, когда он услышал, как я говорю Эйдит, что, по моему мнению, это была бы плохая идея, он настоял, чтобы мы ею воспользовались. И, честно говоря, если вы упакуете лед в достаточное количество опилок, вы действительно сможете отправить его из Чисхолма в Теллесберг в середине лета и добраться сюда с половиной вашего первоначального груза. Чего, учитывая цену в Теллесберге, вполне достаточно, чтобы получить очень приличную прибыль!

— Я подозреваю, что для производителей льда в Чарисе откроется более широкий рынок, чем для кондиционеров, когда, наконец, придет время, — сказал Пайтир, глядя на хозяина кабинета.

Маклин мгновение сидел очень тихо, задумчиво оглядываясь на него. Затем он медленно кивнул.

— Я полагаю, да, отец. И мы, вероятно, действительно могли бы обойтись без установки для производства сжатого воздуха, не беспокоясь о запретах. Я уверен, что Эдвирд мог бы даже привести его в действие одним из своих водяных колес.

— Пожалуйста, доктор. — Уилсин закрыл глаза и театрально содрогнулся. — Я уже слышу возмущение сторонников Храма! Как бы я ни любил холодные напитки, я бы действительно предпочел избежать этой битвы, если мы сможем. В конце концов, — его глаза снова открылись, встретившись с взглядом Маклина, — сначала нам предстоит сразиться со многими другими.

— Верно. — Маклин снова кивнул. — Могу я спросить, что вы думаете по этому поводу, отец?

— О том, чтобы заметать следы там, где речь идет о Запретах? — Уилсин издал короткий, резкий смешок. — Они меня совсем не беспокоят, поверьте мне! Не сейчас. Но если вы имеете в виду, как я отношусь к открытию правды о Церкви и «архангелах», то это немного сложнее. Какой-то частью я все еще ожидаю, что в любую минуту в окно ворвется Ракураи из-за того, что я осмелился даже подвергнуть сомнению, а тем более отвергнуть волю Лэнгхорна. И есть другая часть меня, которая хочет отправиться в следующую среду прямо в Собор и провозгласить истину всему собранию. И есть еще одна моя часть, которая просто злится на Бога за то, что он позволил всему этому случиться.

Он сделал паузу, а затем откинулся на спинку стула и снова рассмеялся, гораздо мягче, увидев выражение лица Маклина.

— Извините, доктор. Я полагаю, что это был немного больший ответ, чем вы действительно хотели.

— Не столько больше, чем я хотел, сколько больше, чем я ожидал, отец. Однако я рад слышать, что вы злитесь. Это, безусловно, выходит за некоторые другие реакции, которые я мог бы придумать… при условии, конечно, что гнев направлен на правильные цели.

— Мне потребовалось некоторое время, чтобы принять тот же вывод, доктор, и я не буду притворяться, что мне так же комфортно, как и в дни моего блаженного неведения. Но я также обнаружил, по крайней мере, тень спокойствия архиепископа Майкела, скрывающуюся в глубинах моей собственной души, хотя пройдет еще некоторое время, прежде чем я смогу быть таким же… спокойным по поводу всего этого, как он. С другой стороны, я понял, что не стал бы злиться на Бога таким, какой я есть, если бы все еще не верил в Него, и это было своего рода облегчением. И попутно я также обнаружил, что моя вера в некотором смысле еще более ценна, потому что она больше не опирается на неопровержимые доказательства исторических записей. Я почти подозреваю, что это и есть истинный секрет веры архиепископа.

— В каком смысле? — спросил Маклин с неподдельным интересом. Он обнаружил, что погружается в то, что библиотечные записи Филина описали бы как деистическое мышление, и он не знал, завидовать или нет более яростной, более личной вере Майкела Стейнэра.

— Настоящий секрет силы веры архиепископа Майкела почти абсурдно прост, — сказал ему Уилсин. — На самом деле, он объяснял это нам десятки раз в проповедях, каждый раз, когда он говорит нам, что наступает момент, когда любое дитя Божье должно решить, во что оно действительно верит. Решите, во что он верит, доктор. Не просто принять, не просто никогда не утруждать себя вопросами, основываясь на «том, что все знают», или на Свидетельствах, или на Священном Писании «архангела Чихиро», но решать самому. — Молодой человек, который был шулеритом, пожал плечами. — Так просто и так сложно, и я еще не совсем дошел до этого.

— Я тоже, — признался Маклин.

— Я подозреваю, что очень немногие люди в истории, будь то здесь, на Сейфхолде, или на Старой Земле, когда-либо соответствовали личной вере нашего архиепископа, — отметил Уилсин.

— Личная вера, которая, слава Богу, не мешает ему быть одним из самых прагматичных людей, которых я когда-либо встречал, — сказал Маклин.

— По крайней мере, до тех пор, пока мы не говорим о чем-то, что поставило бы под угрозу его собственные принципы, — согласился Уилсин.

— И вы чувствуете то же самое? — тихо спросил Маклин.

— И я очень стараюсь чувствовать то же самое, — Уилсин слегка улыбнулся. — Боюсь, я еще не совсем решил, на чем будут основываться мои принципы теперь, когда я узнал правду. На самом деле, боюсь, я обнаруживаю, что у меня очень мало принципов — или, по крайней мере, колебаний, — когда дело доходит до рассмотрения того, что делать с этими ублюдками в Сионе.

— Я могу работать с этим, — сказал Маклин с ответной и гораздо более холодной улыбкой. — Конечно, я думал об этом на какое-то время дольше, чем вы.

— Верно, но у меня есть очень личная мотивация видеть, как каждый из них болтается на конце веревки точно так же, как те мясники в Ферайде.

— По странному повороту судьбы, я полагаю, что именно это имеют в виду их величества и капитан Этроуз, отец.

— В таком случае, почему бы нам не посмотреть, что мы могли бы сделать, чтобы ускорить этот момент? — теплые от природы глаза Уилсина сейчас были такими же холодными, как серый лед зимнего прохода Син-ву. — Я немного подумал о последних идеях коммандера Мандрейна и барона Симаунта, а еще больше об идеях мастера Хаусмина. Я не верю, что идеи барона создадут какие-либо серьезные проблемы, но мастер Хаусмин приближается к пределам Запретов. Вероятно, я смогу скрыть его интерес к гидравлике, продлив свою аттестацию его аккумуляторов, но предлагаемые им паровые двигатели явно пересекают черту именно тех знаний, к которым, по настоятельным убеждениям Джво-дженга и Лэнгхорна, мы никогда не должны приближаться.

— Я боялся, что вы это скажете.

— В моем нынешнем настроении это на самом деле мощная рекомендация для создания завтрашних вещей, — сухо сказал Уилсин. — Тем не менее, у нас, очевидно, возникнут проблемы, если мы тщательно не подготовим почву. К счастью, все годы, которые я провел, осуждая интендантов и инквизиторов, которые потворствовали обходу Запретов в обмен на надлежащие соображения, дали мне всевозможные примеры логических ошибок, когда я подошел к своей новой задаче, и мне пришло в голову, что если просто позаимствовать страницу из их книги, проблема с паровым двигателем может быть не такой непреодолимой, как я сначала подумал.

— В самом деле? — Маклин откинулся назад и с надеждой поднял брови.

— Конечно же! — заверил его Уилсин. — Все очень просто, доктор! Мы использовали паровые кастрюли и скороварки с момента их создания в таких вещах, как приготовление и консервирование пищи. В создании пара нет ничего нового или грязного! Кто вообще может возражать против того, чтобы кто-то это делал? И если разобраться, то производство пара, как предлагает мастер Хаусмин, — просто способ создания давления ветра по требованию, не так ли? Конечно, это так! И ветряные мельницы мы тоже использовали с момента Сотворения Мира. Если уж на то пошло, ветер — часть допустимой Джво-дженгом троицы ветра, воды и мускулов! Так что, за исключением новой идеи создания ветра там, где и как это наиболее срочно требуется, в соответствии с Предписаниями я не вижу препятствий для разработки нового устройства мастера Хаусмина.

Он откинулся на спинку стула и широко улыбнулся хозяину.

— А вы? — спросил он….

Кингз-Харбор, остров Хелен; военно-морской пороховой завод N 3, остров Большой Тириан; и дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— У вас есть эти новые записи о предохранителях для мастера Хаусмина, Урвин?

— Прямо здесь, сэр, — терпеливо сказал Урвин Мандрейн, постукивая указательным пальцем правой руки по кожаному портфелю, зажатому под левой рукой. — И у меня также есть улучшенные наброски орудия с большим углом стрельбы, и меморандумы, которые верховный адмирал Рок-Пойнт приказал мне доставить, и записка от барона Айронхилла, и ваше приглашение ему поужинать с вами, когда он посетит Теллесберг в следующем месяце. — Он улыбнулся своему начальнику и невинно поднял брови. — Было что-нибудь еще, сэр?

— Вы, — строго сказал сэр Олфрид Хиндрик, барон Симаунт, вращающийся стул заскрипел, когда он откинулся назад, чтобы лучше рассмотреть коммандера, — непослушный молодой щенок, не так ли?

— Что вы, сэр! — Мандрейн покачал головой, выражение его лица было более невинным, чем когда-либо. — Как вы могли подумать такое?

— После работы с вами последние пару лет? — Симаунт фыркнул. — Поверьте мне, это легко.

— Я потрясен, услышав это от вас, сэр, — печально сказал Мандрейн.

— Скорее всего, разочарован, если бы я этого не сделал!

Мандрейн только ухмыльнулся, а Симаунт усмехнулся.

Солнечный свет заливал кабинет барона. Из его окон открывался чудесный вид на Кингз-Харбор, хотя некоторые люди, возможно, чувствовали бы себя немного неловко, зная, что главный пороховой склад крепости находился прямо под ними. Сланцевые панели на стенах были покрыты их обычными размытыми меловыми пометками, по крайней мере, четверть из которых была написана почерком Мандрейна, а не Симаунта. Стопки записок и папок с корреспонденцией валялись на столе барона в кажущемся беспорядке, хотя Мандрейн знал, что на самом деле они были тщательно организованы.

— Вы уверены, что мое отсутствие не нарушит график, сэр? — более серьезно спросил коммандер, и Симаунт пожал плечами.

— Я понимаю, что это может стать для вас еще одним шоком, коммандер, но я довольно долго заботился о себе сам, прежде чем появились вы. Полагаю, что смогу как-нибудь продержаться, пока вы не вернетесь, — сухо сказал он.

Мандрейн кивнул, хотя и он, и Симаунт оба знали, что он постепенно берет на себя все больше и больше обязанностей в качестве помощника и старшего офицера Симаунта — того, кого верховный адмирал Лок-Айленд назвал бы «начальником штаба». И поездка в обширный литейный комплекс Эдвирда Хаусмина тоже не была прогулкой в Теллесберг; это было более восьмисот миль, что заняло бы целую пятидневку в каждую сторону. Это должно было серьезно нарушить обычный график Мандрейна, и в конечном итоге большая часть дополнительной работы должна была вернуться на стол Симаунта, пока его не будет.

— Я думаю, мы все предусмотрели, — продолжал барон, теперь уже более серьезно. — Я не буду притворяться, что это не будет больно, и я не хочу, чтобы ты отсутствовал дольше, чем нужно, но мы слишком долго позволяли накапливаться вещам, которые нужно передать мастеру Хаусмину, потому что мы оба были слишком заняты, чтобы совершить поездку. Если мы собираемся уложиться в график верховного адмирала Рок-Пойнта, мы не можем позволить этому продолжаться. А это значит, что один из нас должен поехать, поскольку никто другой не допущен ко всем этим материалам, а я просто не могу. Вот почему…

Он указал на портфель под мышкой у Мандрейна, и коммандер снова кивнул.

— Да, сэр. Я думаю, что мастер Хаусмин и я, вероятно, сможем управиться со всем за один день. И обещаю, что вернусь так быстро, как только смогу.

— Быстро — это хорошо, но весь смысл этой поездки в том, чтобы дать мастеру Хаусмину возможность задать любые вопросы, которые ему понадобятся, лицом к лицу. Не торопитесь закончить встречу с ним. Лучше потратить лишний день или даже два или три, чем одному из нас снова отправиться в ту же поездку.

— Понимаю, сэр.

— Уверен, что вы понимаете. И передайте привет своему кузену.

— Я так и сделаю, сэр.

— Хорошо. А теперь идите. — Симаунт указал на дверь кабинета, и Мандрейн улыбнулся, отдал честь и повиновался команде.

* * *

— Урвин! Вот сюрприз, — сказал Трай Салаван, когда йомен ввел его двоюродного брата в кабинет. — Не знал, что ты приедешь!

— Я направляюсь к мастеру Хаусмину, — объяснил Мандрейн, пересекая кабинет, чтобы пожать предложенное Салаваном предплечье. — Большой Тириан не очень далеко оттуда, так что я подумал, что заскочу.

— Понимаю.

Салаван склонил голову набок, задумчиво разглядывая своего двоюродного брата. Интенсивность и энергия Мандрейна часто вводили людей в заблуждение, заставляя думать, что он импульсивен или, по крайней мере, порывист, но Салаван знал его лучше. Хотя он мог быть склонным бросаться в двух или трех направлениях одновременно, коммандер обладал замечательной способностью организовывать, балансировать и планировать все, что он делал, гораздо более четко, чем предполагал кто-либо другой. Термин «многозадачность» был одним из многих, которые были утеряны в Сейфхолде, но, если бы на планете был кто-то, к кому он применялся, это был бы Урвин Мандрейн. Это было то, что у него было общего с бароном Симаунтом, и это было одной из многих причин, по которым они так хорошо дополняли друг друга.

Но это также было причиной того, что Салаван скорее сомневался, что его двоюродный брат «просто решил» заглянуть к нему. Правда, остров Большой Тириан действительно лежал примерно на полпути между островом Хелен и Порт-Итмином, но Мандрейн был не из тех, кто отлучается для личных визитов, когда он был по официальным делам. Кроме того, они с Салаваном регулярно обменивались письмами, так что у них не было много личных семейных дел, которые нужно было обсудить.

— Собираешься остаться на ночь? — спросил он, направляясь к окнам, выходящим на пролив Эйдит, канал между Большим Тирианом и материковой частью герцогства Тириан.

Хотя предприятие Салавана — официально военно-морской пороховой завод N 3, но более широко известный как мельница Хайрата — официально было частью портового города Хайрата, фактически оно располагалось более чем в миле к северу от главного порта. На самом деле по довольно очевидным причинам, учитывая природу того, что он производил, и количество, в котором он это производил. В любой данный момент в складских помещениях завода Хайрата находилось как минимум несколько сотен тонн пороха, и никто не хотел, чтобы эти склады находились слишком близко к крупному городу. Затем был тот незначительный факт, что Хайрата была одной из главных баз и верфей военно-морского флота. Потерять это тоже было бы немного неудобно, предположил он.

— Вероятно, не на одну ночь, — сказал Мандрейн, следуя за ним к окну и глядя через пролив шириной двадцать шесть миль на зеленое пятно материка. — Мне нужно многое обсудить с мастером Хаусмином, и барону Симаунту нужно, чтобы я вернулся в Кингз-Харбор как можно скорее.

— Понимаю, — снова сказал Салаван и повернулся к нему лицом. — Так почему же у меня такое чувство, что ты не отлучился на четыре или пять часов с дороги только ради семейного визита к одному из твоих любимых двоюродных братьев?

— Потому что я этого не делал, — вздохнул Мандрейн.

— Тогда зачем ты пришел? Правда? — Салаван поднял бровь, а Мандрейн пожал плечами.

— Потому что наткнулся на несоответствие, которое, я надеюсь, является просто канцелярской ошибкой, — сказал он.

— Ты надеешься, что это канцелярская ошибка?

— Ну, если это не так, то я думаю, что у нас может возникнуть довольно серьезная проблема.

— Ты начинаешь меня нервировать, Урвин, — откровенно сказал Салаван, и Мандрейн снова пожал плечами. Затем он поставил свой портфель на подоконник перед собой, открыл его, достал лист бумаги и протянул его через стол.

Салаван взял лист, слегка наклонил его к свету из окна и близоруко прищурился, глядя на него. Затем он поднял глаза на лицо своего двоюродного брата с озадаченным выражением.

— Ты пришел ко мне по этому поводу? — он мягко помахал им. — Отчет о производстве и отгрузке за прошлый месяц?

— Да, — решительно сказал Мандрейн, и Салаван нахмурился.

— Я не понимаю, Урвин. Что насчет этого?

— Это неправильно.

— Неправильно? — Салаван нахмурился еще сильнее. — О чем ты говоришь? Что в этом плохого?

— Есть расхождение, Трай, — сказал Мандрейн. — Разница в сорок пять тонн.

— Что? — хмурый взгляд Салавана исчез, и его глаза резко расширились.

— Количество, которое вы отправили, не соответствует количеству, которое вы доставили. Взгляните на номера для отправки пятнадцатого июня. — Мандрейн постучал по верхней части листа. — Вы загрузили тысячу семьдесят пять тонн пороха в общей сложности шестью партиями, но если суммировать по отдельности каждую партию, то получится всего тысяча тридцать тонн. — Он постучал по краю простыни. — Не хватает сорока пяти тонн, Трай.

— Это просто смешно! — сказал Салаван.

— Я тоже так думал, — ответил Мандрейн. — Итак, я проверил цифры три раза, и каждый раз они выходили одинаково. — Он пожал плечами и криво улыбнулся. — Ты знаешь, какой я. Я не мог заставить свой мозг отвлечься от этого, поэтому я вытащил подробные списки и просмотрел номера отдельных партий каждой партии один за другим. И я нашел проблему прямо здесь, я думаю. — Он склонился над листом и нашел нужную запись. — Прямо здесь. Кто-то опустил десятичную точку. Я думаю, что это должна была быть партия весом в пятьдесят тонн, но в списке указано всего пять тонн.

— Значит, кто-то только что совершил ошибку, ты это хочешь сказать?

— Как я уже сказал, я надеюсь, что это просто канцелярская ошибка. Но этот груз должен был прибыть в Кингз-Харбор, Трай. Поэтому я пошел и проверил… и пять тонн — именно то, что мы получили. Так что либо у вас есть дополнительные сорок пять тонн пороха, все еще на складе здесь, в Хайрате, либо у нас есть сорок пять тонн неучтенного пороха, плавающего где-то поблизости.

— Лэнгхорн! — Салаван посмотрел на своего двоюродного брата с бледным лицом. — Я молю Бога, чтобы ты был прав насчет того, что это канцелярская ошибка! Дай мне всего минуту.

Он подошел к своему столу, сел и вытащил пару толстых бухгалтерских книг из одного из ящиков. Он взял очки для чтения с уголка своего блокнота, водрузил их на кончик носа и сверился с листом бумаги, который протянул ему Мандрейн. Затем он отложил в сторону самую верхнюю бухгалтерскую книгу, открыл нижнюю и провел пальцем по одной из аккуратно сведенных в таблицу колонок.

— Согласно декларации, ваш «пропавший» порох был извлечен из шестого магазина, — сказал он, глядя поверх очков. Его цвет лица стал немного лучше, но выражение лица оставалось напряженным. — Если предположить, что это техническая ошибка и дополнительные сорок пять тонн так и не были загружены, то они все еще должны быть там. Я полагаю, барон Симаунт хотел бы, чтобы я пошел посмотреть, там он все еще или нет?

Он выдавил слабую улыбку, и Мандрейн усмехнулся.

— Вообще-то, я еще не обсуждал это с бароном, — сказал он. — Честно говоря, я почти уверен, что это действительно простая ошибка — мы, конечно, запросили только пять тонн, а не пятьдесят! — но я подумал, что это как раз то, в чем следует быть уверенным. И поскольку я собирался направиться этим путем, мне показалось проще всего обсудить это с тобой лично. Если предположить, что это ошибка, ты находишься в лучшем положении, чтобы исправить ее. И на тот случай, если это не ошибка, что кто-то хитрит с нашими поставками пороха, чем меньше внимания мы привлекаем к этому, пока не выясним, что происходит, тем лучше.

— Лэнгхорн, Урвин — ты даже не упомянул об этом барону Симаунту? — Салаван снял очки и покачал головой своему двоюродному брату. — Если кто-то «играет в умников» с чем-то подобным, нам нужно как можно быстрее проинформировать его и барона Уэйв-Тандера! Это же куча пороха!

— Я знаю. Я просто хотел убедиться, что он действительно пропал, прежде чем начинать бегать вокруг с криками, — сказал Мандрейн. — Я имею в виду, что канцелярская ошибка — далеко не самый вероятный ответ, и я не хотел, чтобы барон — любой из баронов, когда думаю об этом сейчас, — подумал, что я впадаю в истерику из-за пустяков.

— Что ж, полагаю, я могу это понять.

Салаван закрыл гроссбух и встал, на мгновение положив одну руку на его обложку, пока он хмурился, глядя на нее с тревогой в глазах. Его лицо оставалось бледным и осунувшимся, и он, казалось, напряженно думал, заметил Мандрейн, и его трудно было винить. Как он и сказал, сорок пять тонн — это много пороха — достаточно для почти десяти тысяч выстрелов с полным зарядом из длинного тридцатифунтового орудия — и мысль о том, что он мог потерять счет такому количеству взрывчатки, должна была быть отрезвляющим размышлением. Затем капитан глубоко вздохнул и пересек кабинет, чтобы снять свой пояс с мечом со стенной стойки. Он застегнул его и методично водрузил на место, снял шляпу с той же вешалки и повернулся к своему двоюродному брату.

— Давай. Самый простой способ узнать, есть он там или нет, — пойти посмотреть. Не хочешь прогуляться?

* * *

— Остановись, — сказал капитан Салаван, когда они с Мандрейном подошли к массивной деревянной запертой двери, расположенной на травянистом склоне холма.

Рядом с дверью стоял небольшой, выкрашенный в зеленый цвет сарай, и капитан открыл его дверь.

— Сюда, — он взял пару войлочных тапочек с полки с двумя дюжинами отделений и протянул их через стол. — Эти должны подойти, если я помню размер твоего ботинка. Кстати, об этом — я имею в виду ботинки — их оставляют здесь.

Он указал на сарай, и Мандрейн кивнул. Они оба сняли свои темно-синие ботинки, положили их под стеллаж, затем натянули тапочки. Несмотря на все меры предосторожности, вероятность попадания сыпучих частиц пороха на пол погреба была очень реальной, и искра от железного гвоздя для обуви или даже трение между кожаной подошвой и полом могли вызвать неприятные последствия.

Салаван подождал, пока Мандрейн наденет тапочки, затем отпер дверь погреба.

— Следуй за мной, — сказал он и повел в коридор с кирпичными стенами.

В его конце была еще одна тяжелая, запертая дверь, и более легкая дверь, расположенная сбоку от прохода. Салаван открыл незапертую дверь в длинную узкую комнату. Его правая стена, параллельная поверхности холма, в который был встроен погреб, была из цельного кирпича, но его левая стена представляла собой ряд зарешеченных стеклянных окон, а с полудюжины больших фонарей свисали с крюков на потолке. Салаван вытащил из кармана одну из новых свечей Шан-вэй, чиркнул ею о кирпичную стену и зажег два фонаря от ее шипящего пламени.

— На данный момент этого должно быть достаточно, — сказал он. Он взмахом руки погасил свечу Шан-вэй, смочил кончики пальцев и сжал их вместе на потухшем стержне, чтобы убедиться, что она полностью погасла, затем вышел обратно в коридор и закрыл за собой боковую дверь.

Он убедился, что она надежно закрыта, прежде чем отпер внутреннюю дверь, и Мандрейн от души одобрил его осторожность. Открытое пламя — последнее, что кому-либо хотелось внутри порохового погреба, что и послужило причиной помещения для фонарей; свет, проникающий через его тщательно закрытые окна, обеспечивал бы им освещение, фактически не перенося лампу в сам погреб. В то же время следовало избегать возможности попадания пороховой пыли из открытого погреба в комнату с фонарем. Конечно, сейчас вероятность того, что это произойдет, была гораздо меньше, чем всего три или четыре года назад. Новый зернистый порох не разделялся на составляющие его ингредиенты так, как это делал старомодный похожий на муку порох, а это означало, что он не производил взрывоопасный туман, который слишком часто сопровождал их. Но как человек, регулярно работавший с взрывчатыми веществами, Мандрейн выступал за принятие всех возможных мер предосторожности, когда дело касалось такого количества пороха.

Салаван открыл внутреннюю дверь — на этот раз снабженную войлочными прокладками, — и они вдвоем вошли в собственно погреб. Бочонки с порохом были аккуратно сложены, разделенные удобными проходами, чтобы облегчить обращение с ними со всей осторожностью, которой они заслуживали. Здесь было прохладно и сухо, как и должно было быть, и Мандрейн постоял мгновение, позволяя глазам полностью привыкнуть к относительно тусклому освещению, исходящему из комнаты с фонарями.

— Он выглядит почти полным, — сказал он. — Как мы собираемся определить, если…?

Его голос резко оборвался, когда острие меча его двоюродного брата вонзилось ему ниже затылка, перерезав спинной мозг и убив его почти мгновенно.

* * *

— Капитан Салаван! — удивленно воскликнул начальник смены. — Я не ожидал вас сегодня днем, сэр!

— Я знаю, — капитан выглядел немного рассеянным — возможно, даже немного бледным, — подумал начальник смены, но он говорил со своей обычной вежливостью. — Я просто подумал, что заскочу. — Выражение лица начальника, должно быть, выдало его, потому что Салаван покачал головой со смешком, который мог бы прозвучать немного натянуто, если бы кто-то его слушал. — Не потому, что я думаю, что что-то не так! Мне просто нравится время от времени оглядываться по сторонам.

— Конечно, сэр. Позвольте мне… О, я вижу, у вас уже есть тапочки.

— Да. — Салаван посмотрел вниз на войлочные тапочки на своих ногах. Они были немного грязными и потрепанными на вид, — подумал надзиратель. — Я подумал, что было бы проще оставить свои ботинки в моем кабинете, так как они лежали у меня в одном из ящиков стола, — объяснил капитан, и начальник кивнул.

— Конечно, сэр. Вам нужен эскорт?

— Я полагаю, что достаточно хорошо знаком с этим объектом, — сухо сказал Салаван.

— Конечно! Я не имел в виду…

— Не беспокойтесь об этом, лейтенант, — Салаван легонько похлопал его по руке. — Я не думаю, что вы это нарочно.

— Да, сэр.

Начальник почтительно встал, чтобы сопроводить Салавана из своего кабинета. Он проводил капитана в приемную и подождал, пока Салаван уйдет, затем повернулся к одному из своих клерков. Как и все, кто работал на самом пороховом заводе, клерк уже был в тапочках, а начальник мотнул головой вслед исчезнувшему капитану.

— Быстрее, Паркир! Зайди сбоку и предупреди лейтенанта Марстана, что капитан Салаван уже в пути!

— Да, сэр!

Клерк выбежал из приемной, а начальник вернулся в свой кабинет, гадая, какая пчела забралась в шляпу Старика. Это было не похоже на вечно эффективного, всегда хорошо организованного капитана Салавана — просто так заскочить сюда.

Начальник как раз снова усаживался в свое кресло, когда он, его клерки, капитан Салаван и сто три других человека, в настоящий момент работающих на пороховом заводе N 3, погибли в чудовищной вспышке огня и ярости. Цепь взрывов прокатилась по всему заводу, как собственный Ракураи Лэнгхорна, сотрясая все окна в Хайрате. Обломки вылетели в небо, большая часть из них была в огне, оставляя за собой дым в непристойно изящных дугах, когда он вновь взлетел наружу, а затем рухнул в новом огне и руинах. Он разрушил казармы и административные здания, как артиллерийский обстрел, вызвав еще больше пожаров, увечий и убийств. Раздались крики, и ошеломленные люди, не веря своим глазам, повернулись к месту катастрофы. Затем раздался неистовый звон тревожных колоколов, и люди, застывшие в шоке, отчаянно бросились в огонь, хаос и разруху в поисках жизней, которые можно было бы спасти.

Одиннадцать минут спустя также взорвались погреба номер шесть, семь и восемь.

* * *

— Выглядит ничуть не лучше, не так ли? — голос Кайлеба Армака был ровным и жестким, и князь Нарман покачал головой.

Они вдвоем сидели в отдельной гостиной, расположенной рядом с комнатой, которая была библиотекой дедушки Кайлеба. Эта библиотека, щедро дополненная королем Хааралдом, давно переросла зал и была перенесена в более просторные помещения, а Кайлеб приказал превратить старую библиотеку в рабочий кабинет рядом с императорскими покоями. Теперь они с Нарманом сидели и смотрели в окна, выходившие на север, на набережную и голубые просторы залива Хауэлл в общем направлении острова Большой Тириан. Однако на самом деле они не видели бухту. Большой Тириан находился почти в шестистах милях от того места, где они сидели, но оба они смотрели на изображения, передаваемые снарками Филина.

— Не думаю, что это будет выглядеть лучше, — тихо сказал Нарман, глядя на разрушенную дымящуюся дыру и разрушенные здания вокруг нее, которые были одним из крупнейших и важнейших пороховых заводов империи, и печально покачал головой. — Думаю, все, что мы можем сделать, это похоронить мертвых и восстановить с нуля.

— Знаю, — было очевидно, что в этот момент финансовые затраты на восстановление были наименьшей из забот Кайлеба. — Я просто… — Он покачал головой, движение было более прерывистым и сердитым, чем у Нармана. — Нам так повезло, что до сих пор мы избегали такого рода несчастных случаев. Я просто не могу поверить, что мы позволили случиться чему-то подобному.

* * *

— Мы этого не делали, — сказал Нарман, и Кайлеб резко посмотрел на него, услышав железо в голосе князя Эмерэлда.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил император.

— Я имею в виду, что это не просто «случилось», ваше величество. И это также не было несчастным случаем. — Нарман встретился с ним взглядом, его обычно мягкие карие глаза были жесткими. — Это было сделано намеренно. Акт саботажа.

— Ты это несерьезно!

— Действительно так, ваше величество, — голос Нармана был мрачен. — Возможно, мы никогда не сможем это доказать, но я уверен в своем собственном мнении.

Кайлеб откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на своего имперского советника по разведке. Никто в Теллесберге, кроме других членов «внутреннего круга», ничего не знал о катастрофе в Хайрате, и никто не узнает об этом до следующего дня. Это сильно ограничивало число людей, с которыми они могли это обсудить, но Майкел Стейнэр, его младший брат, Эдвирд Хаусмин и Бинжамин Райс все слушали по своим каналам связи.

— Бинжамин? — спросил император.

— Я не уверен, ваше величество, — ответил барон Уэйв-Тандер. — Мне кажется, я понимаю, к чему клонит князь Нарман.

— Что именно? — подсказал Кайлеб.

— Из-за задержки с взрывами в погребах, не так ли, ваше высочество? — Уэйв-Тандер высказался вопросом в качестве ответа.

— Именно то, о чем я думаю, — мрачно согласился Нарман. Он посмотрел на Кайлеба. — Никто, даже Филин, не наблюдал, когда это произошло. Возможно, это упущение, которое мы хотели бы исправить в будущем, хотя я понимаю, что мы уже ограничиваем даже его возможности количеством развернутых снарков. Поскольку мы не наблюдали, мы никогда не сможем восстановить события, приведшие к этому, — не точно и не совсем полностью. Но между главным взрывом на самой пороховой мельнице и взрывами в погребах произошла значительная задержка. Я не эксперт в том, как обрабатывается и хранится порох на заводах, или каковы могут быть их стандартные меры безопасности, но я был бы удивлен, если бы взрыв в одном погребе легко привел к взрыву в другом. И если это правда, то взрыв на заводе, безусловно, не должен был вызвать взрыв любого из погребов, не говоря уже о трех из них. Тем не менее, это именно то, что произошло, и это произошло не одновременно, чего я бы ожидал, если бы это была инициированная детонация. И все это наводит меня на мысль, что взрывы были преднамеренно организованы с помощью какого-то таймера.

— Филин?

— Да, ваше величество? — вежливо произнес далекий ИИ.

— Я знаю, что вы не наблюдали за Большим Тирианом или Хайратой, но слышал ли какой-то из ваших снарков взрывы, и если да, то как близко они были друг к другу?

— Отвечая на ваш первый вопрос, ваше величество, да, реле связи над Котлом действительно обнаружило взрывы. Отвечая на ваш второй вопрос, сам завод по производству пороха был разрушен семью различными взрывами, произошедшими в течение примерно одиннадцати секунд. Каждый погреб был уничтожен одним первичным взрывом, за которым последовала цепочка вторичных взрывов. Первый погреб был уничтожен примерно через одиннадцать минут и семнадцать секунд после первого взрыва на пороховом заводе. Второй погреб был уничтожен через тридцать семь секунд после этого. Третий был уничтожен через три минуты и девять секунд после второго.

Кайлеб и Нарман посмотрели друг на друга, и Доминик Стейнэр тихо выругался по комму.

— Я думаю, что Нарман прав, ваше величество, — тихо сказал Хаусмин. — Должен был сработать какой-то механизм отсчета времени, по крайней мере, в погребах. Я не знаю, что это за таймер — он мог быть чем-то таким простым, как зажженная свеча, засунутая в бочонок с порохом и оставленная догорать, — но я думаю, что это единственное объяснение того, как они могли произойти с такой задержкой после основного взрыва, но все еще были так тщательно упорядочены.

— Черт возьми. — Кайлеб вскочил со стула и подошел к окну, скрестив руки на груди и уставившись на невидимый остров и завесу дыма, все еще висящую над ним. — Как они проникли внутрь?

— Мы, вероятно, никогда этого не узнаем, ваше величество, — тяжело сказал ему Нарман. — Очевидно, однако, что наши меры безопасности все-таки были недостаточно строгими.

— Я не понимаю, как мы могли бы сделать их намного плотнее, ваше высочество, — возразил Уэйв-Тандер. — Мы всегда признавали, что пороховые заводы будут приоритетной целью для любого сторонника Храма, намеревающегося нанести нам серьезный ущерб. У нас круглосуточно стоят часовые морской пехоты на воротах и в каждом здании, а сами погреба заперты, за исключением случаев действительной передачи пороха. Ключи от замков находятся только у командира мельницы и вахтенного офицера. Когда заказывается передача пороха, за ней всегда следит уполномоченный офицер из подразделения морской охраны и безопасности, и дополнительные ключи выдаются под подпись этому офицеру каждый раз по отдельности, и он также отвечает за их возврат. И когда какой-либо из погребов открывается для передачи, у нас также есть часовые на всех других погребах. Кроме того, никому не разрешается проходить на завод, если он там не работает на самом деле или не имеет четкого, подтвержденного разрешения на его посещение. Любого посетителя всегда сопровождает кто-то, назначенный на завод, и регулярные и случайные патрули прочесывают забор по периметру.

— Мой комментарий не был критикой, Бинжамин, — сказал Нарман, — просто наблюдением. Сможем ли мы сделать их плотнее или нет, они явно не были достаточно плотными, чтобы предотвратить то, что только что произошло. Однако я думаю, что было бы неплохо назначить по крайней мере пару пультов дистанционного управления для каждого из наших оставшихся пороховых заводов. Возможно, мы не смогли бы сделать что-либо достаточно быстро, чтобы предотвратить то, что произошло в Хайрате, даже если бы Филин наблюдал и понял до взрывов, что что-то не так, но, по крайней мере, мы были бы в гораздо лучшем положении после факта, чтобы выяснить, что на самом деле произошло и кто был ответственен за это. И это могло бы поставить нас в более выгодное положение, чтобы подобное больше не повторилось.

— Вы думаете, это часть организованной операции? — спросил Кайлеб. — Что они могут попытаться взорвать и другие наши пороховые заводы?

— Я не знаю. — Нарман покачал головой, пристально глядя на него, обдумывая вопрос. — Все, что для этого действительно потребовалось бы, — один по-настоящему убежденный сторонник Храма в неправильном месте. Насколько нам известно, именно это здесь и произошло — тот факт, что использовался какой-то таймер, может указывать на то, что мы рассматриваем работу одного человека или небольшого числа людей. Или это может не указывать ни на что подобное; возможно, это была большая группа, которая использовала таймеры для всех четырех основных взрывов, чтобы ее члены могли сами выбраться. Если бы это была большая группа, это, по-видимому, повысило бы шансы на дополнительные аналогичные попытки. Мы просто не знаем. Но я не вижу, где пристальное наблюдение за оставшимися заводами может чему-то повредить, зато может просто очень помочь.

— Согласен. — Кайлеб кивнул. — Филин, пожалуйста, осуществи предложение князя Нармана и назначь достаточное количество пультов дистанционного управления, чтобы держать под наблюдением все наши оставшиеся пороховые заводы.

— Да, ваше величество.

— Спасибо, — сказал Кайлеб, и Хаусмин тяжело вздохнул по комму.

— В чем дело, Эдвирд?

— Я просто подумал, что, как бы это ни было ужасно со всех точек зрения, становится еще хуже, когда я думаю о том, что Урвин оказался в центре всего этого, ваше величество, — тяжело сказал железный мастер. — Известие об этом опустошит Олфрида, когда он узнает. Если уж на то пошло, это чертовски сильно бьет по мне. Но это с чисто личной, эгоистичной точки зрения. Мы нуждались в нем, нуждались в том, чтобы он выходил за рамки и постоянно выдвигал новые идеи, как, например, его винтовка с казенным заряжанием.

— Я знаю, — вздохнул Кайлеб. — Я знаю. — Он покачал головой. — И, говоря о личных взглядах, подумайте о его семье. Они потеряли не только его, но и его двоюродного брата тоже. — Он снова покачал головой, выражение его лица было суровым. — Мне нужны люди, ответственные за планирование этого. Я очень хочу их видеть.

— Тогда нам просто нужно посмотреть, что мы можем сделать, чтобы найти их для вас, ваше величество, — сказал князь Нарман.

Шаким, княжество Таншар

— Ладно, вы, ленивые ублюдки! На ноги! Ваш маленький увеселительный круиз только что подошел к концу!

Голова сэра Гвилима Мантира дернулась вверх от хриплого хора криков. Он практически ничего не видел в жарком, вонючем межпалубном пространстве, но слышал глухой стук молотков, когда выбивали клинья, которыми крепились планки люка. Сапоги стучали и стучали по палубе над головой, другие голоса выкрикивали приказы, и тяжелая цепь металлически звенела в темноте вокруг него.

Наверное, я действительно могу спать где угодно, — подумал он. — Должно быть, это Шаким. Самое время, даже для этого корыта.

Он очень мало знал о Шакиме, кроме названия; только то, что это был главный морской порт княжества Таншар и что он лежал в устье Таншарского залива в четырестах пятидесяти милях от Гайрласа в герцогстве Ферн, самой северо-западной из провинций Долара. Если это был Шаким, то официально они находились в Уэст-Хейвене, чуть более чем в пятистах милях от границы с землями Храма и в тысяче четырехстах милях от озера Пей.

— Сэр? — голос был слабым, едва слышным, а его правая рука нежно погладила спутанные волосы головы, лежащей у него на коленях.

— Кажется, мы на месте, мастер Свайрсман. — Он старался, чтобы его собственный голос был как можно ближе к нормальному, но это было трудно, когда костлявая рука мальчика протянулась и схватила его за запястье. — Я полагаю, что через несколько минут у нас будет немного света.

— Для меня это не может быть слишком рано, сэр, — храбро сказал энсин. Он крякнул от усилия, пытаясь принять сидячее положение, и Мантир услышал звук рвоты. Это продолжалось несколько секунд, прежде чем прекратилось.

— Извините за это, сэр, — сказал Свайрсман.

— Ты не единственный, кто осквернил себя здесь, мастер Свайрсман, — сказал ему Мантир. — Ты же не виноват. Закуйте человека в цепи так, чтобы он не мог двигаться, и оставьте его там достаточно долго, и это произойдет.

— Совершенно верно, сэр Гвилим, — раздался из темноты голос капитана Майкела Крюгера. — И только подумайте, как весело этим ублюдкам будет смывать все это дерьмо — если вы простите за выражение, сэр, — как только мы отсюда выберемся.

Человек, который был капитаном КЕВ «Аваланш», казался определенно веселым при этой мысли, и Мантир услышал еще смех от людей, которых он не мог видеть.

— В Приказе есть такая часть о том, чтобы пожинать то, что посеешь, капитан, — заметил кто-то еще. — И дерьмо для говнюков — примерно правильно, по-моему.

Снова раздался смех, а затем первая доска была отброшена в сторону, и яркий утренний солнечный свет хлынул в похожий на пещеру вонючий трюм.

— Прекрати шуметь, гребаный ублюдок! — крикнул кто-то. — Заткнись, если знаешь, что для тебя лучше!

— Почему? — насмешливо отозвался чарисийский голос. — Что ты собираешься делать? Донести на нас великому инквизитору?!

Смех зазвучал в вонючем трюме, и сердце Мантира наполнилось плачущей гордостью за своих людей.

— Думаешь, это смешно, да? — прорычал голос, который кричал. — Посмотрим, как тебе это понравится через месяц или около того!

Мантир огляделся вокруг, прищурив глаза от света, когда в сторону отодвинули еще несколько досок. Найклос Валейн лежал рядом с ним, сонно моргая. Мантиру не понравились впалые щеки и ввалившиеся глаза камердинера. Валейн был на десять лет старше его, и он начинал без присущей Мантиру твердости, которую дала жизнь в море. Ни у одного человека в мире не могло быть большего мужества и духа, но тело Валейна начинало подводить его.

За Валейном, когда свет исследовал их зловонную тюрьму, он увидел других пугал, многие из которых лежали в лужах собственной грязи. Их преследовала дизентерия, беря свое, и его сердце было мрачно уверено, что, по крайней мере, некоторые из тех, кто все еще лежал неподвижно, никогда больше не пошевелятся.

Когда он думал об этом, это было почти чудом, что так многие из них все еще были живы. Шесть пятидневок, прошедших с тех пор, как они покинули Горат, были самыми жестокими и сокрушительными в жизни Мантира, и это кое о чем говорило для чарисийского моряка. Но, с другой стороны, что бы ни говорили люди, море никогда не было по-настоящему жестоким. Ему просто было все равно. Чтобы практиковать жестокость, нужны были люди. Люди, которые преднамеренно и сознательно отдавали себя на службу жестокости, и не имело значения, утверждали ли они, что делают это во имя Бога или во имя самой Шан-вэй. Что имело значение, так это болезнь, голод и извращение, разъедающие все, что было внутри них, что когда-то могло сделать их по-настоящему людьми.

После Твингита все стало немного лучше. Мантир на самом деле не знал почему, хотя и пришел к выводу, что они, вероятно, были обязаны хотя бы частью этого отцу Миртану. Светловолосый молодой верховный жрец казался не менее пылким в своей вере, чем Виктир Тарлсан, и Мантир сомневался, что отец Миртан колебался бы, подвергая любого еретика допросу или Наказанию. Разница между ним и Тарлсаном заключалась в том, что Тарлсану это понравилось бы; отец Миртан просто сделал бы это, потому что этого требовали от него его убеждения. Мантир не мог решить, что из этого было на самом деле хуже, когда он дошел до этого, но, по крайней мере, отец Миртан не наслаждался жестокостью, которая убила почти дюжину людей Мантира за первые пять с половиной дней этого кошмарного путешествия.

О, перестань пытаться анализировать вещи, Гвилим, — сказал он себе. — Ты прекрасно знаешь, как это было на самом деле. Даже этот мудак Тарлсан наконец понял, что никто из вас не доживет до конца пути к Сиону, если он будет продолжать в том же духе. Жаль, что он это понял. Для него было бы так уместно встретиться лицом к лицу с Клинтаном и объяснить, как он пришел к тому, чтобы использовать всех «еретиков» великого мудака, прежде чем вернуться с ними домой! Черт возьми, он бы, наверное, занял наше место!

Он позволил себе на мгновение или два задержаться на восхитительном образе Тарлсана, стоящего лицом к лицу со своей собственной инквизицией, затем отбросил его в сторону. Столкнется ли Тарлсан с правосудием в этой жизни или в следующей, на самом деле не имело значения. Он столкнется с этим лицом к лицу, так или иначе, и на данный момент долг требовал, а долг — и верность — своим людям были действительно всем, что у него осталось.

— Просыпайся, просыпайся, Найклос! — крикнул он так весело, как только мог, легонько встряхивая камердинера. — Они говорят, что наш круиз окончен. Полагаю, снова в путь.

— Да, сэр. — Валейн встряхнулся, храбро пытаясь принять сидячее положение и тщательно расправляя оставшиеся лохмотья своей одежды. — Я позабочусь о том, чтобы забронировать столик в приличном отеле, сэр.

— Сделайте это, — ласково сказал Мантир, положив одну руку на хрупкое плечо пожилого мужчины. — Ничего, кроме самого лучшего, заметьте! Чистое белье и грелки для меня и мастера Свайрсмана. И обязательно выбери вино; ты же знаешь, что не можешь доверять моему суждению на этот счет.

— Конечно, сэр. — Валейн изобразил улыбку мертвой головы, и Мантир сжал его плечо, прежде чем повернуться к Свайрсману.

Энсин тоже улыбнулся, но на нем это выглядело еще более жутко. Валейну было за шестьдесят; Лейнсэру Свайрсману еще не исполнилось тринадцати, а тринадцатилетним мальчикам — даже тринадцатилетним мальчикам, которые были королевскими офицерами, — не полагалось быть одноногими, с впалыми щеками и запавшими глазами, полуголодными, страдающими от лихорадки и тошноты и наполненными знанием того, что их всех ждет.

Трое храмовых стражников с грохотом спустились по крутой лестнице с верхней палубы. Мантир был почти уверен, что они были выбраны для выполнения своих обязанностей в качестве наказания за какое-то нарушение служебных обязанностей, и он слышал, как они давились от вони, несмотря на банданы, повязанные на их носы и рты. Три дня, проведенные взаперти в трюме низкобортного каботажного брига, как правило, производили довольно приятный аромат, мрачно подумал он.

— На ноги! — прорычал один из них. — Ты, там! — Он пнул одного из матросов, лежавшего ближе всех к люку. — Ты первый!

Он бросил моряку ключ, затем отступил, постукивая двухфутовой дубинкой в правой руке по ботинку, пока чарисиец возился с висячим замком. Ему удалось открыть его, и железо заскрежетало и загремело, когда освободилась цепь, пропущенная через засовы на палубе, а затем через кандалы на лодыжках каждого человека. Он неуклюже поднялся на все еще скованные ноги и, пошатываясь, направился к лестнице.

— Шевелись, сукин сын! — усмехнулся охранник, злобно тыча в него дубинкой. — Нельзя опаздывать на свидание в Сионе!

Чарисиец едва не упал, но удержался на лестнице скованными руками и медленно и мучительно поднялся по ней, в то время как ругающиеся охранники пинали, надевали наручники и били его товарищей по ногам. Они больше не делали различий между чарисийским офицерами, старшинами и рядовыми. Эти различия были стерты перед лицом их общих лишений, и все, что осталось, — чарисийцы, делающие все возможное, чтобы помочь своим товарищам пережить еще один день.

Что глупо с нашей стороны, подумал Мантир, заставляя себя подняться на ноги, а затем наклонился, чтобы наполовину помочь, наполовину поднять молодого Свайрсмана. Все, что мы делаем, — продлеваем наше собственное наказание, пока не доберемся до Сиона. Если бы у нас была хоть капля здравого смысла, мы бы придумали, как повеситься сегодня вечером.

Эта мрачная мысль приходила к нему все чаще, и он приготовился противостоять ее соблазну, обняв Свайрсмана за плечи и помогая ему подняться по лестнице. Каким бы заманчивым это ни было, это было не для него — пока жив хоть один из его людей. Возможно, он ни черта не мог сделать ни для кого из них, но единственное, чего он не мог сделать, — бросить их. И они, несчастные, голодные, больные, бесстрашные ублюдки, которыми они были, никогда не доставили бы инквизиции удовольствия сдаться.

Глава 7

АВГУСТ, Год Божий 895

Королевский дворец, город Талкира, королевство Делферак

— Я бы хотел, чтобы они просто взялись и все уладили, — проворчал через обеденный стол король Жеймс II.

Его королевство, несмотря на свои внушительные размеры, не входило в число великих государств Сейфхолда. На самом деле, оно было бедным, что было одной из причин, по которой его собственный отец устроил его брак с одной из двоюродных сестер Гектора из Корисанды. Король Стивин надеялся, что относительно богатое островное княжество найдет способ вложить средства в его долгожданный проект по превращению портового города Ферайд в ядро торгового флота Делферака, который в союзе с флотом Корисанды действительно мог бы бросить вызов морскому господству Чариса. Увы, это никогда не было чем-то большим, чем надеждой — на самом деле мечтой, — хотя князь Фронц, а позже и Гектор были относительно щедры в займах на протяжении многих лет. Не то чтобы Жеймс питал какие-то иллюзии, что это было сделано Гектором по доброте душевной, что бы ни двигало его отцом. Гектор из Корисанды всегда мудро вкладывал свои денежки, и именно дальнее родство Жеймса Оливира Рейно с подающим надежды епископом ордена Шулера было истинной причиной щедрости Гектора.

Не то чтобы Уиллим Рейно хоть что-то сделал для Делферака, сварливо подумал Жеймс. Раз или два он был вполне готов использовать Жеймса в качестве посредника между собой Гектором, и помог организовать перевод процентов по нескольким наиболее срочным займам короля из Храма, но это было все. А теперь случился этот беспорядок.

— Рано или поздно все это пройдет, я уверена, дорогой, — безмятежно сказала королева-консорт Хейлин со своей стороны стола. Они чаще обедали вдвоем, чем поодиночке, не столько по каким-либо глубоким романтическим причинам, сколько потому, что государственные обеды были дорогими. В данный момент трое их взрослых сыновей были в другом месте, без сомнения, развлекаясь каким-то образом, который не одобрила бы порядочная мать. Королева-консорт с годами все больше привыкала к этому. На самом деле, она привыкла ко многим вещам и воспринимала большинство из них спокойно, как должное.

— Ха! — Жеймс покачал головой. Затем, для большей выразительности, он тоже погрозил пальцем через стол. — Ха! Попомни мои слова, Хейлин, все станет еще хуже, прежде чем станет лучше! И мы уже застряли в самой середине, без благодарности от дорогого дальнего кузена Уиллима!

— Тише.

Мало что могло нарушить уравновешенный мир королевы Хейлин, но среди них были случайные критические замечания ее мужа в адрес Матери-Церкви — и особенно инквизиции. Она оглядела столовую, затем расслабилась, поняв, что здесь не было слуг, которые могли бы услышать это неразумное замечание.

— Такие слова не помогут, дорогой, — сказала она гораздо строже, чем обычно говорила со своим царственным супругом. — И я действительно хотела бы, чтобы ты был немного более щадящим с ними. Особенно, — она посмотрела прямо через стол, — в наши дни.

Жеймс поморщился, но протестовать не стал, что само по себе было признаком времени. Несмотря на отдаленный характер его отношений с архиепископом Чанг-ву, он никогда не питал особых иллюзий относительно внутренней работы викариата. Бывали времена, когда ему было трудно представить себе, как именно эти действия могут служить интересам Бога, но он был достаточно мудр, чтобы не совать свой нос в дела, которые его не касались.

До тех пор, конечно, пока двоюродный брат его жены не свалил двух своих выживших детей прямо на колени Жеймсу и одновременно не втянул короля в дела Храма по самую королевскую шею.

Когда Гектор впервые попросил убежища для своей дочери и младшего сына, это казалось ситуацией без недостатков. Просьба сопровождалась обещаниями очень привлекательной субсидии в обмен на королевское гостеприимство. И учитывая тот факт, что Гектор стал помазанным паладином Храма в его борьбе с еретиками-чарисийцами, это также дало Жеймсу возможность укрепить свои отношения с этим проклятым дальним родственником. Вряд ли это могло ухудшить его отношения с Чарисом, учитывая то дело в Ферайде. И в наихудшем случае (с точки зрения Гектора) это отчасти дало бы Жеймсу физический контроль над законным правителем Корисанды. Лучше всего то, что он не нес абсолютно никакой ответственности за доставку королевских беженцев в Талкиру; все, что ему нужно было сделать, это предложить им разумное жилье (или как можно ближе к нему, насколько позволяла старомодная крепость его «дворца»), если им удастся туда добраться.

Затем Гектор умудрился проиграть свою войну против Чариса. И погиб от руки убийц.

Внезапно Жеймс оказался в центре того, что выглядело как превращение в неприятную ситуацию. С одной стороны, он был вынужден признать — или, по крайней мере, иметь дело — с Регентским советом князя Дайвина в Корисанде несмотря на то, что тот подписал мирный договор с Кайлебом и Шарлиан из Чариса и поклялся соблюдать его условия. Викарий Замсин, выступая в качестве канцлера Трайнэра, предельно ясно изложил позицию Матери-Церкви относительно законности этого совета, но, по крайней мере, он признал определенные прагматические ограничения позиции Жеймса и не стал угрожать королю за его «сделки» с запрещенным советом. С другой стороны, викарий Жаспар, выступая в качестве великого инквизитора Клинтана, столь же ясно дал понять, чтобы Жеймс не осмеливался официально признавать Регентский совет, что заставляло короля извиваться во всевозможных запутанных хитросплетениях, просто выясняя, как сформулировать свою переписку с этим советом. Тем не менее, одновременно и викарий Замсин, и викарий Жаспар сообщили ему, выступая как рыцари земель Храма, что они бы очень желали, чтобы в обозримом будущем он сохранил физическую опеку над молодым Дайвином.

Жеймс часто ловил себя на том, что задается вопросом, почему именно так было. Конечно, мальчик был бы в большей безопасности под непосредственным надзором Храма в Сионе, где ни один чарисийский убийца не смог бы добраться до него! И если Храм намеревался когда-нибудь вернуть его на трон своего отца, то не было бы разумнее позаботиться о том, чтобы он с детства воспитывался в духе надлежащего уважения (и послушания) Матери-Церкви в собственном имперском городе Матери-Церкви?

Размышления над этими вопросами привели его к определенным печальным выводам. Действительно, настолько нерадостным, что он не поделился ими даже со своей женой.

— Я просто говорю, — сказал он сейчас, — что мы находимся в щекотливой ситуации, и эти ссоры и кровопролитие не сделают ее лучше. Только Лэнгхорн знает, как отреагируют чарисийцы, когда захваченные Ранилдом пленники доберутся до Сиона, но это будет некрасиво. У нас была своя собственная демонстрация этого, не так ли?

Его жена нахмурилась, как всегда, когда кто-то упоминал о «резне в Ферайде». Она никогда не была довольна той ролью, которую сыграли в первоначальном инциденте войска Делферака, и несмотря на то, что она сказала минуту назад, у нее было несколько собственных едких слов для инквизиции после убийств. Репрессии империи Чарис против города не сделали ее ни на йоту счастливее, хотя она признала, что чарисийцы на самом деле были довольно сдержанны в своем ответе, как бы об этом ни сообщала инквизиция.

— Нам повезло, что они были слишком заняты в другом месте, чтобы продолжать совершать набеги на наши побережья, — продолжил Жеймс, — но это всегда может измениться, особенно теперь, когда они уладили дела с Таро. Все, что они выделили для блокировки Горджи, теперь доступно для других дел, вы знаете. И если оставить это полностью в стороне, то чем более улаженными становятся дела в Корисанде, тем… неловкими они, скорее всего, станут для нас здесь, в Талкире.

Это было самое близкое, к чему он подошел, чтобы высказать свои подозрения о том, кто на самом деле убил князя Гектора и его старшего сына. Судя по огоньку в глазах Хейлин, у нее самой могли возникнуть некоторые из тех же подозрений.

— Этот «Регентский совет» молодого Дайвина начинает звучать слишком примирительно, когда Чарис беспокоится о моем душевном спокойствии, — продолжил он, намеренно уводя разговор в сторону. — Я не уверен, как долго еще викарий Замсин собирается позволять мне переписываться с ними, и что нам тогда делать с Дайвином? — Он покачал головой. — Наиболее вероятный исход, который я вижу, — что Храм возьмет его под свою непосредственную опеку.

Глаза Хейлин расширились, и одна рука поднялась к основанию ее горла.

— Кем бы еще ни были Дайвин и Айрис, они мои двоюродные племянник и племянница, — сказала она, — и князь он или нет, Дайвин всего лишь маленький мальчик, Жеймс! Ему исполнится одиннадцать только через пять дней, а Айрис еще нет и девятнадцати! Им нужна семья, особенно после всего, через что они уже прошли!

— Я знаю, — сказал Жеймс более мягко, — и я сам их люблю. Но если викарий, — он увидел, как она слегка поморщилась, доказывая, что они оба знали, что он на самом деле говорил о храмовой четверке, — решит, что мы слишком сблизились с Регентским советом, и если они решат, что Регентский совет стал слишком сговорчивым с Чарисом, это именно то, что они, скорее всего, сделают. А тем временем они более или менее приказывают мне продолжать переписку с Регентским советом! И они настаивают на получении подлинных копий каждого документа из Регентского совета мне или Корису. Так что, если кто-нибудь в Манчире совершит что-нибудь… нескромное в письменной форме, это, скорее всего, тоже аукнется здесь, в Талкире!

— Конечно, они понимают это так же хорошо, как и ты, дорогой.

— Кто «они» — Регентский совет, Корис, или викариат? — чуть едко осведомился Жеймс, и ее короткая, несчастная улыбка подтвердила его точку зрения.

— Ну, я полагаю, все, что мы можем сделать, — лучшее, что мы можем сделать, — продолжил он. — Я бы в первую очередь предпочел не наживать врага в Чарисе, но поскольку уже немного поздно что-либо с этим делать, я думаю, мы просто сосредоточимся на том, чтобы не высовываться и держаться подальше от их линии огня. Что касается Дайвина и Айрис, то нам просто придется продолжать играть на слух, Хейлин. Я не говорю, что мне это нравится, и я не говорю, что буду счастлив, если будет принято решение забрать их из-под нашей опеки, но не похоже, что у нас будет большой выбор, если это произойдет.

И, — добавил он про себя, когда его жена кивнула с несчастным видом, — как бы я ни желал им добра, все равно было бы огромным облегчением увидеть их где-нибудь в другом месте.

Где-нибудь, где никто не сможет обвинить меня в том, что с ними случится.

* * *

— Так что нам делать с этим? — мрачно спросил сэр Климинт Халадром.

— Я полагаю, мы просто доставим это мальчику, — ответил Фастер Лэрман, барон Лейкленд и первый советник королевства Делферак. — Почему бы нет? Содержится ли там что-нибудь опасное?

— Ничего, кроме шести самых больших и отвратительных на вид виверн, которых я когда-либо видел, — ответил Халадром. — Я просмотрел это довольно тщательно, вы можете быть уверены, но я не увидел в этом ничего необычного.

Как главный камергер дворца, он видел свою долю причудливых королевских подарков на протяжении многих лет, и, если честно, редко обращал на них большое внимание. Однако в этот раз было не так, и он внимательно изучил приношение.

— Виверны? — повторил Лейкленд, приподняв брови. — Всю дорогу от Корисанды?

— Всю дорогу от Корисанды, — подтвердил Халадром. — Согласно сопроводительной записке, это подарок от графа Анвил-Рока на день рождения мальчика. Очевидно, он только начал охотиться со своими собственными вивернами за мелкой дичью, прежде чем отец отправил его к нам. — Камергер усмехнулся. — Однако пройдет несколько лет, прежде чем он будет готов охотиться с любой из них! Эти проклятые твари достаточно велики, чтобы поднять его и улететь.

Лейкленд покачал головой с озадаченной улыбкой. Беспокойство о подарках, которые кто-то мог послать мальчику на его одиннадцатый день рождения, не было чем-то таким, что волновало большинство первых советников. Конечно, большинство первых советников не были в положении Лейкленда. Епископ-исполнитель Динзаил Васфар совершенно ясно дал понять, что его следует полностью информировать обо всем, что доставляется князю Дайвину или любому другому члену его семьи. Епископ Митчайл Жессоп, интендант Васфара, столь же ясно дал понять, что намерен возложить на Лейкленда личную ответственность за полноту этих отчетов.

Все это показалось барону, мягко говоря, чрезмерным. Любой, кто пытался отравить мальчика, например, вряд ли сделал бы это, отправив ему сладости из Корисанды, и это была наиболее вероятная угроза, которую он мог себе представить. Ну, во всяком случае, наиболее вероятная угроза от чего-либо, что кто-либо мог бы открыто послать ему, — поправил Лейкленд немного более мрачно.

Тем не менее, у Халадрома может быть своя точка зрения по поводу этого конкретного дара. Казалось очевидным, что мальчик должен был пойти в свою мать, поскольку, по всем сообщениям, Гектор из Корисанды был высоким, крепко сложенным мужчиной, а князь Дайвин никогда не собирался быть крупным парнем. За три дня до своего одиннадцатого дня рождения он был маленьким, стройным мальчиком. Не хрупким, просто маленьким, с тонкой пропорциональной фигурой, которая, казалось, вряд ли когда-нибудь обрастет мышцами. Он тоже был умен, почти так же умен, как его сестра, и Лейкленд подозревал, что при обычных обстоятельствах он, вероятно, был бы бойким мальчиком. Как бы то ни было, он был тихим, часто задумчивым и много времени проводил за своими книгами. Отчасти это было естественным следствием пристального внимания, которое, подобно королевской виверне, уделяли ему его сестра, стражники короля Жеймса и члены королевской семьи. Учитывая то, что случилось с его отцом и старшим братом, такого рода удушающая слежка была неизбежна, но она должна была оказать угнетающее воздействие на естественное приподнятое настроение и озорство мальчика. Возможно, именно поэтому ни Лейкленд, ни Халадром не заметили в нем никаких признаков страсти к охоте с вивернами. В конце концов, у него не было никакой возможности заниматься спортом с тех пор, как он приехал сюда.

— С ними прибыли какие-нибудь другие подарки? — спросил он.

— Нет. — Халадром покачал головой, затем скорчил гримасу. — Большинство подарков попали сюда пару пятидневок назад, благодаря этому чарисийскому «условно-досрочному» освобождению. Виверны прибыли только сегодня, и я думаю, что они, должно быть, стали запоздалой мыслью. Либо это, либо кто-то решил, что чарисийцы могут по какой-то причине не пропустить их.

— Почему ты так говоришь?

— Ну, они, очевидно, от Анвил-Рока — большая часть корреспонденции, конечно, написана рукой секретаря, но он отправил мальчику милую маленькую личную записку, написанную его собственным почерком, вместе со списком молитвенных чтений, которые он рекомендует мальчику изучать сейчас, когда он становится старше. — Камергер пожал плечами. — Мы уже достаточно разглядели его почерк, чтобы понять, что он действительно принадлежит ему, и почерк секретаря также совпадает с последними несколькими наборами писем, которые мы получили. Но на них не распространялась гарантия безопасного провоза, как на остальные подарки на день рождения. — Он усмехнулся. — На самом деле, они прибыли вверх по реке из Сармута с посыльным — любезно предоставленным контрабандистом, если я не ошибаюсь в своих предположениях.

— Интересно. — Лейкленд потер нос. — Вы говорите, контрабандист?

— Во всяком случае, таково мое лучшее предположение. — Халадром пожал плечами. — Этот парень ждет снаружи, если вы хотите поговорить с ним напрямую.

— Возможно, это неплохая идея, — сказал Лейкленд и слегка улыбнулся. — Если он контрабандист — или, во всяком случае, знает кого-то, кто им является, — мы могли бы даже получить немного приличного виски сквозь эту проклятую блокаду!

Халадром усмехнулся, кивнул и ушел. Несколько минут спустя он вернулся с высоким кареглазым шатеном в приличной, но невзрачной одежде моряка. Если незнакомец и волновался, когда его проводили в кабинет первого советника, он хорошо это скрывал.

— Абраим Жевонс, милорд, — сказал Халадром, говоря более официально в присутствии постороннего, и Жевонс почтительно поклонился.

— Итак, мастер Жевонс, — сказал Лейкленд, — я так понимаю, вы пришли, чтобы доставить подарок на день рождения князю Дайвину?

— Да, милорд, верно. По крайней мере, так мне говорит сэр Климинт. — Жевонс пожал плечами. — Вы понимаете, никто не говорил мне, что этот парень князь. Конечно, непохоже, что он из тех, кого вы могли бы назвать обычным парнем, учитывая, сколько кто-то был готов заплатить, чтобы ему доставили его подарок. И позвольте мне сказать вам, что кормить этих проклятых виверн — прошу прощения — не потеряв пальцы, было сложнее, чем я предполагал!

В карих глазах блеснул огонек, и Лейкленд почувствовал, что его собственные губы колеблются на грани улыбки.

— Так ты привез их аж из Корисанды, не так ли? — спросил он.

— О, нет, милорд! Я, гм, установил связи в Таро, как вы могли бы сказать. Я только… помог им на последнем этапе.

— Контрабандист, не так ли? — Барон позволил своему выражению лица слегка ожесточиться. Этот парень мог быть контрабандистом, а мог и не быть, и он мог знать, а мог и не знать, что юный Дайвин — князь. И это показалось первому советнику маловероятным способом прислать убийцу к мальчику, если уж на то пошло. Еще…

— Не совсем подходящее слово. — Однако Жевонс, похоже, не был особенно обижен этим. — Я больше… свободный торговец. Верно, я специализируюсь на небольших грузах для грузоотправителей, которые иногда предпочли бы избежать ненужной бумажной волокиты, как вы могли бы сказать, но моя гарантия — мое слово. Видите ли, я всегда сам слежу за любой доставкой, и мои расценки разумны, милорд. — Он очаровательно улыбнулся. — Очень разумны.

— Почему-то я подозреваю, что ваше определение «разумного» и мое могут немного отличаться, — сухо сказал Лейкленд.

— О, я уверен, мы могли бы прийти к соглашению, устраивающему нас обоих, конечно, если предположить, что вам когда-нибудь понадобятся мои услуги.

— Теперь я могу в это поверить. — Лейкленд откинулся назад. — Я не думаю, что у вас был бы доступ к какому-либо чисхолмскому виски, не так ли, мастер Жевонс?

— Нет, боюсь, не лично. Разумеется, с тех пор, как великий инквизитор объявил свое эмбарго. Тем не менее, я уверен, что мог бы найти того, кто это делает. Косвенно, конечно.

— О, конечно, — согласился Лейкленд. — Ну, если вам это удастся, я думаю, могу с уверенностью сказать, что вам стоит потратить время на доставку части этого сюда, в Талкиру.

— Буду иметь это в виду, милорд. Ах, не было бы для вас слишком большим разочарованием, если бы оно прибыло сюда без налоговых марок Делферака? — Жевонс победно улыбнулся, когда Лейкленд посмотрел на него. — Дело не в том, что я пытаюсь лишить вас или вашего короля каких-либо законных доходов, милорд; это скорее вопрос принципа, так сказать.

— Понимаю, — губы Лейкленда задрожали. — Очень хорошо, мастер Жевонс, уверен, что смогу как-нибудь справиться со своим разочарованием.

— Я рад это слышать, милорд. — Жевонс снова вежливо поклонился, и Лейкленд усмехнулся.

— Если вам удастся оставаться неповешенным достаточно долго, вы умрете богатым человеком, мастер Жевонс.

— Любезно с вашей стороны так говорить, милорд, но моя цель — жить богатым человеком, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Действительно, знаю. — Лейкленд покачал головой, затем немного отрезвел. — Я так понимаю, что вы не знаете точно, как эта посылка вообще попала в Таро?

— Так или иначе, я не знаю определенно, милорд, но знаю, что парень, который доставил это в Таро, — прекрасный моряк, который каким-то образом умудрился забыть подать заявление на получение налоговых документов, когда он пришвартовался в Корисанде. Ну, во всяком случае, это то, что я слышал.

— А у этого парня есть имя? — настаивал Лейкленд.

Было очевидно, что Жевонсу не очень нравилась мысль о передаче какой-либо дополнительной информации. На самом деле, это заставило Лейкленда думать о нем лучше, поскольку это, казалось, указывало на определенную честь среди воров… или, по крайней мере, среди контрабандистов. Но первый советник не отпускал так легко, и он сидел молча, сверля глазами Жевонса, пока, наконец, контрабандист не пожал плечами.

— Харис, милорд, — сказал он с легким, но безошибочным акцентом, спокойно глядя на барона. — Жоэл Харис.

— А, — Лейкленд быстро взглянул на Халадрома, затем кивнул Жевонсу. — Я понимаю, что раскрытие профессиональной тайны противоречит принципам… свободного торговца, такого как вы, мастер Жевонс. Тем не менее, я уверен, вы понимаете, почему мы должны проявлять хотя бы небольшую осторожность, когда речь идет о людях, доставляющих неожиданные подарки князю Дайвину.

— Да, понимаю, что это возможно, — признал Жевонс.

— Ну, полагаю, что это все, что мне действительно нужно было обсудить с вами, — сказал Лейкленд. — Но насчет виски я серьезно!

— Я буду иметь это в виду, милорд, — заверил его Жевонс и снова поклонился, когда Халадром кивнул на дверь.

— Подождите меня минутку в холле, мастер Жевонс, — сказал он.

— Конечно, милорд.

— Харис, не так ли? — пробормотал Лейкленд, когда дверь за контрабандистом закрылась. — Интересный выбор доставщика, тебе не кажется, Климинт?

— Да, это так, — согласился камергер. — Интересно, почему они просто не отправили его самого в Сармут?

— О, да ладно тебе! — Лейкленд покачал головой. — Кайлеб и Нарман уже провели почти два года на земле Корисанды. Я бы сказал, что есть большая вероятность, что они точно знают, кого использовал Гектор, чтобы доставить князя и его сестру на материк. Им, вероятно, очень понравилась бы возможность перекинуться с ним парой слов, особенно если Анвил-Рок и Корис тоже все еще используют его. Но из всех мест они будут искать его здесь или в Корисанде, а не в Таро! Так что для него было бы разумно использовать кого-то, о ком они никогда не слышали, на последнем этапе.

— Я полагаю, что да, — согласился Халадром. — Конечно, если это Харис, это делает этот «подарок» немного более подозрительным, тебе не кажется?

— Может быть, а может и не быть. Моя мысль, однако, заключается в том, что, поскольку у Анвил-Рока, по-видимому, не было проблем с получением разрешения на отправку других подарков на день рождения князя Дайвина через блокаду с одобрения чарисийцев, если в этом подарке есть что-то «подозрительное», вероятно, это то, о чем он не хотел, чтобы они знали. Вы не нашли в этом ничего необычного?

— Ничего. — Халадром покачал головой. — Я даже перевел виверн в другую клетку, пока проверял дно той, в которой их везли, на предмет ложных перегородок или отсеков.

Мгновение они смотрели друг на друга, пока оба обдумывали возможность таких вещей, как устные сообщения, которые не оставляли бы неудобных письменных записей.

— Что ж, учитывая тщательность вашей проверки, я думаю, мы просто убедимся, что у нас есть копии всей корреспонденции, затем сообщим о ее прибытии епископу Митчайлу, отправим ему копии и передадим все графу Корису для князя Дайвина, — решил Лейкленд. Он снова откинулся на спинку стула, встретившись взглядом с Халадромом. — И учитывая взгляды лорда епископа на контрабандистов и эмбарго, я не вижу необходимости описывать ему наш разговор с мастером Жевонсом, не так ли?

* * *

— Подарок от графа Анвил-Рока, не так ли, милорд? — Тобис Раймэр приподнял бровь, глядя на Филипа Азгуда. — Могло ли случиться так, что мальчик ожидал от него каких-либо дополнительных подарков?

— Нет, это не так, — ответил граф Корис. — Поэтому мне пришло в голову, что для нас с вами было бы неплохо принять доставку, прежде чем мы допустим ее — или доставщика — в его присутствие.

— О, да, я могу это понять, — согласился Раймэр. — Хочешь, я попрошу кого-нибудь из других парней тоже вмешаться?

— Я сомневаюсь, что в этом будет необходимость, — ответил Корис с легкой улыбкой, рассматривая меч и кинжал, лежащие в поношенных ножнах рядом с Раймэром. — Не для одного мужчины, который даже не входит в комнату с мальчиком.

— Как скажете, милорд. — Раймэр поклонился, затем пересек комнату, чтобы открыть дверь.

Через нее прошел высокий темноволосый мужчина, за ним последовали двое дворцовых слуг и брат Болдвин Геймлин, один из младших секретарей короля Жеймса. Между ними осторожные лакеи несли богато украшенную позолоченную дорожную клетку, в которой содержались шесть больших виверн. Виверны огляделись вокруг своими необычно умными глазами-бусинками, и Корис нахмурился. Это казалось странным выбором для подарка от Анвил-Рока, который прекрасно знал, что Дайвин никогда не проявлял ни малейшего интереса к охоте с вивернами. Это было страстью его старшего брата.

— Мастер… Жевонс, не так ли? — спросил Корис вошедшего шатена.

— Да, сэр. Абраим Жевонс, к вашим услугам, — ответил незнакомец приятным тенором.

— И вы являетесь помощником капитана Хариса?

— О, я бы не зашел так далеко, милорд. — Жевонс покачал головой, но его глаза спокойно встретились с глазами Кориса. — Дело скорее в том, что мы, так сказать, занимаемся одним и тем же бизнесом. В эти дни, по крайней мере.

— Я понимаю. — Корис взглянул на лакеев и брата Болдвина, которые терпеливо ждали, и задался вопросом, кто из них был ушами барона Лейкленда для этого разговора. Вероятно, все трое, решил он. Или, возможно, один принадлежал Лейкленду, а другой — Митчайлу Жессопу.

— Капитан Харис передавал мне какие-нибудь сообщения? — спросил он вслух.

— Нет, мой господин. Не могу сказать, что он это делал, — ответил Жевонс. — За исключением того, как он сказал, что вы время от времени могли бы видеть меня или одного из моих… ах, деловых партнеров с очередной странной доставкой. — Он легко улыбнулся, но его глаза пристально смотрели на Кориса. — Я думаю, вы могли бы сказать, что капитан придерживается мнения, что он, возможно, стал слишком известным, чтобы служить вам так, как раньше.

— Да, полагаю, что мог бы, — задумчиво сказал Корис и кивнул. — Что ж, в таком случае, мастер Жевонс, спасибо вам за вашу оперативность.

Он сунул руку в поясную сумку, достал монету в пять марок и бросил золотой диск контрабандисту, который поймал его легким экономным движением и с ухмылкой. Один из лакеев тоже улыбнулся, и Корис понадеялся, что этот человек обратил внимание на тот факт, что в процессе обмена не было абсолютно никакой возможности обменяться какой-либо запиской.

— Я уверен, что эти ребята смогут безопасно проводить вас на вашем пути, мастер Жевонс, — продолжил он. — И уверен, вы можете себе представить, что есть некий молодой человек, с нетерпением ожидающий моего отчета о том, каким может быть его таинственный подарок на день рождения.

— О, это я могу, мой господин! Я, конечно, понятия не имел, что он князь, но уверен, что у каждого мальчика этого возраста в сердце почти одно и то же.

Граф снова улыбнулся и кивнул, а Жевонс изобразил поклон и последовал за лакеями и братом Болдуином к выходу. Корис посмотрел, как за ним закрылась дверь, затем повернулся к Раймэру.

— И что ты думаешь о нашем мастере Жевонсе, Тобис?

— Похоже, способный тип, милорд, — ответил Раймэр. — Никогда не слышал, чтобы мальчик — я имею в виду князя Дайвина — так любил охоту с вивернами, как бы то ни было.

— Потому что он не любил… и не любит, — пробормотал Корис.

— Ты так говоришь? — Раймэр наблюдал. — Заставляешь теперь считать этого мужчину немного подозрительным, особенно если он приходит таким образом без предупреждения, не так ли?

— Возможно, но мастер Жевонс говорит, что капитан Харис довез их до Таро, — сказал Корис, поднимая глаза на лицо Раймэра. — Конечно, к этому времени вполне возможно, что кто-то выяснил, как мы попали сюда из Корисанды, так что тот факт, что Жевонс утверждает, что знает Хариса, не обязательно что-то доказывает. Однако это действительно кажется мне показателем в его пользу. А потом еще это.

Он вытащил уже вскрытый конверт, который сопровождал дорожную клетку. В нем лежала пачка корреспонденции, и граф извлек письма и показал их Раймэру.

— Я узнаю почерк — как графа Анвил-Рока, так и его секретаря, — отметил он.

Он посмотрел на них сверху вниз на мгновение, затем пожал плечами и подошел к своему книжному шкафу. Он провел пальцем по корешкам книг на полках, пока не нашел нужную, затем взял ее с полки, сел за свой стол и развернул письмо Анвил-Рока Дайвину. Примечания к главам и стихам, которые Анвил-Рок включил в свое письмо, были именно того рода, на которые значительно более пожилой родственник и регент могли бы захотеть обратить внимание молодого подопечного, особенно если у него не было возможности лично пообщаться с мальчиком. Возможно, они были немного мрачными и тяжелыми для мальчика возраста Дайвина, но этот мальчик был законным правителем целого княжества. Учитывая эти обстоятельства, вполне могло бы подойти что-то более серьезное, чем те стихи, которые большинство детей заучивают наизусть для катехизиса.

Однако Корис не особенно интересовался поиском указанных отрывков, чтобы проверить их содержание. Вместо этого он переворачивал страницы дешевого романа (напечатанного на манчире), который взял с полки, выбирая номера страниц, затем строки вниз по странице, затем слова в строках. Лэнгхорн 6:21-9, например, направил его на шестую страницу, двадцать первую строку и девятое слово. Он отследил указанные слова каждого отрывка, быстро записывая каждое из них на листе бумаги. Затем он некоторое время сидел, нахмурившись, глядя на лист, прежде чем бросил его в огонь в камине своей гостиной, встал и подошел к передвижной клетке. Ее позолоченные прутья были увенчаны декоративными навершиями, и он быстро пересчитал их слева направо, пока не добрался до тринадцатого. Он схватил его, стараясь держать пальцы вне досягаемости пилообразных клювов виверн, и повернул, но тот не сдвинулся с места.

— У тебя запястья сильнее, чем у меня, Тобис, — сказал он криво. — Посмотри, сможешь ли ты отвинтить эту штуку. Чтобы ослабить, нужно поворачивать по часовой стрелке, а не против нее.

Раймэр приподнял бровь, затем протянул руку. Его сильная рука сомкнулась на навершии, и он крякнул от усилия. Какое-то мгновение ничего не происходило, затем оно поддалось. Раз повернувшись, оно продолжало легко откручиваться, пока он полностью не отвинтил его, обнаружив, что планка была полой и содержала два или три плотно свернутых листа бумаги.

— Так, так, так, — пробормотал Корис, протягивая руку и извлекая листы.

Он развернул их и начал читать, затем резко остановился. Его глаза расширились от шока, и он быстро взглянул на Раймэра.

— Милорд? — быстро спросил стражник.

— Это… просто не от того отправителя, о котором я подумал, — сказал Корис.

— Значит, это плохие новости, милорд?

— Нет, я бы так не сказал. — Корис выдавил улыбку, начиная приходить в равновесие с многолетней практикой в качестве мастера шпионажа. Однако на этот раз, признался он себе, было гораздо труднее, чем когда-либо прежде. — Неожиданные новости, да, но не плохие. По крайней мере, я так не думаю.

Он снова посмотрел на записку, пытаясь осмыслить все, что она подразумевала. Почерк в переписке определенно принадлежал Анвил-Року, но, если верить записке, написанной его рукой, Анвил-Рок никогда ее не писал. Никогда даже не видел ее, хотя то, как именно человек, написавший ее — и имевший явную смелость лично доставить ее в Талкиру, — сумел так идеально подделать переписку и получил доступ к кодовой книге, которую так давно организовали Анвил-Рок и Корис, безусловно, поднимало… интересные вопросы.

— Граф Корис, — начиналось оно. — Во-первых, я прошу у вас прощения за небольшой обман с моей стороны. Точнее, даже два. Во-первых, боюсь, я никогда на самом деле не встречался с капитаном Харисом, и ни одна часть «дара» князя Дайвина никогда не находилась в пределах тысячи лиг от Корисанды. И, во-вторых, боюсь, что на самом деле меня зовут не Абраим Жевонс. Однако, когда это необходимо, это служит мне достаточно хорошо, и, зная, что вы никогда обо мне не слышали, я являюсь сотрудником того, о ком, уверен, вы слышали: Мерлин Этроуз. Я иногда выполняю случайную работу для сейджина Мерлина, когда с его стороны было бы невежливо справляться с ней самому, и он попросил меня доставить вам этих виверн в подарок от графа Грей-Харбора. Я уверен, вы заметили, что они немного крупнее большинства виверн-посланников, и для этого есть причина. Вы видите…

Теллесбергский дворец и Теллесбергский собор, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Боже, как хорошо быть дома! — Шарлиан Армак вздохнула, свернувшись калачиком рядом с мужем и положив голову ему на плечо. Она закрыла глаза, чувствуя, как расширяются поры ее кожи, чтобы впитать нежный ночной ветерок, дующий через открытые окна спальни. Экзотические насекомые, которых она не слышала слишком много месяцев, пели в посеребренной луной темноте, яркие звезды южного полушария висели над головой, как украшения какого-то космического стеклодува, и та часть ее, которой не хватало слишком долго, вернулась к ней.

— Значит, Теллесберг теперь «дома», не так ли? — Кайлеб мягко поддразнил ее, и она кивнула.

— На данный момент, по крайней мере. — Она подняла голову достаточно долго, чтобы поцеловать его в щеку, затем снова прижалась и обняла его одной рукой за грудь, и все это, даже не открывая глаз. — Не позволяй этому забивать тебе голову, но дом там, где ты есть.

Его собственная рука крепче обняла ее, и он прижался щекой к ее макушке, вдыхая сладкий аромат ее волос и наслаждаясь их шелковистой текстурой.

— Работает в обоих направлениях, — сказал он ей. — За исключением того, что для меня дом там, где ты и Алана.

— Поправка принята, ваше величество.

— Спасибо, ваша светлость.

Шарлиан хихикнула.

— Что тут смешного? — потребовал Кайлеб. — Ты имеешь что-то против формальностей и вежливости?

— В большинстве случаев нет, я этого не делаю. Но под этими…

Ее рука скользнула вниз под легкую шелковую простыню из чертополоха, покрывавшую их до талии, и Кайлеб улыбнулся.

— Вежливость никогда не пропадает даром, — сообщил он ей. — Я вежлив с каждой обнаженной дамой, которую нахожу в своей постели. На самом деле…

Он замолчал, внезапно дернувшись, и она подняла голову с его плеча, чтобы мило улыбнуться ему.

— На вашем месте я бы очень тщательно обдумала свое следующее предложение, — сказала она.

— На самом деле, мой мозг, похоже, в данный момент работает не очень хорошо, — ответил он, подхватывая ее и перекидывая по диагонали через свое тело, улыбаясь ей в глаза. — Я думаю, что это может быть один из тех моментов, когда молчание — золото.

* * *

Совсем в другом настроении они вдвоем направлялись в зал совета, использовавшийся ими в качестве рабочего офиса всякий раз, когда им обоим случалось находиться в Теллесберге в одно и то же время.

Не самые требовательные из их подданных — и даже не они двое, если уж на то пошло, — могли бы потребовать, чтобы они посвятили себя официальным делам накануне. Не после того, как те же самые «официальные дела» разлучили их более чем на четыре месяца. Прибытие КЕВ «Даун стар» в Теллесберг во время вчерашнего дневного прилива было встречено еще более бурно, чем возвращение Кайлеба из Чисхолма. В некотором смысле жители Старого Чариса приняли Шарлиан даже глубже в свои сердца, чем Кайлеб. Они любили их обоих, но они обожали ее, что (как выразился Кайлеб) указывало на здравость их вкуса. И, как и большинство их подданных, как чарисийцев, так и чисхолмцев, граждане Теллесберга были очарованы глубокой и очевидной любовью между красивым молодым королем и прекрасной молодой королевой, которые поженились по государственным соображениям. Половина города собралась на набережной, чтобы посмотреть, как «Даун стар» осторожно подталкивают к сваям Кингз-Харбор, и они видели, как император Кайлеб взбежал по сходням почти до того, как галеон был полностью пришвартован. И когда он подхватил императрицу Шарлиан на руки, перекинул ее через плечо и понес обратно по трапу, пока она смеялась и хлопала его по затылку, вся огромная толпа разразилась радостными криками и свистом. Любой, кто предположил бы, что они вдвоем должны сделать что-нибудь, кроме того, чтобы немедленно отправиться во дворец, вероятно, был бы вымазан дегтем и покрыт перьями на месте.

Конечно, все это было в высшей степени неприлично, и Шарлиан это прекрасно понимала. С другой стороны, ей было все равно. И, на более прагматичной ноте, она знала, что короткая перепалка, которую они с Кайлебом часто устраивали на протокольных и официальных государственных мероприятиях, была частью легенды, которая сделала их не просто уважаемыми, но и любимыми своими подданными.

Она знала, что граф Грей-Харбор тоже решил, что вчерашний день принадлежит им, а не империи, но это было тогда. Это было сейчас, и она не с нетерпением ждала новостей, которые он отложил, чтобы сообщить им в тот первый, драгоценный день.

Они подошли к двери зала совета, Мерлин следовал за ними по пятам, и сержант Сихэмпер отдал честь, прежде чем открыть ее для них и отступить в сторону. Кайлеб улыбнулся сержанту, коротко положив руку ему на плечо, затем сопроводил Шарлиан в зал, где ожидающие министры и советники почтительно встали, чтобы поприветствовать их.

— О, садитесь обратно. — Кайлеб махнул им рукой, чтобы они вернулись на свои места. — Мы можем перейти ко всем формальностям позже, если нам нужно.

— Да, ваше величество. Конечно.

Грей-Харбор умудрился казаться одновременно терпеливым, веселым и многострадальным, и Кайлеб скорчил ему гримасу, когда отодвинул стул Шарлиан от стола и усадил ее. Первый советник улыбнулся в ответ, хотя действительно бывали времена, когда он находил неформальность Кайлеба — даже по стандартам Чариса, которые были гораздо более гибкими, чем у большинства, — немного смущающей.

В целом, он значительно предпочитал это тому виду формальности, приукрашивающей эго, поклонам и царапанью, которыми, по его мнению, окружали себя слишком многие монархи (и слишком много мелких дворян, если уж на то пошло). Дело было не в том, что у него были какие-то возражения против того, как вели себя Кайлеб и Шарлиан; дело было в том, что та его часть, которая смотрела в будущее, иногда беспокоилась о традициях, которые они устанавливали. У них двоих хватало силы воли, способностей и уверенности в себе — и чистой харизмы — чтобы справляться со своими ролями и обязанностями, не прибегая к строго регламентированным, изношенным формальностям, но что произошло бы, когда империей управлял кто-то без этих сильных сторон? Кто-то, кто не мог смеяться со своими советниками, не подрывая своего авторитета? Кто-то, кому не хватало уверенности, чтобы поднять свою жену на публике или пошутить на свой счет в официальных обращениях к парламенту? Кто-то, кто не мог позволить, чтобы ее подхватили, не пожертвовав ни на йоту своим достоинством, когда она в этом нуждалась? Кто-то, кому не хватало сосредоточенного чувства долга, которое не позволяло неформальности и снимающему напряжение юмору выродиться в распущенность и легкомыслие?

Королевству повезло, что за столетие у него был хоть один монарх калибра Кайлеба или Шарлиан Армак; ни одно королевство не могло рассчитывать на то, что у них будет двое одновременно… еще меньше на то, чтобы произвести третьего, который пойдет по их стопам. Действительно, как бы Грей-Харбор ни любил маленькую наследную принцессу, он заметил, что дети выдающихся правителей, которые доминировали в книгах по истории, имели явную тенденцию исчезать в тени своих родителей. И у какой души хватило бы мужества стоять в тени таких правителей, как эти двое, не чувствуя себя униженной — даже сердитой — под тяжестью ожиданий своих подданных? Неудивительно, что наследники стольких великих королей и королев в конечном итоге отдали свои жизни распутству и чувственности!

Ты, должно быть, чувствуешь себя более уверенно в исходе нашей небольшой войны, если тратишь время на беспокойство о подобных вещах, Райджис, — сухо сказал он себе. — И на веселье тоже. Алане только исполнился год, а ты уже беспокоишься о том, что она устроит пьяные оргии после того, как уйдут ее родители? О том, как империя развалится после них? Ни одному из них еще нет тридцати, ради Лэнгхорна! Не похоже, что ты будешь рядом во время передачи власти.

Нет, он не будет — с Божьей помощью, — но это была одна из обязанностей первого советника — беспокоиться о подобных вещах. Кроме того, он прилагал сознательные усилия, чтобы отойти в сторону и рассмотреть перспективу всякий раз, когда мог. Было слишком легко попасть в ловушку повседневных забот о том, чтобы просто выжить против противника размером с Церковь Господа Ожидающего, и когда это произошло, к кому-то могли подкрасться печальные последствия.

И это также мешает тебе думать о том, что придется сказать им в их самый первый полный день вместе почти за пять месяцев, не так ли? — мрачно спросил он себя.

Кайлеб сел в свое кресло, положил сложенные руки на стол перед собой и взглянул на Майкела Стейнэра, сидевшего у его подножия.

— Майкел?

— Конечно, ваше величество. — Стейнэр оглядел стол, затем наклонил голову. — О Боже, создатель и хранитель вселенной, автор всего хорошего, наш любящий создатель и отец, благослови этих ваших слуг Кайлеба и Шарлиан и всех их советников. Давайте все услышим ваш голос и будем руководствоваться вашим советом, и пусть решения нашего императора и императрицы будут достойны их ответственности перед подданными, которые также являются вашими детьми, какими бы они ни были. Аминь.

Никто, казалось, не заметил отсутствия каких-либо упоминаний об «архангелах», размышлял Кайлеб, снова открывая глаза. С тех пор как он был возведен в сан архиепископа, Стейнэр еще больше сосредоточился на личных отношениях каждого человека с Богом, а не на посреднической роли архангелов. К настоящему времени люди едва ли заметили тонкий, но глубоко значащий сдвиг, и большинство духовенства Церкви Чариса, казалось, придерживались своей собственной позиции и практик непосредственно от своего архиепископа.

Майкел всегда мыслил в терминах долгосрочной стратегии, не так ли? И кстати, о долгосрочном мышлении…

Император посмотрел прямо через стол на Грей-Харбора.

— Не могли бы вы пойти дальше и поделиться с нами тем, от чего избавили меня и Шарли вчера, Райджис? — сухо спросил он.

— Ваше величество? — Грей-Харбор поднял брови, и Кайлеб фыркнул.

— Я знаю тебя с детства, Райджис. Я не хочу вдаваться во что-либо о книгах и чтении, но и мне, и Шарли было очевидно, что вчера у тебя было что-то на уме. И поскольку ты не заговорил об этом, казалось столь же очевидным, что это должно было быть что-то, что, по твоему мнению, не сделает нас счастливыми. — Император покачал головой. — Поверьте мне, мы ценим это. Тем не менее, это новое утро, и мы могли бы также приступить к нему.

— Конечно, ваше величество.

Грей-Харбор невольно улыбнулся тону Кайлеба, но это была мимолетная улыбка, быстро исчезнувшая, и он глубоко вздохнул и расправил плечи.

— Я с сожалением сообщаю вам, ваше величество, что мы получили письма от адмирала Мантира. Одно из них содержит полный список офицеров и солдат, сдавшихся графу Тирску, и тех, кто умер в плену после сдачи.

Было очень тихо и спокойно, веселье длилось всего мгновение, а потом исчезло так же быстро, как и улыбка графа. Больше никто не произнес ни слова, и он пристально посмотрел на своих монархов, продолжая.

— Есть также официальный отчет сэра Гвилима. Он очень краток — у него не было ни одного из его журналов или записей, с которыми можно было бы свериться, когда он его готовил, и по причинам, которые проясняются в его других письмах, очень мало времени для его написания. Это подтверждает большую часть того, что мы уже знали и подозревали о его последнем деле… а также то, чего мы все боялись.

Взгляд Грей-Харбора на мгновение метнулся в сторону к капитану Этроузу, стоявшему прямо в дверях зала совета. Он уже много лет учитывал «видения» Мерлина в своих расчетах, но не все в палате были допущены к этой информации. И, конечно же, Мерлин отсутствовал в Теллесберге большую часть года, в течение которого он не мог предоставить никаких обновленных отчетов о ситуации с Гвилимом Мантиром.

— Король Ранилд официально передал инквизиции опеку над сэром Гвилимом и всеми его офицерами и людьми. — Голос графа теперь звучал ровно и резко. — Они отправились из Гората по суше в Сион либо в конце мая, либо в первые пять дней июня. Учитывая продолжительность путешествия и качество дорог на материке, они, должно быть, уже добрались до Храма.

Тишина стала абсолютной. Каждый мужчина и женщина в этом зале знали, что это значит, и большинство членов совета повернули головы, чтобы посмотреть на Майкела Стейнэра. По любым традиционным меркам, он был старшим членом имперского совета в качестве архиепископа Чариса. Его мнение должно было быть самым важным из высказанных по любому вопросу, и особенно по всему, что касается Церкви и религии. Но Стейнэр упорно трудился, чтобы сделать совет настолько независимым от Церкви Чариса, насколько это возможно в условиях, в конце концов, религиозной войны. Его позиция на протяжении всего времени заключалась в том, что надлежащая роль Церкви заключалась в том, чтобы учить, а не принуждать, и многие из них задавались вопросом, как он отреагирует на новость об этом новом злодеянии, совершенном во имя Бога.

Несколько секунд он сидел неподвижно, затем вздохнул и тяжело покачал головой, его глаза потемнели от печали.

— Пусть Бог смилуется над ними и заключит их в объятия любви, — тихо сказал он. Тихий хор «аминь» пробежал вокруг стола, а затем остальные почтительно сели, ожидая, пока архиепископ закрыл глаза в краткой безмолвной молитве, глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на своего старого друга.

— Могу я спросить, как эти письма попали в наше распоряжение после всех этих месяцев молчания, Райджис?

— Я не могу ответить на этот вопрос — во всяком случае, не полностью, — ответил Грей-Харбор. — Насколько могу судить, они, должно быть, отправились курьером из Гората в город Силк, где их передали на одно из «силкианских» торговых судов, чтобы доставить нам сюда. Эта часть довольно очевидна. Чего не могу вам сказать, так это того, кто санкционировал их доставку, хотя у меня есть свои подозрения.

— Сэр Гвилим не сказал? — спросил барон Айронхилл.

— Алвино, он был очень осторожен, чтобы не дать понять даже между строк. — Грей-Харбор натянуто улыбнулся. — Без сомнения, он знал, что случится с любым, кто «помогал и подстрекал еретиков», если его письма попадут в руки инквизиции.

— Уверен, что он это знал, — сказал барон Уэйв-Тандер. — С другой стороны, не думаю, что есть какие-либо сомнения в том, что твои «подозрения» верны, Райджис. Единственный человек, который мог бы санкционировать это — кто предположительно мог бы санкционировать это, судя по тому, что мы о нем знаем, — граф Тирск.

— Согласен, — сказал Кайлеб. На самом деле, он и Уэйв-Тандер прекрасно знали, кто это устроил. — Молю Бога, чтобы этот человек не был на другой стороне, — трезво продолжил император. — И я бы хотел, чтобы я не был так строг с ним после Крэг-Рич. — Он покачал головой. — Он заслуживал лучшего, даже если в то время у меня не было возможности узнать это.

— Мне довольно неприятно предлагать это, ваше величество, — деликатно сказал князь Нарман, — но если случится так, что информация просочится обратно в инквизицию, что…

— Нет, — решительно сказал Кайлеб, и Шарлиан так же решительно покачала головой в его сторону. Затем император заставил себя выпрямиться в кресле. — Нет, Нарман, — сказал он более естественным голосом. — Имей в виду, ты не думаешь ни о чем таком, что уже не приходило мне в голову. И полагаю, что с надлежащей хладнокровной, прагматичной точки зрения ни один правитель в здравом уме не смог бы оправдать отказ от такого изящного способа вывести из игры своего самого способного военного противника. Но человек, который рискнул послать нам последние письма Гвилима Мантира, заслуживает от нас большего, чем это.

— Согласен, ваше величество. — Нарман кивнул. — Такие возможности необходимо учитывать, вот почему я упомянул об этом. Но выдавать графа инквизиции было бы не только неправильно, но и глупо. Какими бы ни были преимущества его смещения с поста военного командира, долгосрочным последствием была бы гарантия, что в рядах сторонников Храма больше не будет графов Тирсков. Действия Жаспара Клинтана безвозвратно очернили храмовую четверку в глазах любого разумного человека. Последнее, что нам нужно сделать, — отнести себя к той же категории, будучи ничем не лучше его.

— Хладнокровно, но убедительно аргументировано, ваше высочество, — сказал Стейнэр с кривой улыбкой. Нарман посмотрел на него, и архиепископ улыбнулся более естественно. — Я не возражаю против рассмотрения политических преимуществ правильного поступка, ваше высочество. Однако надеюсь, что вы поймете, что, с моей точки зрения, тот факт, что это правильно, имеет приоритет над тем фактом, что это также оказывается политически целесообразным.

— Ваше высокопреосвященство, полностью согласен с вами, — ответил Нарман с похожей кривой улыбкой. — Просто правильное и политически целесообразное так редко совпадают, что я не мог пропустить это мимо ушей, не упомянув об этом.

— Так мы согласны с тем, что не будем публиковать эти письма за границей, ваши величества? — спросил Грей-Харбор.

— Почему мне кажется, что я слышу… немного неуверенности в твоем голосе, Райджис? — Шарлиан проницательно посмотрела на него, и первый советник поморщился.

— Есть также письма от других его офицеров и рядовых, ваша светлость, — вздохнул он. — Самые последние письма, которые кто-либо из них когда-либо написал. Если мы не признаем, что получили их, мы также не сможем доставить их близким.

На несколько секунд снова воцарилась тишина. Многие люди за столом были заняты тем, что избегали смотреть друг другу в глаза, и Грей-Харбор задавался вопросом, многие ли из них сочли столь же ироничным, как и он, что это решение должно быть так близко к обсуждению Стейнэра и Нармана о разнице между целесообразностью и тем, что было правильным.

— Верю, что может быть решение, — наконец сказал Стейнэр, и глаза, которые изучали столешницу или картины на стенах зала совета, повернулись к нему. — К настоящему моменту уже прошло достаточное время, чтобы эти же новости достигли города Силк из Гората другими способами, и чтобы мы услышали об этом от кого-то, кроме сэра Гвилима или графа Тирска. В таком случае предлагаю объявить об этом, не упоминая о получении каких-либо официальных отчетов от сэра Гвилима или, если уж на то пошло, любого из писем. Вместо этого, через короткое время — возможно, через две или три пятидневки — я объявлю, что Церковь получила последние письма от многих заключенных, которые были переданы инквизиции. Я откажусь говорить, как эти письма дошли до меня, но я уверен, что все будут считать, что это было любезно предоставлено каким-то реформистским членом континентального духовенства. — Его губы скривились, а обычно кроткие глаза заблестели. — Мне скорее нравится мысль, что это может вдохновить инквизицию на охоту за предателями в своих рядах.

— Думаю, что это отличная идея, ваши величества, — с энтузиазмом согласился Нарман. — Я уверен, что ответ Клинтана будет заключаться в том, чтобы заклеймить любые письма, которые в конечном итоге будут обнародованы, как подделки с нашей стороны. На самом деле они не будут принадлежать ни одному из наших людей; мы выдумаем их как еще один шаг в наших усилиях по дискредитации Матери-Церкви и инквизиции. Возможно, он даже сам в это верит… в таком случае это могло бы помочь немного ослабить давление в сторону графа Тирска.

Кайлеб посмотрел на Шарлиан, дождался ее кивка, затем повернулся к остальным членам совета.

— Очень хорошо. — Он кивнул. — Думаю, что вы нашли лучшее решение для этой конкретной проблемы, Майкел. Но все еще остается вопрос о том, как мы будем подавать новости об этом для достояния общественности… и какую позицию мы займем.

— Согласен. — Стейнэр серьезно кивнул. — На это и корона, и Церковь должны ответить решительно и четко, без всякой двусмысленности. Ваши подданные и дети Божьи должны однозначно понимать, что это значит, и где мы находимся в отношении этого. И еще вопрос о сроках. До Дня Господня осталось меньше пяти дней, что, полагаю, настолько иронично, насколько это возможно. — Он поднял руку к своему нагрудному скипетру. — В сложившихся обстоятельствах, думаю, что есть только одно возможное место для надлежащего решения этого вопроса, ваше величество.

* * *

В соборе Теллесберга было необычно тихо, особенно сегодня. Божий день — ненумерованный дополнительный день, добавляемый каждый год в середине июля, — был великим святым днем Церкви Господа Ожидающего. В каждом месяце были свои религиозные праздники, свои дни святых, свои литургические обряды, но этот день, Божий день, был отведен превыше всех остальных для размышления о своей душе и состоянии Божьего плана для всего человечества. Это был день торжественного празднования, радостных гимнов, а также день, когда обменивались подарками, крестили детей, праздновали свадьбы, и хвала и благодарность всего мира возносились к престолу Божьему.

Торжественные мессы, проводимые в больших соборах Сейфхолда в Божий день, всегда отличались особой торжественностью, и никогда не были более торжественными, чем в тех редких случаях, когда архиепископ планировал свой ежегодный пастырский визит, чтобы совпасть с религиозным праздником. Конечно, такое случалось редко; гораздо важнее было находиться в Сионе, в Храме, в этот самый священный из дней, и архиепископства обычно предоставлялись их епископским душеприказчикам.

Но не в Теллесберге или в таких местах, как Эрайстор, Черайт или Манчир. В тех местах архиепископы регулярно служили мессу в своих собственных соборах, и Теллесбергский собор был переполнен до отказа еще до рассвета. Тысячи не попавших туда верующих заполнили площадь снаружи и потекли по проспектам во всех направлениях, покрывая каждый квадратный фут тротуара, сидя в окнах и на крышах зданий с видом на Соборную площадь. Священники и дьяконы образовали живые цепочки, протянувшись сквозь толпу в ожидании проповеди архиепископа Майкела, чтобы они могли донести его слова до каждого ожидающего уха.

Никто не знал, что хотел сказать архиепископ, но проповеди Майкела были известны, и это справедливо, своей теплотой и любящим проникновением в сердца и умы людей. Им следовали даже в королевствах материка — печатали и распространяли полуоткрыто в северном и восточном Сиддармарке и менее открыто в других землях. Действительно, они составляли основной компонент реформистской пропаганды, столь таинственно и успешно распространявшейся на обоих континентах, несмотря на все, что могла сделать инквизиция.

Но в их наличии в империи Чарис не было никакой тайны. Они регулярно перепечатывались и распространялись в книжных магазинах и в газетах империи, размещались на широких листах в деревнях и на городских площадях. Не потому, что этого требовала Церковь или корона, а потому, что этого требовали читатели этих книжных магазинов и газет, жители этих деревень и городов.

И все же, несмотря на все это, в воздухе витало особое напряжение. Ходили слухи, шепотки, что архиепископу сегодня нужно обсудить что-то особенно важное. Воздух был бы перенасыщен в Божий День при любых обстоятельствах, учитывая религиозные аспекты войны, которая велась против Чариса, но на этот раз было нечто большее, и когда голоса соборного хора стихли, их сменила тишина, настолько сильная, что приглушенный кашель прозвучал бы как пушечный выстрел.

Архиепископ Майкел поднялся со своего трона и подошел к резной и позолоченной кафедре. Любой, кто когда-либо видел архиепископа, знал эту его целеустремленную походку, это ощущение мощного движения вперед и сосредоточенной решимости. И все же сегодня это было более отчетливо, более обдуманно, даже чем обычно, и напряжение прихожан усилилось.

Он взошел на кафедру и на мгновение замер, положив руку на Священное Писание, закрыв глаза и склонив голову в безмолвной молитве. Затем он снова поднял голову, оглядывая широкое пространство переполненных, безмолвных скамей.

— Сегодняшнее Писание изложено в пятой главе Книги Чихиро, стихи с десятого по четырнадцатый, — четко произнес он и открыл Писание. Страницы шуршали, когда он переворачивал их, тихий звук был отчетливо слышен в тишине, но, когда он нашел нужный отрывок, он даже не взглянул на него. Ему это было не нужно, и он стоял, положив руку на огромный том, обводя взглядом собравшихся, пока читал по памяти.

— Тогда архангел Лэнгхорн стоял на горе Хайльбронн, глядя вниз на поле Сабаны, где так много пало, противостоя злу, и его глаза были полны слез, и он сказал: — «Должно прийти время, когда только меч справедливости сможет противостоять множеству мечей зла — пагубных амбиций, жадности, эгоизма и жестокости, ненависти и ужаса. Мощь может быть использована для уничтожения мощи, а сила может быть использована для противостояния силе, но справедливость — истинная броня благочестивых. То, что не может быть сделано по справедливости, не должно быть сделано вообще, ибо только Тьма не может устоять в сиянии Божьего Света. Итак, вы будете соблюдать справедливость, сохраняя веру в то, что, как вы знаете, правильно. Ты будешь вершить правосудие не в пылу битвы и не в белой ярости своего гнева, будь этот гнев хоть сколько-нибудь оправдан. Вы будете вершить правосудие трезво, с благоговейным уважением к той любви друг к другу, которую Бог вложил в вас. Вы не будете осуждать из ненависти, и тот, кто использует правосудие в своих собственных целях, тот, кто извращает правосудие так, как он хочет, чтобы оно было, а не так, как оно есть на самом деле, тот будет проклят в глазах Бога. Рука каждого человека будет против него. Что он посеет, то и пожнет, и в милости, в которой он отказывает другим, ему, в свою очередь, будет отказано. Я не буду защищать его от его врагов. Я не услышу его, когда он взывает ко мне в своей крайности. И на страшном суде, когда он предстанет перед престолом Божьим, я его не увижу. Я не буду говорить за него, и сам Бог отвернется от него, когда он будет навсегда брошен в ту бездонную пропасть, которая уготована ему на всю вечность».

Тишина не могла быть более абсолютной… и все же каким-то образом, как говорил Стейнэр, это произошло. Божий День был днем празднования, радостного признания и благодарности, а не мрачных, суровых отрывков из Книги Чихиро и лязгающего железа осуждения. Это было верно для любого собора, для любой проповеди, произнесенной в этот день, и услышать такие слова от кроткого архиепископа Чариса только сделало их еще более шокирующими.

Стейнэр позволил тишине затянуться, затем медленно повернул голову, оглядывая собравшихся.

— Моя сегодняшняя проповедь будет краткой, дети мои, — сказал он тогда. — Это не то, что мне нравится. Предполагается, что это будет день радости, повторного открытия Божьей любви к своим детям и выражения их любви к Нему, и я от всего сердца желаю, чтобы я мог проповедовать вам это послание сегодня. Но я не могу. Вместо этого я должен рассказать о новостях, которые достигли нас здесь и которые слишком скоро достигнут домов и семей повсюду в империи Чарис.

Он сделал паузу, тишина окутала его цепочками дыма благовоний и сверкающими световыми лучами витражей собора. Его архиепископская корона сверкала в этом свете, его облачение сияло драгоценными камнями и драгоценной вышивкой, а глаза были темными, темными.

— В Теллесберг пришло известие от Гората, — сказал он наконец, и где-то в соборе раздался неразборчивый женский голос. Глаза Стейнэра обратились в ту сторону, но его голос ни разу не дрогнул.

— Король Ранилд решил передать инквизиции сэра Гвилима Мантира и всех людей под его командованием, которые с честью сдались доларскому флоту. Они были переданы инквизиции в конце мая. К этому времени, дети мои, они уже достигли Сиона. Без сомнения, их допрашивают даже сейчас, когда я стою перед вами.

К этому первому, единственному протесту присоединилось еще больше кричащих голосов. Не в отрицании слов Стейнэра, а в горе — и гневе — когда им наконец объявили о том, чего они все боялись. Ярость бурлила в глубине этих голосов, и ненависть, и растущая в них обоих — новорожденная, но уже с железными костями и стальными клыками — была местью.

Священники и дьяконы, передававшие проповедь Стейнэра толпе снаружи, повторили его слова, и в то же мгновение волна гнева прокатилась по Соборной площади и по проспектам. Ярость этой огромной толпы была слышна даже внутри собора, даже сквозь голоса, раздававшиеся в его стенах, и Стейнэр поднял руку, призывая к тишине.

Она пришла к нему, и то, что он сделал, было свидетельством его высокого положения, любви и уважения к нему его прихожан. Что он мог.

Эта тишина наступила не сразу. Даже для него это происходило медленно, неуклюже, как пума, неохотно отдающая свою добычу, и еще медленнее распространялось на толпы за стенами собора. И все же в конце концов это произошло, и он снова посмотрел поверх скамей.

— Наши братья, отцы, сыновья и мужья были отданы в руки палачей и убийц, служащих той мерзкой коррупции, которая сидит в кресле великого инквизитора, — резко сказал обычно мягкий и любящий архиепископ. — Их выдали не из-за того, что они сделали что-то такое, что заслуживает такого ужасного наказания, что бы ни утверждал Жаспар Клинтан и его группа подхалимов и мясников. Они были отданы, чтобы вытерпеть все эти муки и окончательную и кульминационную агонию Наказания Шулера, потому что они осмелились — осмелились, дети мои! — защищать свои семьи, своих близких и своих собратьев — детей Божьих именно от того, от чего они сами сейчас страдают. Они осмелились бросить вызов злу, коррупции и высокомерию храмовой четверки, и Жаспар Клинтан извратил свой пост так же, как он извратил свою бессмертную душу, чтобы наказать это неповиновение не Богу, а ему.

— Это не поступок сторонников Храма, хотя многие из них могут быть настолько обмануты ложью храмовой четверки, что они приветствуют это. Это не поступок соседа через дорогу от вас, который продолжает выступать против раскола, «ереси» Церкви Чариса. Это не поступок того, кто действительно стремится познать и понять Божью волю. Это не поступок того, кто уважает закон, или справедливость, или истину, или что-либо в широком Божьем мире, что важнее его самого.

Более одного человека в этом соборе уставились на него в чем-то очень похожем на шок. Не от того, что они слышали, а от того, от кого они это слышали. Это был Майкел Стейнэр, кроткий пастырь — архиепископ, который взывал к пониманию и состраданию с той же кафедры, на которой он стоял сегодня, когда кровь его собственных несостоявшихся убийц забрызгала его облачение. И все же в этот день в нем не было мягкости.

— Как говорит нам сегодняшнее Писание: «Этот человек будет проклят в глазах Бога. Рука каждого человека будет против него. Что он посеет, то и пожнет, и в милосердии, в котором он отказывает другим, ему, в свою очередь, будет отказано». — Голос архиепископа был железным, а его глаза стали еще жестче. — Церковь Чариса не пытает, не убивает, не устраивает резню — даже во имя Бога, а тем более во имя грязных и хвастливых амбиций! Империя Чарис не будет наносить удары вслепую, не примет невольного слугу за продажного и презренного хозяина. Без сомнения, в свое время настанет расплата для короля Ранилда, но Ранилд — ничто. Он всего лишь слуга, раб своих хозяев в Сионе, и мы знаем наших истинных врагов. Мы знаем, кто стоит за этим преступлением. Мы знаем извращенный разум и иссохшую душу, которая им командовала. Мы знаем, на чьей руке действительно эта кровь, и мы будем помнить. Мы будем помнить… и призовем эту руку к ответу.

Обнаженная сталь лязгнула в глубине этого обещания, и он посмотрел на потрясенный, безмолвный собор.

— Я консультировался по этому вопросу с императором Кайлебом и императрицей Шарлиан, — сказал он тихо, ровно. — Я с самого начала настаивал на том, чтобы мы оставили правосудие на усмотрение короны, и поэтому я настаиваю сейчас. Я прошу всех вас, как детей Божьих, воздерживаться от поиска объектов мести. Те приверженцы Храма, которые живут в империи, не имеют к этому никакого отношения! Огромное, подавляющее большинство приверженцев Храма, живущих даже в Доларе, не имело к этому никакого отношения. Это было сделано не по приказу доларского флота или доларской армии, а по приказу инквизиции и того невыразимо мерзкого человека, каждый вздох которого оскверняет одежду викария, которую он носит. И поскольку так оно и было, империя Чарис и Церковь Чариса не нанесут удар по невинным или тем, у кого не было выбора, кроме как подчиняться приказам коррупции.

Он выпрямился во весь свой внушительный рост, и его голос раскатился резким громом.

— Без сомнения, найдутся те, кто будет утверждать, что мы должны осуществить репрессии против гораздо большего числа заключенных, которые находятся в наших руках. Что мы должны ясно дать понять королям и князям, которые противостоят нам на службе у храмовой четверки, что мы будем обращаться с их сдавшимися солдатами и моряками точно так же, как они обращаются с нашими. Но мы призваны владеть мечом справедливости, дети мои, а не мечом слепой мести. Ваши император и императрица не опозорят себя и не запятнают честь тех, кто служит в нашем флоте, нашей морской пехоте и нашей армии убийством тех, кто ничего не делал, кроме как выполнял приказы своих офицеров и честно и открыто сражался на поле боя.

— Но… но, дети мои! — инквизиция показала себя врагом всего человечества. Чем бы это ни было когда-то, оно попало в руки таких людей, как Жаспар Клинтан, которые исказили и превратили ее во что-то, что, возможно, никогда больше не удастся очистить. Его члены стали не слугами Бога, а Его врагами. Бог дал всем людям свободную волю, способность выбирать, а они вместо этого предпочли служить Тьме.

— Да будет так. «Что он посеет, то и пожнет, и в милости, в которой он отказывает другим, ему, в свою очередь, будет отказано». Пыток не будет, но и пощады тоже не будет. С этого дня инквизиторы — не просто интенданты, не просто шулериты, а те, кто находится на прямой и личной службе великого инквизитора, — должны получать именно то, что им обещает Предписание. Поскольку они решили отказать в милосердии другим, в нем будет отказано им самим. Солдатам и матросам можно будет сдаться и получить гуманное, достойное обращение, на которое они имеют право своими действиями; инквизиторы этого не получат. Позвольте слову распространиться, дети мои. Пусть не будет никакой двусмысленности, никакого недопонимания. Те, кто желает отказаться от искаженной и извращенной политики и команд Жаспара Клинтана, могут свободно это сделать. Они все еще могут предстать перед судом и наказанием за деяния, которые они уже совершили, и им будет предоставлено такое судебное разбирательство. А для тех, кто не желает отказываться от своей верности Жаспару Клинтану, кто продолжает охотно поддаваться его убийствам, терроризму и пыткам, будет другая политика. Единственное судебное разбирательство, которое они получат, — определить, действительно ли они являются слугами инквизиции, и, если они будут признаны таковыми, будет вынесен только один приговор, и этот приговор будет приведен в исполнение в отношении них немедленно и без апелляции, так же верно, как, в полноте времени и Божьей милости, он будет приведен в исполнение в отношении самого Жаспара Клинтана.

Таверна Сайрей, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

Айнсейл Данвар уже забыл, как вкусно настоящее чарисийское пиво. Его отец был готов платить больше за пиво «Чарисийское», когда Айнсейл был моложе, и у него появился вкус к нему. Конечно, все резко изменилось, когда королевство, в котором родился Ражир Данвар, восстало против Матери-Церкви, хотя Айнсейл был почти уверен, что его отец пошел бы дальше, заплатив за импортное пиво, если бы это не стало таким… нескромным в землях Храма.

Ему было стыдно признавать это, но не было смысла притворяться, что это не так. Вера его отца была слабой, она не шла ни в какое сравнение с пылом веры матери Айнсейла. Или самого Айнсейла, если уж на то пошло. Бывали времена, когда Айнсейл подозревал, что глубоко в тайниках его собственного сердца его отец все еще был в первую очередь чарисийцем, а во вторую — слугой Божьим, и это причиняло ему больше, чем стыд. Это подозрение было матерью боли, и дважды Айнсейл чуть не упомянул о симпатиях своего отца к чарисийцам одному из агентов инквизиции.

Я должен был это сделать, — подумал он сейчас, уставившись в пивную кружку. — Господи, прости меня, я должен был это сделать. Но я не мог. Я просто не мог.

Он сделал еще один глоток пива, пытаясь смыть кислый привкус во рту, осознание того, что он подвел Бога и архангела Шулера. И он даже не был уверен, почему. Он знал, что его мать все еще нежно любила его отца, несмотря на отсутствие убежденности у Ражира. Вот почему он не сообщил об этом инквизиции. Он был уверен в этом. И все же…

Воспоминания нахлынули на него. Воспоминания о том времени, когда он был мальчиком, а не молодым человеком, столкнувшимся со слабостью своего отца. Воспоминания о том, как он катался на плечах отца, смеялся, когда отец щекотал его или боролся с ним. Воспоминания о руках отца, которые учили его пользоваться рубанком, торцовочной пилой и токарным станком. Воспоминания о том времени, когда Ражир Данвар был самым высоким, сильным, умным, красивым мужчиной во всем мире Айнсейла. И когда эти воспоминания снова вспыхнули в его сознании, подозрение вернулось. Не любовь матери к отцу сделала его слишком слабым, чтобы сделать то, что, как он знал, ему следовало сделать.

Что ж, ни один смертный не был совершенен. Не его отец, и уж точно не он. Но если бы он был настолько силен, насколько мог, и если бы он действительно верил в Бога, тогда он обнаружил бы, что у него есть как сильные, так и слабые стороны, и он научился бы использовать сталь в своей душе, чтобы компенсировать мягкое и дряблое железо. И каковы бы ни были недостатки его отца, как бы сильно ни потерпел неудачу его отец или слабость убеждений его отца, в вере Айнсейла не было ничего плохого. Он доказал это к удовлетворению архиепископа Уиллима, и викарий Жаспар лично выбрал его для своей миссии. Этого было достаточно, чтобы пробудить грех гордыни в любом человеке, как бы усердно Айнсейл ни боролся с ним. Но, возможно, Бог простит ему небольшую гордыню. И это было не так, как если бы Айнсейл мог достичь своей цели без помощи десятков других, большинство из которых он не встречал никогда, и никто из которых не знал, кто он на самом деле.

— Как насчет следующей, дорогуша? — весело спросила его пухленькая барменша.

— Думаю, да, — ответил он, ставя пустую кружку на ее поднос и бросая рядом с ней десятую долю серебряной марки. Ее глаза расширились от стоимости монеты, и она хотела вернуть ее ему, но он положил на нее свою руку. — Держи, — сказал он и улыбнулся ей. — Я отправляюсь в долгое путешествие, и мне все равно негде будет ее потратить. Кроме того, ты можешь пожелать мне удачи за это, если хочешь.

— О, это я сделаю! — заверила она его с широкой улыбкой. — И я принесу тебе новое пиво быстрее, чем ящерица-кошка сможет облизать себе ухо, сэр!

— Никаких «сэр», — сказал он ей. — Всего лишь простой моряк.

— Для меня ты не такой, — заверила она его.

Судя по блеску в ее глазах, она была бы вполне готова продемонстрировать это и ему, но он только улыбнулся и сделал жест, чтобы отправить ее восвояси. Не то чтобы это не было заманчиво, но в данный момент нужно было сосредоточиться на других, гораздо более важных вещах. На самом деле, вероятно, с его стороны было глупо давать девушке такие щедрые чаевые. Это могло бы заставить ее вспомнить о нем позже, и «позже» не было проблемой. Кроме того, его отправили в путь с большим количеством наличных, и, как он сказал ей, ему негде будет потратить остаток денег.

Он откинулся на спинку древней, обитой кожей кабинки, вдыхая многолетний запах табачного дыма, пива, жареных сосисок, рыбы, картофеля и крабов-пауков. Это был утешительный, домашний запах, который успокаивал его нервы. И он должен был признать, что в приливах и отливах разговоров вокруг него тоже было что-то успокаивающее.

Он никогда полностью не вписывался в земли Храма со своим акцентом «островитянина». Другие мальчики его возраста безжалостно дразнили его из-за этого, и было несколько кулачных боев — один из них довольно зрелищный, кульминацией которого стало неудобное интервью с городской стражей, — прежде чем они, наконец, отстали от него. Но как бы он ни старался, он не смог избавиться от этого характерного акцента, и в конце концов это оказалось хорошей вещью. Это помогло ему беспрепятственно вернуться в страну своего рождения, и его все еще более чем немного забавляло то, как правильно звучал долетавший до его уха от других диалект, который он так старался искоренить в себе.

Ну, это же не значит, что все они еретики и богохульники, не так ли? — спросил он себя. — Здесь, в Чарисе, все еще много верующих. Они просто боятся показать это, вот и все. Проклятые шпионы Уэйв-Тандера повсюду. Им удалось вынюхать каждую организацию, которую великий инквизитор пытался создать здесь, так что, конечно, чарисийские сторонники Храма боятся доверять кому-либо настолько, чтобы организовать какое-либо эффективное сопротивление!

Если уж на то пошло, напомнил он себе, были сторонники Храма, которые осмелились поднять руку на своего еретического короля, отлученного от церкви, и его невесту-отступницу. Они почти поймали этого ублюдка Стейнэра в его собственном соборе! И они были в нескольких дюймах от того, чтобы схватить Шарлиан в конвенте святой Агты. А потом появился человек, который сделал возможной его собственную миссию.

— Вот ты где, дорогуша, — сказала барменша, ставя перед ним на стол свежее пиво. Она добавила бесплатную миску жареного ломтиками картофеля, и он благодарно улыбнулся, отправляя в рот один из свежих, обжигающе горячих ломтиков. На самом деле, он был достаточно жарким, и ему пришлось довольно быстро запить большим глотком пива.

— Хорошо! — сказал он ей, с энтузиазмом кивая, даже когда выдыхал воздух, чтобы охладить обожженный язык и губы. — Горячо, но вкусно.

— Не единственное, о чем здесь можно так сказать, — сказала она ему, дерзко подмигнув, и направилась обратно сквозь вечернюю толпу, еще более дерзко покачивая бедрами.

Он улыбнулся ей вслед, но затем улыбка исчезла, когда он подумал о том, как далеко он зашел. Впрочем, идти осталось не так уж много, подумал он. Совсем недалеко.

Он никогда бы не признался в этом ни одной живой душе, но у него было больше, чем несколько оговорок после того, как ему полностью объяснили его миссию. Не о самой миссии, а о сложности, связанной с тем, чтобы доставить его на место и подготовить путь к ней. Одной мысли о том, чтобы вернуться в Чарис совершенно одному, было бы достаточно, чтобы заставить нервничать любого. Тот факт, что ему было строго запрещено вступать в контакт с кем-либо из людей, которые сделали его поездку возможной или способствовали организации здесь, в Чарисе, вызвал еще большее беспокойство. Он должен был просто верить, что каждый из людей, ответственных за его продвижение, выполнит свою — или ее, насколько он знал, в некоторых случаях — часть и что ни одна из деталей не будет сбита с толку. Мысль о том, что такой сложный набор механизмов может сработать, казалась абсурдной, но, как указал архиепископ Уиллим, инквизиция проводила подобные операции на протяжении веков. Возможно, не в таких экстремальных условиях, но достаточно близко, чтобы дать им необходимый опыт, как только они поймут, с какой эффективной организацией по борьбе со шпионажем они столкнулись здесь, в Чарисе.

И там было задействовано не так уж много людей, на самом деле нет. Ему так казалось только потому, что ему приходилось так слепо полагаться на них. Но именно эта слепота была его лучшей защитой, потому что они тоже его не знали. Если уж на то пошло, они даже не знали, почему они делали то, что им было поручено делать. Мало того, каждый из них выполнял свою работу точно так же, как Айнсейл, — без каких-либо контактов с кем-либо еще на службе Матери-Церкви с того момента, как они или их наставления покинули Сион. Никто не мог подслушать никаких разговоров или перехватить какие-либо сообщения между ними, потому что не было никаких разговоров или сообщений. Там были только Айнсейл и его коллеги-добровольцы (из которых никто, насколько он знал, никогда не встречался даже в Сионе) и подробные инструкции, которые им дали перед отправкой.

Когда взорвалась пороховая мельница в Чарисе, Айнсейл был уверен, что вся операция закончилась одним этим взрывом. Он понятия не имел, кто был связным инквизиции в чарисийском флоте, но было очевидно, что он должен был быть. И когда он услышал о взрыве — в то время он все еще находился в Эмерэлде, ожидая, когда бриг доставит его на заключительный этап его утомительного путешествия из Сиона, — он понял, что, кем бы ни был контакт, он, должно быть, каким-то образом был разоблачен. А это означало, что он не смог завершить свою часть подготовки.

Айнсейл подумывал о том, чтобы прервать операцию. У него был такой вариант, но даже когда он рассматривал такую возможность, он знал, что не собирается этого делать. Он зашел так далеко не для того, чтобы повернуть назад. И поэтому он продолжил и, к своему изумлению, обнаружил обещанные припасы, ожидающие именно там, где ему было сказано, что они будут. Очевидно, контактному лицу инквизиции удалось завершить свои приготовления, и Айнсейл поймал себя на мысли, что, возможно, разрушение пороховой фабрики всегда было частью плана. Если уж на то пошло, был ли контакт на фабрике, когда она взорвалась? Мог ли он устроить взрыв с помощью какого-то механизма задержки, который позволил бы ему сбежать до взрыва?

Айнсейл об этом не знал. Предполагалось, что его часть операции должна была работать не так, но ничто не говорило о том, что другие ее части не могли работать по-другому. На самом деле, он скорее надеялся, что так оно и было. Любой, кто мог бы сделать возможным «Ракураи», был гораздо более ценен живым, чем мертвым.

Не думаю, что когда-нибудь узнаю, — размышлял он сейчас, осторожно пробуя еще один ломтик картофеля, чтобы убедиться, достаточно ли он остыл. Так оно и было, и он медленно жевал, наслаждаясь вкусом, несмотря на обожженный язык. — Это была самая вкусная жареная картошка, которую он когда-либо пробовал, — подумал он, а затем весело фыркнул. — Конечно, это так! С другой стороны, может быть, это и не так. И, может быть, пиво на самом деле тоже не так хорошо, как я думаю. Может быть, просто осознание того, насколько я близок, заставляет меня наслаждаться всем больше, чем когда-либо прежде.

Он не знал об этом, и он тоже не собирался тратить свое время, беспокоясь об этом. У него было еще две пятидневки здесь, в Теллесберге, и он намеревался использовать эти дни с умом.

Цитадель Шулера, Храм, город Сион, земли Храма

Он не знал, день сейчас или ночь.

Они были осторожны с этим. Не было ни дневного света, ни лунного света, ни звезд, чтобы следить за временем, и они намеренно кормили их — если это можно назвать «кормлением» — через нерегулярные, неравные промежутки времени. Спать без перерыва тоже никому не разрешалось. Ведра ледяной воды, выплеснутой через решетки их камер, было достаточно, чтобы разбудить любого, хотя иногда охранники меняли свои процедуры. Раскаленные добела утюги на концах длинных деревянных стержней также были весьма эффективны для пробуждения спящих.

С них сняли даже рваные остатки униформы, прежде чем отправить в клетки в недрах цитадели Шулера. Она не была частью первоначального Храмового комплекса, цитадель была построена позже, специально для инквизиции, и ее стены были достаточно толстыми, а подземелья достаточно глубокими, чтобы никто за пределами его пределов не мог слышать, что происходило внутри.

И именно там их бросили в камеры, голых, лишенных последних остатков человеческого достоинства. Избивали, морили голодом, пытали с кажущимися случайными и совершенно непредсказуемыми интервалами. Возможно, самым ужасным из всего, подумал Гвилим Мантир, было то, что они научились спать прямо под крики своих замученных собратьев. Дело было не в том, что они стали черствыми; дело было в том, что их тела так отчаянно жаждали сна… и что эти крики стали обычной частью единственного адского мира, который они оставили.

Он посмотрел на свои руки в тусклом свете фонаря. Теперь на этих покрытых струпьями, покрытых шрамами пальцах не было ногтей, но ему повезло больше, чем некоторым. Найклоса Валейна — до того, как его доблестное сердце окончательно подвело его, и он умер — держали два мускулистых инквизитора, в то время как третий использовал железный прут, чтобы методично ломать каждую кость его умелых, ловких рук по одному суставу за раз.

Он хотел списать это только на бешеную, бездумную жестокость, но все же знал, что все гораздо хуже. Все это имело определенную цель, а не просто «наказать еретиков». Он был создан не просто для того, чтобы сломать их, но и для того, чтобы разбить вдребезги. Чтобы растянуть их души на дыбе, а не только их тела, пока их вера в себя, мужество их убеждений, что бы это ни было, что позволило им бросить вызов Жаспару Клинтану, не разлетелось на миллион осколков, которые просеялись сквозь их сломанные пальцы на пол их камер. Это было сделано для того, чтобы превратить их в неуклюжие пугала, которые будут произносить любую продиктованную им ложь, когда их выставят напоказ перед верующими, если только им наконец позволят умереть.

Это было трудно, подумал он. Трудно поддерживать его веру, его веру в Бога, который мог позволить случиться чему-то подобному. Трудно поддерживать его веру в важность отстаивания того, что было справедливо, в защиту того, что, как он знал, было правдой, и его любви к своей родине. Все это казалось далеким, похожим на сон, от этого неизменного, освещенного фонарями кусочка ада. Не совсем реальное, как что-то из лихорадочного бреда. И все же он цеплялся за эту веру и убеждения, за эту любовь, во всяком случае, и их маловероятным союзником была ненависть. Горькая, жгучая, всепоглощающая ненависть, какую он и представить себе не мог, что может испытывать. Это наполнило его измученное, полуразрушенное тело дикой решимостью, которая подняла его над самим собой. Что гнало его вперед, несмотря на явную глупость пережить еще один единственный день, потому что не позволяло ему остановиться.

Он услышал, как по каменному полу застучали сапоги с железными гвоздями, и звук чьих-то скользящих ног, когда инквизиторы тащили его за руки. Он подошел ближе к передней стене своей крошечной камеры, держась за прутья несмотря на то, что охранникам нравилось колотить своими дубинками по пальцам заключенных на неподатливой стали, и вгляделся сквозь них. Он услышал тихие стоны, когда инквизиторы подошли ближе, и узнал заключенного, которого тащили, чтобы подвергнуть какой-то новой пытке, придуманной для него.

— Держись, Хорис! — крикнул он, его собственный голос был хриплым и искаженным. — Держись, чувак!

Слова были бессмысленными, и он знал это, но капитан Брейшер сумел поднять голову, услышав их. Значение имело не значение слов, а сам их факт. Доказательство того, что даже здесь все еще был кто-то, кому было не все равно, кто-то, кто знал Хориса Брейшера таким, какой он был, а не таким, каким инквизиция намеревалась его сделать.

— Да, сэр Гвилим, — полушепотом ответил Брейшер. — Я сделаю это, и…

Он замолчал со сдавленным стоном, судорожно дернувшись, когда тяжелая дубинка врезалась ему в почки. Инквизиторы даже не потрудились объяснить, почему был нанесен удар; сделать это означало бы признать, что у их заключенных были какие-то остатки человечности, которые заслуживали объяснений.

Они оттащили Брейшера, и несколько мгновений спустя Мантир услышал новые крики, эхом разносящиеся по каменным стенам подземелья. Он прислонился лбом к решетке, зажмурив глаза, чувствуя слезы на щеках, и ему больше не было стыдно за эту «не мужскую» влажность, потому что это было совершенно неважно по сравнению с тем, что действительно имело значение.

Инквизиция хотела сломать их всех, но особенно сломать его, и он знал это. Они хотели, чтобы чарисийский адмирал — собственный флаг-капитан императора Кайлеба в Рок-Пойнте, Крэг-Хуке [ранее — Крэг-Рич] и проливе Даркос — признал свою ересь. Осудить своего императора как поклонника Шан-вэй, лжеца и богохульника, а Церковь Чариса — как отвратительное, раскольническое извращение истинной Церкви Божьей. Они хотели этого так сильно, что могли попробовать это на вкус, и поэтому они пытали его людей еще более жестоко, чем пытали его. Они обосновали его ответственность перед ними и его полную неспособность что-либо сделать для них в его сердце и душе, и они ожидали, что в конце концов это сломит его.

Но они просчитались, — подумал он, снова открывая глаза и уставившись на каменную стену напротив своей камеры. — Даже инквизиция могла это сделать, и она это сделала, потому что они не собирались его ломать. Ни сейчас, ни через пять дней, ни в следующем году — никогда. И причина, по которой они этого не сделали, заключалась в том, что они сделали с его людьми. Люди, которые умерли бы независимо от того, в чем сэр Гвилим Мантир сделал или не «признался» перед наблюдающей толпой зрителей. Людей, которых он не смог бы спасти, что бы он ни сделал. Долг перед своим императором, вера в своего Бога, верность своей Церкви — они имели значение даже здесь и даже сейчас. Они все еще были частью его. Но это была любовь и ненависть — та расплавленная, скрежещущая ненависть, которая горела намного жарче за то, что они сделали с его людьми, чем за то, что они сделали с ним, — которые приведут его к горькому концу. Они могли убить его, они могли — и сделали, и снова сделают — заставить его кричать, но они не могли — не хотели — сломать его.

* * *

— Встать! — прорычал кто-то, и скрученная плетка скользнула между прутьями и злобно ударила в грудь Мантира.

Его голова дернулась вверх, и он поднялся на ноги, грубая каменная стена скользнула по его позвоночнику, когда он прислонился к ней для поддержки. Он не кричал, даже не ругался. Он просто впился взглядом в инквизитора за решеткой. Он не знал имени этого человека; насколько он мог судить, ни у кого из них не было имен. Но этот носил рубиновое кольцо вспомогательного епископа, а его пурпурная ряса была отделана зеленым и церковно-белым.

Епископ заложил руки за спину, рассматривая голого, покрытого шрамами, обожженного и покрытого рубцами человека за решеткой.

— Вы упрямая компания, не так ли? — спросил он наконец. — Тоже глупо. — Он покачал головой. — Конечно, ты уже понял, что даже Шан-вэй не сможет спасти тебя от Божьего очищающего огня. Может быть, ты настолько потерян для Бога, что отказываешься возвращаться к Нему даже сейчас, но зачем цепляться за любовницу, которая предала тебя так, как она предает всех? Признайся в своих грехах, и, по крайней мере, ты будешь избавлен от дальнейших вопросов!

Мантир мгновение рассматривал его, затем сплюнул. Слюна попала епископу на правую щеку, и рука мужчины медленно поднялась, чтобы вытереть ее. Было что-то невыразимо злое в его самообладании, в том факте, что выражение его лица даже не изменилось. Это было заявление о том, что жестокость, которую он причинил, будет тщательно вымерена, а не результатом слепой ярости, которая может проскользнуть и позволить своей жертве слишком рано уйти в смерть.

— Глупо, — решительно сказал он. — Ты думаешь, что ты единственный, кто может заплатить за свою глупость?

— Иди к черту, — тихо сказал ему Мантир.

— О, нет, только не я. — Инквизитор покачал головой. — Но ты это сделаешь, и своим примером ты увлечешь за собой других.

Он повернул голову и кивнул кому-то, находящемуся вне поля зрения Мантира, и еще два инквизитора потащили кого-то еще по коридору. Третий отпер камеру Мантира, и они швырнули едва дышащее тело в его камеру вместе с ним. Он упал на колени, в ужасе уставившись на Лейнсэра Свайрсмана, и смех епископа-шулерита превратился в сосульку.

— Этот мальчик цепляется за твой пример, — тихо сказал он. — Посмотри, во что ему обходится твоя бравада, и посмотри, стоит ли она того.

Он повернулся на каблуках и зашагал прочь, сопровождаемый другими инквизиторами, а Мантир склонился над телом своего энсина, уставившись на обожженные и сморщенные раны там, где были глаза мальчика. Свайрсман представлял собой хрупкий комок костей и кожи, настолько изломанный и покрытый шрамами, что почти невозможно было поверить, что он все еще жив. Но эта худая грудь продолжала подниматься и опускаться, и Мантир нежно положил дрожащую руку ему на щеку.

Свайрсман вздрогнул, одна рука слабо поднялась в тщетной попытке самозащиты, но Мантир схватил его за запястье.

— Мастер Свайрсман, это я, — сказал он.

— Сэр Гвилим? — он едва расслышал прерывистый шепот и наклонился ближе, его ухо оказалось в нескольких дюймах от рта энсина.

— Я здесь, Лейнсэр.

— Я… пытался, сэр. Я пытался, — слепое лицо Свайрсмана повернулось к нему. — Я пытался, но… они заставили меня. Я… я сказал им. Сказал им… ты поклонялся… Шан-вэй. Простите… сэр. Я пытался. Я пытался.

— Тихо, Лейнсэр. — Голос Мантира сорвался, когда он поднял это хрупкое, искалеченное, изломанное тело на руки. Он прижал мальчика к груди, баюкая его, как мог бы баюкать гораздо младшего ребенка, и прижал его голову к своему плечу. — Тихо. Все в порядке.

— Но… но я солгал, — прошептал Свайрсман. — Я солгал… о тебе. Об императоре. О… все… просто чтобы они прекратили.

— Не думай об этом сейчас, — сказал ему на ухо Мантир, чувствуя свежие слезы на собственных щеках. — Ты не одинок. Ты думаешь, никто больше не сказал им то, что они хотели услышать? Посмотри, что они с тобой сделали, Лейнсэр. Посмотри, что они сделали. Конечно, ты сказал им то, что они от тебя хотели.

— Не должен был. — Свайрсман снова попытался покачать головой, уткнувшись в плечо Мантира. — Офицеры… не лгут, сэр.

— Я знаю. Я знаю, Лейнсэр, но все в порядке.

Мантир принял сидячее положение, положив Свайрсмана себе на колени, и уставился сквозь прутья своей камеры. Мальчик больше не мог выжить, и все же Мантир знал, почему епископ оставил его здесь. Потому что они собирались вернуться, и они собирались снова пытать этого сломленного, умирающего мальчика у него на глазах, пока он не скажет им то, что они хотели услышать.

Но они совершили ошибку, Лейнсэр, — подумал он. — На этот раз они допустили ошибку.

Он обхватил голову мальчика своими наполовину искалеченными, но все еще сильными руками, от всего сердца благодаря Бога за ошибку их похитителей, и наклонился вперед, пока его лоб не коснулся лба энсина.

— Послушай меня, Лейнсэр, — сказал он. — Это важно. Ты слушаешь?

— Да, сэр Гвилим, — прошептал Свайрсман.

— Ты никогда не выполнял меньшего, чем свой долг королевского офицера, мастер Свайрсман, — твердо сказал Мантир, его голос был сильным и спокойным, несмотря на слезы. — Ни разу за все время, что я тебя знаю. То, что ты, возможно, сказал им, то, что ты, возможно, сказал им, потому что они пытали тебя, не может этого изменить. И это тоже не может изменить того, кто ты есть, кем ты всегда был. Я горжусь тобой, Лейнсэр. Ты хорошо справился, и я горжусь тобой. Для меня было величайшей честью служить вместе с тобой.

— Спасибо, сэр. — Он едва мог расслышать обрывок голоса, но потрескавшиеся губы мальчика дрогнули в подобии улыбки.

— Нет, Лейнсэр. — Мантир приподнял голову энсина достаточно высоко, чтобы поцеловать мальчика в лоб, и поправил свою хватку с осторожной, любящей твердостью.

— Нет, Лейнсэр, спасибо тебе, — сказал он мягким голосом… и его руки резко повернулись.

Залив Джарас, Деснаирская империя

— Мое почтение адмиралу, мастер Аплин-Армак, и сообщите ему, что адмирал Шейн поднял сигнал.

— Есть, есть, сэр. Ваше почтение адмиралу Ярли, и адмирал Шейн поднял сигнал.

Аплин-Армак был доволен тем, как спокойно звучал его голос в данных обстоятельствах, и когда он отдал честь и направился к лестнице, в его голове промелькнула старая поговорка о том, что все меняется, но остается неизменным. Он мог вспомнить сотни раз, когда энсина Аплина-Армака посылали вниз с сообщениями для капитана Ярли, и вот он делает это снова, за исключением того, что это сообщение было гораздо важнее большинства других. Ну и это, а также тот факт, что энсин Аплин-Армак передавал сообщение адмиралу Ярли, и его выбрали не потому, что он оказался под рукой, а потому, что он стал флаг-лейтенантом адмирала сэра Данкина Ярли.

На первый взгляд, он был до смешного молодым для такой должности. С другой стороны, он служил под началом сэра Данкина уже почти четыре года, и военно-морской флот испытывал такой же недостаток в опытных офицерах, как и в моряках, особенно в связи с его нынешним расширением. Маловероятно, что нашелся бы разгуливающий на свободе лейтенант, столь же хорошо знакомый с манерами адмирала. И у него было гораздо больше опыта, чем можно было предположить за его шестнадцать лет (ну, шестнадцать лет еще через пару пятидневок). И, если уж на то пошло, он станет лейтенантом в свой день рождения. Поэтому он предположил, что все это на самом деле имело смысл, хотя он обнаружил, что социальные навыки, которые обычно соответствовали его должности, оставались его слабой стороной даже после интенсивной опеки сэра Данкина. Что ж, ему просто придется компенсировать это, работая над ними еще усерднее.

Он подошел к обшитой панелями двери в дневную каюту адмирала Ярли. Фактически это была та же самая каюта, которая принадлежала капитану Ярли, поскольку «Дестини», к сожалению, не была одним из более поздних и крупных галеонов, построенных с отдельными помещениями для флаг-офицеров.

Еще один пример того, что все остается по-прежнему, — подумал он, кивнув часовому морской пехоты, а затем резко постучав. На мгновение ему показалось, что его стук не был услышан, но затем ему ответил голос.

— Войдите!

Аплин-Армак снял шляпу, засунул ее еще более тщательно, чем обычно, под левую руку и провел пальцами по взъерошенным волосам, прежде чем переступить порог. Не то чтобы его беспокоила реакция адмирала на его появление. О нет, только не его…

Силвист Рейгли, камердинер и управляющий сэра Данкина, с ужасом осознал высокий статус своего работодателя в тот момент, когда на бизань-мачту «Дестини» взлетел новенький адмиральский вымпел. Рейгли было всего около тридцати лет, он был начитан, всегда хорошо одет и тщательно ухожен, но, когда он решал проявить язвительность, он был способен на самые ледяные вежливые, формальные, язвительные, изысканно неприятные оскорбления, с которыми Аплин-Армак когда-либо сталкивался. Энсин никогда не слышал, чтобы он произнес хоть одно откровенно неуместное или невежливое слово… что не мешало Рейгли подвергнуть вивисекции любого, кому посчастливилось вызвать его гнев. Он также отлично стрелял из пистолета и отлично владел мечом, и одной из его обязанностей на корабле было обучать энсинов такому владению. Он многое сделал для улучшения боевых навыков Аплин-Армака, и они двое были друзьями… что не спасло бы шею Аплин-Армака, если бы он предстал в каюте перед адмиралом в расстегнутой тунике или в шляпе на голове.

Однако на этот раз его ждал не зоркий и зловещий камердинер, а просто адмирал. Ну, адмирал и его секретарь, который был гораздо менее страшен, чем любой камердинер!

— Да, Гектор? — спросил Ярли, отрываясь от карты, которую он рассматривал, пока диктовал письмо Трумину Лившаю, своему недавно назначенному флаг-секретарю.

— Приветствия капитана Латика, сэр. Адмирал Шейн подал сигнал.

— Понимаю.

Ярли еще раз взглянул на карту, затем выпрямился. Он подошел к световому люку, посмотрел на индикатор ветра и удовлетворенно кивнул.

— Полагаю, тогда нам следует выйти на палубу, — мягко сказал он и посмотрел на Лившая. — Мы закончим эту переписку позже, Трумин.

— Конечно, сэр Данкин.

Лившай был на десять лет старше Рейгли, хотя они с камердинером хорошо ладили. Но в то время, как Рейгли был таким же чарисийским мужчиной по рождению и воспитанию (и выглядел так), волосы Лившая были такими темно-черными, что казались почти голубыми, а у его глаз была гораздо более выраженная складка эпикантуса. Его отец родился в империи Харчонг и был продан местным бароном капитану харчонгского торгового флота в качестве «юнги», когда ему было всего семь лет. Шайнтай Лившай редко говорил о тех годах, хотя они оставили глубокие и болезненные шрамы, и не только на теле. Но капитан, который купил его, решил заняться пиратством в качестве побочного занятия и выбрал не тот галеон в качестве возможного приза. Именно так Шайнтай оказался в Теллесберге в возрасте тринадцати лет, усыновленный капитаном того галеона, который пытался захватить его предыдущий (покойный) владелец. И это также объясняло свирепую преданность сына Шайнтая Трумина и всей обширной семьи Лившай Чарису и короне Чариса.

— Хотите, чтобы я подождал, пока вы не спуститесь вниз? — спросил Лившай. — Или мне следует начать делать точные копии других ваших писем на подпись?

— Продолжайте и закончите те, которые я уже продиктовал, — решил Ярли. — Не верю, что мы сможем многое сделать с остальным, пока не закончится это маленькое дело.

— Конечно, сэр Данкин, — снова сказал Лившай с легким полупоклоном, и Ярли улыбнулся ему. У него было не так много времени, чтобы познакомиться с секретарем, но он уже решил, что блестящая рекомендация верховного адмирала Рок-Пойнта была верной. Он наблюдал, как умелые пальцы Лившая ловко перебирают корреспонденцию, затем повысил голос.

— Силвист!

— Иду, сэр Данкин! — тенором ответил камердинер, и Рейгли вышел из спальной каюты адмирала, неся форменную тунику Ярли через одну руку и адмиральский пояс с мечом через другую.

Ярли поморщился при виде пояса с мечом, но спорить не стал. Он только просунул руки в предложенную тунику, застегнул ее, а затем застегнул ремень вокруг талии. В отличие от многих других офицеров, у него не было пистолетов, но Рейгли компенсировал это. Технически камердинер был гражданским лицом, но отсутствие официального военного чина не вызывало у него какого-то неоправданного беспокойства. Будучи одет в гражданскую одежду, он был вооружен мечом и кинжалом и не менее чем четырьмя двуствольными пистолетами, два из которых были в кобурах, а вторая пара заткнута за пояс.

— Знаешь, Силвист, мы еще не готовы к бою, — заметил Ярли.

— Да, сэр Данкин, мы не готовы, — согласился Рейгли.

— Тогда тебе не кажется, что это может быть немного… чрезмерно? — спросил адмирал, указывая на арсенал камердинера.

— Нет, сэр Данкин. Не совсем, — вежливо ответил Рейгли, и Ярли сдался. С камердинером и Стивиртом Маликом у него был эквивалент целого отряда морских пехотинцев, следящих за ним. И теперь, без сомнения, Аплин-Армак, освобожденный от обязанностей по управлению кораблем, тоже присоединится к корпусу телохранителей. В некотором смысле это было облегчением; в другое время он поймал бы себя на том, что немного грустно удивляется, почему ни его камердинер, ни его рулевой, ни (теперь) его флаг-лейтенант не поняли, что он способный позаботиться о себе взрослый человек.

Лучше не развивать эту мысль, — снова напомнил он себе. — Тебе, вероятно, не понравилось бы, чем она закончится.

— Что ж, если вы удовлетворены тем, что достаточно хорошо вооружены, давайте посмотрим, что делает остальная часть флота, — сухо сказал он.

— Конечно, сэр Данкин, — серьезно ответил Рейгли, и Ярли услышал что-то подозрительно похожее на смешок своего флаг-лейтенанта.

* * *

— О, черт.

Сэр Урвин Халтар, барон Джарас и генерал-адмирал имперского деснаирского флота, говорил тихо, но с большим чувством, глядя на семафорное сообщение в своей руке.

— Они идут? — Дайвин Байрат, герцог Холман, казался ничуть не счастливее своего шурина.

— Конечно, они идут! — зарычал Джарас. — Дело было только во времени. — Он с отвращением бросил скомканный листок с сообщением в мусорное ведро рядом со своим столом. — Единственный сюрприз в том, что они ждали так долго!

Он протопал к окну и выглянул на иитрийскую набережную. Хорошей новостью было то, что они успели завершить почти всю программу строительства деснаирского флота. Это означало, что в его распоряжении был девяносто один полностью вооруженный галеон. Плохие новости пришли двумя частями. Во-первых, все его корабли были меньше типичного чарисийского галеона, с более легким вооружением, менее надежными орудиями, которые могли взорваться в неподходящие моменты, и экипажами, которые были гораздо хуже обучены. Во-вторых, согласно сообщению с семафорной станции острова Силман, что-то порядка сотни чарисийских галеонов, неизвестное количество из которых было вооружено новыми взрывающимися «снарядами», распотрошившими флот Корнилиса Харпара, в этот самый момент направлялись прямо к его флоту.

Некоторые из старших советников императора Мариса — те, кто находился на безопасном расстоянии от залива Джарас и нес наименьшую ответственность за строительство и подготовку императорского флота, — убеждали Джараса принять мобильную, агрессивную стратегию. Идиоты, о которых идет речь, очевидно, не поняли разницы между кораблями в море и кавалерией, которой славилась Деснаирская империя. Они не видели причин, по которым он не должен был полностью удерживать врага в заливе, используя ограниченные воды пролива Ховарда, чтобы сковать любое нападение чарисийцев разрушительными атаками, предпринятыми меньшими, более удобными эскадрами, которые могли бы ворваться, ударить по врагу, а затем отступить к его основным силам. В конце концов, чем это может отличаться от использования кавалерийских атак, чтобы связать и прижать более многочисленного врага, пытающегося пробиться через горный перевал?

Были времена, когда Джарас испытывал искушение предложить одному из них стать генерал-адмиралом. К сожалению, никто из них не был настолько глуп, чтобы согласиться на эту работу.

Особенно сейчас.

О, единственное, в чем они достаточно умны, это избегать ответственности, с горечью сказал он себе. И может ли кто-нибудь объяснить им разницу между энергичным и благородным кавалерийским конем на хорошем твердом участке земли и галеоном, полностью зависящим от ветра и течения? Или тот факт, что, в отличие от кавалерийского полка, корабль может затонуть, или сгореть, или просто чертовски хорошо взорваться, если кто-то выстрелит в него достаточно мощно? Нет, конечно, они не могут! И они удобно забывают о новом маленьком оружии чарисийцев, не так ли?

— Я полагаю, у нас не было никаких распоряжений в последнюю минуту от викария Аллейна, о которых вы просто забыли упомянуть мне? — спросил он Холмана через плечо, не отрывая взгляда от кораблей в гавани.

— Если бы он сказал хоть слово с момента твоей последней отправки в Храм, я бы передал это тебе, — выражение лица герцога было таким же расстроенным, как и у самого Джараса. Как действующий деснаирский военно-морской министр, он руководил усилиями Джараса по строительству кораблей, которые Мать-Церковь требовала от империи. Он точно знал, насколько трудной была эта задача… и почему Джарас не хотел встречаться с Чарисом в море.

— Не думаю, что мы получим ответ от викария Аллейна, — продолжил он ровным тоном. — Я думаю, он собирается подождать, чтобы посмотреть, как все сложится, а затем либо взять на себя ответственность за то, что «позволил нам использовать нашу собственную инициативу», если это не катастрофа, либо указать на наше «несоблюдение стратегических указаний Матери-Церкви», если все обернется так плохо, как мы боимся.

— Замечательно. — Джарас вздохнул, надув щеки, с задумчивым выражением лица. — Я почти испытываю искушение пойти вперед и отправиться в плавание, — признался он. — Предполагая, что меня не взорвут, не застрелят или утопят, я мог бы, по крайней мере, указать, что следовал приказам.

Он повернул голову, глядя своему зятю в глаза, и Холман серьезно кивнул. Все, что могло заставить великого инквизитора или его агентов усомниться в чьей-либо решимости и лояльности, было противопоказано.

— Между китом рока и глубоким синим морем, — тихо сказал герцог.

— Именно так. — Джарас кивнул в ответ, затем расправил плечи. — Но, если мне придется это сделать, я собираюсь сделать это настолько эффективно, насколько смогу, и надеюсь на лучшее. Шан-вэй, Дайвин! Тирска провозгласили героем за захват четырех чарисийских галеонов, при этом он потерял один из своих! Если уж на то пошло, он сдал целый чертов флот при Крэг-Хуке [в большинстве других случаев — Крэг-Рич]! Если мы сможем, по крайней мере, пустить им кровь, когда они придут сюда за нами, может быть, у кого-нибудь в Сионе хватит ума понять, что мы сделали лучшее, что кто-либо мог сделать.

— Может быть, — ответил герцог Холман. — Может быть.

* * *

— Шхуны сообщают об отсутствии изменений в их дислокации, адмирал, — сказал капитан Латик, отдавая честь, когда адмирал Ярли прибыл на ют «Дестини».

— Полагаю, неудивительно, капитан, — ответил Ярли. В его публичные отношения с Латиком теперь вкралась большая степень формальности — неизбежно, как он себе представлял. Учитывая его новый ранг, теперь он был пассажиром «Дестини», а не его хозяином после Бога, и было важно, чтобы он и Латик четко разъяснили это всему экипажу. У военного корабля мог быть только один капитан, и любая путаница в том, к кому команда этого корабля обращалась за приказами в чрезвычайной ситуации, могла привести к катастрофическим последствиям. — Я бы хотел, чтобы они вышли, но, очевидно, никто в Иитрии не настолько глуп, чтобы сделать это. Конечно, если на это нет прямых приказов.

Латик кивнул, и губы Ярли на мгновение дрогнули. Как отметил верховный адмирал Рок-Пойнт, на сегодняшний день храмовая четверка была лучшим союзником Чариса, когда дело касалось военно-морских вопросов. Рок-Пойнт надеялся, скорее с тоской, чем с каким-либо большим ожиданием того, что это произойдет, что Аллейн Мегвейр может отдать барону Джарасу прямые, необсуждаемые приказы о вылазке и вступлении в бой с имперским чарисийским флотом в море. Очевидно, даже у Мегвейра было больше здравого смысла, однако… к сожалению.

— Что ж, — сказал теперь адмирал, — если они не выйдут, нам просто придется войти.

— Будет весело, сэр! — заметил Латик со своей раздражающей улыбкой перед боем, и Ярли пожал плечами.

— Я полагаю, что это один из возможных способов описания, — согласился он со своей собственной меньшей и натянутой улыбкой.

Движение «Дестини» было немного неловким, когда они лежали в дрейфе посередине между островом Силман и островом Рэй, но это не объясняло тошноту Ярли. Конечно, он знал, что послужило причиной этого. То же странное, пустое чувство, которое всегда охватывало его, когда приближалась битва, уже трепетало внутри него, и он подавил знакомое чувство зависти, когда Латик усмехнулся в ответ на его комментарий. Он не думал, что у Латика было меньше воображения, чем у него, но почему-то капитан — как и многие из товарищей Ярли — казался невосприимчивым к тому напряжению, которое охватывало его в такие моменты. И даже он не был так последователен в этом, раздраженно подумал он. Не было абсолютно никакого смысла в том, чтобы мысль о том, что пушечное ядро разметает его по палубе… так сильно беспокоила его, когда мысль о том, чтобы утонуть во время шторма, не заставила его пошевелиться. Ну, во всяком случае, не так уж много волос на голове.

— Сигнал с «Террора», капитан! — крикнул энсин Сайлкирк. Он стоял на грот-мачте, направив свою огромную подзорную трубу на КЕВ «Террор», флагман адмирала Шейна. — Передано с «Дестройера». Наш номер вымпела, затем номер тридцать, номер тридцать шесть, номер пятьдесят пять и номер восемь. — Он посмотрел вниз с грот-мачты туда, где Арли Жоунс открыл книгу сигналов, уже отыскивая номера сигналов в таблице.

— Двигаться левым галсом, курс на юго-восток и приготовиться к бою, сэр! — объявил младший энсин через несколько секунд.

— Очень хорошо, мастер Жоунс, — сказал Латик. — Будьте так добры, подтвердите сигнал под номером эскадры.

— Есть, есть, сэр! — Жоунс явно нервничал, но на его лице также была широкая улыбка, когда он подозвал группу сигнальщиков на юте.

— Мастер Симки! — Латик продолжил, обращаясь к лейтенанту, который стал старшим офицером «Дестини» параллельно его собственному повышению.

— Есть, сэр?

— Руки к брасам, пожалуйста. Приготовьтесь к движению корабля.

— Есть, есть, сэр! Руки к брасам, боцман!

— Есть, есть, сэр!

Сигнал едва ли был неожиданным, и разноцветные флажки уже были высыпаны из холщовых мешков и привязаны к сигнальным фалам. Флажки взлетели вверх, когда пронзительно завыл рожок боцмана, и экипаж корабля бросился по своим постам, а адмирал Ярли сложил руки за спиной и подошел к поручню, чтобы посмотреть за корму, в то время как его флаг-капитан и команда его флагмана занимались приведением в действие приказов верховного адмирала Рок-Пойнта и адмирала Шейна.

Остальные пять кораблей его эскадры — КЕВ «Ройял кракен», КЕВ «Викториос», КЕВ «Тандерболт», КЕВ «Андаунтед» и КЕВ «Чэмпион» — также находились в дрейфе, составляя тесную компанию «Дестини», и верховный адмирал Рок-Пойнт гордился им, когда комплектовал эскадру. «Дестини» был самым старым и меньшим из шести, но все они были специально построенными военными галеонами с чарисийских верфей, а не захваченными призами или переоборудованными торговыми судами, и в общей сложности несли триста сорок пушек. Прекрасно отлитые, хорошо обслуживаемые и (по крайней мере, после плавания из Теллесберга через залив Тол в залив Джарас) хорошо освоенные, орудия представляли собой мощную силу. Тем более что у всех у них были зарядные рундуки, полные новых взрывающихся снарядов. «Ройял кракен» и «Тандерболт» также несли массивные пятидесятисемифунтовые карронады, с меньшей дальностью стрельбы по сравнению с новой моделью кракенов на их орудийных палубах, но способные метать гораздо более тяжелые и разрушительные снаряды. Остальные четыре имели одинаковое вооружение из тридцатифунтовых пушек, и, в отличие от битвы в Марковском море, всем его артиллеристам была предоставлена широкая возможность потренироваться с новыми боеприпасами.

И это очень хорошо, — сухо подумал он, — эта пустота в его середине почему-то кажется еще более пустой, учитывая нашу часть плана сражения.

Ветер дул с северо-востока на восток, дул со скоростью, возможно, двадцать четыре мили в час и поднимал волны высотой от восьми до десяти футов. На своем новом курсе «Дестини» будет плыть на большой скорости, с почти попутным ветром. Это был едва ли не лучший момент их плавания, а это означало, что они должны были делать добрых семь с половиной или восемь узлов, а впереди оставалось чуть меньше тридцати миль. Назовем это четырьмя часами, подумал он. Время накормить всех мужчин хорошим, сытным обедом, прежде чем они отправятся в бой, а затем…

— Все корабли подтвердили, сэр! — крикнул сверху Сайлкирк.

— Очень хорошо, мастер Сайлкирк! — Латик крикнул в ответ, затем почтительно повернулся к Ярли.

— Все корабли подтвердили получение сигнала, адмирал.

— Спасибо, капитан, — серьезно ответил Ярли и сам взглянул на туго накрахмаленные сигнальные флажки. Подняв номер эскадры над сигналом адмирала Шейна, Латик повторил его всем кораблям эскадры. Когда он будет спущен, эскадра Ярли выполнит его, остальные шестнадцать эскадр флота отправятся в плавание вслед за ними, чтобы выполнить свои собственные части генерального плана верховного адмирала, и жребий будет брошен.

Боже, как драматично, Данкин, — криво подумал он. — «Жребий был брошен» еще до того, как ты покинул Теллесберг.

— Очень хорошо, капитан Латик, — услышал он свой спокойный голос. — Исполняйте.

* * *

Сэр Доминик Стейнэр стоял на юте КЕВ «Дестройер», наблюдая, как суетится команда его флагмана, делая последние приготовления. Или, во всяком случае, он выглядел так, как будто делал это. На самом деле он наблюдал за изображениями, проецируемыми на его контактные линзы, когда Данкин Ярли и Пейтер Шейн начали двигаться, а остальная часть флота начала разворачиваться в свои составные колонны позади них.

Имперский чарисийский флот вернулся в залив Матиас в полном составе менее чем через месяц после вынужденного отступления «Дестини», и на этот раз он прибыл не просто для того, чтобы следить за выходом из залива Джарас. Адмирал Шейн послал свои быстроходные шхуны вглубь залива, чтобы разведать подходы к заливу Терренс, порту Иитрия и заливу Мароса. В процессе они очистили некогда защищенные воды от деснаирской торговли, и, частично повторяя тактику Рок-Пойнта в заливе Тол, Шейн использовал своих морских пехотинцев, чтобы захватить контроль над островом Ховард далеко внутри пролива Стайфан и прямо в горле прохода Ховарда.

Остров был едва ли тридцать пять миль в длину, и, если не считать залива Терн на его северной оконечности, не представлял собой ничего особенного с точки зрения приличных якорных стоянок. Даже бухта Терн была немногим больше, чем открытым рейдом, не предлагавшим никакой защиты от северных ветров. Тем не менее, остров был источником пресной воды, которая всегда была самым ограничивающим фактором снабжения военного корабля. Тяжелым морским орудиям, выгруженным на восточные пляжи острова, потребовалось две пятидневки, чтобы разбить крепость, охранявшую небольшой городок Терн-Бей, но они потратили время не зря, учитывая, насколько сильно его захват облегчил логистику Шейна. Адмирал также высадил достаточно много морских пехотинцев и достаточно артиллерии, чтобы быть уверенным, что деснаирская атака не отнимет у него это завоевание, и внезапно практически бесполезный остров превратился в пробку, плотно забитую в деснаирскую бутылку.

Действуя в относительной безопасности залива Терн, имперский чарисийский флот направлялся в заливе Джарас в основном туда, куда ему заблагорассудится. Рок-Пойнт скорее надеялся, что барон Джарас рискнет оспорить вторжение ИЧФ в наиболее экономически важные прибрежные воды Деснаирской империи, но случившееся с Корнилисом Харпаром сделало барона мудрее таких поступков. Итак, крейсирующие эскадры Чариса развлекались тем, что уничтожали прибрежную торговлю в заливе и под покровом темноты отправляли передовые экспедиции в его меньшие гавани, чтобы захватить или сжечь что-нибудь большее, чем рыбацкая лодка. И они также держались за пределами досягаемости артиллерии укреплений деснаирского флота в гавани, оценивая численность противника и разведывая подходящие якорные стоянки.

В результате они смогли предоставить Рок-Пойнту разведданные о расположении его врага, которые были почти так же хороши, как и то, что доставляли снарки Филина. Не совсем, конечно, поскольку, в отличие от снарков, они на самом деле не могли подслушивать разговоры Джараса с Холманом или его командирами кораблей, но они предоставили более чем достаточно информации, которой Рок-Пойнт мог открыто поделиться со своими подчиненными для целей планирования. И когда он изучил и обсудил эти отчеты с Шейном, Ярли и другими своими флагманскими офицерами и старшими капитанами, стало очевидно, что Джарас понял, что он просто не может сражаться с чарисийским флотом и надеяться на победу. Во всяком случае, не в море. Не только это, но, к определенному удивлению Рок-Пойнта, барон продемонстрировал моральное мужество, чтобы сказать своему начальству, что он не может.

Потрясение Божьего флота после Марковского моря было достаточно глубоким, чтобы эти начальники тоже действительно прислушались к нему. Или достаточно глубоким, чтобы они, по крайней мере, не отвергли его активно, когда он превратил свои галеоны в то, что составляло не более чем плавучие батареи. Несмотря на важность судоходства в заливе для экономики Деснаира, он даже не пытался защитить большинство его портов. Ему пришлось довольствоваться существующими прибрежными укреплениями — которых, по общему признанию, было более чем достаточно, чтобы отбить всякую мысль о широкомасштабных высадках чарисийцев, особенно с учетом того, что имперская деснаирская армия на всякий случай болталась поблизости, если это может понадобиться — потому что он отказался рассредоточить свои галеоны. Иитрия с ее огромными верфями и доками была крупнейшей и наиболее важной гаванью залива и его главной военно-морской базой. Она была превращена в главный узел в системе судостроения и поддержки Церкви Божьей, и он решил, что у него нет другого выбора, кроме как поставить все на защиту вспомогательной инфраструктуры своего флота, хотя даже это было непростой задачей для кораблей, которые не осмеливались встретиться со своим противником под парусами.

Подходы к Иитрии были прикрыты дугой островов, простиравшейся от острова Силман на западе, через остров Сингер (самый северо-восточный форпост портового города), а затем обратно к Перл-Пойнт на материке. Это, к сожалению, составляло расстояние более ста пятидесяти миль, что было слишком большим, чтобы защитить его с помощью каких-либо стационарных средств защиты.

Остров Силман и остров Рэй образовывали вторую теоретическую линию обороны к югу от этого, но средняя зона — участок воды между Силманом и Рэем — все еще имела сорок пять миль в поперечнике и была достаточно мелкой в нескольких местах, чтобы предложить практичные якорные стоянки за пределами досягаемости артиллерии островных крепостей. К югу от средней зоны лежал внешний рейд, еще тридцать миль по линии север-юг, прежде чем можно было добраться до внутренней гавани и собственно набережной порта Иитрия. В целом, это была одна из лучших якорных стоянок, которые когда-либо видел Рок-Пойнт, и, если бы Деснаир не был в основном наземной державой, чье внимание было сосредоточено на республике Сиддармарк и империи Харчонг, она была бы надежной базой для процветающего торгового флота. Вместо этого свой потенциал использовало судоходство других королевств — в первую очередь Чариса, до… нынешних неприятностей, что, помимо прочего, означало, что карты Рок-Пойнта для Иитрии и подходов к ней были очень и очень подробными.

Единственный способ добраться до Иитрии при атаке с моря сводился к проникновению через один из двух проходов в отмелях, защищающих внутреннюю гавань. Уэст-Гейт, проход между отмелью Роки-Бэнк и отмелью Сикл, был более узким. Судоходный для небольших судов практически по всей его ширине при высокой воде, этот глубоководный канал, к сожалению, был извилистым и относительно узким, что делало его гораздо более проблематичным маршрутом для галеонов с глубокой осадкой. С другой стороны, Норт-Гейт — проход между отмелью Сикл и отмелью Трайэнгл, непосредственно к северу от города — был намного шире, чем Уэст-Гейт. Он также был глубже, с судоходным каналом шириной двенадцать миль, проходимым даже при низкой воде без единого поворота или разворота.

Деснаирцы хорошо знали, насколько широка дверь в сердце Иитрии, и они построили мощные (и дорогие) укрепления как на отмели Сикл, так и на отмели Трайэнгл. Каменные форты поднимались прямо из воды, что исключало возможность какой-либо осады или высадки десанта, но общий водный разрыв между ними составлял почти двадцать четыре мили по прямой, а максимальная досягаемость артиллерии фортов составляла не более трех миль.

В рамках стратегии Джараса подражать рогатой ящерице и свернуться в бронированный шар, до которого никто не мог добраться, он заблокировал Уэст-Гейт, потопив корабли и забив сваи в главный судоходный канал. Открывать его снова было бы невероятной болью, но сейчас он мог быть уверен, что никакие чарисийские галеоны не подкрадутся к нему чере него. Атаки лодок и, возможно, даже шхун с малой осадкой при высокой воде, возможно, но не галеонов с большой осадкой и тяжелой артиллерией.

Когда закрылся Уэст-Гейт, он обратил свое внимание на Норт-Гейт и бросил якоря своих галеонов прямо через корабельный канал. Он поставил их длинной цепью, протянувшейся на двенадцать миль с востока на запад, с едва ли пятьюдесятью ярдами между каждым кораблем и следующим в очереди. При нормальных обстоятельствах интервал был бы в два или три раза больше, чтобы дать судам возможность встать на якорь при смене течения и ветра, не мешая друг другу. Джарас явно не особенно беспокоился по этому поводу; кроме того, каждый корабль отдал не менее двух носовых и двух кормовых якорей, к каждому из которых были прикреплены шпринги. Эти корабли не двигались, и он также установил между ними буксирные тросы. Согласно снаркам Филина, каждый из этих тросов был добрых десять дюймов в диаметре, и между каждым кораблем их было по четыре. Очевидно, они предназначались для того, чтобы никто не мог пройти через узкие промежутки, оставленные Джарасом между его галеонами.

В дополнение к галеонам ему удалось собрать тридцать настоящих плавучих батарей, по сути, просто больших плотов с тяжелыми фальшбортами. У него закончилась морская артиллерия, поэтому он реквизировал все полевые орудия, которые деснаирская армия смогла вовремя доставить в Иитрию, а это означало, что плоты были вооружены невероятной мешаниной древних пушек на всевозможных импровизированных лафетах. Большинство из них даже не были отлиты с цапфами, хотя иитрийский артиллерийский завод как можно быстрее приваривал к ним ленточные цапфы. Огонь батарей должен был стать сомнительным преимуществом, но их все еще было много, и он поставил их на якорь в более мелкой воде на обоих концах своей линии галеонов. Очевидно, он намеревался, чтобы они как можно больше закрыли оставшийся водный промежуток между его кораблями и укреплениями на отмели Сикл и отмели Трайэнгл.

Подкреплением как галеонов, так и плавучих батарей служили пятнадцать или двадцать старомодных галер. У них было не так много артиллерии, но их задача заключалась в том, чтобы прятаться на внутренней стороне линии галеонов, атаковать и брать на абордаж любой чарисийский галеон, достаточно безрассудный, чтобы пробиться между галеонами Джараса.

Было очевидно, что барон уделил пристальное внимание полученным им отчетам о том, что произошло в Марковском море. Его осведомленность о преимуществе, которое давали чарисийцам их взрывающиеся снаряды, вероятно, была неполной, но этого было достаточно, чтобы объяснить его категорический отказ вывести свой флот в море против Рок-Пойнта. И он также сделал все, что мог, чтобы защитить свои корабли и батареи от новой угрозы. Он обыскал весь залив в поисках каждого звена цепей, которых смог найти, и накинул их на борта своих галеонов, пытаясь сделать их хотя бы немного более устойчивыми к обстрелу. Цепей не хватало, и они были недостаточно тяжелыми, чтобы остановить огонь с близкого расстояния, но это было явным признаком того, что он, по крайней мере, серьезно думал об угрозе, с которой столкнулся.

Плохо вооруженные плавучие батареи на самом деле были защищены лучше, чем его галеоны. Он снабдил их и без того толстые фальшборта каркасами шириной три или четыре фута, затем наполнил каркасы мешками с песком. Эта мера плохо сказывалась на устойчивости плотов и опасно снижала их плавучесть, но мешки с песком глубиной в четыре фута были гораздо лучшей защитой от ядер гладкоствольных пушек, чем цепи, которые он натянул на борта галеонов.

Принимая все во внимание, Рок-Пойнт должен был признать, что подготовка Джараса была более тщательной и более компетентной, чем он ожидал. Очевидно, барон понимал, что даже с разрывающимися снарядами чарисийцам все равно придется войти в зону его досягаемости, если они захотят вступить с ним в бой. Его якоря и шпринги должны позволить ему разворачивать свои корабли на месте и концентрировать сокрушительный вес сплошного удара на любом, кто приближается к его линии, и он сделал все возможное, чтобы его линия не была прорвана и окружена. Не пренебрегал он и наземными оборонительными сооружениями. Береговые батареи были усилены; он набрал целые пехотные полки из имперской деснаирской армии, чтобы нарастить свои контингенты морской пехоты против возможных абордажных действий; его решение сражаться только с якоря означало, что ему не понадобятся моряки для маневрирования и что каждый человек из каждой команды будет доступен для обслуживания своих орудий; и у него было что-то около двадцати пяти тысяч дополнительных людей в гарнизоне Иитрии, откуда лодки могли доставлять замену на его галеоны и батареи, восполняя понесенные потери.

И все же, несмотря на все это, сэр Доминик Стейнэр действительно был так же уверен в себе, как и выглядел. Он не ожидал, что это будет легко, но, с другой стороны, мало что стоило делать, и он слегка улыбнулся, вспомнив разговор с князем Нарманом.

— Должен сказать, что не ожидал, что Джарас устроит тебе такой неприятный прием, Доминик, — сказал маленький князь Эмерэлда по связи. Его тон был мрачным, явно обеспокоенным, но Рок-Пойнт только угрюмо усмехнулся.

— Он усердно работал над этим, я отдаю ему должное, — ответил адмирал. — И, учитывая его недостатки, это, вероятно, лучший план, который он мог придумать. Но есть большая разница между «лучшим планом, который он мог придумать» и «планом с адскими шансами на успех», Нарман.

— Понимаю, что это ваша область знаний, а не моя, но мне это кажется достаточно неприятным, — сказал Нарман.

— Потому что ты не профессиональный моряк. — Рок-Пойнт покачал головой. — О, если бы у нас не было взрывающихся снарядов и «угловых пушек» Олфрида, это было бы намного отвратительнее, тут я отдаю вам — и Джарасу — должное. Но в конце концов мы взяли бы его, даже не имея ничего, кроме старомодных ядер. Потери были бы намного выше, чем сейчас, но мы все равно одолели бы его.

— Как ты можешь быть так уверен? — в вопросе Нармана было только искреннее любопытство, а не недоверие, и Рок-Пойнт пожал плечами.

— Военный корабль — мобильная орудийная платформа, Нарман, а у Джараса нет такого опыта, как у чарисийского флагманского офицера. Он думает, что вывел мобильность из игры, но он ошибается. Для сухопутного жителя или армейского офицера, уверен, его позиция выглядит совершенно неприступной. Однако то, что видит моряк, — крысиные ходы в его крепостных стенах, и я собираюсь протолкнуть через них весь флот.

Вот что я сказал, ваше высочество, — подумал он сейчас, — и вот что я имел в виду. Теперь осталось продемонстрировать, как это работает.

Внешний рейд и внутренняя гавань, порт Иитрия, империя Деснаир

Орудия на отмели Трайэнгл открыли огонь первыми.

Глупо, — подумал сэр Данкин Ярли. — Мы все еще по меньшей мере в миле за пределами досягаемости, вы, идиоты! Вероятно, проклятая армия; даже деснаирские морские артиллеристы знали бы, что вы не сможете ни во что попасть — особенно из деснаирской артиллерии — на расстоянии четырех миль.

И все же он не имел абсолютно ничего против того, чтобы наблюдать, как вражеские артиллеристы тратят порох и дробь впустую. Первые, наиболее тщательно подготовленные и прицельные залпы всегда были наиболее эффективными, и именно по этой причине большинство капитанов не открывали огонь до тех пор, пока не оказывались достаточно близко, чтобы не промахнуться. Конечно, у крепостных орудий было преимущество в виде хороших, прочных, неподвижных огневых платформ, которых никогда не было ни у одного морского артиллериста. Это была одна из причин, по которой ни один здравомыслящий командующий флотом никогда не сражался с хорошо расположенной, хорошо защищенной береговой батареей.

Или, во всяком случае, так было раньше. В конце концов, чарисийские галеоны успешно преодолели защищенную каменной кладкой оборону гавани в Делфераке. Тем не менее, даже большинство офицеров чарисийского флота считали это чем-то вроде счастливой случайности… каковым оно, несомненно, и было. Во-первых, шаткие укрепления, о которых шла речь, находились в далеко не идеальном состоянии — действительно, некоторые из них были готовы рухнуть сами по себе. Что еще более важно, однако, адмирал Рок-Пойнт столкнулся с артиллерией старого образца со скорострельностью менее чем в четверть от его собственной, и у него было преимущество полной внезапности. Не удивление от того, что они атаковали, а удивление — и, вероятно, явное неверие — от огромного количества огня, который могли произвести его корабли.

Сейчас это уже не было неожиданным, и, судя по скорости, с которой крепость отмели Трайэнгл выпускала снаряды, она также была оснащена обновленной артиллерией. Если у этих береговых артиллеристов были современные орудия, на современных лафетах, и они использовали заряды в мешках, то устойчивость их опоры действительно должна была позволить им заряжать свои орудия даже быстрее, чем могли бы чарисийские артиллеристы.

С другой стороны, есть разница между быстрым огнем и эффективным огнем, напомнил себе Ярли. Стрелять и ни во что не попадать — просто более впечатляющий способ абсолютно ничего не добиться, и любой, кто собирается открыть огонь на таком расстоянии, вряд ли будет самым точным стрелком в мире на любом расстоянии.

Он стоял на юте «Дестини», снова сцепив руки за спиной, расставив ноги, намеренно расслабив плечи и стараясь выглядеть спокойным.

Интересно, может быть, одна из причин, по которой я чувствую себя таким самодовольным по поводу стандартов деснаирской артиллерии в целом, заключается в том, что злорадство по поводу их паршивой стрельбы, — один из способов убедить себя, что они ни во что не попадут. Как и я.

Эта мысль заставила его усмехнуться, и он покачал головой над собственной извращенностью, потом посмотрел на Латика. Капитан склонился над нактоузом, определяя по компасу направление на извергающую дым крепость. Затем он выпрямился и, задумчиво нахмурившись, взглянул на флюгер на верхушке мачты.

— Ну что, капитан?

— Я пройду еще около полутора миль, прежде чем мы повернем к ним, сэр. Возможно, еще минут тридцать.

Ярли повернулся, чтобы взглянуть поверх фальшборта, прикидывая углы и скорость движения, затем кивнул.

— Я полагаю, что вы правы, капитан. Я думаю, пришло время подать сигнал капитану Развайлу.

— Есть, сэр. Я позабочусь об этом.

Ярли снова кивнул, затем оглядел разворачивающуюся панораму. По крайней мере, всем мужчинам, которым предстояло умереть, был дан прекрасный день, чтобы сделать это. Небо было глубокого, идеального синего цвета, лишь с легкой россыпью облаков на большой высоте, а вода представляла собой великолепную смесь синего и зеленого, отливающую белым под скулами галеона в лучах раннего послеполуденного солнца. Морские птицы и морские виверны, которые следовали за чарисийскими галеонами, пикируя и подпрыгивая, надеясь найти мусор в следах кораблей, казались сбитыми с толку внезапными раскатами грома в такой прекрасный день. Они кружили в стороне от кораблей, хотя на самом деле еще не казались охваченными паникой. С другой стороны, они, вероятно, были достаточно умны, чтобы понять, что то, что должно было произойти, не их дело.

Остальная часть его эскадры двигалась в кильватере «Дестини», а за их кормой виднелся движущийся лес мачт и парусины, выветрившихся до самых разных оттенков серого, коричневого и грязно-белого. Имперский штандарт развевался на мачтах по всему флоту — у некоторых из наиболее восторженных капитанов было по одному на каждой мачте — и длинные, тонкие, красочные языки флаг-офицеров развевались с бизань-мачт для контр-адмиралов и коммодоров, с грот-мачт для адмиралов и с фок-мачт для недавно введенного звания вице-адмирала. Вплоть до последнего года или двух Ярли и представить себе не мог, что увидит столько кораблей в одном месте, все они сосредоточены на одной миссии под командованием одного адмирала. Даже сейчас сам масштаб этого зрелища казался абсурдным.

Он не мог выделить «Дестройер» из массы его спутников, но он был там, плыл в середине этого огромного скопления вместо того, чтобы идти впереди, как, по его мнению, предпочел бы верховный адмирал Рок-Пойнт. Но эта открытая позиция не была подходящим местом для верховного адмирала — не в чем-то подобном этому. Нет, правильнее было оставить ее более подходящему флаг-офицеру… как некий сэр Данкин Ярли.

— Сигнал капитану Развайлу готов, сэр, — почтительно сказал энсин Аплин-Армак, и Ярли встряхнулся.

— Очень хорошо, мастер Аплин-Армак, давайте отправим его, — сказал адмирал с кривой улыбкой. — И тогда, я думаю, нам, вероятно, следует дать сигнал эскадре уменьшить паруса, вы так не думаете?

* * *

— Похоже, их не очень впечатлила артиллерия генерала Стакайла, милорд, — сухо заметил капитан Малик Алвай.

— Нет, капитан, — согласился барон Джарас.

Они стояли на юте корабля его величества «Эмперор Жорж», сорокавосьмипушечного флагманского корабля Джараса. В отличие от большинства деснаирских военно-морских сил, «Эмперор Жорж» был специально построенным военным галеоном с гораздо более тяжелым каркасом и обшивкой, чем у его переоборудованных торговых консортов. Несмотря на это, он был значительно меньше и легче вооружен, чем корабли, неуклонно плывущие к ней.

Сначала Джарас твердо решил остаться в своем офисе на берегу. Имея доступ к семафору и мачте сигнального флага на вершине главного здания верфи, он действительно мог бы лучше отправлять приказы оттуда (по крайней мере, до тех пор, пока дым не скроет все сигналы), особенно с учетом того, что мачты «Эмперора Жоржа» были укорочены из-за его приказа отправить стеньги и верхушки мачт на берег. Это также было бы значительно безопаснее в личном смысле. Но в то время, как Джарас упорно избегал боя с имперским чарисийским флотом, в его личном мужестве не было ничего плохого. Если его флоту предстояло сражаться, его место было рядом с ним. И с несколько более циничной и расчетливой точки зрения, у него было больше шансов избежать осуждения за готовящийся разгром, если бы он мог указать викарию Аллейну и викарию Жаспару, что он командовал с фронта, в самом сердце и ярости действия. Он не знал, насколько больше у него шансов избежать осуждения, но стремиться стоило к чему угодно.

Однако в данный момент он мог только согласиться с мнением капитана Алвая. Джарас не выбирал генерала Лоурая Стакайла, командующего крепостью отмели Трайэнгл, на его пост. Он мог бы назвать по меньшей мере полдюжины офицеров, которых он предпочел бы видеть командующими этим фортом, но у Стакайла были друзья при дворе и репутация — в основном созданная им самим — артиллериста. Джарас никогда не видел никаких доказательств того, что он этого заслуживал, хотя, честно говоря, он был армейским артиллеристом, а не морским артиллеристом.

Не то чтобы барон был заинтересован в том, чтобы быть более справедливым к Стакайлу, чем это было необходимо в данный момент.

Он поднял подзорную трубу и увидел белые пятна выстрелов, скачущих по волнам. Возможно, Стакайл пытался срикошетить от поверхности моря в корабли, увеличивая дальность стрельбы за счет отбрасывания снарядов так, как это иногда мог делать артиллерист на суше. Если так, то, похоже, у него ничего не получалось.

Ты действительно должен быть хотя бы немного справедливым, Урвин, — сказал он себе. Маловероятно, что чарисийцы попадут в зону его досягаемости. Если он вообще хочет поразить их, ему придется делать это издалека.

К сожалению, энтузиазм Стакайла… казалось, был заразителен, и некоторые из плавучих батарей, ближайших к отмели Трайэнгл, тоже начали время от времени стрелять. Их орудия были гораздо ближе к воде, что давало им еще меньшую дальность стрельбы, чем у крепости, и он опустил трубу с сердитой гримасой.

— Капитан, пожалуйста, подайте сигнал плавучим батареям! — рявкнул он. — Прекратить огонь! Не тратить порох и дробь впустую!

— Да, мой господин, — ответил Алвай, затем прочистил горло. — Ах, должен ли я также передать сигнал генералу Стакайлу, сэр?

— Ни в коем случае, капитан. — Джарас действительно сумел улыбнуться. — Во-первых, в его погребах гораздо больше пороха, чем у любой из других батарей. Во-вторых, я не думаю, что он до конца понимает, что за оборону Иитрии отвечает военно-морской флот. Похоже, в его голове есть некоторая путаница относительно точной структуры цепочки командования, и я бы не хотел перенапрягать его явно перегруженный мозг, пытаясь объяснить ему это в разгар битвы.

— Я понимаю, милорд. — Алвай, казалось, испытывал небольшие трудности с тем, чтобы говорить ровным голосом, заметил Джарас. Что ж, его мнение о Стакайле не должно было удивлять его собственного флаг-капитана, хотя он полагал, что ему действительно не следует подливать масла в этот конкретный огонь.

Капитан отвернулся, его плечи затряслись от того, что определенно выглядело как подавленный смех, и поманил своего старшего лейтенанта. Джарас мгновение или два наблюдал за Алваем, затем снова повернулся к приближающимся чарисийцам, когда они начали уменьшать паруса.

Раздеваются до боевого паруса, — подумал он. — Лэнгхорн, я надеюсь, что вы с Чихиро оба присматриваете за нами здесь, внизу, потому что я думаю, что вы нам понадобитесь.

* * *

Сэр Данкин Ярли уделял мало внимания линии стоящих на якоре галеонов и плавучих батарей, хотя это было непосредственной целью его собственной эскадры. Он был слишком занят наблюдением за кораблем капитана Алдаса Развайла и полудюжиной его побратимов.

КЕВ «Волкано» выглядел… странным кораблем. На самом деле он был больше «Дестини», хотя имел всего двадцать четыре орудия и только двенадцать портов на каждом борту, и все его орудия были установлены на палубе рангоута, что помещало их порты на добрых двадцать футов выше проектной ватерлинии. Его фальшборта были выше, чем у большинства галеонов, и порты, пронизывающие их, также были непропорционально высокими. Он также был непропорционально пузатым и массивным на вид, хотя это было менее заметно, если смотреть на него в профиль, как в данный момент делал Ярли.

Имелась причина этого странного внешнего вида, и также почему он был построен в Кингз-Харбор, а не на одной из более общедоступных верфей, которые военно-морской флот использовал в эти дни для большей части своего строительства. Никто не хотел, чтобы кто-нибудь внимательно рассмотрел его или его побратимов и поинтересовался их особенностями. На самом деле несмотря на то, что Ярли видел сам «Волкано» в действии, он никогда не замечал большинства необычных особенностей его дизайна, пока на них ему не указал верховный адмирал Рок Пойнт.

Причина, по которой у него было так мало орудий, заключалась в том, что каждое из тех, что он нес, весило в два с лишним раза больше, чем один из кракенов новой модели на палубе «Дестини». Несмотря на это, орудийные стволы казались короткими и кургузыми, а их лафеты выглядели совершенно причудливо. Не слишком удивительно, предположил он, поскольку каждое из этих орудий имело десятидюймовый калибр ствола, а эти нелепые высокие лафеты были спроектированы специально для того, чтобы их можно было поднимать на абсурдную высоту. Это потребовало некоторой сложной инженерии, особенно учитывая задействованные силы отдачи. Гигантские орудия выдерживали выстрел либо стопятидесятифунтовым ядром, либо стофунтовым снарядом, и напряжение, когда одно из них стреляло, было… экстремальным. Отдача вниз, вызванная их высоким углом стрельбы, должна была поглощаться палубой корабля, что помогло объяснить необычайно массивные рамы «Волкано» и толстую обшивку палубы. Все военные галеоны были в основном мобильными орудийными платформами, но «Волкано» и ее братья довели это до нелепых крайностей.

Во всяком случае, такова была первоначальная реакция Ярли. Однако, прежде чем он отправился в плавание, чтобы присоединиться к адмиралу Шейну, у него была возможность потренироваться с эскадрой капитана Развайла, и он с нетерпением ждал возможности поделиться этим опытом с деснаирцами.

* * *

Это странно, подумал барон Джарас, наблюдая за полудюжиной или около того галеонов, которые отделились от остальной части наступающей линии.

Очевидно, это был спланированный и преднамеренный маневр. Тщательный порядок, который поддерживали чарисийцы, продвигаясь к битве, был отрезвляющим для того, кто пытался организовать свой собственный флот, чтобы, по крайней мере, все плыли примерно в одном направлении в один и тот же момент. Это оказалось упражнением, слишком похожим на попытку пасти кошачьих ящериц, но эти галеоны маневрировали с той точностью и дисциплиной, которыми славилась деснаирская кавалерия. Учитывая печальный опыт Джараса с его собственным флотом, он слишком хорошо понимал, насколько это было сложно. Несмотря на огромные размеры флота, плывущего к нему, нигде в этой горной массе парусов и мачт не было никаких признаков беспорядка.

Что делало выходки кораблей, попавшихся ему на глаза, еще более озадачивающими. Вместо того, чтобы удалиться от отмели Трайэнгл, они на самом деле направлялись к ней, и он понял, что впереди у них были катера и баркасы, которые проводили промеры с помощью линей со свинцом на концах, чтобы определить глубину воды.

Нет, он понял, когда один из баркасов опустил буй за борт, они проводят линии промеров, сопоставляя их с глубинами на своих картах, чтобы помочь определить их точное местоположение. Но почему? И этот буй находится в пределах наивысшей дальности действия артиллерии Стакайла. Вряд ли он попадет во что-нибудь специально, но, если они встанут на якорь так близко, и он сделает достаточно выстрелов, слепая, глупая удача, скорее всего, даст ему шанс все-таки поразить их.

В этом не было никакого смысла. Им не было никакой необходимости вступать в игру с орудиями Стакайла!

Возможно, и нет, но это было явно то, что они имели в виду. На самом деле, пока он наблюдал, первый галеон отдал кормовой якорь. Его спутники продолжили движение вперед, а затем и второй корабль встал на якоре у кормы. Затем третий. Четвертый. Они действительно стояли на якоре, выстраиваясь в линию и превращаясь в неподвижные мишени, и Джарас недоверчиво нахмурился, когда понял, что на якорных тросах у них есть шпринги. Они намеренно устраивали артиллерийскую дуэль с тяжелыми крепостными орудиями, защищенными толстыми каменными стенами!

Тонкие белые водяные смерчи начали покрывать поверхность волн вокруг стоящих на якоре чарисийцев, но они спокойно занялись тем, что свернули паруса. Затем они начали менять свои позиции, используя шпринги, чтобы развернуться, пока не направили свои орудия прямо на крепость Стакайла. Они, казалось, не спешили, как будто не замечали струек дыма, поднимающихся из печей, которые Стакайл использовал для нагрева своих ядер, пока они не становились вишнево-красными. Одно или два из этих раскаленных ядер, застрявших в обшивке корабля, могли превратить его в ад, но чарисийцев, похоже, такая возможность не волновала. Что за сумасшедшие?..

* * *

— Все орудия наведены и готовы к стрельбе, сэр! — сообщил Алдасу Развайлу его старший офицер. — Угол тридцать пять градусов.

— Очень хорошо, мастер Бирк. Вы можете открыть огонь.

* * *

Пальцы барона Джараса судорожно сжались на стволе его подзорной трубы, когда первый из галеонов выстрелил. Он действительно мог видеть траекторию их выстрелов, и они изогнулись невероятно высоко, поднявшись по голубому небу изящной дугой, которая перенесла их через вершину навесной стены крепости и уронила прямо в ее внутренности.

А потом они взорвались.

* * *

Алдас Развайл удовлетворенно улыбнулся, когда первый залп «Волкано» попал в цель. Он не мог видеть, куда они попали на самом деле, но в этом и был смысл упражнения, и его улыбка превратилась в свирепую, дикую ухмылку, когда снаряды взорвались внутри крепости.

У Развайла были сомнения, когда коммандер Мандрейн впервые обратился к нему, но он знал Мандрейна несколько лет. Он уважал умственные способности молодого человека, а барон Симаунт был признанным главным экспертом военно-морского флота по артиллерии. Когда они оба настояли на том, что новая «пушка с большим углом стрельбы» Симаунта была практичным предложением, он согласился стать одним из офицеров, участвовавшим в ее доведении до работоспособного оружия. Для него было очевидно, что нынешние орудия с большим углом стрельбы (которые команда «Волкано» уже сократила до «угловой пушки» — или даже просто «угла» — для повседневного использования) были лишь грубым, очень ранним развитием того, что когда-то станет возможным. С другой стороны, весь чарисийский флот привык к тому, что он находится в стадии разработки. Если оглянуться назад на головокружительную скорость изменений, связанных с преобразованием флота из двухсот галер в столь же большой флот вооруженных орудиями галеонов менее чем за пять лет, то было достаточно, чтобы у человека закружилась голова, и не было никаких оснований предполагать, что в этом отношении что-то изменится, вне зависимости от предпочтений великого инквизитора.

Смерть Мандрейна была трагедией во многих отношениях, чем Развайл мог вообразить. Коммандер был именно тем блестящим новатором, в которых нуждалась чарисийская империя, если она собиралась выжить. Сам Развайл был не в той же лиге, и он знал это, но он также понял, что ему все равно придется подойти к делу и попробовать. Он уже начал работать над парой грубых идей для правильной вращающейся орудийной установки, хотя был почти уверен, что ей придется подождать тех кораблей с железным каркасом, о которых говорил Мандрейн. И заставить их работать со всеми мачтами и рангоутом на пути тоже было непросто. Но как только им удалось прицелиться из угловых орудий, выяснить, как еще больше удлинить стволы, и установить их в поворотное крепление, способное выдерживать отдачу, возможно, придумать способ заставить заряжаться с казенной части, тогда — тогда…!

На данный момент, однако, какими бы грубыми они ни были, орудия «Волкано» делали именно то, для чего они были предназначены.

Он повернулся спиной к крепости. Любой удар, который ему нанесли бы крепостные орудия, был бы вопросом чистой удачи. И не только это, но «Волкано» был построен из досок, которые были почти вдвое толще, чем у стандартного галеона, и не только для того, чтобы противостоять отдаче его собственных орудий. Эти толстые борта должны быть почти неуязвимыми даже для крепостных орудий на такой экстремальной дистанции. То же самое, увы, нельзя было сказать о крепостных стенах, где речь шла об их орудиях.

Учитывая их огромные размеры, эти орудия стали бы высокоэффективными в традиционной осаде, снова и снова бросая свои стопятидесятифунтовые ядра в эти каменные стены, а укрепления, защищающие Иитрию, были сложены старомодной каменной кладкой, без поглощающих ядра земляных берм, которые усовершенствования артиллерии навязали современным проектировщикам крепостей. Они бы быстро разлетелись вдребезги под таким ударом, который мог бы нанести им «Волкано». Но зачем пробиваться сквозь стену, когда вместо этого можно просто проигнорировать ее?

Он наблюдал, как орудийные расчеты перезаряжают оружие. Это был неизбежно медленный процесс, хотя он и Мандрейн сделали все, что могли, чтобы улучшить ситуацию. Верхняя часть каретки представляла собой отдельную конструкцию, которая откидывалась на салазках, врезанных в нижнюю колесную каретку. Нижняя часть была оснащена колесами с роликами, которые двигались по железным рельсам, установленным на палубе, расположенным так, чтобы всю конструкцию можно было перемещать вручную (по крайней мере, в тихую погоду) только двумя мужчинами, несмотря на ее огромную массу. Когда верхняя часть каретки откатилась, она сделала это в наклонной плоскости, что приблизило приподнятое дуло ближе к параллели с палубой. Оно все еще было неудобно высоко для членов орудийного расчета, ответственных за чистку и перезарядку, но это было выполнимо. И это означало, что им не нужно было опускать ствол, а затем поднимать его между каждым выстрелом. Все это было все еще неуклюже, и скорострельность была намного медленнее, чем у стандартного длинного тридцатифунтового орудия, но Развайл пытался придумать лучший способ справиться с ситуацией. «Все сводится к заряжанию с казенной части», — снова подумал он. Если бы они когда-нибудь смогли заставить это сработать…

Несмотря на все свои недостатки, артиллеристам «Волкано» удавалось поддерживать скорострельность, которая была почти в два раза выше, чем в старые времена с предварительно заряженным ядром и лафетом без тележек. Пока он наблюдал, свежие мешки с порохом соскользнули вниз по стволам и были забиты до упора, за ними последовали снаряды, привязанные к стабилизирующим «башмакам». «Башмаки» — плоские деревянные диски того же диаметра, что и снаряды, — фиксировали положение снарядов по отношению к каналам стволов угловых орудий и следили за тем, чтобы их взрыватели были обращены в сторону от пороховых зарядов. Они также облегчили обращение со снарядами, над которыми не стоило смеяться, когда эти штуки весили по сто фунтов каждый!

Предохранители также были значительным улучшением оригинальной конструкции барона Симаунта. Новые предохранители горели гораздо более стабильно, и их можно было регулировать для более точного увеличения времени. Это все еще было чем-то вроде попытки «угадать и с помощью Лэнгхорна», но сейчас это было меньше вопросом оценки, чем раньше, и небольшой разброс во времени детонации не будет иметь большого значения. Они направляли свой огонь под крутыми углами внутрь крепости, и те же самые каменные стены должны были удерживать снаряды — и их взрывы — прямо над целью. Не только это, но и то, что ни один проектировщик крепостей в мире никогда не рассматривал способы борьбы со столь мощным огнем. Внутренняя часть этой крепости вообще не имела защиты сверху, потому что раньше в ней никогда не было необходимости.

* * *

Челюсть Джараса сжалась, когда резко упала громкость совершенно бесполезного огня с отмели Трайэнгл. Своеобразные чарисийские галеоны вели беспорядочный огонь явно заранее спланированным образом. Их ровные, раскатистые залпы были рассчитаны так, чтобы снаряды по крайней мере одного корабля попадали в крепость каждые несколько секунд. Они поддерживали котел взрывов внутри форта. Неудивительно, что огонь Стакайла ослабевал! Как, во имя Шан-вэй, даже чарисийцы додумались до…?

Вопрос оборвался с внезапностью, подобной удару топора, когда взорвался главный погреб крепости.

* * *

Глаза Развайла расширились, когда крепость внезапно повторила тезку «Волкано». Это было неожиданно! План состоял в том, чтобы просто вывести орудийные расчеты из строя и, возможно, вывести из строя сами орудия, а не взрывать проклятую крепость!

Черт. У них, должно быть, было еще меньше защиты над головой, чем мы ожидали, подумал он с нежданным чувством отстраненности, наблюдая за каменной кладкой, кусками тяжелых деревянных балок, целым лафетом и пушкой и (несомненно) кусками людей, которые летели по небу, оставляя за собой хвосты дыма, когда они вылетали наружу. Они, казалось, зависли на вершине своей траектории на долгое мгновение, а затем погрузились в воду во взрывах белого, и Развайл покачал головой.

Похоже, нам придется внедрить некоторые дополнительные новые идеи в дизайн крепости, подумал он, когда значительный кусок одной крепостной стены устало откинулся наружу и соскользнул в белый котел пены. Интересно, как глубоко нам придется закопать арсенал, чтобы десятидюймовый снаряд не добрался до него? И если нарезные снаряды могут стать настолько тяжелее, как предсказывает барон Симаунт, то на какую глубину нам придется залезть, чтобы защититься от одного из них?

Он понятия не имел, каким может быть ответ ни на один из этих вопросов, но сделал мысленную пометку обсудить это с бароном Симаунтом при первой же возможности. В конце концов, это был всего лишь вопрос времени, когда другая сторона придумает, как создавать свои собственные угловые пушки. Когда это произойдет, для Чариса, вероятно, было бы хорошей идеей также опередить оборонительную игру.

— Будьте так добры, отправьте лодку достаточно близко к крепости, чтобы окликнуть ее, мастер Бирк, — сказал он вслух, показывая своему первому лейтенанту оскаленную улыбку, когда снаряды продолжали вонзаться в цель, и из ее недр вырвался дым сильных пожаров, чтобы присоединиться к дыму и пыли от взрывов, все еще витающих над ней. — Я полагаю, что они могут быть в настроении подумать о сдаче, не так ли?

* * *

— Ну, это вещь, сэр Данкин, — пробормотал Робейр Латик, оглядываясь на крепость, извергающую дым. — Не могу сказать, что ожидал этого!

— Не думаю, что кто-то это делал, — почти рассеянно ответил Ярли. — И все же я не собираюсь жаловаться.

— О, я тоже, сэр! — усмехнулся Латик. — На самом деле, если это отнимет немного храбрости у этих парней напротив нас, я буду просто в восторге!

Его флаг-капитан был прав, подумал Ярли. Его эскадра медленно изменила курс, двигаясь примерно с востока на юг, почти, но не совсем параллельно линии стоящих на якоре галеонов барона Джараса. Теперь они приближались очень медленно только под верхними парусами и кливером, и то тут, то там деснаирская пушка начала вызывающе постукивать. Ни один из этих выстрелов не приближался к «Дестини» — пока — но по мере того, как продолжало падать расстояние до противника, это, вероятно, должно было измениться.

— Очень хорошо, капитан Латик, — сказал он. — Я считаю, что пришло время.

— Есть, есть, сэр. — Латик кивнул и поднял свою говорящую трубу. — Взялись за брасы!

* * *

Барон Джарас все еще смотрел на отмель Трайэнгл, когда услышал рев свежей канонады, доносящейся с запада. Сначала он подумал, что приближающиеся к его линии чарисийские галеоны открыли огонь, но потом понял свою ошибку. Где-то за пределами его поля зрения, еще одно скопление этих проклятых… бомбардировочных галеонов, или как там, черт возьми, кто-то хотел их называть, тоже открыло огонь по крепости на отмели Сикл. Это было слишком далеко, чтобы Джарас мог видеть со своего нынешнего положения, но он не мог придумать ни одной причины, по которой эта крепость продержалась бы лучше, чем крепость Стакайла.

Он протопал к переднему краю кормовой палубы, поднял подзорную трубу и заглянул в нее. Находясь так близко к воде, он не мог разглядеть крепость из-за изгиба земли, но мог разглядеть облака оружейного дыма, поднимающиеся за отмелью Сикл. Он знал, что это бессмысленно, но все еще пытался уловить какую-то деталь, когда капитан Алвай прочистил горло.

— Прошу прощения, милорд, но, похоже, еретики вот-вот придут на зов.

Джарас опустил трубу, посмотрел через поручень правого борта «Эмперора Жоржа», и выражение его лица напряглось. Ведущая чарисийская эскадра снова повернула с подветренной стороны, направляясь прямо к бортам его стоящих на якоре кораблей. У него был достаточный угол обзора, чтобы увидеть их подвешенные якоря и понять, что они тоже намеревались встать на якорь у кормы, несомненно, на шпринге. При устойчивом северо-восточном ветре и приливе ветер и течение одинаково помогли бы им сохранить свои позиции. В этом не было особой тонкости, — резко подумал он. — Прямая дуэль с широким бортом, решающий поединок. Тот, который он должен был бы выиграть, даже если бы его орудия были легче, потому что он мог бы пустить в ход гораздо больше стволов. За исключением того незначительного факта, что, если он, к сожалению, не ошибался, каждый из этих галеонов собирался начать стрелять теми же боеприпасами, которые только что взорвали внутренности крепости из тяжелой каменной кладки.

И у нас чуть больше шансов загореться — или утонуть — чем у крепости, — сказал ему мысленный голос.

— Открывайте огонь, капитан Алвай, — решительно сказал он.

Внутренняя гавань, порт Иитрия, империя Деснаир

День разорвался на части громом, молниями, дымом и криками.

КЕВ «Дестини» пропустил жестокую битву в Марковском море, но теперь он наверстывал упущенное. Имперский деснаирский флот и близко не мог сравниться с флотом Бога. Его экипажи имели худшую подготовку, у большинства из них была меньшая мотивация, и, хотя их артиллерия была изготовлена по одному и тому же дизайну, существовала огромная разница в технологии ее изготовления и качестве. Большинство капитанов барона Джараса отказывались заряжать свои орудия полными зарядами, учитывая их склонность к неожиданному взрыву, а орудийные расчеты (которые, как правило, имели более тесную связь с ними) еще больше опасались своего оружия. Хуже того, Джарас был более или менее вынужден довольствоваться сухой стрельбой из своих орудий для тренировок, поскольку он не мог позволить себе использовать их до того, как они действительно понадобятся в бою. Его артиллеристы овладели движениями своей тренировки, но это было в основном теоретическое мастерство, без опыта реального грохота их оружия, запаха дыма и — конечно же — без живого врага на дальней стороне орудийных портов от них.

С другой стороны, на деснаирских кораблях было много пушек, а галеоны Джараса стояли на месте буквально несколько месяцев. Его экипажи, возможно, и близко не были равны своим чарисийским противникам в качестве моряков, но таких моряков вообще было очень мало. И у деснаирцев, возможно, не было чарисийской традиции победы — потому что, опять же, очень немногие флоты это делали. Но что у этих деснаирских членов экипажа действительно было, так это практика и полное знакомство с боевым планом своего командира, и, хотя они, возможно, и не овладели ремеслом стрелка в серной вони настоящего сгоревшего пороха, последовательности движений были вбиты в них безжалостно. Они точно знали, что должны были делать, потому что их капитаны подробно объяснили им это, и они практиковали это снова и снова. И если их огонь мог быть не таким точным или быстрым, как у их противников, он все равно был гораздо более точным и быстрым, чем был бы в море при маневрах под парусами, когда корабль двигался и вздымался под ногами.

Члены экипажа, назначенные на капитанские мостики, потратили буквально пятидневки, тренируясь поворачивать свои корабли, ориентируя их точно под теми углами, которые хотели их капитаны, и сейчас они сделали это. Когда линия чарисийцев, возглавляемая КЕВ «Дестини», направилась к своим врагам, вокруг флагмана сэра Данкина Ярли и его спутников поднялся град белых брызг. Он был не очень хорошо нацелен, но его было так много, что не все могли промахнуться, и тяжелые отщепленные осколки возвестили о прибытии двенадцатифунтового и двадцатипятифунтового ядер. Они врезались в нос «Дестини», когда он направился прямо к линии стоящих на якоре галеонов Джараса, и Гектор Аплин-Армак увидел, как одно из длинных четырнадцатифунтовых орудий на носу его корабля получило прямое попадание. Его лафет развалился, выбросив веер осколков, которые ранили трех человек из других орудий. Половина его собственной команды была убита попаданием, а один из выживших лежал, корчась в агонии на палубе, в то время как пальцы его правой руки тщетно пытались остановить кровотечение там, где была его левая рука. Два члена того же орудийного расчета, которые, казалось, не пострадали, схватили своего искалеченного товарища и потащили его к люку и ожидающим целителям… как раз в тот момент, когда еще один залп вспорол воду вокруг корабля, и еще одно ядро разорвало их всех троих.

На этот раз выживших не было.

Энсин отвернулся, отыскивая своего адмирала, и увидел капитана Латика, стоящего на сетках гамака правого борта с одной рукой, просунутой через бизань-ванты для равновесия, пока он высовывался, пытаясь зафиксировать в своем уме положение деснаирцев, несмотря на сплошную стену дыма, которую извергали их пушки. Пока Аплин-Армак наблюдал, еще один деснаирский снаряд, скулящий и воющий, вырвался из грома. Ядро пробило сетку гамака менее чем в трех футах от капитана, и вылетевший осколок оставил глубокую рану на его правой щеке, но Латик, казалось, даже не заметил этого. Он только высунулся еще дальше, как будто думал, что сможет каким-то образом наклониться и заглянуть под дым, между ним и водой, чтобы ясно увидеть своего врага.

Сэр Данкин стоял рядом с нактоузом, все еще сцепив руки за спиной, его голова постоянно двигалась взад и вперед, пока его взгляд метался между капитаном Латиком и флюгером на верхушке мачты. Силвист Рейгли стоял в двух шагах позади него, склонив голову набок, наблюдая за хаосом, как будто обдумывал, как лучше рассадить гостей для официального ужина. Стивирт Малик стоял по другую сторону от адмирала, скрестив руки на груди, опустив голову на шею и жуя кусок жевательного листа с видом человека, который слишком часто видел подобную чушь.

Ярли, казалось, не подозревал о присутствии своих приспешников. Выражение его лица было спокойным, почти задумчивым, когда он мельком взглянул на карту компаса нактоуза, и Аплин-Армак глубоко вздохнул. Не то чтобы он никогда раньше не видел сражений, напомнил он себе, вспоминая грохот орудий, крики, лязг стали о сталь во время битвы в проливе Даркос. Но на этот раз была разница, понял он. Впервые он не был по-настоящему частью экипажа «Дестини». Он был флаг-лейтенантом адмирала Ярли, у него не было назначенного боевого поста, никакой ответственности перед кораблем, которую он мог бы взять в свои мысленные руки и зацепиться, когда мир вокруг него сошел с ума. Он не мог поверить, какую огромную разницу это имело, и все же, когда осознание поразило его, он также понял, что для адмирала это должно было быть еще хуже. Как и Аплин-Армак, на этот раз Ярли был всего лишь пассажиром. Человек, который командовал «Дестини», который в конечном счете отвечал за каждый приказ, отданный на ее борту, обнаружил, что ему не нужно принимать абсолютно никаких решений, как только был отдан приказ вступить в бой.

Молодой энсин встал рядом со своим адмиралом. Малик увидел его приближение и ухмыльнулся, затем искусно сплюнул струю коричневого сока жевательного листа через подветренный поручень. Ярли, встревоженный ухмылкой своего рулевого, повернул голову, глядя на энсина, и поднял бровь, когда еще один залп выстрелов вспорол воду вокруг его флагмана.

— Оживленно, как, я полагаю, предсказывал капитан, сэр? — Аплин-Армаку пришлось говорить громко, чтобы его услышали сквозь шум.

— Капитан иногда удивительно метко обращается со словами, — ответил Ярли, кивнув.

— Именно то, о чем я сам думал, сэр. — Аплин-Армак выдавил улыбку. — За исключением того, как я думаю, что скоро здесь станет еще оживленнее.

— Можно только надеяться, мастер Аплин-Армак, — сказал Ярли. — Можно только надеяться.

* * *

Барон Джарас закашлялся, когда невероятно дурно пахнущий оружейный дым прокатился по палубам «Эмперора Жоржа». Как бы он ни старался подготовиться, он никогда не представлял себе ничего подобного этому оглушительному грохоту. Явное сотрясение сотен артиллерийских орудий, пузырьки избыточного давления, распространяющиеся при выстреле, были невообразимы. Он почувствовал, как возвращается давление воздуха, ударяя его в лицо, как нематериальные кулаки, пахнущие собственной серой Шан-вэй, горячей из ада, и настил палубы под ногами затрясся от отдачи орудий его флагмана, как испуганное животное. И все же, несмотря на весь гром и ярость, расстояние от «Эмперора Жоржа» до его врагов было больше, чем ожидал Джарас… и в результате его огонь был пропорционально менее точным.

Северо-восточный ветер пронесся по диагонали через линию его кораблей, стоящих на якоре с востока на запад, поднимая перед собой дым. Ветер снова ударил ему в глаза, но он все еще мог разглядеть мачты чарисийцев над туманом, порожденным его собственной артиллерией, и что-то вроде холодка пробежало по его спине, когда он наблюдал, как эти неумолимые мачты — те, которые сохраняли дистанцию, приближаясь к его линии почти параллельным курсом, в длинной петле с востока — внезапно поворачивают к нему.

Они, должно быть, не в своем уме! — подумал он. Лэнгхорн, они летят прямо на наши бортовые залпы!

Он никогда не ожидал этого. Плыть прямо под огонь противника, по курсу, который позволяет вести огонь каждому из их бортовых орудий, когда ни одно из ваших не выстрелит? Безумие! И все же это было именно то, что делали чарисийцы, и этот холодок в его позвоночнике становился все холоднее и сильнее, когда он понял почему.

Пока он наблюдал, первые шесть кораблей в линии чарисийцев направились прямо к шести самым восточным галеонам в его собственной линии. В конце концов, они не собирались плыть вдоль его линии, обмениваясь с ним бортовыми залпами. Неужели их прежний курс был не чем иным, как блефом, чтобы заставить его думать, что они так и сделают? Он не знал, но намеренно ли они пытались обмануть его или нет, сейчас было несущественно. Их новый курс не позволил бы ему сосредоточить огонь нескольких кораблей на каждом из них, когда они выдвинулись на позицию, как он планировал; вместо этого каждый из этих кораблей намеренно принимал на себя огонь своей собственной четко выбранной цели, чтобы сократить дистанцию гораздо быстрее, чем когда-либо ожидал Джарас.

Они дойдут до нужного им расстояния, затем бросят якорь и выбьют весь ад из конца моей линии, — болезненно осознал он. — Они пострадают, делая это, но они также создадут брешь, через которую смогут прямо пройти корабли позади них.

Он непоколебимо наблюдал за приближением этих мачт, знал, что эти корабли должны были получить десятки попаданий… и понимал, что это не имеет значения.

* * *

Все больше и больше ядер врезалось в прочный корпус «Дестини». Многие из них, особенно из более легких двенадцатифунтовых орудий, не смогли пробить цель, хотя никто на борту чарисийского корабля не понимал, что отчасти это было связано со стрельбой деснаирских артиллеристов уменьшенными зарядами, потому что они не доверяли своей собственной артиллерии. Однако даже с недостаточно мощными зарядами двадцатипятифунтовые ядра были совсем другим делом. Аплин-Армак услышал треск осколков и крики раненых из команд на длинных тридцатифунтовых орудиях артиллерийской палубы, когда эти более тяжелые ядра прошли насквозь, а четырехфутовая секция фальшборта «Дестини» ворвалась внутрь как торнадо осколков и разорванных в клочья гамаков. Затем — Головы ниже! Грот-брам-стеньга сорвалась!

Адмирал и энсин подняли глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как вся грот-рея, простреленная насквозь прямо у строп, начинает падать. Две половины реи соскользнули вниз, затем погрузились, как сломанные дротики, все еще соединенные разорванными остатками паруса. Брасы, закрепленные на концах реи, остановили их до того, как они действительно ударились о сетки, натянутые на палубу для защиты от падающего мусора, и теперь они беспорядочно болтались, раскачиваясь, как неуклюжие маятники, в путанице холста, сломанного дерева и веревок.

— Подняться наверх и закрепить эти обломки! — взревел боцман Симминс, и люди бросились вверх по снастям, чтобы поймать и приручить эти маятники, прежде чем они смогут проделать остаток пути до палубы со смертельным исходом.

— Приготовиться к отдаче якоря! — крикнул капитан Латик. — Взяться за стропы и гитовы! Встать левым бортом!

Моряки двигались сквозь дым и суматоху с дисциплинированной поспешностью. Экипажи орудий левого борта пригнулись, стараясь как можно больше убраться с дороги. Имея только верхние паруса и кливер, «Дестини» нуждался лишь в небольшой части людей, обычно необходимых для постановки или сворачивания паруса, что было так же хорошо в данных обстоятельствах, размышлял Аплин-Армак. По крайней мере, пять орудий левого борта галеона уже были выведены из строя, его палубы были залиты кровью, он видел по меньшей мере дюжину тел, лежащих там, где их оттащили с пути их товарищей, и жертвы накапливались на станции целителей на нижней палубе.

— Лево на борт, рулевые! — крикнул капитан. — Взять носовой и грот-марсель!

«Дестини» повернулся на правый борт, повинуясь штурвалу и подставляя свой ожидающий левый борт деснаирскому галеону КЕВ «Сент-Адулфо», пятому кораблю с восточного конца линии Джараса.

— Отдать якорь левого борта!

Плоский якорь, закрепленный на катушке левого борта, был освобожден. Он мгновенно погрузился, но на этот раз трос был протянут на орудийной, а не на верхней палубе, и проходил не через клюз, а через кормовой орудийный порт. Галеон продолжил движение мимо точки, в которой был брошен якорь, только под одним кливером, выпуская из орудийного порта грохочущий и ревущий толстый трос, в то время как люди на палубе старательно держались подальше от него. Затем трос ударился о стопоры, остановив свой бег, и «Дестини» вздрогнул и дернулся, когда лапы якоря вонзились в дно и удержались. Трос натянулся, и шеф Квэйл и его ожидающая группа набросились на него, прикрепив самый конец шпринга.

— Сделано быстро!

Зов донесся снизу, и Латик кивнул.

— Взять кливер! Повернуть трос, мастер Симки! Натянуть шпринг!

* * *

Капитан Эрнисто Плизик из имперского деснаирского флота наблюдал, как чарисийский галеон остановился. Он продвинулся немного дальше с наветренной стороны под голым рангоутом, когда его верхние паруса были подняты, а кливер опущен, и мышцы его живота напряглись. Он понял, что он отдаст еще немного троса, и когда он закончит, у него будет слабина, необходимая для шпринга, который он, несомненно, установил, чтобы контролировать свое направление точно так же, как шпринги на его собственных якорях контролировали «Сент-Адулфо». И когда это случится…

— Бейте их, парни! — проревел он, тыча мечом, как указкой, в чарисийца, наполовину скрытого его собственным пороховым дымом. — Если хотите жить, ударьте эту суку!

* * *

— К батарее левого борта! — крикнул лейтенант Тимкин.

Ураган снарядов обрушился на его корабль, хотя только КЕВ «Лоял дефендер», следующий впереди «Сент-Адулфо», смог развернуться, чтобы предоставить свои орудия для помощи «Сент-Адулфо». «Сент-Лэнгхорн», за кормой «Сент-Адулфо», тоже мог бы помочь ему, но он больше не имел такой возможности. «Андаунтед» капитана Бардана подошел к нему с наветренной стороны, и Тимкин услышал гром артиллерии «Андаунтед», когда другой галеон вступил в бой.

Тем не менее, вместе на бортах «Сент-Адулфо» и «Лоял дефендер» было установлено сорок четыре орудия против двадцати пяти «Дестини»… или того, что было бы двадцать пять, если бы он не был так сильно ранен по дороге. На самом деле у них, вероятно, было не более восемнадцати или девятнадцати действующих стволов, и Тимкин вглядывался сквозь дым, ожидая, когда шпринг полностью подтянет корабль на место. Он не собирался тратить впустую этот первый залп, выстрелив за секунду до того, как убедился, что все его орудия нацелены на цель, но двенадцатифунтовое ядро из батареи правого борта «Сент-Адулфо» поразило молодого третьего лейтенанта «Дестини» чуть ниже середины груди и разорвало его тело надвое.

* * *

Аплин-Армак увидел, как Тимкина отбросило в сторону в брызгах крови и разорванной плоти. Почти в то же мгновение он понял, что Травис Сайлкирк, помощник Тимкина, командовавшего батареей левого борта, тоже упал — раненый или мертвый, он не мог сказать. Вплоть до его повышения до флаг-лейтенанта адмирала Ярли, это было место службы Аплин-Армака, когда корабль был готов к бою, и старые рефлексы взяли верх. Он не останавливался, чтобы подумать; он просто действовал, вскочив на трап левого борта. Его ноги скользили в свежей крови Тимкина, несмотря на песок, разбросанный по палубам для сцепления, и он схватился за грот-ванты для равновесия, чтобы не упасть.

— Чего вы ждете, ребята! — закричал он, затем подождал еще два удара сердца.

— Огонь!

* * *

«Сент-Адулфо» вздрогнул, когда из его дымящихся орудийных стволов вырвался еще один залп, и с носа раздался более резкий и громкий звук, когда его орудие номер три взорвалось, несмотря на уменьшенный заряд. К счастью, труба ствола просто раскололась вдоль. Половина его экипажа была убита, для орудия были подняты готовые заряды, и пушка номер четыре взорвалась в результате сопутствующей их детонации в пламени, вырвавшемся из разбитой пушки, ранив еще четырех человек, но могло быть и хуже. Действительно, в последний раз, когда разорвалось одно из орудий «Сент-Адулфо», было еще хуже.

Но это не меняло того факта, что оно лопнуло, причем в самое неподходящее время, с горечью подумал капитан Плизик. Вся передняя половина его батареи правого борта была повергнута в замешательство внезапным — и вполне понятным — ужасом, который всегда вызывала разорвавшаяся пушка.

— Пополнить команды передних орудий! — крикнул он. — Давайте свежих…!

Чарисийский галеон наконец выстрелил.

* * *

Левый борт КЕВ «Дестини» изрыгнул пламя и дым. Они приблизились менее чем на пятьдесят ярдов к «Сент-Адулфо», прежде чем встать на якорь, и воздух, оказавшийся в ловушке между двумя кораблями, превратился в огненный водоворот, когда его бортовой залп выстрелил в первый раз. Четверть его экипажа была убита или ранена еще до того, как он сделал свой первый выстрел, и даже когда Аплин-Армак выкрикнул команду, двадцатипятифунтовое ядро пробило его грот-мачту в трех футах над палубой. Мачта рухнула в дым, как усталое дерево, и такелаж разошелся, оборвавшиеся концы хлестали, извиваясь, как обезумевшие змеи. Людей, оказавшихся на пути этих тяжелых, просмоленных снастей, небрежно сбивало с ног, обычно со сломанными костями и разорванной плотью, а другие отчаянно пытались спастись, когда с грохотом обрушился весь массивный комплекс грот-мачты. Фок-мачта последовала за ней, и галеон пошатнулся, как будто он только что снова потерял руль.

Но люди на орудиях ее левого борта не обращали внимания на хаос и неразбериху. Они не обращали внимания на аварийно-спасательные бригады, мчащиеся, чтобы срезать обломки и вытащить раненых и умирающих из путаницы упавших снастей. Они были полностью сосредоточены на своем оружии, потому что именно по этой причине «Дестини» получил так много повреждений. Это было то, что они пришли делать, и когда они услышали знакомый голос молодого энсина, они сделали это.

* * *

Эрнисто Плизик увидел, как грот-мачта чарисийца начала падать, и открыл рот, чтобы подбодрить. Но прежде, чем он успел это сделать, дым между двумя кораблями поднялся от нового взрыва огня, и на этот раз он исходил не от его орудий.

Палуба стучала по подошвам его ботинок. Это был первый раз, когда он почувствовал, как тяжелый снаряд попал в корабль, и краем сознания осознал разницу между отдачей от его собственных орудий и более резкой, легкой и все же как-то более… жестокой от ударов вражеского огня.

А затем шестнадцать из восемнадцати снарядов, поразивших его корабль, взорвались почти одновременно.

* * *

— Перезарядить! Перезаряжай!

Аплин-Армак услышал выкрикиваемые командирами орудий команды и огляделся, пытаясь найти лейтенанта Симки, который взял бы на себя управление батареей левого борта. Но потом что-то резко ударило его по плечу.

— Давайте, Гектор! — его голова резко повернулась, когда адмирал Ярли во второй раз хлопнул его ладонью. — Вперед! — повторил адмирал и действительно улыбнулся. — Капитан Латик может забрать вас на данный момент!

— Есть, есть, сэр!

Энсин бросился в дисциплинированное безумие, зная, что лучше не нарушать срежиссированную тренировку, выкрикивая ненужные приказы. Вместо этого он наблюдал за орудийными расчетами, его глаза пытались быть везде одновременно, готовые вмешаться, если что-то пойдет не так.

Но ничего не пошло не так. Артиллеристы «Дестини» тренировались по два часа каждый день во время своего утомительного путешествия из Теллесберга в Иитрию. Они оттачивали старые навыки и осваивали новые, когда сталкивались с новой концепцией взрывающихся снарядов, и Аплин-Армак наблюдал, как номер два расчета на каждом орудии снимал и убирал в карман свинцовую накладку, защищающую предохранитель, прежде чем снаряд был заряжен. Время срабатывания предохранителя было установлено Пайтиром Уинкастером, канониром «Дестини», еще до того, как корабль был готов к бою, и в конце действия номер два на каждом орудии должен был передать эти накладки в качестве доказательства того, что снаряды были должным образом подготовлены к стрельбе.

— Закончено! Закончено!

Одно за другим уцелевшие орудия галеона были возвращены на батарею, и командиры орудий по всей линии подняли левую руку, а правой сжимали шнуры для стрельбы.

* * *

Капитан Плизик с трудом поднялся с колен, тряся головой, как ошеломленный боец, пытаясь заставить свой мозг работать. Он не знал, что его ударило, и, вероятно, никогда не узнает, но был почти уверен, что неважно, чем бы оно ни было, это сломало ему правую лопатку.

И даже при этом, как он понял, ему было лучше, чем его кораблю.

Дым — теперь это был в основном древесный дым, а не просто пороховой дым — струился из рваных отверстий, пробитых в деревянном каркасе и обшивке «Сент-Адулфо». Некоторые из этих дыр выглядели достаточно большими, чтобы через них мог пройти человек. Конечно, это было не так, но они выглядели огромными по сравнению с гораздо меньшими отверстиями, которые пробивали в кораблях обычные ядра. Расколотое и сломанное дерево было повсюду, порванный холст и оторванные куски такелажа валялись на палубе, он слышал голоса, кричащие в смеси агонии и ужаса, и, по меньшей мере, половина двенадцатифунтовых орудий на верхней палубе миделя была опрокинута, как игрушки. Фальшборт перед ними просто исчез; край палубы выглядел как скала, разрушенная ураганом, и он понял, что три или четыре адских «снаряда» чарисийцев, должно быть, ударили почти одновременно, чтобы нанести такой урон.

Но к этому добавилось множество других повреждений, и кто-то схватил его, оттащив в сторону, когда бизань-мачта его галеона с грохотом рухнула.

— Пожар! — закричал кто-то. — Пожар в кабельном ярусе!

Плизик, пошатываясь, снова поднялся на ноги, гадая, кто только что спас его от того, чтобы его раздавила падающая мачта, но это была почти отсутствующая мысль, затерянная в ужасающей мысли о том, что его корабль в огне.

— Пожарные отряды, к огню! — взревел он, и матросы, специально выделенные для этой цели, бросились вниз с ведрами воды и песка.

Лэнгхорн! Она больше этого не вынесет, — подумал он. — Она -

* * *

— Огонь! — крикнул Гектор Аплин-Армак.

Второй залп «Дестини» обрушился на «Сент-Адулфо», как лавина, но это была лавина железа, огня и смертоносного груза пороха. Шестидюймовые снаряды пробили обшивку деснаирца, и на этот раз все они взорвались.

* * *

Один из снарядов энсина Аплин-Армака разорвался почти прямо под ногами Эрнисто Плизика, и для него судьба его корабля навсегда стала спорной.

Кабинет герцога Холмана, порт Иитрия, империя Деснаир

Дайвин Байрат с каменным выражением лица молча наблюдал, как двух офицеров в чарисийской форме проводили через дверь его кабинета.

— Ваша светлость, адмирал сэр Данкин Ярли и его флаг-лейтенант энсин Аплин-Армак, — сказал ему их проводник, капитан Бирнардо Фариа. — Адмирал Ярли, его светлость герцог Холман.

Ярли и его энсин были безупречны, выглядя так, как будто они зашли на государственный обед, с горечью подумал Холман. Другое дело — Фариа. Его форма была порвана и грязна, от нее пахло порохом и древесным дымом. Выражение его лица было мрачным, непроницаемым и напряженным, но ему повезло, что он остался жив. Его корабль «Сент-Лэнгхорн» загорелся, сгорел до ватерлинии и затонул под разрушительным натиском чарисийцев. Едва ли это был единственный деснаирский галеон, с которым что-то случилось, и, судя по всему, Фариа провел некоторое время в воде, прежде чем его нашли победители. Очевидно, он сделал все, что мог, чтобы поправить волосы, вымыть руки, стереть пыль с лица, но контраст между ним и двумя безупречно одетыми чарисийцами в парадной форме не мог быть более резким.

Или более обдуманным, напомнил себе герцог, осознав, что чувствует даже запах свежего одеколона флаг-офицера Чариса. Ярли, должно быть, чертовски позаботился о том, чтобы они вдвоем были аккуратны, как булавки. Он, очевидно, осознает ценность правильной постановки сцены.

— Адмирал, — заставил он себя произнести вежливым, но холодным тоном и слегка поклонился в знак приветствия.

— Ваша светлость, — ответил Ярли с еще более легким поклоном, и челюсть Холмана сжалась от тонкого оскорбления его аристократического ранга этим сокращенным поклоном. Конечно, было возможно — возможно! — что в намерения Ярли не входило никого оскорблять. Затем снова…

— Прежде всего, — сказал он, — позвольте мне выразить мою личную благодарность за сообщение верховного адмирала Рок-Пойнта о бароне Джарасе.

— Я уверен, что говорю от имени верховного адмирала, когда передаю, что вам очень рады, ваша светлость, — сказал Ярли. — Сожалею о тяжести ран барона, но, насколько понимаю, за исключением любых непредвиденных осложнений, целители уверены, что он поправится в срок.

И когда-нибудь научится писать левой рукой, — сурово подумал Холман. — Но при этом ему повезло, что он остался жив. И, возможно, тот факт, что он потерял руку, поможет защитить его, когда Клинтан узнает об этом.

— Надеюсь, что вы правы, — сказал он вслух. — Однако сомневаюсь, что вы сошли на берег только для того, чтобы сказать мне, что мой шурин, скорее всего, выживет. — Он на мгновение обнажил зубы. — Почему-то я не думаю, что вы, вероятно, скажете мне то же самое о моем флоте.

— Боюсь, что, за исключением плавучих батарей на западном конце линии барона Джараса, не все ваши корабли пережили удары, — серьезно сказал Ярли, и, несмотря на то, как внутренне собрался Холман, он заметно вздрогнул.

По крайней мере, чарисиец не сказал: — Все ваши уцелевшие корабли пережили удары, — хотя это было бы точнее. Согласно последним данным Холмана, девятнадцать галеонов и двенадцать плавучих батарей сгорели, взорвались, сгорели и взорвались или просто затонули в результате боевых повреждений. Он не знал, сколько других было повреждено или насколько сильно, и он даже не хотел думать о человеческих жертвах, но он знал, что они были огромными. Если уж на то пошло, он успел отправить в водоворот более тысячи запасных, прежде чем смирился с тем, что просто несет дополнительные потери в проигранном деле.

Все укрепления на отмели Сикл и отмели Трайэнгл также сдались, хотя они не спускали свои флаги, пока не понесли огромный урон. По крайней мере, так говорилось в отчетах, и у Холмана не было причин сомневаться в них. Тем более, что только один из четырех командиров крепостей — опять же генерал Стакайл — все еще был жив и невредим. Эти проклятые… бомбардировочные корабли также были причиной того, что они потеряли так много плавучих батарей. Обычные чарисийские галеоны отказались заходить на мелководье за главным судоходным каналом и вступать с ними в бой, но бомбардировочные корабли заняли позиции, где орудия батарей не могли их достать, и начали сбрасывать на них эти проклятые взрывающиеся снаряды. Их процент попаданий был невелик, но каждое попадание было разрушительным.

Конечно, слово — «разрушительный» — в значительной степени подвело итог всей битве, не так ли? Как только восточный конец линии Джараса был убран с дороги, чарисийцы бросили галеоны через брешь. Они окружили линию деснаирских кораблей, проплывая вдоль нее и атакуя ее с обеих сторон, посылая проклятые взрывающиеся снаряды в своих жертв. Они не потрудились встать на якорь, как это сделали корабли, которые изначально разрушили линию. Вместо этого они просто разбивали один корабль за другим на расколотые, слишком часто горящие обломки. К тому времени, когда они прошли половину линии, корабли уже сдавались еще до того, как по ним открывали огонь. Холман не хотел думать о том, как Жаспар Клинтан, вероятно, отреагирует на это, но ни один разумный человек не смог бы осудить их, когда они увидели, как половина всего их флота превратилась в плавник всего за два часа из-за оружия, с которым они не могли сравниться.

— Понятно, — сказал он вслух, затем выпрямил спину. — Могу я спросить, с каким сообщением верховный адмирал Рок-Пойнт послал вас для передачи мне, адмирал Ярли?

— Можете, — серьезно сказал Ярли. — Адмирал Рок-Пойнт послал меня потребовать сдачи всех ваших оставшихся укреплений в гавани, ваших верфей, парусных мастерских, канатных фабрик, пушечных заводов и военно-морских припасов.

— Но это нелепо! — протест вырвался из Холмана прежде, чем он смог его остановить, но он впился взглядом в чарисийца. — У меня есть гарнизон из более чем двадцати тысяч человек в этом городе и вокруг него! Возможно, вы разгромили — даже уничтожили — наш флот, но армия все еще полностью способна защитить землю Деснаирской империи!

Ни Ярли, ни жилистый молодой энсин, уважительно стоявший рядом с ним, даже не шелохнулись. Они просто ждали, пока он закончит, и стояли, сердито глядя на него, и в этот момент Ярли слегка пожал плечами.

— Во-первых, ваша светлость, ваш гарнизон, возможно, будет не в состоянии защитить этот город. Я не имею в виду неуважения к имперской армии, но сомневаюсь, что она окажется столь же эффективной против имперских морских пехотинцев и армейских батальонов на борту транспортов верховного адмирала Рок-Пойнта, как это было против Сиддармарка в последний раз, когда вы столкнулись с республикой. Во-вторых, однако, нам нет необходимости высаживать войска, чтобы, по крайней мере, уничтожить ваши верфи. По общему признанию, литейные цеха могут быть несколько более сложными целями, но я напоминаю вам о том, что случилось с вашими внешними укреплениями. Имперский чарисийский флот вполне способен провести такую же бомбардировку ваших береговых батарей и складов и, если уж на то пошло, самих верфей, не отправив ни одного морского пехотинца в Иитрию. Верховный адмирал Рок-Пойнт поручил мне указать вам, что, требуя сдачи, которую я описал, он пытается свести к минимуму гибель деснаирцев и сопутствующий ущерб гражданскому имуществу.

— Я получил сообщения о том, что случилось с первым из ваших кораблей, вступившим в бой с нашим, адмирал, — холодно ответил Холман. — И на этот раз у вас не будет преимущества внезапности. Без сомнения, вы могли бы уничтожить верфи — или, во всяком случае, серьезно повредить их — бомбардировкой, но вы бы не сделали этого без собственных потерь! И я сомневаюсь, что у вас вообще хватит дальности, чтобы обстрелять пушечные литейные цеха и другие наши объекты.

— Вы можете быть удивлены в этом отношении, ваша светлость. Тем не менее, верховный адмирал поручил мне сообщить вам, что его условия не подлежат обсуждению. — Карие глаза чарисийского адмирала спокойно смотрели в глаза Холмана, и, если в них и был какой-то блеф, герцог этого не видел. — Он уничтожит эти объекты — все до единого — прежде чем уйдет из Иитрии, ваша светлость. Степень и масштабы нанесенного дополнительного ущерба в значительной степени зависят от вас. Преуспеет он в своей миссии или нет, не имеет значения.

— Он высокого мнения о себе и своих способностях, не так ли? — язвительно осведомился Холман, и Ярли удивил его легкой улыбкой.

— Полагаю, что да, ваша светлость. С другой стороны, я считаю, что он заслужил на это право. Если вы так не думаете, вы могли бы обсудить этот вопрос с графом Тирском или, возможно, епископом Корнилисом или адмиралом Броуд оушенз сан райзинг. Или, если уж на то пошло, — его глаза внезапно пронзили Холмана, — с бароном Джарасом.

— Впечатляющий список побежденных врагов, — сказал Холман несколько более мягким тоном. — Как бы то ни было, я говорю это искренне. Но этого недостаточно, чтобы убедить меня просто сдаться перед лицом таких требований. Если он считает, что может выполнить их силой оружия, я приглашаю его предпринять попытку.

— Ваша светлость, — любой след юмора исчез с выражения лица и голоса Ярли, — настоятельно рекомендую вам пересмотреть эту позицию. — Он поднял руку в странно вежливом жесте, прежде чем Холман успел ответить. — Теперь я говорю от своего имени, а не от имени верховного адмирала Рок-Пойнта, ваша светлость. Верховный адмирал действительно пытается свести к минимуму кровопролитие и разрушения здесь, в вашем городе, но в этой попытке он не намерен без необходимости проливать кровь чарисийцев.

— Боюсь, что он сочтет это необходимым, — холодно сказал Холман. — У меня есть долг перед моим императором… и Матерью-Церковью. — Он подавил желание прикусить собственный язык за то, как это прозвучало, как будто Церковь была лишь запоздалой мыслью. — Я отвечаю за защиту всего этого города, а не просто командую военно-морскими силами, которые вы уже разгромили, адмирал Ярли.

— Тогда, боюсь, у меня есть для вас дополнительное сообщение, ваша светлость. — Голос Ярли теперь звучал ровно и холодно. — Верховный адмирал Рок-Пойнт поручает мне сообщить вам, что, если вы решите вынудить его бомбардировать и вторгнуться в ваш город, он, к сожалению, сочтет необходимым сначала освободиться от отвлекающих факторов, связанных с вашими сдавшимися судами и крепостями. В этом случае он будет вынужден сжечь свои призы и взорвать крепости.

На этот раз Холману удалось не поморщиться физически. В любом случае, он сомневался, что у империи есть какой-либо способ вернуть хоть один из этих кораблей. На самом деле, с его точки зрения, было бы лучше, если бы Рок-Пойнт действительно сжег их. По крайней мере, при этом он мог указать храмовой четверке, что, в отличие от кораблей Корнилиса Харпара, ни один из его кораблей не попадет на службу чарисийцев против Матери-Церкви!

— Верховный адмирал должен поступать так, как считает нужным, — сказал он. — Если он действительно намерен сжечь все эти корабли, я приму меры, чтобы убрать их экипажи. Я уверен, что мы сможем организовать для них надлежащее условно-досрочное освобождение.

— Боюсь, вы не до конца поняли позицию верховного адмирала, ваша светлость. В сложившихся обстоятельствах он с сожалением указывает, что невозможно будет высадить ни одного из его пленников или снять их с судов, прежде чем он сожжет их корабли.

На мгновение это совершенно не воспринималось. Затем это произошло, и лицо Холмана побелело, когда до него дошла угроза. На борту самих кораблей находилось почти тридцать тысяч человек, даже не считая экипажей плавучих батарей или портовых крепостей, которые сдались!

— Вы же не серьезно! — услышал он свой голос.

— Напротив, ваша светлость. Верховный адмирал смертельно серьезен. — В голосе Ярли вообще не было никакого акцента… что делало его самым ужасным голосом, который когда-либо слышал герцог Холман.

— Чудовищно!

— Столь же чудовищно, как решение короля Ранилда передать военнопленных инквизиции для систематических пыток и убийств? — тихо спросил Ярли.

— Я не имею к этому никакого отношения!

— Возможно, и нет, — уступил Ярли. — Но если бы мы проиграли здесь вместо победы, и, если бы Жаспар Клинтан потребовал выдачи ваших пленников, неужели вы думаете, что император Марис не выдал бы их?

Холман уставился на чарисийского флаг-офицера, и в животе у него заурчало, потому что он увидел правду, смотрящую на него из этих спокойных карих глаз. Конечно, император выдал бы их инквизиции.

— У меня сложилось впечатление, что позиция вашей империи заключалась в том, что с честью сдавшиеся военнопленные не будут подвергаться такому насилию, — сказал он вместо ответа на вопрос.

— Когда это возможно, это действительно политика императора Кайлеба и императрицы Шарлиан, — ответил Ярли. — Однако это не означает, что их вооруженные силы будут нести ненужные потери, избегая… печальных последствий для тех, кто взялся за оружие против нас. В отличие от вас, ваша светлость, моя империя борется за само свое выживание, и вы прекрасно знаете, что произойдет, если мы проиграем. Мы не намерены проигрывать, и как бы сильно мы ни сожалели об этом, мы сделаем то, что должны.

— Вы говорите об организации условно-досрочного освобождения для вашего персонала. Неужели вы думаете, что мы настолько глупы, чтобы хоть на мгновение поверить, что условия этих досрочных освобождений будут соблюдены? Конечно, этого не будет! Даже если бы вы полностью намеревались почтить их — и я окажу вам любезность, поверив, что вы это сделаете, — храмовая четверка никогда бы этого не допустила. Любой, кто попытался бы применить условно-досрочное освобождение по отношению к взятым в плен нашим подданным, был бы осужден инквизицией и, вероятно, подвергся бы наказанию Шулера в качестве предупреждения любому другому, «достаточно трусливому», чтобы согласиться на такое соглашение. Так что давайте внесем ясность. Если верховный адмирал Рок-Пойнт вернет вам ваш персонал, мы с вами оба знаем, что никто из наших собственных сдавшихся людей никогда не будет возвращен нам живым, но мы снова увидим ваших людей с оружием в руках. При таких обстоятельствах адмирал не обязан возвращать их вам, но он готов сделать это в обмен на сдачу — и уничтожение — объектов, которые он перечислил.

— Ваш император и ваша империя согласились служить храмовой четверке. Возможно, вы считаете, что это правильно. Возможно, вы согласились служить только потому, что у вас нет выбора. В любом случае, однако, решение было принято, и мой верховный адмирал поручил мне указать вам, что у решений бывают последствия. Следствием этого решения является то, что вы объединились с нашими врагами в том, что для нас является войной за выживание, и ценой вашего выживания и выживания ваших людей является уничтожение всего военного потенциала в городе Иитрия и вокруг него.

Напряжение шипело и потрескивало в кабинете, но Холман почему-то не мог отвести взгляд от глаз чарисийского адмирала.

— Таково послание верховного адмирала Рок-Пойнта для вас, ваша светлость, — решительно сказал Ярли. — У меня, однако, есть собственное наблюдение, чтобы добавить к нему, если вы хотите его услышать.

Холман сделал короткий жест — продолжайте, — и чарисийский адмирал тонко улыбнулся. Это было не самое приятное выражение.

— Я бы посоветовал вам вспомнить, что произошло в Ферайде, ваша светлость. И кто тогда командовал карательной экспедицией. И, если уж на то пошло, между той экспедицией и сегодняшним днем существуют существенные различия.

— В отличие от ситуации, которая существовала в отношении королевства Делферак в то время, Деснаирская империя официально присоединилась к джихаду храмовой четверки против Чариса, и я приглашаю вас вспомнить, что говорится в Писании о правилах войны, когда речь идет о джихаде. Многие из этих правил специально отменены в соответствии с положениями Книги Шулера, и, хотя не Чарис начинал этот джихад, мы признаем, что наступает момент, когда единственный способ сдержать насилие против нас или наших людей — угрожать расправой. Как вы указали, мои император и императрица специально отвергли идею применения Наказания к любому из наших заключенных, но они не отказались от права отменять те же правила войны, которые были отменены против нас.

— Храмовая четверка — извините меня, великий викарий, говорящий от святого имени Матери-Церкви по собственному разумению и под руководством архангелов, — презрение в голосе Ярли было испепеляющим, — официально объявила, что произойдет с Теллесбергом и Черайтом в день нашего «неизбежного» поражения. Когда вы рассматриваете предложение верховного адмирала Рок-Пойнта, я предлагаю вам вспомнить условия уничтожения, которое ваша империя обязалась помочь осуществить. По простой взаимности весь этот город подвергнется такому же обращению. Это означает, что если верховному адмиралу Рок-Пойнту придет время отказаться от своих усилий по минимизации смертей деснаирских подданных и разрушений их собственности, весь ваш город может быть законно сожжен дотла, а его жители все еще находятся в нем. Он не хочет этого делать… но он сделает это, если придется. И, — глаза чарисийского адмирала снова впились в Холмана, — если ему придется начать с того, чтобы сжечь ваши корабли, пусть будет так.

В этом кабинете было очень тихо и спокойно. Молчание длилось, по меньшей мере, тридцать секунд, прежде чем оно было нарушено. Затем: — Не могли бы вы пересмотреть свое решение, ваша светлость? — тихо спросил сэр Данкин Ярли.

Глава 8

СЕНТЯБРЬ, Год Божий 895

КЕВ «Дестини», 54, канал Таро, и Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— …и я имею честь оставаться вашего величества покорным слугой, — сэр Данкин Ярли закончил, откинувшись на спинку кресла, его ноги опирались на подставку для ног, с длинным, кривым стеблем трубки в руке, пока он всматривался в открытые иллюминаторы в корме КЕВ «Дестини».

«… оставаться… ваши величества… покорный слуга, — тихо повторил Трумин Лившай, деловито царапая кончиком пера. Он закончил писать и поднял глаза, приподняв одну бровь.

— Что у нас остается, Трумин? — спросил Ярли, поворачивая голову, чтобы посмотреть на секретаря.

— Я полагаю, что на самом деле это почти все, сэр, — ответил Лившай, задумчиво осмотрев палубу на мгновение, пока он сверялся со своей упорядоченной памятью. — Мне нужно проверить медицинские списки эскадры, чтобы убедиться, что эта часть вашего отчета актуальна, но я думаю, что на данный момент мы действительно рассмотрели все.

— Замечательно, — сухо сказал Ярли. Он сделал еще одну затяжку из трубки, затем зажал ее между зубами, поднялся со стула и подошел к кормовому иллюминатору, положив обе руки на подоконник и глядя через корму на сверкающие голубые воды канала Таро.

— Вы знаете, — сказал он через плечо, не отрывая взгляда от воды, — когда я был простым капитаном, я сделал отрезвляющее открытие, что, вопреки глупому и романтичному убеждению более младших офицеров, флот в действительности плавает по бумаге, а не в воде. Или что правильное и аккуратное оформление всех документов, заполнение форм и деклараций — и точное, черт бы побрал их испачканные чернилами маленькие души! — было, очевидно, важнее, чем просто, во всяком случае, тренировать наших артиллеристов или упражняться с парусами. — Он покачал головой, вынимая трубку изо рта, чтобы примять табак большим пальцем, и печально вздохнул. — Я и не подозревал, сколько еще бумажной работы скрывается в моем будущем в тот момент, когда позволил им навесить на меня этот проклятый вымпел.

Лившай усмехнулся, и Ярли развернулся, повернувшись спиной к иллюминаторам и обвиняюще направив черенок трубки на молодого человека.

— Не смейтесь, мастер-секретарь! Я знаю, кто на самом деле изобрел все эти отчеты и бланки! Ты и остальные тебе подобные, вот кто. Это все заговор, чтобы дать работу таким людям, как ты! Я уверен, что если я изучу Предписание достаточно внимательно, то найду «бюрократа» среди главных демонов-фамильяров Шан-вэй!

— Увы, вы нас раскусили, сэр, — Лившай печально покачал головой. — А большинство моих коллег думали, что простые моряки никогда не докопаются до истины! Что нас выдало? Было ли это созданием новых чисел?

— Это была подсказка, — сказал Ярли трезво, хотя его губы дрогнули, когда он говорил. — Очевидно, это просто еще одна уловка, чтобы создать еще больше отчетов для адмиралтейства и — особенно! — управления снабжения!

— Я предупреждал остальных, что мы зашли слишком далеко с этим, сэр, — печально сказал Лившай.

— И ты должен был это сделать, — резко сказал Ярли. — На самом деле…

Он замолчал, когда кто-то постучал в дверь его каюты. Мгновение спустя Силвист Рейгли просунул голову в кормовую каюту.

— Энсин — я имею в виду, лейтенант Аплин-Армак — здесь, сэр Данкин.

— И почему он там, — спросил Ярли, указывая на открытую дверь, — а не здесь? — Он указал на ковер, покрывающий настил палубы кормовой каюты.

— Конечно, сэр Данкин! — Стюард улыбнулся и подозвал молодого офицера, стоявшего позади него. Мгновение спустя Гектор Аплин-Армак, на его мундире была единственная серебряная звезда лейтенанта, вошел в каюту.

— Я прошу прощения за то, что прерываю, сэр Данкин, — сказал он, — но наблюдатель только что заметил Чэнел-Пойнт на носу по правому борту. Капитан Латик считает, что мы должны обогнуть мыс Тол к обеду.

— Превосходно! — Ярли улыбнулся, затем снова посмотрел на Лившая. — Похоже, мы как раз вовремя разобрались с твоей гнусной перепиской, Трумин. Если оценка капитана Латика так же надежна, как обычно, мы должны быть на якоре завтра в это время. Можете ли вы к тому времени подготовить точные копии всех этих чертовых отчетов для отправки?

— Я полагаю, что да, сэр Данкин, хотя, — секретарь улыбнулся Аплин-Армаку, — возможно, мне придется запросить помощь вашего флаг-лейтенанта, чтобы все это было сделано вовремя.

— Ты можешь, а? — Ярли фыркнул. — Ну, в таком случае, поручи ему написать отчет о наших расходах. С его почерком они никогда не узнают, сколько мы на самом деле потратили!

* * *

— Я рад, что Гектор снова вернулся домой целым и невредимым, даже если мы пропустили его день рождения, — сказал Кайлеб Армак. Он, его жена и дочь сидели на своей частной террасе — все еще тиранизируемые проклятым попугаем принцессы Жанайт — наслаждаясь необычайно прохладным вечером в Теллесберге, наблюдая за КЕВ «Дестини» через снарки Филина.

— Он еще не совсем добрался до дома, дорогой, — отметила Шарлиан, и Кайлеб фыркнул.

— Ты же постоянно твердишь мне, что везде, где развевается флаг Чариса, находится такая же территория Чариса, как и сам Теллесберг, — отметил он. — На самом деле, для человека со столь дурным вкусом, чтобы родиться в Чисхолме, ты отстаиваешь это почти с бешенством! И учитывая, что Горджа теперь подвластный империи монарх с хорошей репутацией, Таро, безусловно, является территорией Чариса. Так вот!

Он показал язык, и Шарлиан скорбно покачала головой.

— Меня всегда поражало, какой вы человек безупречного такта и неизменной вежливости. Просто помните, что Алана наблюдает за вами. Пример, который вы подаете, вернется домой и будет преследовать вас всего через год или два. И если в мире есть хоть какая-то справедливость, ваша дочь вырастет и станет вашей женской версией.

— Боже, надеюсь, что нет! — Кайлеб вздрогнул от не совсем притворного ужаса при этой мысли. — С другой стороны, я, вероятно, заслужил бы это. Помню, что самым смертоносным родительским проклятием отца всегда было: — Пусть у тебя будут такие же дети, как у меня!

— Я подозреваю, что большинство родителей так думают, ваше величество, — сказал другой голос в наушнике Кайлеба. — И, говоря как родитель с немного большим опытом, чем у вас или ее светлости, я могу сказать вам, что вы скоро узнаете, что это всегда сбывается. Конечно, в этом тоже есть свои плюсы. Особенно если у вас хватило мудрости выбрать подходящего супруга, чтобы внести свой вклад в это сочетание.

Шарлиан рассмеялась и покачала головой.

— Нарман, не пытайся убедить меня, что ты не обожаешь всех своих детей! — обвинила она.

— Конечно же, — ответил князь Эмерэлда из своего кабинета в Эрайсторе. — Однако вы не можете ожидать, что я просто пойду и признаю это. Особенно не там, где они, скорее всего, это услышат! Я могу понять, почему Мерлин был обеспокоен тем, что я открыл для себя Макиавелли — хотя, честно говоря, я уже знал большую часть всего этого, и цинизм этого человека в отношении религии почти достоин самого Клинтана — но никогда не рождался ребенок, который не был природным Макиавелли, когда дело касается его родителей. Последнее, что тебе нужно сделать, это дать кому-то такому безжалостному и эгоцентричному, как ребенок, еще один повод манипулировать тобой!

— Возможно, это одна из самых циничных вещей, которые я когда-либо слышал от кого-либо, — мягко заметил Кайлеб, и настала очередь Нармана рассмеяться.

— Я не говорил, что они не вызывают симпатии — или любви, если уж на то пошло, — ваше величество. Я только сказал, что дети эгоцентричны и безжалостны, и так оно и есть. Думаю, что один из самых сложных трюков — вбить им в голову любое другое отношение. В конце концов, оно того стоило, но пришлось тяжело. Мне повезло больше, чем я заслуживал, с Фелайз, и до сих пор у Нармана Гарейта тоже все складывается неплохо, я думаю. Конечно, это больше заслуга Оливии, чем моя; боюсь, я был слишком занят как хитрый, коварный, безжалостный практик реальной политики, чтобы внести свой вклад в их воспитание так, как мне действительно следовало бы. И все же они хорошие дети, не так ли?

— Да, это так, — согласился Кайлеб с улыбкой. — И юный Гектор тоже. Хотя теперь, когда я думаю об этом, он уже не так молод, как был, не так ли?

— Лейтенант его светлости герцог Даркос Саунд, — повторила Шарлиан со своей собственной улыбкой. — Я уверена, что он никогда не предвидел этого, когда сдавал экзамен на энсина!

— Да, он этого не делал, — улыбка Кайлеба исчезла, когда он вспомнил, как мастер-энсин Аплин стал членом королевской семьи Чариса.

— Я не хотела вызывать неприятные воспоминания, Кайлеб, — тихо сказала Шарлиан и быстро покачала головой.

— Мы оба потеряли людей, которых любим, Шарли. И, как постоянно говорит Майкел, потерять их — это цена, которую мы платим за любовь к ним. Но иногда нам посчастливится найти что-то хорошее в этой потере, и это то, чем является Гектор. Я хотел бы сказать, что мог бы поставить себе в заслугу воспитание хорошего «сына», но его родители получают за это благодарность. Я просто благодарен, что он оказывается таким, какой он есть. При условии, конечно, что мы сможем сохранить ему жизнь.

Он и Шарлиан посмотрели друг на друга, глаза на мгновение потемнели от воспоминаний о кровавой бойне на начальных этапах битвы при Иитрии.

— Мы можем только попытаться, Кайлеб, — сказал Нарман. — Мне было бы легче это сказать, если бы Нарман Гарейт не приближался к тому возрасту, когда мне придется подумать о том, чтобы отправить его в море. Но это правда, и я подозреваю, что мы не оказали бы никому из них — или кому-либо из наших подданных — никаких одолжений, если бы попытались держать их в безопасности дома. Вы уже знали, что такое военно-морская служба, потому что ваш отец отправил вас посмотреть на нее воочию, и это было невероятно ценно для всех нас за последние несколько лет. Если уж на то пошло, традиция, согласно которой привилегии должны быть заработаны служением, — это традиция, которую любой правитель должен усвоить как можно раньше… и мне стыдно признаться, что я усвоил ее гораздо позже, чем вы. Многое можно сказать в пользу вашей чарисийской традиции, когда вы дойдете до нее. Я не хочу, чтобы мой сын был травмирован так, как Гектор в проливе Даркос, но я действительно хочу, чтобы он понял реальность того, чего стоит война и что это такое на самом деле. И если он станет хотя бы наполовину таким молодым человеком, как ваш Гектор, я буду гордиться тем, что я его отец.

Кайлеб и Шарлиан снова посмотрели друг на друга, и на этот раз их глаза смягчились и потеплели. Даже сейчас Нарман Байц нечасто позволял кому-либо проникнуть достаточно далеко в свои доспехи, чтобы увидеть внутри них сердце. Было время, когда Кайлеб был бы готов поспорить, что у него не было сердца, чтобы его видели, но не сейчас.

— Что ж, — сказал император более оживленно, намеренно меняя тему, — теперь, когда Гектор — и адмирал Ярли, конечно, — так близко к дому, мы сможем начать официальное расследование того, что произошло в Иитрии. У тебя были еще какие-нибудь мысли по этому поводу, Нарман?

— Не совсем, ваше величество, — в голосе Нармана послышалась нотка веселья, когда он понял, что Кайлеб намеренно вернулся к большей формальности. Затем его тон стал серьезным. — Действительно интересный вопрос заключается в том, как отреагируют Клинтан и остальные члены храмовой четверки. Особенно в связи с решением Холмана и Джараса… эмигрировать.

— Это его разозлит, не так ли? — улыбка Кайлеба была неприятной. — Ему некого винить в этом, кроме самого себя.

Шарлиан кивнула в мрачном согласии. Они все еще не собирались официально «знать» об этом до тех пор, пока сам Рок-Пойнт не доберется домой, поскольку «Дестини» был отправлен вперед, как только смог поставить новую грот-мачту. Отчасти это было связано с тем, что Стейнэр хотел как можно быстрее доставить свои первоначальные депеши домой, но также и потому, что у «Дестини», как и у других кораблей, сопровождавших ее, были повреждения, для исправления которых требовалась верфь. Флагманский корабль Ярли получил серьезные пробоины ниже ватерлинии до того, как «Сент-Адулфо» и «Лоял дефендер» спустили свои флаги, а плотник мастер Магейл и его помощники не смогли найти — или, во всяком случае, заткнуть — все утечки. Насосы «Дестини» работали более двадцати минут в каждую вахту, чтобы контролировать медленное поступление воды, и он хотел, чтобы она как можно быстрее попала в руки верфи, поэтому он отослал ее, пока герцог Холман все еще боролся с суровостью условий имперского чарисийского флота.

В конце концов герцог решил не считать Доминика Стейнэра блефующим. Вероятно, это было мудро с его стороны, поскольку Доминик не блефовал. Терпение верховного адмирала по отношению к тем, кто служил храмовой четверке, истощалось все более и более по мере того, как из Сиона просачивались сообщения о том, что происходит с Гвилимом Мантиром и его людьми. Шарлиан знала, что Рок-Пойнт на самом деле не сжег бы своих сдавшихся пленных заживо на их собственных кораблях (он был братом Майкела Стейнэра, и этим все было сказано), но он обстрелял бы любую часть города, которую ему пришлось бы разрушить, чтобы уничтожить назначенные цели, что было бы достаточно плохо.

К счастью, ему не пришлось этого делать. Холман смирился с неизбежным, приказал гарнизону Иитрии покинуть город и позволил морским пехотинцам и армейским батальонам Рок-Пойнта высадиться без сопротивления. В свою очередь, Рок-Пойнт принял строгие меры предосторожности, чтобы свести к минимуму жертвы или ранения среди гражданского населения. Тем не менее случилась пара инцидентов с приверженцами Храма, которые пытались устроить засаду на отряды чарисийцев. Потери деснаирцев в тех случаях были близки к ста процентам, хотя береговые командиры Рок-Пойнта держали своих людей под железным контролем, чтобы ситуация не стала непоправимой.

Возможно, им было легче поддерживать такой контроль из-за сильного удовлетворения, которое их люди получали от систематического уничтожения в Иитрии всего, что могло бы способствовать деснаирским военным усилиям. Каждое орудие заряжалось четырьмя зарядами и четырьмя или пятью ядрами и стреляло до тех пор, пока его ствол не раскалывался, а затем сбрасывалось в гавань. Все огневые точки батарей и пороховые погреба были взорваны. Верфи, лесопилки, парусные мастерские и канатные фабрики, на которых строились и оснащались галеоны барона Джараса, были преданы огню. Тысячи тонн военно-морских припасов — выдержанные бревна, акры парусины, сотни тысяч футов веревок, бесконечные бочки со скипидаром, краской, смолой, лаком, льняным маслом, паклей, тысячи мешков с печеньем и тонны консервированного мяса и овощей — поднялись густыми, удушливыми столбами плотного черного дыма. Огромные запасы мушкетов, сабель, копий и пистолетов были изъяты и отправлены на ожидающие транспортные галеоны Чариса. Несколько сотен тысяч ядер были погружены на борт барж и остовов, отбуксированы на большую глубину, а затем отправлены на дно. Все пять пушечных заводов вокруг города были взорваны, большинство складов на берегу были сожжены дотла, и каждая из уцелевших крепостей на островах, разбросанных по заливу, была полностью разрушена. Миллионы и миллионы марок, которые Церковь Божья и Деснаирская империя вложили в превращение Иитрии в один из якорей военно-морской мощи храмовой четверки, исчезли в этом ревущем пламени и реках дыма, и Холман понял, что это значит для него лично.

Когда сэр Доминик Стейнэр высадил своих пленных (даже не пытаясь обеспечить условно-досрочное освобождение, которое, как он знал, им никогда не позволят выполнить), герцог Холман и все ближайшие члены его семьи присоединились к барону Джарасу на борту КЕВ «Дестройер». Вместе с остальной частью флота Стейнэра беглецы, возможно, отстали от «Дестини» на пять с половиной дней.

— Ты знаешь, что они никогда не признают, что Холман и его семья были вынуждены искать убежища из-за мстительности Клинтана, — сказала Шарлиан. — И также не будет иметь значения, что скажут Холман и Джарас.

— Нет, в том, что касается пропаганды храмовой четверки, нет, — согласился Кайлеб. — С другой стороны, это не единственная пропаганда, распространяемая в Хейвене.

— Нет, ваше величество, — радостно согласился Нарман. — И я готов поспорить, что Клинтан с пеной у рта пытается выяснить, где находятся эти «еретические печатные станки»! Честно говоря, одна из вещей, о которых я больше всего сожалею по поводу неспособности Мерлина поместить снарков в Храм, — то, что я не могу наблюдать, как повышается его кровяное давление, когда Рейно делает свои отчеты на этом фронте.

Все трое рассмеялись, но в его словах был смысл, подумал Кайлеб. Инквизиция с мрачной решимостью разыскивала печатников, распространявших пропагандистские листовки, которые каким-то таинственным образом продолжали циркулировать по различным материковым королевствам. К несчастью для инквизиции, в то время как на материке действительно была горстка реформистов, управлявших очень маленькими печатными прессами, было намного труднее обнаружить скрытные пульты дистанционного управления, которые фактически распространяли подавляющее большинство оскорбительных листовок. Каждый день инквизиция срывала эти листовки с той или иной стены практически в каждом материковом городе; каждой ночью пульты дистанционного управления Филина вновь размещали их на разных стенах в совершенно разных районах.

И никто никогда ничего не видел.

Единственным местом, где они были осторожны, чтобы не распространять подобную пропаганду, была республика Сиддармарк. В Сиддармарке была, безусловно, самая большая община чарисийских эмигрантов, и ситуация там становилась все более напряженной. Никто в Чарисе не хотел добавлять никаких дополнительных искр в такую потенциально зажигательную смесь. Что, к сожалению, не помешало растущему числу людей в Сиддармарке распространять свою собственную пропаганду. Хуже того, реформистское движение неуклонно набирало силу в церкви Сиддармарка, и никто по эту сторону Бога понятия не имел, к чему это приведет!

— Я уверен, что эти таинственные, бесстыдные пропагандисты и мерзкие враги Матери-Церкви извлекут выгоду из этих дезертирств, — продолжил Кайлеб с благочестивым выражением лица. — И я подозреваю, что это будет иметь больший эффект, чем хотят думать Клинтан или инквизиция. Но меня больше интересует, как это будет выглядеть с нашей точки зрения, — выражение его лица стало гораздо серьезнее. — Знаю, это звучит сентиментально и мягкосердечно, но я всегда хотел, чтобы Чарис был настоящим убежищем, местом, которое приветствует людей, спасающихся от нетерпимости, угнетения или преследования. Это должно быть реальной основой для всего, что мы пытаемся построить, — основой для человеческой свободы и человеческого достоинства, — и чтобы противостоять чему-то вроде Церкви и кому-то вроде Клинтана, этот фундамент должен быть прочным. У него должны быть корни, погруженные в скальную породу, достаточно глубокие, чтобы выдержать любой шторм.

— И чтобы это действительно сработало, чарисийцы должны видеть себя такими. Наш народ должен определить себя как гостеприимных хозяев для бегущих от преследований, если мы не хотим, чтобы эти беженцы попали — какое там слово использовал Мерлин? В гетто. Вот и все. Если мы не хотим, чтобы эти беженцы селились изолированными, непереваренными кусками вместо того, чтобы быть интегрированными в общество и церковь вокруг них, мы должны принять их. И нам нужно заложить этот фундамент сейчас, прежде чем мы начнем рассказывать всему миру правду о Лэнгхорне и других «архангелах». Такие люди, как мадам Диннис или семья отца Пайтира, являются наглядным доказательством для всех, включая наших собственных людей, что так оно и есть, так мы действительно думаем, по крайней мере, здесь, в Чарисе, клянусь Богом! И если уж на то пошло, вы и Горджа — доказательство того, что мы готовы приветствовать даже старых врагов и фактически интегрировать их в наше собственное общество и правительство, если они готовы встать рядом с нами против таких людей, как храмовая четверка, Нарман. Теперь у нас есть шанс сделать то же самое с Джарасом и Холманом, и я чертовски хочу, чтобы все было сделано правильно!

Шарлиан кивнула, наклонившись ближе, чтобы положить голову ему на плечо, пока они наблюдали, как Алана бегает по террасе на четвереньках.

— Мы работаем над этим, любимый, — сказала она ему. — Мы работаем над этим.

Грей-Виверн-авеню, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

Это был красивый грузовой фургон, если он сам так сказал, — подумал Айнсейл Данвар. Он потратил на это много усилий, и тот факт, что он был опытным плотником и изготовителем фургонов, сыграл заметную роль в планировании его части операции «Ракураи». Он был уверен, что у других ракураи великого инквизитора были собственные навыки, которые были учтены в планировании и приказах архиепископа Уиллима, хотя никто никогда не говорил ему об этом. Конечно, он понимал, почему это было так. То, чего он не знал, нельзя было бы вытянуть из него пытками, если бы ему посчастливилось быть захваченным еретиками живым.

Справедливости ради — чего он на самом деле не хотел делать — он должен был признать, что не видел явных доказательств того, что еретики не имели в виду это, когда обещали не пытать своих врагов, но то, что происходило открыто, не всегда совпадало с тем, что происходило в тайне, и успех еретиков в срыве всех усилий по созданию какой-то эффективной организации против них, безусловно, предполагал, что они заставляли людей как-то говорить. Но как бы они ни справлялись с этим, это не принесло бы им никакой пользы, если бы у него вообще не было нужной им информации.

И так или иначе это больше не будет иметь серьезного значения, — напомнил он себе.

— Было бы намного проще, если бы мы могли просто разгрузить фургон, мастер Газтан, — сказал колесный мастер, осматривая сломанное колесо и треснувшую ось. — Сбросьте с него груз, и поднять его будет намного легче.

— Я знаю, что так и будет, — кивком согласился человек, назвавшийся Хираимом Газтаном. — И если вы увидите какое-нибудь место, где можно припарковать еще один фургон такого размера, пока мы перекладываем на него груз, я полностью за это!

Он раздраженно замахал руками, и колесный мастер скривился в знак признательности. Грей-Виверн-авеню была одной из самых оживленных улиц в Теллесберге, городе, известном своей плотностью движения. «Газтан» преуспел в том, чтобы оттащить свой восьмиколесный сочлененный фургон на обочину улицы после того, как сломалось правое переднее колесо. Чтобы добиться даже этого, ему пришлось заехать на тротуар, и необходимость пешеходам обходить его никак не способствовала уменьшению затора. Теперь горный дракон между осями фургона терпеливо стоял, опустив голову, пока рылся в мешке с кормом, подвешенном к его голове, игнорируя еще более стесненное движение, просачивающееся мимо препятствия. Городская стража уже ясно дала понять, что надо починить именно этот фургон — быстро! — и убраться с дороги, пока пробка не стала еще хуже.

— Что ж, — сказал теперь чарисиец, поворачиваясь, положив руки на бедра, чтобы посмотреть, как его ученику удалось втиснуть свой рабочий фургон за стоявшим кузовом «Газтана», — я думаю, нам просто нужно сделать все, что в наших силах. — Он покачал головой. — Не уверен, насколько хорошо это сработает, если эта ось так плоха, как кажется, но я думаю, что у нас есть запасное колесо, которым мы можем заменить сломанное, по крайней мере, на время, чтобы отбуксировать вас из центра всего этого проклятого движения.

— Хорошо! — сказал Айнсейл, с энтузиазмом кивая, и закатил глаза. — Если ко мне подойдет еще один раздраженный стражник и спросит меня: — «Как ты думаешь, сколько ты еще пробудешь?» — Я думаю, что просто пойду вперед и перережу себе горло прямо здесь.

— Мне кажется, это немного радикально, — сказал ему колесный мастер с усмешкой. — И все же, ты достаточно близко к собору, чтобы, вероятно, довольно быстро встать в очередь к архангелам.

Он рассмеялся, и Айнсейл заставил себя рассмеяться в ответ, хотя, по его мнению, в этом богохульном упоминании не было ничего смешного. И он заметил, что еретик тоже не подписался скипетром, когда упомянул архангелов. Что ж, вряд ли это было неожиданностью.

Он отступил назад и наблюдал, как колесный мастер и его помощник приступают к работе. Он признал, что они были хороши, как и положено чарисийским рабочим, но их ждал сюрприз. Что ж, два сюрприза, если он собирался быть точным, хотя у них, вероятно, не было бы времени оценить второй. Но это их запасное колесо не подходило. Айнсейл приложил немало усилий, чтобы убедиться, что ни одна стандартная ступица чарисийских колес не подойдет к этой оси, точно так же, как он очень тщательно устроил, чтобы колесо сломалось именно там — и когда — где это произошло. К счастью, никто не заметил резких ударов ручной кувалды, которые потребовались, чтобы выбить клин, который он ранее установил при натяжке стальной шины на обод колеса, когда он достиг точно нужного места. Будем надеяться, что колесный мастер также не заметит, что «разрыв» шины был подозрительно прямым и чистым. Айнсейл немного беспокоился по этому поводу, но только немного.

Бог не позволил бы ему зайти так далеко только для того, чтобы потерпеть неудачу на этом этапе.

* * *

— Ты слишком много беспокоишься, Райджис, — поддразнил епископ Хейнрик Вайнэр. — Если бы это был не залив Джарас, это было бы просто что-то другое. Признай это! Ты суетливый бюджетник!

Седовласый, чисто выбритый епископ Теллесберга наклонился вперед, чтобы постучать указательным пальцем по груди графа Грей-Харбор, карие глаза сверкали веселым вызовом. Он и Грей-Харбор знали друг друга почти так же долго, как Грей-Харбор знал Майкела Стейнэра, и Вайнэр, как следующий по старшинству прелат Церкви Чариса, часто замещал архиепископа на заседаниях имперского совета, когда Стейнэр — как сегодня — был занят другими обязанностями своей собственной церковной должности.

— Я не «суетливый бюджетник», — сказал Грей-Харбор с огромным достоинством, когда экипаж уверенно двигался по улице. — Я просто добросовестный, вдумчивый, проницательный — не забывайте, проницательный! — слуга короны. Это моя работа — беспокоиться о вещах точно так же, как твоя работа — убеждать меня в том, что Бог на нашей стороне.

— Проницательный! — фыркнул Вайнайр. — Именно так ты называешь это?

— Когда не чувствую, что уместен еще более сильный термин, то да, — рассудительно сказал Грей-Харбор, и епископ рассмеялся.

— Думаю, в этом может быть что-то особенное, — сказал он, подняв большой и указательный пальцы правой руки примерно на расстоянии четверти дюйма друг от друга. — Кое-что маленькое! — Его глаза сверкнули на старого друга. — И все же, учитывая, что Доминик командует, а видения сейджина Мерлина уверяют нас, что все прошло хорошо, неужели вы не можете найти повод для беспокойства получше, чем залив Джарас?

Грей-Харбор на мгновение задумался, затем пожал плечами.

— Конечно, могу. На самом деле, я думаю, что, вероятно, одна из причин, по которой я беспокоюсь о заливе, заключается в том, что мы знаем, что все прошло хорошо. — Вайнэр выглядел озадаченным, и Грей-Харбор усмехнулся. — Я имею в виду, что «беспокойство» о чем-то, что, как я знаю, сработало в значительной степени так, как мы имели в виду, отвлекает меня от беспокойства о других вещах, которые, как мы не знаем, сработают так, как мы задумали. Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Знаешь, самое страшное, что я тебя понимаю, — сказал Вайнэр. — Вероятно, говорит что-то нездоровое в моем собственном разуме.

Грей-Харбор снова засмеялся, на этот раз громче, и епископ покачал головой. Правда, конечно, заключалась в том, что они оба знали о хороших новостях, которые Грей-Харбор собирался объявить в ближайшие пять дней или около того. Вайнэр, как член внутреннего круга, действительно наблюдал за битвой через пульты дистанционного управления Филина в течение нескольких часов. Большую часть этого времени он провел, молясь за тысячи людей, которые были убиты или искалечены в этом котле дыма, огня и взрывающихся кораблей, и он точно знал, какую цену заплатил флот Доминика Стейнэра, чтобы купить эту победу. Грей-Харбор не имел возможности наблюдать лично, но первый советник был опытным морским офицером, не понаслышке знавшим, на что похожа подобная бойня. И он уже давно привык воспринимать «видения» Мерлина как доказанный факт. Он планировал, как наилучшим образом использовать уничтожение деснаирского флота с тех пор, как произошла битва, и он с нетерпением ждал воплощения этих планов в жизнь, как только новости официально достигнут Теллесберга.

— Проблема не в твоем разуме, Хейнрик, — сказал ему сейчас Грей-Харбор. — Проблема в том, что…

* * *

Айнсейл стоял на узком, ограниченном пространстве открытого тротуара у своего фургона, между ним и зданием, рядом с которым ему удалось припарковаться, и наблюдал за движением транспорта, пока колесный мастер и его ученик ругались с чувством и изобретательностью. Они только что обнаружили нестандартные размеры оси фургона, и как только они вдвоем закончили выражать свои чувства, Айнсейл был уверен, что они займутся разработкой способов решения проблемы.

Или они бы сделали это, если бы у них было время, подумал он, когда наконец заметил карету, которую ждал. Хорошо, что он позаботился о том, чтобы ремонт занял больше времени, чем первоначально предполагал колесный мастер, поскольку экипаж, медленно двигавшийся по переполненной улице, существенно отставал от своего обычного графика. И когда он приблизился, Айнсейл почувствовал, как его рот разочарованно сжался. Сзади не было стражников в оранжево-белой ливрее архиепископа, которые обычно сопровождали его.

Почему именно сегодня? — безмолвно потребовал он. — Сегодня, из всех дней! Было бы слишком много просить этого ублюдка держаться своего собственного…?

Он быстро отбросил эту мысль. Тот факт, что Бог и Лэнгхорн сочли нужным завести его так далеко, даровать ему ту степень успеха, которой он достиг, было больше, чем любой человек имел право требовать. Он не имел права жаловаться или ругать Бога только потому, что ему не было дано еще больше!

Прости меня, — смиренно взмолился он, открывая маленькую, тщательно скрытую панель, которую встроил в боковую стенку фургона. — Не мое дело ставить свою мудрость выше Твоей. Я уверен, что все это часть Твоего плана. Спасибо Вам за возможность быть частью Вашей работы.

Он сунул руку в потайное отделение и взвел курок кремневого замка. Затем его рука легла на рукоятку пистолета, и он встал, расслабив плечи, наблюдая с полным спокойствием, которое, как он был немного удивлен, было совершенно искренним, когда карета неуклонно приближалась.

— Нам придется вернуться в мастерскую, мастер Газтан, — говорил колесный мастер. — Похоже, нам нужно будет…

Он продолжал говорить, но Айнсейл не слушал его. Он кивнул, делая вид, что слушает, но его внимание было приковано к другому голосу. Голос его матери, читающей катехизис с гораздо более молодым Айнсейлом, когда он сидел у нее на коленях на кухне. А потом раздался голос архиепископа Уиллима и другие голоса, все они были с ним в этот момент, поддерживая его своей силой. Он выслушал их, обнял, и когда карета поравнялась с фургоном, Айнсейл Данвар радостно улыбнулся и нажал на спусковой крючок.

Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис, и Соборная площадь, город Эрайстор, княжество Эмерэлд

— Я пришел так быстро, как только мог, Кайлеб, — сказал Майкел Стейнэр, когда Эдвирд Сихэмпер с каменным лицом проводил его в личные покои королевской четы. Архиепископ быстро пересек комнату и опустился на колени рядом с Шарлиан, которая сидела, сгорбившись, в кресле, обнимая дочь, а по ее щекам текли слезы.

Кайлеб только коротко кивнул, когда Стейнэр успокаивающе обнял Шарлиан за плечи. В его глазах не было слез, только ярость, и архиепископ скрыл укол беспокойства, узнав гнев своего императора.

Есть столько провокаций, на которые может поддаться любой человек, прежде чем начнет забывать, что он не такое животное, как его противники, — спокойно подумал Стейнэр. — Пожалуйста, Кайлеб. Пожалуйста! Отойдите от этого. Сделайте глубокий вдох. Не набрасывайтесь на кого-то так, о чем вы пожалеете в ближайшие дни.

— Нам следовало принять больше мер предосторожности, — проскрежетал император. — Мы были слишком предсказуемы. Они знали, где найти вас и Райджиса, Майкел. Вот в чем все дело — единственная причина, по которой им удалось это провернуть. Они знали, где найти вас, потому что мы позволяем вам пользоваться одним и тем же маршрутом каждый раз, когда вы прибываете во дворец.

— Кайлеб… — начал Стейнэр, но Кайлеб прервал его.

— Нет, это не ваша вина, — император пристально посмотрел на него. — Нет, вы не говорили своему водителю или сопровождающему выбирать альтернативные маршруты, но и никто другой этого не делал. Как и Мерлин, и я тоже, и мы, черт возьми, должны были это сделать. Черт бы вас побрал, Майкел! Мы знаем, что Клинтан считает убийство вполне приемлемым инструментом. И в отличие от тебя, Нарман, — сказал он далекому князю Эмерэлда, — ему наплевать на задницу крысы-паука, сколько невинных прохожих он убивает по пути. Черт возьми, для него здесь нет ни одного невинного свидетеля! Либо они гребаные еретики, которые заслуживают того, что, черт возьми, они получают, либо они благородные мученики Божьего плана! В любом случае, он может убить, черт возьми, столько их, сколько захочет «во имя Бога», и не чувствовать ничего, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы!

Стейнэр поморщился. Не потому, что он не соглашался ни с чем из того, что только что сказал Кайлеб, а из-за похожей на магму ярости, которая наполняла каждый слог.

— Кайлеб… — начал он снова, но был остановлен прерывистым взмахом руки императора. Кайлеб отвернулся, сжав кулаки по бокам, уставился в окно и боролся с самообладанием. Его глаза не видели мирного сада за окном; они наблюдали за изображениями, проецируемыми на его контактные линзы, когда Мерлин и отряд имперских стражников прокладывали себе путь через кровавые обломки Грей-Виверн-авеню.

В этом фургоне, должно быть, была, по меньшей мере, тонна пороха, — с горечью подумал он. — Где, черт возьми, они это взяли в свои руки? И как, черт возьми, они доставили его в Теллесберг? И как никто из нас не заметил их за этим?

Он уже знал, что Мерлин будет винить себя за это точно так же, как он винил себя, но его мозг, в отличие от эмоций, знал, что они оба будут неправы. Они были не единственными, у кого был доступ к снаркам Филина, и ответственность за наблюдение здесь, в Старом Чарисе, лежала в первую очередь на Бинжамине Райсе, а князь Нарман был его дублером. Оба они, несомненно, уже терзались из-за того, что произошло, но Кайлеб точно знал, каковы были их процедуры, к какой информации у них был доступ, и он не мог придумать ни одной вещи, которую они могли бы сделать по-другому.

— Какова последняя оценка числа погибших? — сказал он вслух ровным голосом, не отворачиваясь от окна.

— Я не думаю, что кто-нибудь знает, — тихо ответил Стейнэр. — Бинжамин находится в больнице Святой Маржори. Там, конечно, царит хаос. И я должен быть там, а не здесь.

Кайлеб повернул голову ровно настолько, чтобы бросить единственный взгляд на архиепископа, затем снова вернулся к окну. Ни за что во вселенной он не собирался позволять Майкелу оставаться за пределами дворца Теллесберг, пока они не разберутся с тем, что только что произошло. Стейнэр долго смотрел на его напряженную, неподатливую спину, затем вздохнул.

— Как я уже сказал, это хаос, — продолжил он. — На данный момент они приняли более трех десятков пациентов, и они отправляют менее серьезно пострадавших в некоторые из небольших больниц. Сколько из тех, кого они держат, будут жить…

Он беспомощно пожал плечами. Больница святой Маржори была главной больницей ордена Паскуале в Теллесберге. Жестокое нападение произошло всего в шести кварталах от дворца Теллесберг почти у входной двери огромного комплекса. Это был единственный смягчающий аспект всего этого убийственного дня, потому что в этой больнице были лучшие целители и лучшие хирурги во всем Старом Чарисе. Но, несмотря на все медицинские знания и «литургии исцеления», спрятанные в Книге Паскуале, больница святой Марджори не была травматологическим центром. Эти целители сделали бы все, что в их силах, но они собирались потерять душераздирающий процент искалеченных и изломанных тел, которые завалили их.

— Мерлин говорит, что они уже подтвердили по меньшей мере двести погибших на месте, — сказал Нарман Байц из Эрайстора. Он и княгиня Оливия гостили у своего дяди Ханбила, герцога Саломона, когда произошло нападение. Теперь их карета возвращалась во дворец, и Оливия крепко прижималась к нему, положив голову ему на плечо.

— Я не хочу отвлекать его, приставая к нему с вопросами в данный момент, — решительно продолжала пухленькая маленькая княгиня, — так что у меня нет лучшего подсчета, чем этот. Однако я уверена, что есть еще тела — или, во всяком случае, их части, — которые ждут, чтобы их нашли. В полдень на Грей-Виверн-авеню? — Она рявкнула резким, злым смехом, который был больше, чем наполовину рычанием. — Нам повезет, если итоговый подсчет не превысит трехсот! И ты прав, Кайлеб; они не смогли бы провернуть это, если бы мы не позволили себе стать слишком предсказуемыми.

— Я не думаю, что это была единственная причина, по которой им это сошло с рук, — сказала Шарлиан, поднимая голову и прижимая к плечу молчаливую большеглазую Алану. Маленькая девочка понятия не имела, что происходит, но она явно была чувствительна к эмоциям окружающих ее взрослых.

— Что вы имеете в виду? — спросил Кайлеб, приподняв бровь.

— Я имею в виду, что наша собственная уверенность обернулась и укусила нас в задницу, как мог бы выразиться Мерлин, — сказала она. — Мы знаем, какое преимущество у нас есть со снарками и с Филином, чтобы управлять ими для нас. О, мы также знаем, что сведения могут просочиться — как, например, то, что произошло в Манчире. Но, несмотря на это, мы знаем, что у нас по-прежнему лучшая безопасность, чем у кого-либо другого во всем мире. Верно?

— Ты хочешь сказать, что мы позволяем себе быть убаюканными чрезмерной уверенностью. — Кайлеб пожал плечами. — Та же самая причина, по которой мы позволяем себе быть слишком предсказуемыми, Шарли.

— Нет, это не то, что я говорю. Или, во всяком случае, это не все, что я говорю. — Шарлиан глубоко вздохнула. — Думаю, что на самом деле я имела в виду, что мы знаем, какое у нас преимущество, но иногда мы забываем, что другая сторона тоже это понимает. Они находят способы обойти это, и мы не ожидали, что они это сделают.

На мгновение воцарилась тишина, а затем Нарман кивнул, когда его экипаж начал пробиваться сквозь оживленное движение в Черайте.

— Как они поступили с той дезинформацией о том, в какую сторону на самом деле собирался отправиться Харпар со своим флотом, ты имеешь в виду? — спросил он.

— Я думаю, да, — ответила она. — Но это идет еще дальше. — Она, очевидно, проводила свой собственный анализ, когда говорила, и Кайлеб скрестил руки на груди, пристально наблюдая за ней. — Тогда было более… пассивно. Или, возможно, оборонительно. То была дезинформация, как вы сказали, Нарман; это нечто гораздо более активное. Им удалось доставить того, кто вывел этот фургон на заданное место в Теллесберге, и им удалось снабдить его порохом, в котором он нуждался, и мы так ничего и не увидели. Ничегошеньки! Как они это сделали? Как они могли создать организацию, которая могла бы координировать что-то подобное так, чтобы мы ничего не видели?

— Они не могли, — медленно произнес Кайлеб, и она кивнула.

— Поэтому я не думаю, что они сделали что-то в этом роде, — решительно сказала она. — Не знаю как, но Бог свидетель, инквизиция всегда управляла шпионами, информаторами и агентами-провокаторами, и Клинтан уже доказал в Манчире, что он может организовать убийство правящего князя, и никто не поймает его на этом! Им также каким-то образом удалось доставить этого убийцу и его оружие на место, и единственный способ, который я могу придумать, чтобы они сделали это без того, чтобы мы их поймали, — организовать это так же, как они, должно быть, организовали свой дезинформационный гамбит перед Марковским морем.

— Они спланировали это и собрали все вместе внутри Храма, где мы не можем заставить снарков шпионить за ними, — сказал Нарман, — то, что ты хочешь сказать. И поскольку они выяснили, что наши шпионы лучше их, даже если они понятия не имеют, почему это так, они послали своего человека без поддержки.

— В любом случае, его не поддерживал никто, с кем ему приходилось здесь связываться, — поправила Шарлиан. — Я не думаю, что кто-то мог каким-то образом организовать все это самостоятельно после того, как он был здесь. Должна была быть какая-то подготовительная работа, прежде чем они отправили его сюда. Но я готова поспорить, что любой контакт с кем-либо здесь, в Теллесберге или Старом Чарисе, проходил через Храм, а не через кого-либо еще здесь.

— Ограничиваясь каналами связи, которые идут непосредственно от одного человека обратно в Храм, а затем от Храма обратно к этому одному человеку? — Кайлеб мог бы сказать это пренебрежительно, но он этого не сделал, и выражение его лица было задумчивым. — Как, черт возьми, они могли это провернуть?

— Зависит от того, насколько охотно они будут использовать такие вещи, как семафорная система и шифры, — ответил Нарман. — Мы все еще используем семафор для связи с Сиддармарком и Силкией. Фактически, мы предоставляем к нему больший доступ, чем когда-либо предоставляла Церковь, так что, если они уверены в своей системе шифрования, они могли бы достаточно легко отправлять свою корреспонденцию туда и обратно таким образом. Если уж на то пошло, мы не единственные, у кого есть виверны-посланники, Кайлеб, — князь Эмерэлда покачал головой. — Связь через них была бы медленной, громоздкой и не очень отзывчивой, но они могли бы создать систему, которая выполняла бы эту работу, даже не приближаясь к семафору.

— Однако ключевой момент заключается не в том, как они получают сообщения туда и обратно. Это вопрос, который подняла Шарли: вероятность того, что они посылают одиночных оперативников. Наша способность обнаруживать их во многом зависит от способности Филина распознавать ключевые слова в разговоре и направлять наше внимание на людей, которые их использовали, или от нашей способности идентифицировать одного агента, а затем действовать от него, пока мы не найдем всех членов его сети. Убийцу-одиночку, особенно того, кто готов или даже жаждет умереть при попытке, как, безусловно, поступил этот парень, будет чертовски трудно обнаружить и остановить.

— Правда, — согласился Кайлеб, задумчиво потирая подбородок. — С другой стороны, один убийца сможет нанести гораздо меньше вреда, чем полномасштабный заговор, если мы сможем держать ублюдка подальше от фургонов с порохом. И ничто из того, что кто-либо поднял до сих пор, не указывает на то, как они получили такой большой груз взрывчатки через наши таможенные досмотры. Если они избегают строительства или работы с крупной организацией, то, конечно, они не попытались бы подкупить инспекторов, и я сомневаюсь, что они использовали бы контрабандистов, если бы беспокоились о возможности быть выданными властям! Так как же?..

Он внезапно замолчал, задумчиво прищурив глаза. Затем он сердито хрюкнул и ударил правым кулаком по левой ладони.

— Хайрата, — сказал он категорично. — Так вот из-за чего был этот проклятый взрыв! Они не ввозили порох контрабандой в Теллесберг из одного из материковых королевств; они использовали наш порох!

— Подожди. Подожди! — возразил Нарман. — Я не говорю, что ты неправ, Кайлеб, но как нам перейти от того, что только что произошло в Теллесберге, к Хайрате?

— Не знаю, — признался Кайлеб. — Не знаю, верно? Но я прав, я знаю, что прав! Назовите это предчувствием, назовите это инстинктом, но так оно и было. Кто-то в Хайрате, имеющий полномочия — или, по крайней мере, доступ — по протоколам отгрузки, перенаправил порох с нашей собственной пороховой фабрики. И они взорвали это проклятое место, чтобы никто не понял, что они это сделали! Чтобы избавиться от любого бумажного следа, который мог привести к ним или к тому, кому они послали порох. — Выражение его лица было убийственным. — Боже мой, Хайрата регулярно отправляла порох партиями по тысяче тонн, Нарман! У нас там могли бы стоять десятки фургонов с этим товаром!

— Но как они могли бы координировать что-то подобное без той организации, по которой вы все, похоже, согласны, что у них ее нет? — тихо спросил Стейнэр.

— Все, что им действительно нужно, — то, что разведывательные организации на Старой Земле привыкли называть «бэгменом», — тон Нармана был несчастным, как будто он неохотно приходил к выводу, что Кайлеб, возможно, прав. — Если кому-то действительно удалось переправить некоторое количество пороха из Хайраты кому-то еще в Старом Чарисе — возможно, кому-то, кого он сам никогда не встречал и с кем каким-либо образом не связывался, но чей адрес был предоставлен ему контролером в Сионе — тогда этот человек мог распределить его по дюжине других мест, которые были созданы точно таким же образом. Или, если уж на то пошло, он мог хранить все это в одном месте, и этим убийцам-одиночкам, о которых мы выдвигаем гипотезу, могли дать адрес еще до того, как они покинули Сион. Я не могу начать подсчитывать количество потенциальных точек отказа в чем-то подобном, но все те, о которых я могу думать, с гораздо большей вероятностью просто приведут к тому, что кто-то не доберется туда, где ему нужно быть, чем передать операцию другой стороне. И посмотрите на это с точки зрения Клинтана. Что он теряет, если это не сработает? Но если это сработает, он получит что-то вроде того, что получил только сегодня. Он убивает важных членов правительства Кайлеба и Шарлиан, и он делает это очень, очень публично. С кучей других тел, которых нужно добавить. Это утверждение о том, что даже если храмовая четверка не сможет победить нас в море, они все равно могут проникнуть в самое сердце Теллесберга и причинить нам боль. Тебе не кажется на мгновение, что для такого человека, как он, Майкел, это не было бы беспроигрышным ходом?

— Если вы с Кайлебом правы, сколько там еще «убийц-одиночек»? — выражение лица Стейнэра было встревоженным.

— Понятия не имею, — откровенно признался Нарман. Он в отчаянии выглянул из окна кареты, когда она выехала на Соборную площадь, менее чем в четырех кварталах от дворца. — Их могло быть множество, или это могло быть единственным. Однако, зная Клинтана, я сомневаюсь, что он согласился бы на одного, когда мог бы поставить на это место десятки. Зачем соглашаться на небольшую бойню, когда он может достичь многих?

— В этом ты, наверное, прав, — с горечью сказал Кайлеб.

— И он тоже хотел бы подчеркнуть свое «заявление» как можно сильнее, — добавила Шарлиан. Стейнэр и Кайлеб посмотрели на нее, и она пожала плечами. — Я думаю, что Нарман прав. Он будет мыслить в терминах стольких атак, сколько сможет придумать, в рамках ограничений любой системы координации, которая у него была. И он тоже захочет сконцентрировать их с точки зрения времени — ввести их в максимально сжатое время, какое только сможет. Он из тех, кто мыслит категориями ударов молотком, когда заботится о моральном состоянии своих противников.

— Какое-то расписание? — выражение лица Кайлеба внезапно снова стало напряженным. — Вы имеете в виду, что мы, вероятно, рассматриваем дополнительные атаки, которые должны произойти одновременно?

— Во всяком случае, за короткий промежуток времени, — сказала Шарлиан, кивая с несчастным видом. — Он никак не мог рассчитывать на то, что они будут одновременными, но это и не обязательно. Не забывайте о проблеме связи. Мы можем мгновенно разговаривать взад и вперед, но он этого не знает. Что касается его, то слух должен распространиться до того, как кто-нибудь узнает, что нужно начать принимать меры предосторожности, и мы не можем рассылать предупреждения быстрее, чем по семафору. Это означает, что ему нужно только добиться приблизительной координации, потому что он все еще будет находиться внутри того, что Мерлин называет нашим контуром связи.

— Возможно, вы правы, — признал Нарман. — С другой стороны, я мог видеть некоторые преимущества — с его точки зрения — в том, чтобы растянуть время, нанести нам серию атак, чтобы продемонстрировать, что мы не можем помешать ему достучаться до нас. Так что…

Он внезапно замолчал, уставившись в окно. Затем — Остановите экипаж! — крикнул он. — Остановите экипаж!

Карета внезапно остановилась, и командир ее конного эскорта развернул свою лошадь и рысью направился к ней с озадаченным выражением лица. Он понятия не имел, что происходит, но, как и большинство оруженосцев Нармана Байца, испытывал живое уважение к инстинктам князя.

— Выходи! — сказал Нарман Оливии. — Выходи сейчас же!

Она уставилась на него в замешательстве и внезапной вспышке страха. Она никогда не видела у него такого выражения лица, но командная нотка в его голосе заставила ее пошевелиться еще до того, как она осознала это. Он подтолкнул ее к левой двери экипажа, уже протягивая руку и поворачивая ручку. Она на мгновение заколебалась, когда дверь распахнулась, затем вскрикнула от внезапной паники, когда ее муж толкнул ее плечом в спину и буквально вытолкнул за дверь.

Это было падение на тротуар с высоты трех футов, и Оливия Байц снова закричала, на этот раз от боли, когда она потеряла равновесие и сломала лодыжку. Но у нее не было времени думать об этом. Нарман уже выскакивал из кареты позади нее, прижимая ее к земле, прикрывая своим телом.

И это случилось, когда фургон, припаркованный у ближайшего к дворцу съезда с Соборной площади — фургон, которого там не должно было быть, — взорвался.

Княжеский дворец, город Эрайстор, княжество Эмерэлд

— Оставьте нас, — категорично сказала Оливия Байц с ужасным выражением лица.

За окном спальни была ночь — прекрасная лунная ночь, усыпанная звездами, которые были драгоценностями самого Бога. Легкий ветерок шевелил занавески на окнах, сладко посвистывали ночные виверны, а хриплое, прерывистое дыхание мужчины в полубессознательном состоянии в постели наполняло ее сердце горем.

— Но, ваше высочество… — начал старший целитель, епископ-паскуалат.

— Оставьте нас! — рявкнула она. Епископ посмотрел на нее с обеспокоенным выражением лица, его глаза потемнели от сочувствия, и она заставила себя глубоко вздохнуть.

— Вы можете еще что-нибудь сделать для него, милорд епископ? — спросила она более спокойно. — Вы можете спасти его?

— Нет, ваше высочество, — признал епископ печальным, но непоколебимым голосом. — Честно говоря, я не понимаю, как он прожил так долго. Лучшее, что мы можем сделать, — то, что у нас есть, чтобы облегчить его боль.

— Тогда оставьте нас, — повторила она в третий раз со слезами на глазах, ее голос был намного мягче, чем раньше. — Он мой муж. Он умрет, держа мою руку в своей, в этой спальне, которую мы делили двадцать семь лет. И я останусь с ним наедине, мой господин. Я составлю ему компанию и стану свидетелем его смерти, и если он заговорит снова до конца, то сказанное им будет предназначено только для моих ушей и никого другого. А теперь оставьте нас, пожалуйста. У меня мало времени с ним, и я отказываюсь терять его.

Епископ посмотрел на нее еще мгновение, затем склонил голову.

— Как пожелаете, ваше высочество, — мягко сказал он. — Мне послать за отцом Жоном?

— Нет, — сказала княгиня Оливия, глядя вниз на лицо своего мужа и держа его оставшуюся руку в своей.

Епископ начал было спорить, но заставил себя остановиться. Отец Жон Тралман, официальный духовник княжеского двора, на самом деле был скорее наставником детей Нармана и Оливии, чем хранителем совести князя. Князь, подумал епископ, никогда не был таким наблюдательным человеком, как хотелось бы Церкви. Епископ сам был человеком твердых реформистских убеждений, и мужество и готовность князя Нармана выступить в защиту исправления ошибок Матери-Церкви и исцеления ее ран завоевали его восхищение и благодарность, но в этот момент он мог бы пожелать этого…

Это было не его решение, напомнил он себе. Он принадлежал княгине Оливии. Отец Жон уже совершил чрезвычайное помазание и, по-видимому, услышал исповедь князя, прежде чем княгиня послала его утешать детей. Но кто мог бы утешить ее в этот ужасный час, размышлял епископ. Кто будет держать ее за руку, как она держала руку своего умирающего мужа?

— Очень хорошо, ваше высочество, — сказал он очень тихо. — Если вы решите, что я вам нужен, пошлите сообщение.

— Спасибо, милорд, но я думаю, что в этом нет необходимости, — сказала она ему с душераздирающим спокойствием. — Я уверена, что вы нужны другим жертвам этого нападения. Идите, сделайте для них все, что можете, с моей благодарностью и моим благословением.

Епископ поклонился, затем обвел взглядом младшее духовенство. Дверь за ними закрылась, и Оливия наклонилась ближе к кровати, положив голову на подушку так, что ее лоб коснулся щеки Нармана.

— Я здесь, любимый, — тихо сказала она. — Я здесь.

Его левый глаз был закрыт толстой повязкой, но правый глаз открылся. Он медленно моргнул, едва заметное движение его век было тяжелым от усилия, затем повернул голову и посмотрел на нее.

— Ушная… затычка? — прошептал он, и Оливия удивила саму себя тихим, плачущим смехом.

— О, Нарман! — свободной рукой она обхватила неповрежденную сторону его лица. — О, любовь моя, кто, кроме тебя, стал бы беспокоиться об этом в такое время?!

Он ничего не сказал, но в его глазах промелькнуло что-то похожее на веселье под болью и наркотическими облаками, и она покачала головой.

— Я не знаю, что случилось с твоей затычкой для ушей, — сказала она ему. — В любом случае, никто ничего не нашел, когда целители осматривали тебя. Может быть, у них просто были другие мысли на уме, чем заглядывать тебе в уши. Я не знаю.

— Убедись… позже, — прошептал он.

— Я так и сделаю, — пообещала она. — Я так и сделаю. А теперь тише, любовь моя. Ни о чем не беспокойся, не сейчас.

— Люблю… тебя, — сказал он. — Всегда так было. Никогда… не говорил тебе так… достаточно.

— Ты думаешь, я не знала? — она убрала волосы с его лба. — Я знала. Я всегда знала. И ты спас меня сегодня, Нарман. — Она выдавила неуверенную улыбку. — Я знаю, ты никогда не считал себя по-настоящему героической фигурой, но для меня ты всегда был достаточно героем. И больше всего сегодня.

Его ответная улыбка была душераздирающей, но его глаз снова медленно закрылся, и она крепче сжала его руку. Слышал ли он ее? Понял ли он? Ее лодыжка была сломана, левая сторона лица представляла собой один огромный синяк, и потребовалось четырнадцать швов, чтобы зашить рану на левом плече, но ни один член их эскорта не выжил. Как и кучеры. И если бы Нарман не защитил ее своим собственным телом, она тоже была бы мертва или умирала. Было важно, чтобы он знал это, и она услышала шаги по мраморному полу спальни позади себя, и ее голова дернулась вверх, ее глаза вспыхнули внезапной, вызванной горем яростью, когда она повернулась.

— Как ты смеешь вторгаться?.. — начала она, затем резко остановилась.

— Я пришел, как только смог, Оливия, — сказал Мерлин Этроуз. — Я не мог рисковать до наступления темноты и улетать из Теллесберга при таких обстоятельствах…

Он пожал плечами, подошел к кровати и опустился на одно колено рядом с ее креслом. Он протянул к ней руки, и она бросилась в них, рыдая на его защищенном кольчугой плече, поскольку отказывалась позволять кому-либо еще видеть ее слезы.

— Отведи его в свою пещеру, Мерлин! — всхлипнула она. — Отведи его в свою пещеру! Пусть Филин спасет его!

— Я не могу, — прошептал Мерлин ей на ухо, поглаживая ее волосы жилистой рукой. — Я не могу. У нас недостаточно времени. Мы бы потеряли его еще до того, как я его туда доставил.

— Нет! — Она вырывалась из его объятий, ударяя кулаками по его неподатливой кирасе. Как будто его приезд подарил ей надежду на отсрочку в последнюю минуту, и разрушение этой надежды было больше, чем она могла вынести. — Нет!

— Может быть, если бы я смог добраться сюда раньше, тогда… может быть, — сказал Мерлин, удерживая ее с неумолимой силой. — Но я не мог. И Филин следит, Оливия. Я не думаю, что мы смогли бы спасти его, даже если бы я смог добраться сюда раньше. Сейчас только нанотехнология поддерживает в нем жизнь, и она сгорает, расходуя себя.

— Тогда почему ты здесь? — спросила она, разъяренная своим горем. — Почему ты вообще здесь?

— Потому что Шарлиан, Кайлеб и я любим тебя, — сказал он. — И потому что я могу, по крайней мере, дать тебе это.

Она уставилась на него, когда он положил руки ей на плечи и очень осторожно усадил ее обратно в кресло, прежде чем снова встать. Он сунул руку в поясную сумку, извлек оттуда легкую гарнитуру из серебристой проволоки и осторожно надел ее на голову Нармана. Мгновение ничего не происходило, но затем закрывшийся глаз снова открылся.

— Мерлин? — голос Нармана зазвучал сильнее, чем раньше, яснее, и Мерлин кивнул.

— Еще немного твоей магии? — спросил Нарман.

— Не больше «магии», чем во мне, Нарман, — сказал ему Мерлин. — Мне жаль, что я не смог приехать раньше.

— Я думаю… когда тебе будет тысяча лет… ты склонен… терять счет времени, — выдавил Нарман, и Оливия рассмеялась сквозь слезы, прикрыв рот обеими руками.

— Так будет недолго, — сказал ей Мерлин, его сапфировые глаза были глубже и темнее моря, — но это все, что я могу сделать прямо сейчас.

— Что?..

— Гарнитура сохранит его разум ясным, и я запрограммировал ее на отключение болевых центров. — Мерлин выдавил из себя собственную улыбку. — Я не думаю, что у тебя много времени, Оливия, но время, которое у тебя есть, будет свободным… и оно будет твоим.

Он очень нежно коснулся ее лица, затем снова посмотрел на Нармана.

— Интересная была поездка, Нарман, — сказал он, кладя руку на плечо умирающего князя. — И для меня было честью работать с вами. Спасибо вам за все, что вы сделали. Но сейчас, думаю, лучше оставить вас с вашей женой. Благослови вас Господь, Нарман. Надеюсь, когда-нибудь у нас еще будет возможность поговорить.

Он сжал плечо Нармана и посмотрел на Оливию.

— Я буду в саду, слушая, если понадоблюсь тебе, — мягко сказал он и исчез обратно через окно, через которое он пришел.

Оливия Байц мгновение смотрела ему вслед, ее полные слез глаза сияли благодарностью, а затем она повернулась к мужу и снова потянулась к его руке…

Площадь Мучеников, Храм, город Сион, земли Храма

— Робейр, ты должен прийти, — решительно сказал Замсин Трайнэр.

— Нет, Замсин. На самом деле, я этого не делаю.

Робейр Дючерн пристально посмотрел на канцлера. Выражение лица Трайнэра представляло собой странную смесь тревоги, разочарования, отвращения к тому, что он сам говорил, и гнева, но лицо казначея было спокойным, его глаза почти — не совсем, но почти — спокойными.

— Сейчас не время предполагать, что между нами есть разногласия, Робейр, — сказал Трайнэр.

— Любой, кто беспокоится о том, существует ли «разделение» между мной и Жаспаром Клинтаном по этому вопросу, либо уже понял, что оно есть, либо он такой пускающий слюни идиот, что, вероятно, не может самостоятельно надеть обувь без посторонней помощи! — ответил Дючерн. — И, честно говоря, если кто-то поймет, что я… не в ладах, скажем, с Жаспаром Клинтаном из-за этой… этой его ритуальной бойни, меня это устраивает. Даже Книга Шулера оставляет за собой полное Наказание для настоящих, нераскаявшихся еретиков, Замсин, а не для людей, которые просто разозлили Жаспара, имея наглость выжить, когда он приказал им лечь и умереть!

Трайнэр понял, что он ошибался. Глаза Дючерна не были спокойными; это были глаза человека, которому дальше было все равно. Холодок пробежал по телу канцлера, когда он осознал это, и он почувствовал, как что-то слишком похожее на панику затрепетало где-то в его груди.

— Вы сказали Жаспару — и мне — что не будете возражать ему в этом, если мы не будем возражать вам по важным для вас вопросам, — осторожно сказал он.

— И у меня нет намерения, к моему стыду, открыто противостоять ему. Однако есть пределы тем пятнам, которые я готов принять на свою душу. Это одно из них. Мы с вами оба знаем о любых «признаниях» в ереси, богохульстве или — да поможет нам всем Бог! Поклонение Шан-вэй было вытянуто из этих людей только пытками, и восемь из десяти из них умерли вместо того, чтобы лжесвидетельствовать в соответствии с целями Жаспара. Вы действительно имеете хоть какое-то представление о том, какое мужество потребовалось, чтобы бросить вызов такой дикости?! Они могут быть раскольниками, но они не богохульники, идолопоклонники или демонопоклонники, и они, черт возьми, не приносили в жертву Шан-вэй ни одного ребенка, и вы знаете это так же хорошо, как и я! Так что, если мой отказ участвовать в его мести людям, чьим единственным истинным преступлением было нанести поражение его неспровоцированному нападению на их семьи и родину, настолько разозлит его, что он решит обнародовать наше нарушение, так тому и быть.

— Робейр, ты не сможешь выжить, если это произойдет. Если он открыто выступит против вас, осудит вас, вы пойдете точно таким же путем, каким собираются пойти эти чарисийцы!

— Я мог бы быть в худшей компании, — категорично сказал Дючерн холодным голосом. — На самом деле, я склонен думать, что не мог бы быть в лучшей компании. К сожалению, я уже не так уверен, как когда-то, что мое вечное предназначение будет таким же, как у них. Я могу только молиться, чтобы это произошло.

У Трайнэра кровь застыла в жилах. Он знал, что Дючерн становится все более озлобленным, все более раздраженным политикой Клинтана, но это было самое суровое, самое непреклонное осуждение великого инквизитора, которое Дючерн осмелился высказать даже ему. И если казначей действительно настаивал на этом, если это действительно привело к открытому разрыву между ним и великим инквизитором, Трайнэр знал, кто из них выживет. В некотором смысле это могло бы быть почти облегчением, но с уходом Дючерна канцлер остался бы один против Клинтана, имея в качестве потенциального союзника только эффективное ничтожество Аллейна Мегвейра. Что означало…

— Не говори таких вещей! — взмолился он, успокаивающе размахивая обеими руками. — Я знаю, что ты злишься, и я знаю, что все это причиняет тебе боль в душе, но, если ты подтолкнешь Жаспара достаточно далеко и ты упадешь, не останется никого, кто мог бы хоть немного противостоять ему. — Канцлер поморщился, выражение его лица было более чем наполовину пристыженным. — Я не смогу, и я это знаю. Не сейчас.

— Он скорее оседлал вихрь, чтобы все мы могли прокатиться, не так ли? — сардонически сказал Дючерн. — Как ты думаешь, почему мы позволили ему выйти сухим из воды? — его взгляд внезапно пронзил канцлера в самое сердце. — Потому что идея делать то, что, как мы знали, было правильным, не имела для нас достаточного значения, чтобы вырваться из нашей роскошной маленькой жизни? Потому что мы ни черта не знали о наших обязанностях перед Матерью-Церковью? Это была причина, Замсин?

— Не смей пробовать это со мной! — рявкнул Трайнэр. — Может быть, в этом и была причина, но ты был прямо там, в центре всего этого, вместе с остальными из нас, Робейр! Ты мог бы сказать «стоп!» в любое время, когда захотел. Может быть, это ничего бы не дало, но ты мог бы, по крайней мере, попытаться, но ты этого не сделал, не так ли? Ты даже не попытался! Итак, теперь ты вновь обрел свою совесть. Прекрасно! Я рад за тебя! Но не вздумай взять свое новообретенное благочестие и попытаться запихнуть его мне в глотку! Ты так чертовски гордишься тем, каким благородным ты стал? Что ж, это прекрасно. Но если ты думаешь, что собираешься пристыдить меня, заставив встать рядом с тобой, когда Жаспар решит задать тебе Вопрос, чтобы «доказать», что ты такой же еретик, каким когда-либо был Самил Уилсин, тебе стоит подумать еще раз!

— У тебя все-таки, значит, остался хребет, — сказал Дючерн с тонкой, холодной улыбкой. — Жаль, что это не проявилось раньше. И пока ты не начал снова, нет, я не пытаюсь притворяться, что не был таким же бесхребетным и таким же слепым к последствиям, как ты, когда Жаспар втянул нас в эту маленькую катастрофу. Я никогда не притворялся, что я не такой. Мы отличаемся тем, что да, мне стыдно за себя, и есть пределы дополнительному соучастию, которое я готов принять на себя. И, честно говоря, мне на самом деле все равно, если мысль о том, что ты окажешься наедине с Жаспаром после того, как я уйду, заставит тебя почувствовать угрозу. Я не ищу мученичества, Замсин. Возможно, для моей души было бы лучше, если бы я был таким, но я не готов зайти так далеко… пока, во всяком случае. И я не собираюсь устраивать никаких публичных скандалов с Жаспаром. Я, несомненно, должен был бы, но мы с вами оба знаем, что это был бы бесполезный жест. Так что ты просто беги обратно к нему и все такое. Вы трое идите и съешьте свои ломтики жареного картофеля на спектакле сегодня днем. Пейте свое пиво и наслаждайтесь развлечениями. Но я не собираюсь там присутствовать, потому что у меня есть гораздо более неотложные дела, на которые я должен потратить свое время. Я уверен, что, если Жаспар и эта отвратительная слизистая жаба Рейно захотят знать, где я, они могут спросить майора Фандиса. Без сомнения, он был бы рад рассказать им. И если ты хочешь сказать ему, где я, меня это тоже устраивает, потому что я, Замсин, буду в Храме молиться о прощении Бога за то, что не вышел на площадь, осуждая Жаспара Клинтана за то, что он грязный, садистский ублюдок-убийца!

Роб Дючерн бросил на канцлера Церкви Господа Ожидающего еще один холодный, каменный взгляд и выскочил из кабинета. Трайнэр уставился ему вслед, потрясенный и ошеломленный силой обвинений казначея, и прислушался к топоту сапог «личной охраны» Дючерна, грохочущих по коридору за майором Канстанцо Фандисом, когда все они пытались не отставать от яростно шагающего казначея.

* * *

— Что ж, я вижу, Замсин наконец-то соизволил присоединиться к нам, — сказал Жаспар Клинтан, наблюдая с центральной платформы, как канцлер незаметно проскользнул в молчаливые, наблюдающие ряды церковных викариев. — Полагаю, лучше поздно, чем никогда. И где, по-твоему, может быть наш добрый друг Робейр, Уиллим?

— Где-нибудь в другом месте, ваша светлость, — со вздохом ответил Уиллим Рейно. — Я боюсь, что его отсутствие будет замечено.

— Конечно, это так. — Клинтан говорил уголком рта, губы едва шевелились, когда он смотрел на переполненные подходы к Площади Мучеников. — Поэтому этот ублюдок поступает так!

— Я согласен, ваша светлость, но я надеюсь, что мы не совершим ошибку, недооценив его.

— Недооценивать Робейра Дючерна? — Клинтан фыркнул. — Было бы чрезвычайно трудно сделать это, Уиллим! О, я согласен с вами, что у него больше мужества, чем у Трайнэра, не говоря уже о том, что мозгов у него в пять или шесть раз больше, чем когда-либо было у Мегвейра. На самом деле, давайте будем честны — если есть кто-то из трех остальных, у кого когда-либо хватило бы смелости и желания выступить против джихада, это должен быть Дючерн. Но он не готов к открытому разрыву. И правда в том, что, что бы он ни думал, он никогда им не станет.

— Я… склонен согласиться с вами во многом, ваша светлость, — сказал Рейно, с некоторой осторожностью подбирая слова. — Все равно, я не могу отделаться от мысли, что викарий Роб Бэр имеет… за последние несколько лет многое изменилось. Я не думаю, что мы можем позволить себе упускать из виду возможность того, что он может измениться еще больше.

— Ты имеешь в виду, отрастить достаточно большие яйца, чтобы подумать об открытой конфронтации со мной? — спокойно спросил Клинтан, впервые поворачиваясь, чтобы посмотреть прямо на архиепископа Чанг-ву. Рейно явно был немного озадачен этим вопросом, и великий инквизитор холодно усмехнулся. — Если бы дело было только в том, чтобы испортить ему нервы, он бы уже сделал это, Уиллим, — решительно сказал он. — Что бы я ни думал о нем, я готов признать, что он не трус. Его сдерживает не страх — во всяком случае, больше не страх. И мне даже не нужны никакие шпионы, чтобы сказать мне, что он ненавидит меня до глубины души. Если уж на то пошло, мне не нужны никакие бедардисты, чтобы сказать мне, что где-то в глубине души он тоже начал ненавидеть себя за то, что не «противостоял мне», и такая ненависть может разъедать человека до тех пор, пока, наконец, не заставит его сделать то, чего он никогда бы не сделал иначе. Все это правда, но он все равно не собирается доводить дело до открытого разрыва.

— Могу я спросить, почему вы так уверены в этом, ваша светлость? — осторожно спросил Рейно.

— На самом деле все очень просто. — Клинтан пожал плечами. — Если он подтолкнет меня к тому, чтобы заполучить его… удаленным, не останется никого, кто мог бы спорить со мной. Ты думаешь, Трайнэр или Мегвейр проведут какие-нибудь линии и посмеют заставить меня не переступать через них? — смех великого инквизитора был коротким, презрительным лаем. — Не за тысячу лет, Уиллим. Не за тысячу лет! И Робейр это знает. Он знает, что все его драгоценные проекты, все его «более добрые, мягкие» планы и благочестивые устремления, любая возможность «обуздать мои излишества» отправятся прямо в дерьмо вместе с ним, и он не позволит этому случиться. По его мнению, единственный шанс, который у него есть для искупления, — сделать что-то хорошее в мире, чтобы компенсировать все те годы, когда он был так же предан практической стороне поддержания авторитета Матери-Церкви, как и любой из нас. Он не сможет этого сделать, если умрет, и это больше, чем любой страх перед Вопросом или Наказанием, остановит его. Он всегда сможет найти какой-нибудь способ оправдать то, что не нападает прямо на меня, потому что он должен сделать все возможное, чтобы свести к минимуму «ущерб», который я наношу.

Рейно просто посмотрел на него. В кои-то веки даже адъютант-шулерит растерялся, не находя слов, и Клинтан снова усмехнулся, более естественно.

— Робейр, к сожалению, один из тех людей, которые верят, что у человека действительно лучшая природа. Он искренне думает, что может обратиться к той «более доброй, мягкой» стороне, которая, как он уверен, действительно есть у большинства людей. Он не признает, что причина, по которой Бог дал Шулеру полномочия устанавливать дисциплину Матери-Церкви, заключается в том, что благодаря Шан-вэй у человека нет лучшей природы. Во всяком случае, больше нет. Бог и Лэнгхорн попробовали идею Робейра о любящей мягкости, о том, чтобы умолять людей поступать правильно, и человечество отплатило им, приняв мерзость Шан-вэй. Что? Робейр думает, что он больше святого Лэнгхорна? Больше, чем сам Бог? Что человечество внезапно откроет для себя «лучшую природу», которой у него не было с самого начала Творения только потому, что он, великий Роб Дючерн, полон решимости обратиться к ней?

Губы великого инквизитора дрогнули, как будто он хотел плюнуть на землю, но он заставил себя глубоко вздохнуть, раздув ноздри.

— Что бы ни происходило у него в голове, он просто неспособен понять, что человек не примет Божью волю и не примет Божью власть без железного стержня дисциплины. Люди снова и снова демонстрируют, что до тех пор, пока их не заставят делать то, чего, как они знают, хочет от них Бог, они этого не сделают. У них нет ни ума, ни воли, ни понимания, чтобы сделать это, и они слишком тупы даже для того, чтобы признать свою собственную глупость без нас, чтобы разъяснить им Божью волю!

— Именно поэтому Робейр не понимает работу инквизиции, ее обязанности — ее долга. Он не желает признавать то, что должно быть сделано, поэтому притворяется, что этого не должно быть. Он готов осудить нас за это, пока его руки чисты, и он искренне верит, что мы излишне суровы. Что мы могли бы отказаться от этого железного стержня, если бы только захотели. Что ж, мы не можем, если только не будем готовы увидеть, как все, за что выступает Мать-Церковь, превратится в руины, но это нормально. Потому что до тех пор, пока он верит, что может продолжать делать что-то «за кулисами», чтобы смягчить наши «эксцессы», он будет продолжать сохранять свою способность делать это. Он пойдет на любые компромиссы со своей собственной душой, на которые ему придется пойти, чтобы достичь этого. И что это значит, Уиллим, так это то, что было бы почти невозможно довести его до того, что он решил, что ему больше нечего терять, и открыто напал на нас, потому что он будет продолжать цепляться за эту ответственность, чтобы творить добро, чтобы компенсировать наше «зло».

Рейно на мгновение отвел взгляд, глядя на небо над Сионом, тронутое более холодной, яркой осенней синевой. Последние цветы опали в изысканных садах за замысловатыми фонтанами Площади Мучеников, и осенний цвет проникал в листву. Слишком скоро снова наступит зима, и снег и лед снова сомкнутся вокруг Храма. Он подумал об этом, затем снова посмотрел на своего начальника.

— Я надеюсь, что вы правы, ваша светлость, — сказал он.

Однако в его голосе прозвучала необычная нотка сомнения. Не несогласие, просто замечание об… оговорке. Клинтан услышал это, но предпочел пропустить мимо ушей. Одна из вещей, которая делала Рейно ценным для него, заключалась в том, что адъютант был, пожалуй, единственным оставшимся человеком, который мог бы поспорить с ним, если бы он считал, что Клинтан неправ.

— Я прав, — вместо этого сказал великий инквизитор. — А если это не так, то вы с майором Фандисом должны присматривать за ним, не так ли? Мы узнаем, если он начнет представлять реальную угрозу. Что касается его отсутствия сегодня днем, я спущу ему это. Это же не значит, что кто-то еще собирается проигнорировать сегодняшний урок, не так ли? Кроме того, — Клинтан внезапно улыбнулся улыбкой ящерицы, почуявшей кровь, — по-своему это даже полезно.

— Прошу прощения, ваша светлость?

— Уиллим, Уиллим! — Клинтан покачал головой, все еще улыбаясь. — Подумай об этом. Во-первых, он такой удобный объект для любого, кто может с нами не согласиться. Все, что нам нужно сделать, это понаблюдать за любым, кто, кажется, склонен подлизываться к нему, а не ко мне, и мы узнаем, где находятся настоящие слабые звенья. И, во-вторых, Трайнэр и Мегвейр так заняты, пытаясь держаться подальше от линии огня между мной и Робейром, что ни один из них даже не подумает сделать что-то, чтобы заставить меня думать, что они выбирают его сторону вместо моей. О, они могут встать на его сторону по некоторым чисто техническим вопросам, как мы уравновешиваем бухгалтерские книги и платим за джихад, но не по чему-то фундаментальному. С этой точки зрения, гораздо лучше, чтобы он был прямо там, где он есть, загоняя их в наши объятия в отчаянии, чтобы дать понять, что они не бросаются в его объятия.

Рейно все еще думал об этом, когда зазвонили колокола.

* * *

Сэр Гвилим Мантир едва мог удержаться на ногах, но все же он обхватил правой рукой мужчину рядом с собой, положив левую руку другого чарисийца себе на плечи и каким-то образом поддерживая неуклюжий, спотыкающийся шаг. Они вдвоем, пошатываясь, шли вперед, еще двое «кающихся» в грубых, колючих одеждах из мешковины, которые прикрывали их изуродованную, изможденную наготу, покрытую жестокими шрамами. По крайней мере, сейчас.

Это был прекрасный день, подумал Мантир, слушая великолепные колокола Сиона с серебряным горлом и оглядываясь на горстку своих людей, которые выжили так долго. Их было не так уж много. У него не было точного подсчета, но их не могло быть больше тридцати, и он был поражен, что их было так много.

Крутые эти чарисийские моряки, подумал он. Слишком крутые и слишком глупые для их же блага. Самые умные сдались и умерли. Но это нормально, потому что я, наверное, тоже не очень умен.

Он знал, что каждому из этих тридцати неуклюжих, сломленных человеческих существ был предоставлен выбор: признаться в своей ереси, признать свои богохульства и все адские преступления, к которым они приложили руки, служа своему проклятому императору и императрице, и они столкнутся с удавкой, а не с Наказанием. Некоторые из его людей — горстка — приняли это предложение, и Мантир не мог найти в себе силы осудить их за это. Как он сказал Лейнсэру Свайрсману, казалось, целую вечность назад, любой человек мог вынести только так много, и не было ничего постыдного в том, чтобы сломаться под дикостью Вопроса.

Но если в том, чтобы сломаться, не было стыда, то в том, чтобы не сломаться, была гордость, и его сердце переполнялось, когда он оглядывался на эти спотыкающиеся, искалеченные, измученные руины и точно знал, что они уже пережили, не сдаваясь. Пока один из них — один из них — все еще был на ногах, все еще непокорный, сэр Гвилим Мантир будет стоять рядом с ним у самых врат ада. Они принадлежали ему, а он принадлежал им, и он не хотел — не мог — нарушить их веру.

Они прошли через площадь, и он увидел кучи дерева, обугленные деревянные столбы, расположенные на мраморных плитах — многие из них теперь потрескались от жара прошлых пожаров — между фонтанами и парящей колоннадой Храма. Они отмечали места, где уже умерли другие жертвы Клинтана, эти столбы, и он наблюдал, как его людей отделяли друг от друга, тащили к этим кучам дерева, приковывали цепями к этим мрачным, обожженным столбам. Он наблюдал, как инквизиторы покрывали их тела смолой, которая поглощала пламя и цеплялась за них, даже когда это давало их плоти кратковременную, временную защиту, которая делала их смерть еще более долгой и тяжелой. Он видел кожаные перчатки, костяшки пальцев, укрепленные стальными шипами, наносящие удары любому, кто двигался недостаточно быстро, у кого были хоть какие-то следы борьбы. Им приходилось довольно часто использовать эти утяжеленные кулаки, подумал он, наблюдая и впитывая все это. Когда настала его очередь предстать перед Престолом Божьим, он хотел быть уверенным, что все понял правильно, когда давал свое свидетельство против людей, которые исказили и извратили все, за что стоял Бог.

Затем все его люди были закованы в цепи, привязаны к своим кострам, и остался только он. Пара инквизиторов потащили его мимо его людей, но он нашел в себе силы стряхнуть их руки и идти — медленно, но уверенно, своими силами, в последний раз встречаясь взглядом с каждым человеком, которого он проходил, — к платформе, которая была зарезервирована для него. Платформа с колесом и стойкой, раскаленные добела утюги, ожидающие в своих гнездах из раскаленных углей.

Он жаждал последней возможности бросить вызов инквизиции, выступить от имени своих людей, высмеять выдвинутые против них обвинения, но они отняли у него это, когда отрезали ему язык. Он все еще мог кричать — они доказали ему это, — но они лишили его способности отрицать «признание», которое они собирались прочитать и приписать ему. Он держался, он никогда не признавался и не подписывал ни одной чертовой вещи, но это была не та история, которую они собирались рассказать. Он знал это. Они объяснили ему это в ухмыляющихся подробностях в последней отчаянной попытке заставить его подписать признание, и его огорчало, что он никогда не сможет исправить ситуацию. Не столько за себя, сколько потому, что это означало, что он тоже не мог говорить за своих людей.

Это не имеет значения, — подумал он, поднимаясь по ступенькам на платформу, и его глаза наполнились ненавистью и вызовом, когда они наконец встретились с Жаспаром Клинтаном лично. Любой, кто поверил бы лжи Клинтана в первую очередь, никогда бы не поверил ничему из того, что я сказал. И любой, кто знает правду о Клинтане, уже знает, что я бы сказал, если бы мог. Эти люди, мой император, моя императрица и мой флот, они знают, и придет время, когда они отомстят за каждого из моих людей.

Он увидел факелы, бледное пламя в холодном осеннем солнечном свете, когда инквизиторы направились к его закованным в цепи и беспомощным людям, и его живот сжался. Сначала они собирались сжечь остальных, дать ему послушать их крики и понаблюдать за их мучительной смертью, прежде чем настанет его очередь. Это была своего рода «утонченность», которую он ожидал от инквизиции Жаспара Клинтана.

Еще двое инквизиторов схватили его за руки, вытянули их, приковав цепями к дыбе, и Жаспар Клинтан шагнул ближе к нему. Лицо великого инквизитора было старательно спокойным, с выражением строгой решимости, когда он готовился разыграть финальную реплику этого тщательно продуманного фарса.

— Вы слышали суд и приговор святой Матери-Церкви над вами за ваше богохульство, вашу ересь, ваше бессмысленное неповиновение Богу и верность Шан-вэй, Гвилим Мантир, — сказал он, его голос звучал четко. — Вы хотите что-нибудь сказать, прежде чем приговор будет приведен в исполнение?

Глаза Клинтана сверкнули удовлетворением, когда он задал вопрос, на который, как он знал, Мантир не мог ответить. У его жертвы не было возможности выразить свое неповиновение, продемонстрировать свое неприятие вынесенного ему приговора и приговора, но также не было возможности, чтобы кто-либо в этой наблюдающей толпе узнал, что у него отняли голос еще до того, как был задан вопрос. Они увидят только перепуганного еретика, слишком напуганного приближением вечного проклятия, которое он заслужил, чтобы сказать хоть слово.

Сэр Гвилим Мантир оглянулся на злорадствующего великого инквизитора, пока Клинтан наслаждался своим триумфом… а затем плюнул прямо в лицо викарию.

Церковь святого Бейлера и особняк мадам Айвы Парсан, город Сиддар, республика Сиддармарк

— Мне это не нравится, отец, — с несчастным видом сказал Стан Малдан, опускаясь на колени в закрытой кабинке исповедальни. — Мне это совсем не нравится. Откуда это исходит?

— Не знаю, брат, — ответил отец Лари Трейгер, настоятель церкви святого Бейлера, хотя он не был так уверен в этом, как ему хотелось бы.

— Все так… неправильно, — сказал Малдан, его глаза были встревожены, и Трейгер ласково улыбнулся ему.

Брату Стану было под пятьдесят, редеющие волосы постепенно седели, и во всем его теле не было ни единой злой косточки. Насколько мог судить Трейгер, амбициозного тоже не было, что, вероятно, объясняло, почему брат Стан в его возрасте все еще был всего лишь пономарем Ордена Пера. И уж точно не из-за недостатка способностей, веры или трудолюбия!

Библиотекарь как по образованию, так и по склонностям, Малдан был рассеянным, потусторонним человеком, который всегда был счастлив копаться в историях, за ведение и обновление которых он отвечал. У него был острый аналитический ум, но он был слишком плохо приспособлен для рассмотрения уродливых истин за пределами обложек его любимых историй. Он был склонен предположить, что, поскольку он никому не желал зла, никто не мог желать ему зла, что, к сожалению, уже не было правдой даже в республике, если вообще когда-либо было.

По крайней мере, у старика хватило ума держать свои чувства в основном при себе, — подумал Трейгер. — Или, во всяком случае, я надеюсь на Лэнгхорна, что у него есть ум!

— Я согласен, что это неправильно, брат Стан, — сказал он. — Но боюсь, что это также довольно неизбежно. — Он покачал головой, выражение его лица было печальным. — Люди, которые боятся, совершают уродливые поступки. И одна из вещей, которые они делают в первую очередь, — наносят удары и пытаются уничтожить все, что их пугает.

Малдан кивнул, хотя Трейгер был почти уверен, что понимание пономаря было скорее интеллектуальным, чем эмоциональным. Священник хотел бы быть более вдохновенным оратором, способным лучше объяснить то, что он так ясно видел, но он был скорее учителем, чем проповедником, без дара речи, которым Бог так щедро наделил некоторых других священников. Он старался не завидовать их великим дарам и ценить те, что были даны ему, но в такие времена это было труднее сделать.

— Все, что могу сказать вам, брат, это то, что я настоятельно призываю вас вернуться домой. Занимайтесь своими делами и делайте все возможное, чтобы… что ж, не высовываться. — Улыбка Трейгера была мимолетной. — Не знаю, куда в конце концов отправятся парни, о которых вы говорите, но советую вам держаться подальше от их взглядов.

— Но они угрожают людям, отец! — запротестовал Малдан. — И они утверждают, что это то, чего хотят от них Бог и Лэнгхорн!

— Я понимаю это, брат, — сказал Трейгер так терпеливо, как только мог. — Но вы ничего не можете с этим поделать, и, если вы столкнетесь с ними лицом к лицу, вы только рискуете подлить масла в огонь. Поверьте мне, люди, которые говорят то, что, по вашим словам, они сказали, не будут хорошо реагировать на разумные доводы!

Он пристально посмотрел в глаза пономарю, желая, чтобы Малдан просто поверил ему на слово. Он не хотел говорить вежливому библиотекарю, что, если он столкнется с храмовыми лоялистами, которых он описал, он только обрушит их насилие на свою собственную голову. И он не хотел объяснять, что начинает опасаться, что никакие «разумные доводы» не смогут предотвратить то, чего он боялся.

— Вы уверены, отец? — Малдан покачал головой. — В Предписании говорится, что мы должны отстаивать то, что, как мы знаем, правильно, и осуждать то, что, как мы знаем, неправильно.

— Да, это так. И вы осудили — для меня, — твердо сказал Трейгер. — Вам просто придется поверить мне, когда я скажу, что доведу это до сведения соответствующих ушей. Это моя ответственность, а не ваша.

Малдан все еще выглядел несчастным и расстроенным, но в конце концов кивнул.

— Хорошо, брат Стан. Хорошо! — Трейгер похлопал пожилого мужчину по руке. — Теперь об этих твоих «грехах». — Он покачал головой и улыбнулся. — Я полагаю, что могу с уверенностью сказать, что на этот раз все они едва ли чего-то стоят. Так что зажги свечу Святой Бедард, оставь лишнее серебро в корзине Паскуале в эту среду и скажи десять раз: «Да здравствует Лэнгхорн». Понял?

— Да, отец, — послушно согласился Малдан, и молодой священник встал и начал сопровождать его по нефу.

— Я знаю, вы волнуетесь, — тихо сказал он, когда они подошли к крыльцу. — Честно говоря, я тоже, потому что сейчас тревожные времена. Но вы хороший человек и, если вы позволите мне так выразиться, нежный. Я думаю, что вы лучше всего послужите, если будете молиться за всех добрых и богобоязненных людей. И, — он твердо посмотрел пономарю в глаза, — оставаясь дома, не путаясь под ногами и не усугубляя ситуацию. Понимаете меня?

— Да, отец. — Малдан выдавил кривую улыбку и снова кивнул, более твердо.

— Хорошо! — повторил Трейгер. — А теперь идите домой!

Он указал, как суровый дедушка, и седовласый Малдан рассмеялся и повиновался властному жесту. Священник смотрел ему вслед, пока он не завернул за угол, затем повернулся и быстро зашагал обратно в свою церковь. Это будет непросто, но если он поторопится, у него будет время поговорить с теми «правильными ушами», которых он имел в виду в разговоре с Малданом, между сегодняшним днем и послеполуденной мессой.

* * *

— Я понимаю, почему отец Лари был расстроен, ваше преосвященство, — сказала Айва Парсан.

Она стояла и снова смотрела из окна на Норт-Бэй. Галеоны флота Бога уже давно отправились в проход Син-ву, и голубая вода искрилась под сентябрьским солнцем, занятая потрепанными коричневыми парусами оживленной торговли Сиддар-Сити. Скоро снова наступит зима, подумала она, с ледяным снегом, дождем и заливом цвета полированного стального лезвия. Она не ждала этого с нетерпением. На самом деле, было несколько вещей, которых она не ждала с нетерпением, и она была откровенно удивлена, что они так долго откладывали.

— Что меня больше всего беспокоит, так это страх отца Лари, что он знает этих людей, — с несчастным видом сказал Жасин Канир.

— Конечно, это не удивительно, ваше преосвященство? — Айва повернулась к нему лицом, и на ее лице была странная смесь сострадания и раздражения. — Вы действительно верили, что все это было чисто спонтанно? Что-то просто естественно вытекающее из жгучей преданности Сиддармарка Матери-Церкви и людям, которые в настоящее время контролируют ее политику?

— Я… — Канир посмотрел на нее на мгновение, затем несчастно пожал плечами. — Нет, конечно, нет, — сказал он. — Я имею в виду, в некотором смысле мне хотелось бы верить, что это исключительно из-за лояльности к Церкви, даже если менталитет толпы — опасная вещь. Толпы могут творить ужасные вещи, и я это видел. Но если отец Лари прав, если эти люди, о которых говорит брат Стан, действительно вышли из офисов епископа-исполнителя Байкира или отца Зоаннеса, тогда мы можем столкнуться с чем-то намного худшим, чем какой-то спонтанный самосуд!

— Конечно, это так, — решительно сказала ему Парсан. — И отец Лари прав, ваше преосвященство. У меня уже были имена четырех человек, о которых он говорит, и по крайней мере один из них работает непосредственно на отца Саймина.

Канир пристально посмотрел на нее, и выражение его лица напряглось. Отец Зоаннес Патковайр, интендант Сиддара в течение последних шестнадцати месяцев, был намного более пылким, чем обычный шулерит. Канир не мог быть уверен, но, если он не ошибался, Патковайр был выбран Жаспаром Клинтаном на его нынешний пост специально из-за этого рвения. Великий инквизитор сделал бы это своим делом, чтобы быть уверенным, что при любых обстоятельствах у него есть надежный интендант в таком месте, как Старая провинция, исконное сердце республики Сиддармарк. В наши дни, с ростом симпатий реформистов по всей республике, Клинтан собирался больше, чем когда-либо, сосредоточиться на надежности своих интендантов. Тем более, что епископ-исполнитель Байкир Сайкор, по-видимому, по крайней мере немного больше симпатизировал реформистам, чем архиепископ Прайдвин Лайчарн, его непосредственный начальник. Конечно, Сайкор также был епископом-душеприказчиком старой школы — в первую очередь бюрократом, а не тем, кто мог поддаться внезапному порыву благочестия. Он будет в точности следовать инструкциям своего начальства, какими бы ни были его личные взгляды. Тем не менее, для Канира было очевидно, что епископ-исполнитель не собирался изо всех сил давить на мирных, ориентированных на процесс реформистов, что, вероятно, объясняло, почему в прошлом году ему был назначен более… активный интендант.

Отец Саймин Эйрнхарт, однако, беспокоил архиепископа Гласьер-Харт даже больше, чем Патковайр. Зоаннес Патковайр ревностно следил за надежностью местного духовенства, но Эйрнхарт был еще более ревностен. Что, несомненно, объясняло, почему он был назначен непосредственным подчиненным Патковайра для выполнения того, что эвфемистически называлось «специальными функциями». По сути, Эйрнхарт отвечал за управление тайными операциями инквизиции. Не сбор информации, не наблюдение, а активные операции — лучше сказать, наступательные операции, — направленные на выявление, разоблачение и уничтожение врагов Бога и Матери-Церкви… независимо от того, где или кем они могут быть. И не важно, что пришлось бы сделать, чтобы выполнить свою миссию, которая вполне устраивала Эйрнхарта. В конце концов, как писал Шулер в самой первой главе своей книги, «Экстремизм в стремлении к благочестию никогда не может быть грехом». Канир вовсе не был убежден, что Саймин Эйрнхарт когда-либо удосуживался прочитать остальную часть Книги Шулера.

— Вы действительно не знали, не так ли, ваше преосвященство? — тихо сказала Парсан.

— Насчет Эйрнхарта? — Канир поджал губы и тяжело выдохнул, затем пожал плечами. — Я, конечно, знал о нем. Мы… присматривали за ним. Но я и не подозревал, что епископ-исполнитель Байкир работает с ним напрямую. И наоборот.

— Честно говоря, я не уверена, насколько непосредственно в этом замешан епископ-исполнитель, — сказал Парсан. — Знаю, что Патковайр обеими руками в пироге по локоть, а Эйрнхарт — его главный помощник на кухне. С другой стороны, я знаю, где они оба находятся. Я могу присматривать за ними, и, — ее голос стал мрачнее, взгляд жестче, — если мне придется, я тоже могу наложить на них руку в любое время, когда мне понадобится. Я знаю, вы не хотите слышать такого рода вещи, ваше преосвященство, но, боюсь, я стала довольно зависима от этого афоризма об архангелах, помогающих тем, кто помогает себе сам.

Она посмотрела на Канира, который кивнул. Она была права; он не хотел слышать о «такого рода вещах», но то, чего он хотел, и то, что ему было нужно, — две разные вещи.

— Что меня больше всего беспокоит в отчете отца Лари, — продолжила Парсан, — так это то, что брат Стан сказал о Лайяне Базкае. Он превратился в действительно отвратительный кусок дерьма, ваше преосвященство, и до сегодняшнего дня я искренне думала, что он был «спонтанным» фанатиком.

— Что вы имеете в виду?

— Базкай… интересный парень, ваше преосвященство. Он приверженец Храма, но он также уравнитель. И за последние несколько месяцев он стал более активным организатором. Более заметным и более громким. И он неуклонно двигается все дальше и дальше к их жесткому крылу с тех пор, как Клинтан объявил свое эмбарго на торговлю с чарисийцами.

Рот Канира сжался. Он никогда раньше не слышал имени Базкая, но был знаком с уравнителями лучше, чем хотел бы. По правде говоря, он более чем сочувствовал по меньшей мере трем четвертям их платформы. Он был менее чем убежден в необходимости полного и тотального уничтожения капитализма, но все же он, безусловно, был готов признать, что существующая система — особенно в землях Храма, где высокопоставленные церковники использовали свое привилегированное положение, укоренившуюся коррупцию и кумовство, чтобы накопить ошеломляющие состояния, вытесняя любую конкуренцию — могла и действительно создавала огромное неравенство. Это была главная причина, по которой уравнители возникли на землях Храма, и многие реформисты, по крайней мере, слегка сочувствовали основным аргументам уравнителей.

Однако в эти дни уравнители были более активны в республике Сиддармарк, чем где-либо еще, и именно потому, что уровень терпимости республики был намного выше, чем в большинстве других материковых государств. Насколько ему было известно, у них практически не было представительства в Чарисе, но это было достаточно понятно, учитывая общий энтузиазм чарисийцев к торговле и индивидуальному самосовершенствованию. Чарисийцам очень нравился капитализм, и они не особенно интересовались людьми, которые его не одобряли.

Возможно, ирония заключалась в том, что сфера, в которой движение действовало наиболее открыто, была той, где неравенство, против которого оно выступало, было наименее выраженным, но это также не делало его чем-то, что гражданские власти республики приняли с распростертыми объятиями. Однако, по мнению Канира, позиция уравнителей о том, что все мужчины и женщины в равной степени являются детьми Божьими и поэтому должны одинаково заботиться друг о друге, прямо вытекала из Священного Писания. В этом не было ничего ни в малейшей степени предосудительного! И большинство сторонников уравнивания выступали за мирные средства реализации своей платформы, хотя забастовки и остановки работы имели тенденцию скатываться к насилию даже в лучшие времена, особенно в таких местах, как земли Храма или довольно много пограничных штатов между ними и республикой. И одному Богу известно, что случится с группой уравнителей, которые попытаются устроить «гражданское неповиновение» где-нибудь вроде империи Харчонг!

Однако растущее число уравнителей выступало за более… активную позицию. То, что Парсан только что назвала их «жестким крылом», устало от мирных протестов и ходатайств о возмещении ущерба. Его члены все больше приходили к мнению, что никто никогда не будет воспринимать их всерьез, пока они не убедят остальной мир в том, что они серьезны, а это потребует насилия. Лично Канир считал, что они сошли с ума, если верили, что смогут преобразовать общество в подлинный эгалитаризм, убивая всех, кто с ними не согласен, хотя он предположил, что, когда остальной мир все равно сошел с ума, их можно было бы извинить за то, что они думали, что видят возможность осуществить некоторые из своих собственных реформ. Но все же…

— Уравнитель, работающий рука об руку с инквизицией? — сказал он. — Звучит достаточно странно!

— Обычно они не считают друг друга подходящей компанией, не так ли? — согласилась Парсан. — Что еще меня беспокоит во всем этом. Базкай — печатник и памфлетист, и уже несколько лет он выпускает довольно провокационные материалы. Власти республики точно знали, кем он был и где его найти, но каким бы подстрекательским он ни был, он всегда старался держаться подальше от пропаганды любых форм насилия. Только этот его акцент сменился за последний год или около того. Фактически, вскоре после того, как Патковайр был назначен в архиепископство Сиддар. И он все больше и больше жалуется на несправедливое, неравномерное распределение богатства в империи Чарис и чарисийцах в целом.

— Не реформисты? Чарисийцы?

— Ну, в некотором смысле античарисийская предвзятость со стороны кого-то вроде уравнителя достаточно понятна, — отметила Парсан. — Если во всем мире и есть какой-нибудь город, чье общество дальше от идеала уравнителя, чем в Теллесберге, то это может быть только Шанг-ми, и он движется в противоположном направлении!

Вопреки себе, Канир усмехнулся, увидев выражение отвращения на ее лице. Шанг-ми, столица империи Харчонг, превратила Сион в очаг реформ!

— Но Базкай сосредоточился на том, каким чертовски богатым Чарис должен выйти из этой войны, — продолжила Парсан, выражение ее лица снова стало гораздо более мрачным, — что касается «высасывания жизненной силы» из «законных предприятий Сиддармарка» из-за эмбарго и того, как торговые дома уклоняются от него. Насколько я могу судить, он верит в теорию о том, что на самом деле все дело в жадности и что Чарис вместо того, чтобы нуждаться в каждой марке, чтобы заплатить за флот, необходимый ему для выживания, намеренно перекачивает богатство республики в свой собственный кошелек из чистой жадности. Его «неприлично богатые плутократы» активно продвигают намеренно агрессивную, воинственную внешнюю политику, направленную на продвижение войны, чтобы наполнить свои кошельки большим количеством достойных мировых наград. Если бы не их жадность, все это дело можно было бы уладить давным-давно простым обращением к правосудию великого викария.

— Просто смешно!

— Простите меня, ваше высокопреосвященство, но мне всегда казалось, что самое первое, что происходит с любым фанатиком, — то, что он удаляет свой мозг на случай, если в него случайно забредут какие-либо мысли, которые могут бросить вызов его фанатизму. За исключением присутствующих, конечно.

— Ой. — поморщился Канир. — Ты действительно считаешь меня фанатиком?

— Для некоторых определений этого слова, безусловно, принимаю, — спокойно ответила Парсан. — С другой стороны, я сама фанатик. Если уж на то пошло, есть фанатизм, а есть фанатизм, и хотя я могу быть предвзятой по своей собственной точке зрения, я не считаю вас фанатичным фанатиком. Просто… ревностный фанатик.

— Спасибо тебе за твой изысканный такт, моя дорогая.

— Не за что, ваше преосвященство, — она улыбнулась ему, но затем выражение ее лица снова стало серьезным. — В любом случае, причина, по которой Базкай привлек мое внимание, была связана не столько с его оскорблением империи Чарис, сколько с его растущей враждебностью к чарисийцам в целом. В частности, он сосредоточился на том, как чарисийские беженцы здесь, в республике, отбирают работу у сиддармаркцев. Вряд ли он единственный, кто это делает, поскольку я уверен, что вы, по крайней мере, так же хорошо осведомлены, как и я, но он намного более организован в этом, чем большинство крикунов и горячих голов. И теперь у нас есть предположение, что он каким-то образом связан с Эйрнхартом. И, по-видимому, он выполнял некоторые печатные работы для людей, которые также размещали листовки с нападками на реформистов. Я знал, что он не был большим поклонником реформистов — что всегда казалось мне немного странным, поскольку реформисты гораздо больше симпатизируют тому миру, который хотят построить уравнители, чем кто-то вроде Клинтана или Трайнэра, — но мне не приходило в голову, что Эйрнхарт может поручить ему некоторые из этих печатных работ.

— Не думаю, что мне нравится, к чему ты клонишь, — медленно сказал Канир.

— Мне тоже.

Она повернулась, чтобы еще раз выглянуть в окно, протянула руку, чтобы медленно отделить и намотать прядь волос на указательный палец правой руки, пока думала. Она постояла так несколько минут, затем оглянулась через плечо на беглого архиепископа.

— Риторика сторонников Храма и оскорбления в адрес реформистов неуклонно усиливаются, ваше высокопреосвященство. Мы оба это знаем. И в последние полтора месяца или около того я также слышу все более и более отчетливо выраженный гнев против чарисийцев. То, что приходит мне в голову — и отчет отца Лари тоже не единственная причина, по которой я так думаю, — то, что кто-то, возможно, на самом деле намеренно организует этот рост гнева и оскорблений. Это конкретное неприятное подозрение уже пронеслось у меня в голове, но если Базкай, который, как я знаю, замешан в этом, работает напрямую с Эйрнхартом, я думаю, мы должны очень серьезно рассмотреть возможность того, что это распространяется намного дальше, чем я думала. Я исходила из предположения, что это было в первую очередь городское явление, которое было наиболее сильным в городах, где наиболее сконцентрированы реформисты и чарисийцы, а политические мнения всегда, скорее всего, будут бродить более… энергично, чем в сельской местности. Но если инквизиция — именно тот повар, кто помешивает в котле, они могут поддерживать его в местах, которые я еще даже не рассматривала.

— Вы думаете, что это что-то вроде общереспубликанского… заговора, за неимением лучшего слова? — Канир мог бы пожелать, чтобы его собственный тон был более недоверчивым. Медленный кивок Парсан в знак согласия тоже не заставил его почувствовать себя лучше. — Ну… я не хочу называть это абсурдным, но это звучит ужасно амбициозно даже для такого человека, как Клинтан.

— Разве наш прославленный великий инквизитор сделал что-то за последние три или четыре года, чтобы убедить вас, что он мыслит не «амбициозными» категориями? — спросила Парсан немного насмешливо.

— Конечно, нет. Я просто имел в виду…

— Вы имели в виду, что республика Сиддармарк огромна и что организация чего-либо подобного в качестве осуществимого предложения была бы огромным предприятием, особенно в разгар войны?

— Ну, да. В значительной степени.

— На первый взгляд я могла бы согласиться с вами, ваше преосвященство, — сказала она очень серьезно, — но учтите три вещи. Во-первых, — она подняла левый кулак, вытянув указательный палец, — инквизиция, как и сама Мать-Церковь, повсюду. И, во-вторых, — ее второй палец соединился с указательным, — в этот момент Жаспар Клинтан сосредоточил в своих руках больше власти, чем, вероятно, любой другой великий инквизитор в истории Матери-Церкви. И, в-третьих, — ее безымянный палец присоединился к двум другим, — мы находимся в разгаре войны, а это значит, что он и Рейно в состоянии убедительно доказать, что Церковь борется за само ее выживание. Ваше высокопреосвященство, даже священники, которые в корне не согласны со многими вещами, которые сейчас делает Клинтан, соглашаются из-за испуга и оборонительного мышления Церкви. И, честно говоря, череда побед чарисийцев только усиливает этот страх. Хуже того, Клинтан совершенно ясно дал понять, что он готов сделать с любым, кого он может даже отдаленно считать противником или врагом. Таким образом, к страху за выживание Матери-Церкви у них прибавляется личный страх, что любой, кто встанет на пути инквизиции, пострадает за это — жестоко пострадает.

— Итак, у нас есть разведчики и щупальца инквизиции, протянутые не только по республике, но и по всем материковым королевствам, и у нас есть великий инквизитор с настоящим железным кулаком и вкусом к его использованию, и духовенство — не только в инквизиции, но и повсюду в Матери-Церкви — напуганное объединенным вызовом Церкви Чариса извне и реформистов изнутри и напуганное его железным кулаком. Неужели вы действительно думаете, что при таких обстоятельствах такие люди, как Жаспар Клинтан и Уиллим Рейно, не увидели бы возможности… дестабилизировать республику Сиддармарк, которую они ненавидели и которой не доверяли буквально десятилетиями? Я знаю, что сама мысль об этом отвратительна, но попытайтесь на мгновение проникнуть в их сознание. С их точки зрения, действительно ли был бы какой-либо мыслимый недостаток в том, чтобы разорвать всю республику на части и одновременно схватить за горло реформистское движение здесь, в Сиддармарке?

Жасин Канир молча смотрел на ее мрачное, милое лицо почти полторы минуты. А затем медленно покачал головой.

Резиденция лорда-протектора Стонара и посольство Чариса, город Сиддар, республика Сиддармарк

— Температура, кажется, ужасно резко повышается для сентября, — кисло сказал Грейгор Стонар, оглядывая красивый инкрустированный стол в богато обставленной библиотеке личной резиденции лорда-протектора.

Он мог бы провести эту встречу в своем государственном кабинете во дворце лорда-протектора рядом с площадью Конституции, но государственные учреждения были именно такими: публичными. Даже агенты Хенрая Мейдина не могли быть уверены, что в его собственном штабе нет шпионов, хотя это казалось маловероятным. Он был почти уверен, что храмовая четверка предприняла бы гораздо более решительные действия против него задолго до этого, если бы Жаспару Клинтану удалось подвести шпиона так близко к нему. С другой стороны, он не прожил бы так долго, принимая что-либо как должное.

— Температура, как правило, делает это, когда кто-то начинает раздувать пламя, — с несчастным видом сказал Мейдин.

— Так ты уверен, что это то, что происходит? — спросил лорд Самил Гадард с крайне несчастным выражением лица. Мейдин оглянулся на него, и хранитель печати поморщился. — Я понимаю, что у тебя нет привычки просто небрежно распространять о нас необоснованные слухи, Хенрай, но, если ты прав насчет того, что происходит под поверхностью, мы вот-вот окажемся в море неприятностей.

— Тогда я рекомендую нам всем научиться плавать, — резко сказал Дариус Паркэр, сенешаль республики. Взгляд Гадарда переместился на него, и Паркэр пожал плечами. — Каждый из моих агентов сообщает точно то же самое, что и Хенрай. Или, во всяком случае, те, кого, я уверен, не подкупили Патковайр или Эйрнхарт. — Он на мгновение обнажил зубы. — Честно говоря, их не так много, как мне хотелось бы.

Стонар провел правой рукой по волосам, выражение его лица было более измученным, чем он когда-либо позволял себе выглядеть на публике. Не то чтобы они не предвидели этого уже довольно давно, напомнил он себе. Однако существовала разница между ожиданием чего-то в какой-то неопределенный срок в будущем и фактическим видением того, что оно приближается к вам, как измельчитель соли Шан-вэй.

— Хорошо, — сказал он через мгновение, — я думаю, мы только что ответили на вопрос о том, замышляют они что-то или нет. Так что мне кажется, что перед нами все еще стоит вопрос о том, как скоро они намерены двигаться, насколько широко они намерены двигаться и как именно они планируют, чтобы все это произошло в конце концов.

— Я надеюсь, никто не возражает, если я укажу, что это довольно широкие вопросы, — сухо заметил Гадард.

— Я согласен. — Мейдин решительно кивнул и повернулся к лорду-протектору. — Я не думаю, что мы можем ответить на любой из них в каком-либо окончательном смысле. Однако, кажется вероятным, что они работают над своими задачами с тех пор, как Клинтан прислал нам Патковайра. Я бы не удивился, если бы у них были планы на случай практически любых непредвиденных обстоятельств, и когда Чарис отказался лечь и умереть, они решили стереть пыль с одного из них и обновить его в соответствии с изменившимися условиями.

— Я также думаю, что мы можем предположить, что они действительно хотели бы, чтобы все, что они задумали, произошло до того, как пойдет снег. Это объяснило бы, почему их агитаторы повышают «температуру» прямо сейчас — у них осталось всего около месяца или полутора до наступления зимы.

— Вероятно, ты прав, Хенрай, — сказал Паркэр, — но давайте не будем слишком полагаться на это время. Если мы рассматриваем какую-то широкомасштабную операцию, направленную против республики в целом, то да, они, вероятно, предпочли бы убрать ее с дороги до того, как зима начнет сокращать их мобильность. Если то, что они планируют, — более целенаправленная операция, что-то вроде захвата контроля над городом Сиддар и правительством в результате быстрого переворота, а не какого-то народного всеобщего восстания наших «возмущенных граждан» — без всякой внешней провокации, конечно! — они могут рассматривать зимнюю погоду как своего союзника. Если они не преуспеют в первом порыве, плохая погода затруднит нам доставку подкреплений из отдаленных регионов, которые решили остаться верными нам.

— Справедливое замечание, — сказал Стонар. — С другой стороны, мы говорим о Жаспаре Клинтане. Он не из тех, кто мыслит мелко, и у нас есть сообщения о тех же видах пропаганды и «спонтанных» организациях по меньшей мере из дюжины других городов и поселков. Меня это наводит на мысль, что он думает в терминах вашей «широкомасштабной операции», Дариус.

— Я думаю, мы все равно должны предположить, что это так, — согласился Мейдин. — Намного лучше планировать борьбу с большей угрозой, чем мы на самом деле сталкиваемся, чем недооценить опасность и получить по головам, когда дерьмо действительно начнет летать.

— Согласен, — согласился Паркэр, и Стонар кивнул.

— Хорошо, мы подумаем о дате выступления с их стороны где-нибудь в ближайшие два месяца. Если окажется, что у нас есть больше времени, тем лучше.

— Слышали ли мы что-нибудь от Канира или очаровательной и коварной мадам Парсан? — иронично спросил Гадард, и Стонар усмехнулся.

— Не напрямую, нет. С другой стороны, мы официально пытаемся арестовать Канира — конечно, как только сможем его найти, — и мадам Парсан не знает — по крайней мере, официально — что мы даже осведомлены о ее деятельности. Это немного затрудняет им открытый обмен информацией с нами. С другой стороны, я подозреваю, что по крайней мере некоторые из информаторов Хенрая действительно являются частью сети мадам Парсан. Я думаю, она хочет убедиться, что мы узнаем о некоторых вещах, которые она обнаружила. В чем я гораздо менее уверен, так это в том, рассказывает ли она нам все, что обнаружила, или нет. — Лорд-протектор покачал головой. — У леди есть своя повестка дня, и, хотя я готов приветствовать практически любого союзника, если все обернется так плохо, как мы боимся, я не собираюсь предполагать, что она не предоставляет нам избранную информацию. Я не думаю, что она на самом деле солгала бы нам, чтобы заставить нас делать то, что она хочет, хотя бы потому, что она достаточно дальновидна, чтобы понять, как сильно это может навредить ей с нами в будущем, но я уверен, что она не была бы выше… манипулирования информацией, чтобы заставить нас делать то, что она хочет. Чем бы это ни оказалось.

— Леди представляет силу, с которой нужно считаться, — согласился Паркэр. — Вы знаете, она и моя жена очень сблизились. Я предупреждал Жанайю, чтобы она была осторожна, и вы все знаете, что Жани не дура, но она явно одобряет мадам Парсан. Она тоже думает, что она одна из самых умных людей, которых она когда-либо встречала.

— Так же считают Тиман и Овейн Квентин, — согласился Мейдин.

— Я знаю, — кивнул Паркэр. — Но чего Квентины, возможно, не знают, так это того, что агенты по закупкам мадам Парсан — агенты по закупкам, которых она, похоже, очень старалась держать подальше от Дома Квентин и ее официальных, законных инвестиций — теперь завладели чем-то более чем восемью тысячами нарезных мушкетов. Которые с тех пор все таинственным образом исчезли.

— Что?! — Гадард уставился на него, и сенешаль кисло усмехнулся.

— На самом деле Харайман известил нас, что она вкладывает деньги в винтовки, — отметил он. — И мы рекомендовали ему — неофициально, конечно, — пойти дальше и продать их ей, чтобы профинансировать некоторые дополнительные производственные мощности без каких-либо инвестиций с нашей стороны. — Он пожал плечами. — Очевидно, я бы предпочел сам инвестировать и накапливать оружие, но, если есть что-то, что агенты Клинтана должны искать, так это доказательства того, что мы участвуем в какой-то крупной программе перевооружения, не упоминая об этом Матери Церкви.

— Я все это понимаю, — немного нетерпеливо сказал хранитель печати. — Я участвовал в обсуждении, помнишь? Но восемь тысяч винтовок?!

— Похоже, у мадам Парсан было гораздо больше средств для инвестиций, чем мы думали, когда рекомендовали Харайману продать ей все, что она заказала, — немного капризно сказал Паркэр. — Интересно, что бы она сделала, если бы он предложил изготовить для нее артиллерию?

— Что, черт возьми, если вы простите мой язык, она планирует делать с таким количеством винтовок? — спросил Гадард у Стонара, и лорд-протектор пожал плечами.

— Надеюсь, что-то, что не понравится Клинтану. В то же время, однако, если мы не хотим официально уведомить ее и спросить, не будет ли она так любезна передать их нам, я думаю, нам нужно планировать на основе того, что мы знаем, что у нас есть, и что, как мы боимся, Патковайр и Эйрнхарт, возможно, сумели сделать доступными на своей стороне холма. У кого-нибудь есть предложения?

* * *

— …честь быть и так далее, и так далее, — сказал сэр Райджис Драгонер, глядя на город Сиддар, мирно дремлющий под золотым сентябрьским послеполуденным солнцем. Он вздохнул, затем повернулся и встал спиной к окну, наблюдая, как деловитая ручка Вайнаи Тирстин записывает последние несколько слов. — Я доверяю вам закончить все как следует, — сказал он с улыбкой, которая была лишь слегка натянутой.

— Да, посол. — Вайнаи подняла глаза со своей собственной улыбкой. Это была не очень-то широкая улыбка, но Драгонер все равно был рад ее видеть. Она не очень часто улыбалась с тех пор, как потеряла не просто брата, но и любимого двоюродного брата во время взрыва на пороховой фабрике в Хайрате. — Уверена, что смогу придумать достойное уважительное завершение.

— Я знал, что могу на вас положиться. Жерилд был прав насчет того, насколько вы были полезны, а не просто писали под диктовку и разбирались с корреспонденцией. Я ценю ваш вклад во многие вопросы, Вайнаи. Надеюсь, вы это понимаете?

— Я пыталась быть полезной, сэр Райджис, — сказала она, слегка кивнув головой, но мимолетная улыбка снова исчезла. — Я только хотела бы думать, что это действительно принесет какую-то пользу.

— Все, что мы можем сделать, — лучшее, что мы можем сделать. — Тон Драгонера был тверже и оптимистичнее, чем он чувствовал на самом деле, и он был почти уверен, что Вайнаи знала это.

Он искренне был рад, что Жерилд Марис, его многолетний секретарь, сумел найти для него мадам Тирстин, и не только потому, что она была опытной стенографисткой и секретарем. Он всегда мог найти еще людей с таким набором навыков, но она также была умна, и именно это, в сочетании со многими годами, которые она прожила здесь, в республике, делало ее по-настоящему ценной для него. Она понимала сиддармаркцев так, как он просто не понимал, несмотря на свое долгое пребывание в республике в качестве посла Чариса.

И ты мог бы с таким же успехом признать это, Райджис, — сказал он себе сейчас, снова поворачиваясь к окну. — Ты ценишь ее, потому что она — также твое окно к чарисийским храмовым лоялистам здесь, в городе.

— Вы действительно думаете, что это так плохо, как, кажется, говорят некоторые люди, сэр Райджис? — спросила она сейчас, и он пожал плечами.

— Я думаю, что это не так хорошо, как мне хотелось бы, — сказал он. — Давайте просто скажем так. — Он снова пожал плечами. — Все, что мы можем сделать, это предупредить людей, чтобы они были осторожны, избегали провокаций, и чтобы любой из них, кто может, вернулся в Чарис.

— Я прожила здесь почти половину своей жизни, сэр Райджис! — сказала Вайнаи с необычной вспышкой огня. — Я не собираюсь просто убегать от своих соседей, друзей и своей семьи! — и всю оставшуюся жизнь, потому что некоторые люди позволяют своим ртам убегать вместе с ними!

— Я надеюсь, что это все, — сказал он, оборачиваясь, чтобы посмотреть на нее. — Однако вы видели депеши, которые я отправляю домой. Вы, вероятно, знаете больше о том, что происходит здесь, в столице, чем я, когда дело доходит до этого. И вы знаете, я изо всех сил стараюсь не паниковать и не усугублять плохую ситуацию. Но я бы не справился со своими обязанностями, если бы не предупредил сообщество чарисийцев о слухах, которые мы собираем.

— Зачем нам вообще понадобилось все это начинать? — спросила она с болью в глазах. — Все… все просто сумасшедшие, сэр Райджис!

— В чем-то я с вами согласен, — тяжело сказал он. На самом деле, он был согласен с ней во многом, чем готов был признать. Его личный баланс как верного сына Матери-Церкви и посла еретической империи Чарис становился все более трудным по мере того, как Церковь неуклонно продвигалась к официальному объявлению джихада. За последний год, с тех пор как это объявление действительно появилось, стало еще труднее, и глубоко внутри себя он задавался вопросом, что он собирается делать, если в республике станет хуже. Только его непреодолимое чувство долга перед Домом Армака удерживало его на своем посту так долго, и он не знал, могло ли даже это сработать, если бы он не видел так много признаков того, что Мать-Церковь стремилась удержать республику как можно ближе к нейтральной позиции, насколько это возможно. У него было достаточно четких признаков — сигналов, которые могли исходить только от викария Робейра и канцлера Трайнэра, — что Мать-Церковь действительно хотела, чтобы эмбарго продолжало «просачиваться» в случае Сиддармарка. Этого было достаточно, чтобы удержать его в своем кабинете, все еще способного служить обеим причинам, которые были так дороги его сердцу. Но если этот баланс нарушался, если Мать-Церковь меняла свое мнение, что ему делать тогда?

— В чем-то я согласен с вами, — повторил он, — но мы живем, когда живем, и все, что любой из нас может сделать, это молиться о руководстве, чтобы пройти через все это, не отдавая больше своих душ, чем нужно. И если у нас есть возможность сделать что-то, что может сделать его хоть немного лучше — или, по крайней мере, менее плохим, — чем это было бы в противном случае, тогда мы благодарим на коленях.

— Да, сэр. — Вайнаи опустила глаза, выглядя немного смущенной тем, что высказалась, и он глубоко вздохнул.

— Продолжите и сделайте четкие копии того, что написано, — сказал он ей более мягким тоном. — И скажите Жерилду, что у нас будет специальный пакет для отправки в Теллесберг.

— Конечно, сэр.

— И, Вайнаи, если вы хотите отправить какие-либо сообщения домой в Чарис, не стесняйтесь использовать сумку для отправки. — Она посмотрела на него, и он улыбнулся ей. — Я знаю, что вы не злоупотребляете этой привилегией, и, по крайней мере, так они доберутся домой немного быстрее.

— Благодарю вас, сэр Райджис. Я ценю это.

Вайнаи взяла свой блокнот и ручку и направилась по коридору в свой собственный маленький кабинет. Дверь тихо закрылась за ней, и Драгонер снова обратил свое внимание к окну, глядя поверх залитых солнцем крыш на лазурную воду Норт-Бэй, усеянную парусами, и думая о родине, которая лежала так далеко за ее пределами.

* * *

Вайнаи Тирстин закрыла за собой дверь своего кабинета и села на скрипучий, слегка шаткий стул за своим столом. Она положила свои стенографические заметки на промокашку и уставилась на них, думая о них, гадая, что ей следует делать. Затем она откинулась назад, закрыла глаза и прикрыла веки руками, стараясь не заплакать.

Бывали времена, когда она чувствовала себя почти невыносимо раздираемой чувством вины, сидя в кабинете сэра Райджиса, записывая его слова, работая над его корреспонденцией, отвечая на его вопросы о чарисийских и нечарисийских общинах здесь, в Сиддар-Сити. С ее стороны было неправильно так себя чувствовать, она это знала. Она не делала ничего такого, чего не должна была делать, а сэр Райджис был хорошим человеком, который нуждался в ее помощи. Она видела, как он старел на ее глазах, как его волосы становились все белее, а морщины все глубже и глубже прорезали его лицо. Он раскрыл больше своего собственного душевного смятения, чем думал, — она была в этом почти уверена, — и ей было интересно, как долго он сможет это выносить. И как он отреагирует, когда произойдет неизбежное.

И это было неизбежно. Она снова опустила руки, уставившись на икону архангела Лэнгхорна, висящую на стене над ее столом. Бог не мог допустить никакого другого исхода, но почему это должно было быть так трудно? Почему так много людей — хороших людей, и с обеих сторон были хорошие люди, — должны были умереть?

Слезы навернулись, несмотря на ее усилия остановить их, когда она подумала о своем брате Трае и двоюродном брате Урвине. Сэр Райджис так старался утешить ее, когда пришли ужасные новости, пытался сказать ей, что все это было каким-то ужасным несчастным случаем, но Вайнаи знала лучше. Конечно, она не могла быть уверена, но… она знала лучше. Если бы только Урвин мог видеть правду так, как она и Трай! Но он этого не сделал, и они потеряли его из-за ереси, и она все еще так сильно любила его, и, о милая Бедард, но было так больно быть уверенной, что Трай убил его… и себя.

Прости его, молилась она сейчас, глядя на изображение архангела на стене перед ней, не совсем уверенная, молилась ли она за своего двоюродного брата-еретика или за брата, который нарушил божественный закон, лишив себя жизни. Но потом она встряхнулась. Бог никак не мог осудить Трая за то, что он отдал свою жизнь ради собственного служения! Но даже в этом случае простите их всех, пожалуйста! Я знаю, что Урвин и другие ошибаются, я знаю, что все это ужасно неправильно, но на самом деле они не злые. Они делают то, что, по их мнению, должны делать, то, что, по их мнению, вы и Бог хотите, чтобы они делали. Неужели они действительно должны тратить всю вечность, расплачиваясь за это?

Икона не ответила ей, но на самом деле она этого и не ожидала и глубоко вздохнула. Решительный вдох.

Она хотела сделать больше с самого начала, но Трай убедил ее — нет, честно говоря, он приказал ей — не делать этого. Она вспомнила его первое письмо, которое наполнило ее смешанным чувством страха и восторга. Это было так похоже на ее старшего брата — брать на себя ответственность, точно знать, что делать, и она серьезно отнеслась к его предупреждениям. Она никогда никому не говорила ни единого слова, даже своему собственному священнику и духовнику, о «личных письмах» к ней, которые она передавала тете своего мужа в Сионе. Письма, которые отправлялись оттуда непосредственно в канцелярию инквизиции… и ответы на которые передавались ему в ее собственных «личных письмах». Она понятия не имела, какая информация и какие инструкции передавались туда и обратно, потому что Трай тоже очень ясно дал понять об этом. По его просьбе инквизиция отправила ему кодовую книгу совершенно отдельным маршрутом — она не знала, что это было, — и он и тот, кому он на самом деле писал, похоронили свои сообщения в словесных головоломках и акростихах, которыми он и Вайнаи регулярно обменивались по почте с тех пор, как ее брак привел ее в республику много лет назад.

Но в том первом письме он был очень конкретен. Она не должна была ничего делать, кроме как передавать письма. Это было самое важное, что она могла сделать, и она не должна делать ничего, что могло бы поставить под угрозу ее способность выполнять эту задачу. Так что у нее вообще не было никаких контактов с инквизицией здесь, в Сиддаре. Она говорила так спокойно и разумно, как только могла, когда разразились неизбежные дебаты между сторонниками Храма и приверженцами Церкви Чариса, избегая всего, что могло бы навлечь на нее ярлык экстремиста с любой стороны. И она никогда, ни разу, не использовала свое привилегированное положение здесь, в посольстве, чтобы предоставлять информацию Матери-Церкви.

Во многих отношениях она была благодарна, что инструкции Трая не позволили ей этого сделать. Но теперь Трай ушел, и Урвин с ним, оба они были принесены в жертву войне, которую нечестивый человек объявил самому Богу, и это означало, что она была свободна. Это было бы предательством доверия сэра Райджиса, и она глубоко сожалела об этом, но у нее не было другого выбора, кроме как служить Богу и архангелам любым доступным ей способом.

Она сделала еще один глубокий вдох и начала переписывать свои заметки красивым, четким почерком, которому ее научили в детстве в Теллесберге. Ей нужно было успеть до отправки, и она это сделает. Но на этот раз, вместо того чтобы уничтожить свои оригинальные заметки, как она всегда делала раньше, она заберет их с собой, когда уйдет.

В крошечном кабинете было очень тихо, и только тихое, целенаправленное царапанье ее ручки нарушало тишину.

Храм, город Сион, земли Храма

— Черт бы их побрал! Черт бы их всех побрал!

Жаспар Клинтан швырнул всю папку через гостиную своего роскошного личного номера. Она с глухим стуком ударилась о небьющийся прозрачный кристалл внешней стены и отлетела назад, разбросав страницы по толстым, богатым коврам, и великий инквизитор зарычал. Его лицо с тяжелым подбородком побагровело от ярости, когда он схватил бесценное стеклянное пресс-папье, которому было более трехсот лет, и швырнул его через всю комнату прямо в застекленный шкаф с хрустальными графинами. Он ударился с оглушительным грохотом и резким запахом дорогих бренди и виски, когда пресс-папье, стекло и бутылки разлетелись на осколки.

Каким бы впечатляющим это ни было, разрушение явно не повлияло на ярость Клинтана, и он наклонился и схватил бронзовый кофейный столик. Он должен был весить сто фунтов, подумал Уиллим Рейно, но великий инквизитор, казалось, даже не заметил этого. Он только швырнул его вслед за пресс-папье со взрывным усилием, разрушив весь мокрый бар каскадом разбитых бокалов, бокалов, бутылок с ликером и изысканной — и изысканно дорогой — мебели.

Архиепископ Чанг-ву старался быть таким маленьким и незаметным, насколько это было возможно. Это был не первый раз, когда он видел, как Клинтан взрывается почти в бессвязной ярости, но это никогда не было приятным опытом. И он редко видел великого инквизитора в таком гневе. На самом деле, вполне возможно, что он никогда не видел Клинтана таким злым.

Даже охваченный чудовищной яростью Жаспар Клинтан не смог бы бросить без последствий что-то столь тяжелое, как этот журнальный столик. Он споткнулся, чуть не упав, и удержался на ногах, только ухватившись за спинку дивана. Он зарычал, выпрямился и пнул диван на полпути через комнату. Он опрокинул выставочную подставку, и мраморный бюст архангела Чихиро, вырезанный с натуры мастером второго века Чаркаином, рухнул на пол с хрустом, от удара лицом вперед с разлетевшимися осколками белого камня. Он огляделся, словно ища что-то еще дорогое, что можно было бы уничтожить, затем вышел из гостиной, пиная фамильную мебель со своего пути, и Рейно услышал еще больше звуков разрушения из соседней спальни.

К счастью, Клинтан не приказал архиепископу сопровождать его, и Рейно тихо произнес благодарственную молитву, засунув руки в рукава сутаны и приготовившись переждать гнев своего начальника.

Судя по всему, это должно было занять некоторое время.

* * *

— Хорошо, — решительно сказал Клинтан почти два часа спустя. — Расскажи мне подробности.

Он и Рейно удалились в небольшой конференц-зал, примыкающий к апартаментам великого инквизитора. Дверь открылась при их приближении, а затем бесшумно закрылась за ними, прохладный воздух прошелестел по верхним воздуховодам, а звукоизоляция конференц-зала гарантировала, что никто из бледнолицых слуг, ползающих вокруг, пока они разбирались с обломками, разбросанными после ярости Клинтана, не услышит ни слова, которое они сказали.

Рейно подумал о том, чтобы указать, что все «детали», которыми он располагал, содержались в файле, но не счел это очень трудным. Он тихо собрал разбросанное содержимое папки и принес его с собой, но напоминать Клинтану, чтобы он убрал за собой, вероятно, было бы не очень хорошей идеей.

— Боюсь, мне нечего добавить к тому, что я уже сказал вам, ваша светлость, — сказал он немного осторожно. — Разрушение, по-видимому, фактически полное. Весь флот Джараса, похоже, был потоплен, сожжен или захвачен. Все объекты военно-морской верфи были сожжены. Все артиллерийские литейные заводы в Иитрии и ее окрестностях были разрушены, а батареи порта взорваны. Насколько я могу судить, ваша светлость, имперский деснаирский флот сейчас состоит исключительно из двадцати одного галеона в Деснаирской бухте. И, честно говоря, ваша светлость, я буду поражен, если еретики очень скоро не выступят против Деснаира в столице. — Его рот скривился. — В Иитрии они достаточно ясно дали понять, что не боятся противостоять тяжелым укреплениям или нашим галеонам, и я не думаю, что в Деснаире осталось что-то, что могло бы их остановить, если Джарас не смог остановить их в Иитрии.

— Нет? — Клинтан пристально посмотрел на него, его щеки окрасились легким оттенком пурпура, который заливал их раньше. — А как насчет гребаного командующего, у которого есть хотя бы немного мужества? — он зарычал. — А как насчет проклятого военно-морского флота, который помнит, что он, блядь, сражается за Бога?!

Рейно начал было отвечать, но остановился. Из отчетов о потерях, которые он прочитал (и до которых Клинтан не добрался до того, как впал в свой пароксизм ярости), деснаирский флот сражался — и погиб — до своей окончательной капитуляции. Он подумал о том, чтобы указать, что из девяноста с лишним кораблей, с которыми Джарас начал сражение, чарисийцы оставили только тридцать пять или сорок в качестве призов. Остальные были так сильно повреждены, что Рок-Пойнт приказал их сжечь. Это не показалось ему тем ущербом, который понес легко сдавшийся флот. И в отчете Джараса после битвы не было никаких упоминаний о разрушительном преимуществе, которое новые боеприпасы чарисийцев предоставили им.

Нет, в боевом духе защитников Иитрии не было ничего плохого. По крайней мере, до тех пор, пока Джарас не сдался. Но указывать на это было бы… невежливо.

— Я надеюсь, что в Деснаир-Сити у нас есть все это, ваша светлость, — сказал он вместо этого. — В конце концов, это столица Империи, и дополнительная мотивация сражаться под присмотром императора Мариса также должна помочь укрепить их мужество. Я знаю! — Он быстро поднял руку, когда глаза Клинтана вспыхнули. — Тот факт, что они сражаются под Божьим оком, должен быть достаточной мотивацией для любого мужчины. Но вы всегда говорили мне, ваша светлость, что мы должны учитывать неизбежные слабости людей, то, как их падшая природа приводит их к невыполнению своего долга. Я дал указания архиепископу Адиму и епископу-исполнителю Мартину сделать все, что в их силах, для укрепления веры и решимости защитников столицы, и я уверен, что они это сделают. В то же время, однако, если есть какие-то чисто светские… мотиваторы, которые мы можем применить, я также за то, чтобы использовать их.

Зарождающийся блеск в глазах Клинтана немного ослаб под разумным тоном Рейно. Он продолжал пристально смотреть на архиепископа в течение долгого, кипящего момента, но затем откинулся на спинку стула с прерывистым кивком.

— Точка зрения принята, — сказал он, его собственный голос снова был ровным и сдержанным. — Но мне нужны Джарас и Холман. Они подвели Мать-Церковь — предали Мать-Церковь — и должны заплатить за это.

— Я полностью согласен, ваша светлость, и я уже рассматриваю возможные способы добиться того, чтобы они это сделали. Однако тот факт, что они трусливо сбежали в Чарис, как трусы, которыми они и являются, усложнит ситуацию.

На самом деле, подумал Рейно, барон Джарас и герцог Холман проявили благоразумие, а не трусость, удалившись из пределов досягаемости Клинтана. И если он не ошибался, перед своим отъездом они сделали все возможное, чтобы честно и точно сообщить — и предостерегающе — о том, с чем они столкнулись, когда флот Чариса пришел на вызов. Впрочем, лучше пока не заострять на этом внимание.

— Наша неспособность действовать с какой-либо степенью гибкости в Чарисе также будет работать против нас, — продолжил он вместо этого. — На данный момент я не думаю, что было бы возможно послать кого-либо из наших агентов, чтобы разобраться с ними. Чтобы добраться до них, потребуется что-то вроде операции «Ракураи», и пока мы точно не узнаем, где еретики их держат, даже начинать планировать такого рода миссию будет, я боюсь… непрактично.

Клинтан что-то проворчал себе под нос, но при этом еще раз отрывисто кивнул. На самом деле, его цвет лица, казалось, немного улучшился, и Рейно поздравил себя с тем, что заговорил об операции «Ракураи». Было слишком мало времени для того, чтобы какие-либо сообщения достигли Сиона, поэтому было невозможно сказать, насколько хорошо справились ракураи. Однако Клинтан ожидал высокой степени эффективности, и размышления об этом, казалось, ослабили, по крайней мере, наихудшую остроту его ярости по поводу Иитрии. Конечно, если бы оказалось, что операция «Ракураи» провалилась, а не увенчалась успехом, его ярость просто вернулась бы с удвоенной силой, но, как сказано в Писании, на сегодняшний день достаточно зла.

— Хорошо, — повторил великий инквизитор через мгновение. — Я приму это — пока. Но мне нужен каждый член их семей, который не сбежал вместе с ними. Я хочу, чтобы они были здесь, в Сионе, Уиллим. Все они, вы меня понимаете?

— Конечно, ваша светлость. — Рейно слегка поклонился через стол для совещаний. — На самом деле, я уже предвосхитил ваши желания. Я выделил команду наших самых надежных инквизиторов для наблюдения за процессом взятия их под стражу.

— Хорошо, — проворчал Клинтан, затем протянул руку и оттащил потрепанную папку от Рейно.

Он открыл ее, и архиепископ незаметно затаил дыхание. На этот раз, однако, великий инквизитор не взорвался. Его губы сжались, а брови опустились, когда он перелистывал страницы, но все же он снова взял себя в руки, и его глаза пробежали по предложениям различных отчетов.

Клинтан был очень быстрым читателем. Несмотря на это, ему потребовалось больше двадцати минут, чтобы разобраться с папкой, в течение которых Рейно сидел спокойно, с выражением ровного, внимательного терпения. Наконец великий инквизитор закончил, снова захлопнул папку и отодвинул ее от себя.

— Что ж, это прекрасная куча драконьего дерьма, — заметил он чем-то очень похожим на спокойный голос. — Джарас явно пытался прикрыть свою задницу, но я заметил, что его отчет датирован до решения Холмана просто передать весь гребаный город. Это, вероятно, означает, что где-то в нем есть хотя бы след точности.

— Таким было мое собственное впечатление, ваша светлость.

— Ну, если так, то нам, очевидно, нужно активнее продвигать нашу собственную разработку этих «оболочек». Напомните мне надрать Аллейну задницу и узнать, как у него дела.

— Конечно, ваша светлость.

Клинтан сидел молча еще две или три минуты, поджав губы и уставившись на что-то, что мог видеть только он. Затем он снова пошевелился в кресле и снова сосредоточил свое внимание на Рейно.

— Вы знаете, одна из вещей, которая приходит мне в голову, заключается в том, что они отправились за Иитрией, а не за разрушением Деснаира. Я знаю, что у Джараса там базировался гораздо больший флот, так что, полагаю, для них имело смысл отправиться за ним, но Деснаир всего лишь… что? — на пятьсот миль дальше от Таро, чем Иитрия, и это столица деснаирцев. И давайте будем честными, Уиллим, укрепления Деснаира ничуть не прочнее, чем у Иитрии. Так что, несомненно, у них должен был быть, по крайней мере, соблазн сначала отправиться за столицей. Подумайте, какой это был бы удар кулаком в глаз!

— Я действительно не рассматривал этот аспект, ваша светлость.

Рейно подумал о том, чтобы добавить, что одна из причин, по которой он этого не сделал, заключалась в том, что Иитрия составляла более трех четвертей от общего объема судостроительных мощностей Деснаира. И, во-вторых, залив Джарас — или, по крайней мере, был — гораздо важнее залива Деснаир с любой коммерческой точки зрения. С переходом залива под контроль Чариса внутренняя экономика Деснаирской империи получила значительный удар, который должен был иметь серьезные последствия в не столь отдаленном будущем. Психологическое воздействие нападения на Деснаир-Сити, возможно, было бы глубже, но с точки зрения военной и экономической перспективы не было никакого сравнения между ним и значением атаки, которую фактически совершили чарисийцы.

И дезертирство двух самых выдающихся дворян империи — один из которых только что был министром военно-морского флота, а другой — командующим военно-морским флотом — вероятно, является вполне адекватной «психологической» заменой нападению на столицу, — кисло размышлял он.

— Ну, для меня очевидно, — Клинтан подчеркнул местоимение, — что сначала они отправились за Иитрией, потому что она ближе к Силкии и Сиддармарку.

Рейно ухитрился не моргнуть. В течение последних лет было мучительно очевидно, что чарисийцы не собирались привлекать внимание Церкви более решительно, чем это было возможно, к уклонению Силкии и Сиддармарка от эмбарго великого инквизитора. Очевидно, они не хотели делать ничего, что могло бы поставить под угрозу эту весьма прибыльную торговлю. На самом деле, насколько он мог видеть, они, вероятно, решили напасть на Иитрию из-за ее военной важности, несмотря на ее близость к Силкии, а не из-за нее.

— Как вы думаете, чего они пытаются достичь, ваша светлость? — осторожно спросил он.

— О, это очевидно, Уиллим! — нетерпеливо возразил Клинтан. — С того момента, как Харпар в прошлом году попал прямо в катастрофу, еретики увидели возможность полностью нейтрализовать военно-морскую мощь Матери-Церкви в восточных водах. Вероятно, они планируют в ближайшее время обойти Деснаир, а затем, в конце концов, они обойдут кончик Ховарда и продемонстрируют, насколько труслив Тирск, когда на него действительно оказывается давление. — Его челюсть сжалась. — Нам придется серьезно подумать о том, чтобы назначить кого-нибудь из флота Божьего командующим всеми нашими военно-морскими силами, поскольку очевидно, что наши светские командующие не справляются с этой задачей. Конечно, Харпар тоже не совсем покрыл себя славой, не так ли?

Рейно молча кивнул, предусмотрительно закрыв рот, и Клинтан зарычал, как разъяренный кабан. Затем он встряхнулся.

— Но вернемся к моей точке зрения. Очевидно, что теперь, когда они убрали всю нашу военно-морскую мощь из восточных вод, от моря Джастис до моря Айсвинд, они воспользуются этим, чтобы установить еще более тесные экономические связи с Сиддармарком. Черт возьми, сейчас не осталось даже гребаной гребной лодки, чтобы посмотреть, что они на самом деле отправляют в гавани этого ублюдка Стонара и из них, не так ли? После этого у них не будет никаких препятствий военно-морскому присутствию на восточном направлении! Вы думаете, что кто-то вроде Стонара — или, если уж на то пошло, Кайлеба — не воспользуется этим преимуществом? Они только что полностью сняли эмбарго со своего пути, и поверьте мне, этот сукин сын Стонар просто ждет, пока «реформистское» движение в республике станет достаточно сильным, прежде чем он откроет дверь и пригласит военное присутствие чарисийцев. Особенно ему нужны эти их новые винтовки и полевые орудия — подумайте, что могла бы сделать армия Сиддармарка с тем, что было бы добавлено в ее арсенал! Ты думаешь, он просто не лежит без сна по ночам, пуская слюни от такой возможности?

— Конечно, он знает, и чарисийцы тоже это знают. Вот почему они напали на Иитрию. Потому что это ближе к Сиддармарку — и, конечно, к Силкии, — и это окажет большее влияние на Сиддармарк. Им было все равно, каков эффект в Деснаире! Они хотят показать республике, что они могут идти куда угодно, черт возьми, и делать все, что, черт возьми, они захотят, чтобы побудить «реформистов» открыто выступить против Матери-Церкви и заверить Стонара, что они могут оказать ему военную помощь, когда он воспользуется возможностью, наконец, вонзить свой кинжал в спину Матери-Церкви.

Рейно начал отвечать, затем остановился и задумался. Он совсем не был уверен, что разделяет логический процесс, который привел великого инквизитора к его заключению, и он был еще менее уверен в том, что возможность прямого военного союза с Сиддармарком сыграла какую-либо роль в решении чарисийцев напасть на Иитрию. Насколько он мог видеть, это был просто пример того, как они выводили из строя наиболее ценную — и наиболее угрожающую — военную цель, по которой они могли нанести удар.

Однако ничто из этого не означало, что их триумф не будет иметь именно того эффекта, который только что описал Клинтан. Возможно, не мгновенно, но со временем. И хотя Рейно всегда был менее чем убежден в том, что Грейгор Стонар просто выжидал, пока не настанет момент выступить против пограничных штатов и земель Храма, это было тогда, когда весь мир еще не был в состоянии войны. Мало того, это было еще до того, как инквизиция начала готовить «Меч Шулера» против республики. Если только лорд-протектор не был намного, намного глупее, чем Рейно мог заставить себя поверить, Стонар должен был хотя бы частично узнать о «Мече». Маловероятно, что он понял все, что имели в виду Клинтан и Рейно, и даже если бы понял, было еще менее вероятно, что он сможет выжить. Но он почти наверняка улавливал по крайней мере некоторые предупреждающие знаки, и если бы он решил, что произошедшее в Иитрии укрепило его позиции — и особенно если бы это воодушевило реформистов Сиддармарка — он, вероятно, начал бы осторожно изучать варианты с Чарисом.

— Теперь я понимаю, о чем вы думаете, ваша светлость, — сказал он. — Конечно, маловероятно, что Стонар сможет воспользоваться возможностью до того, как «Меч» нанесет удар.

— Я знаю, что таков план, — сказал Клинтан. — И, надеюсь, «Ракураи» тоже собьет ублюдков-чарисийцев с ног, по крайней мере, на некоторое время. Но они удивили нас этим, Уиллим. Давайте не будем притворяться, что они этого не сделали. И все, что мы слышим, говорит о том, что «реформисты» неуклонно набирают силу в Сиддармарке. По крайней мере, некоторые из этих ублюдков, скорее всего, открыто выступят в поддержку Стонара, когда монета наконец упадет. Если уж на то пошло, они набирают обороты и в других местах.

Он сердито посмотрел на Рейно через стол, и архиепископ кивнул. Несмотря на то, что сообщала Церковь, правда, которая имела неприятную тенденцию просачиваться через производителей этих проклятых антицерковных листовок, до которых все еще не могла добраться инквизиция, заключалась в том, что Церковь Чариса не находилась в положении «героически и вызывающе сопротивлявшейся» на «завоеванных территориях».

Этого следовало ожидать в самом Старом Чарисе и, вероятно, в какой-то степени также в Эмерэлде, хотя бы из-за близости княжества к первоначальному источнику заражения. Однако правда заключалась в том, что Чисхолм, который определенно не был по соседству со Старым Чарисом, с ужасающим спокойствием отреагировал на решение своей королевы-отступницы выйти замуж за фактически еретического короля Чариса. Что еще хуже, в некотором смысле Зебедия сделала то же самое. На самом деле, судя по всем сообщениям, Зебедия активно поддерживала чарисийскую империю, и если это означало также принятие Церкви Чариса, то ее подданные, похоже, тоже были готовы это сделать. Без сомнения, это было в значительной степени неизбежной реакцией на то, как там искренне ненавидели Томиса Симминса, но это не помешало этому случиться. И, что хуже всего…

— Вы думаете о Корисанде, ваша светлость?

— Я думаю о том, куда бы ни отправились проклятые чарисийцы, — кисло сказал Клинтан, — но, да, Корисанда была другой серьезной язвой, которую я имел в виду. Я знаю, что наши отчеты из Манчира всегда устаревают к тому времени, когда они попадают сюда, и я знаю, что вы пытались придать лучшее лицо тем, которые мы получаем, — он бросил на Рейно умеренно холодный взгляд, — но проклятые «реформисты» явно набирают силу в Корисанде. А шоу с собакой и ящерицей, которое устроила эта сучка Шарлиан, когда была там, только ускоряет этот процесс. Проклятые корисандийцы переходят на сторону Чариса точно так же, как чисхолмцы и зебедийцы, и ты это знаешь, Уиллим.

К сожалению, Рейно действительно знал это. И если уж на то пошло, он пытался «выставить себя с лучшей стороны» в своих отчетах из Корисанды. Однако было бы неплохо, если бы в любом из них были какие-нибудь действительно хорошие новости.

Ему казалось очевидным (хотя даже сейчас он не собирался указывать на это Клинтану), что в Корисанде всегда было гораздо больше реформистских настроений, чем осознавал кто-либо в Сионе. Это чувство не распространялось — по крайней мере, поначалу — на фактическое принятие раскола и ереси, но все же оно было. И оно стало только сильнее после того, как Клинтан разгромил реформистский круг в самом Сионе. Рейно понимал, почему великий инквизитор сделал это, но не было смысла притворяться, что Корисанда, изолированная от наглядного урока всей соленой водой между ней и материком, не отреагировала с отвращением и гневом. Это помогло подтолкнуть больше корисандийцев в объятия Церкви Чариса, и осторожный подход, с которым Кайлеб и Шарлиан справились со своими обязанностями, в сочетании с проявлением милосердия Шарлиан, помиловавшей стольких, кто был осужден за государственную измену, резко подорвал чисто светский гнев, вызванный убийством Гектора. Особенно когда она сразу же проявила милосердие после того, как ее чуть не убили на ее троне! Если уж на то пошло, первоначальное возмущение, вызванное убийством Гектора, начало угасать еще до того, как лидеры северного заговора были арестованы, а тем более осуждены.

Так что, да, «проклятые корисандийцы» направлялись к Чарису.

— Еще одна вещь, с которой нам здесь приходится сталкиваться, Уиллим, — решительно продолжил Клинтан, — то, что нам надирают задницу каждый раз, когда мы сталкиваемся с чарисийцами в море. Не думаю, что кто-то, склонный считать ересь, тоже упускает этот момент. Будем надеяться, что ракураи к настоящему времени продемонстрируют, что мы не бессильны, когда дело доходит до нанесения ответного удара, но сейчас военный импульс явно на стороне еретиков, и это также дает им импульс в том, что касается морального духа. Нам нужно вернуть этот импульс, вернуть себе психологическое превосходство, как это было у нас после того, как мы разгромили заговор Уилсинов. Наконец-то пришло время наказать тех ублюдков, которых захватил Тирск, и это было только началом. «Ракураи» тоже станет еще одним шагом на том же пути, и «Меч» станет огромным шагом в правильном направлении. Но я хочу поразить их в как можно большем количестве мест. Я думаю, пришло время разжечь огонь в Корисанде.

— Князь Дайвин? — спросил Рейно, наклонив голову, обдумывая варианты и возможности.

— Именно. И я хочу, чтобы это совпадало с «Мечом». Я хочу, чтобы этим ублюдкам в Теллесберге нанесли как можно больше хороших, тяжелых ударов по яйцам с как можно большего количества направлений, с которыми мы сможем справиться, в кратчайшие возможные сроки.

— Если вы действительно хотите координировать две операции, ваша светлость, нам придется повозиться со временем.

— Что ты имеешь в виду «повозиться»?

— Простите меня, ваша светлость. Это было неправильное слово. Я должен был сказать, что нам придется тщательно продумать время. Если мы придерживаемся нашего текущего планирования и отправим команду убийц «чарисийцев», потребуется, по крайней мере, несколько пятидневок — возможно, целый месяц — чтобы они заняли позиции в Делфераке, поэтому возникает вопрос, насколько близко мы хотим, чтобы убийство совпало с «Мечом». Хотим ли мы отложить события в Сиддармарке, чтобы согласовать их с убийством, или мы хотим двигаться как можно быстрее в Сиддармарке и согласиться на приблизительную координацию между «Мечом» и убийством?

— Я хочу, чтобы они произошли одновременно, как только возможно, — сказал Клинтан после минутного раздумья. — Я хочу, чтобы Кайлеб и Шарлиан знали, что мы рассчитали их таким образом. — Он неприятно улыбнулся. — В конце концов, они будут знать, что не убивали Дайвина, что бы ни случилось. Так что давайте просто подчеркнем это утверждение для них и посмотрим, как им это понравится!

— Конечно, ваша светлость. — Рейно снова поклонился через стол. — Я немедленно займусь этим.

Квин-Фрейла-авеню, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— У меня срочная тревога, лейтенант-коммандер Албан.

Голова Мерлина Этроуза резко поднялась, когда голос Филина спокойно заговорил по его встроенному комму. Он стоял у окна своей дворцовой спальни, глядя в постепенно сгущающиеся сумерки, и выражение его лица было мрачным. Теллесберг — даже Теллесберг, город, который никогда не спал, который никогда не был тихим, — казался тихим и мрачным. Фонари и лампы уже начинали освещать надвигающуюся ночь, и его улучшенное зрение позволяло видеть грузчиков и корабли, все еще загружающие и разгружающие грузы вдоль набережной. Но темп жизни в городе явно снизился, и люди занимались своими делами тише, чем обычно, с некоторой долей страха, которая огорчала его сердце.

Нападение на Грей-Виверн-авеню было не единственным, которое пережил Теллесберг, хотя оно оказалось самым разрушительным из всех.

Еще один фургон, груженный взрывчаткой, был перехвачен, когда он подъехал к воротам верфи Теллесберга. После Грей-Виверн-авеню бдительный часовой морской пехоты взял на себя обязанность досматривать все поступающие фургоны, если только водитель не был известен ему лично. Его инициатива вызвала огромное раздражение властей верфи, поскольку привела к путанице и задержкам во всегда оживленном движении грузов и поставок на верфи. На самом деле командир его роты послал сержанта с приказом прекратить и воздержаться. К счастью, сержант еще не прибыл, когда дотошный часовой остановил сочлененный грузовой фургон, почти такой же большой, как тот, что использовался на Грей-Виверн-авеню. К сожалению, этот водитель фургона расположил один из детонаторов на основе кремневого пистолета так, чтобы он мог дотянуться до него со своего высокого сиденья в кабине.

В результате взрыва погибло еще пятьдесят шесть человек, включая часового, и более сотни получили ранения, но было бы гораздо хуже, если бы водителю удалось добраться до места назначения.

Еще два подобных взрыва прогремели в Теллесберге в течение следующих двенадцати часов. К счастью, они были слабее, но, на вкус Мерлина, создали нечто слишком похожее на панику. Они также привели к объявлению военного положения и указу о замораживании всего движения фургонов до тех пор, пока власти не смогут создать какую-то систему безопасности.

Тактика нападающих была тщательно выверена, чтобы нанести удар по Теллесбергу там, где он был наиболее уязвим, — мрачно подумал Мерлин. — Мало того, что они нацелились на лидеров правительства Империи — то, что случилось с Грей-Харбором, Вайнэром и Нарманом, было достаточным доказательством этого, — но торговля Теллесберга была самой кровью его жизни. Герб города, украшенный галеоном и грузовым фургоном, был более чем точен в этом отношении, и скрежещущий, грохочущий рев этих тяжелых фургонов был одновременно проклятием покоя Теллесберга и источником извращенной гордости.

Теперь эти фургоны стали источником страха, а не гражданской гордости, ибо кто знает, какой из них может оказаться еще одной бомбой, летящей к месту назначения?

Кайлеб и Шарлиан не видели иного выхода, кроме как ввести беспрецедентный контроль за перемещением грузов по городу. Никакая система не может быть совершенной, но они быстро начали выдавать разрешения и лицензии, которые должны были постоянно находиться при себе и демонстрироваться по требованию. Более того, каждый груз теперь должен быть задокументирован подробным коносаментом, который будет проверен до того, как он будет допущен в район набережной или к любому собору, церкви или общественному зданию.

К счастью, большая часть столичных грузов транспортировалась профессиональными фирмами по перевозке грузов, с обязательным прохождением таможенного контроля и проверки дважды в год. Учитывая существование этих записей, они смогли двигаться гораздо быстрее, чем, вероятно, ожидал бы кто-то вроде Клинтана, и в течение двух дней после первоначальной атаки было разрешено возобновить, по крайней мере, ограниченное движение фургонов. Другое дело — более мелкие независимые компании, которых не было в отчетах, и некоторые из них испытывали серьезные экономические трудности, пытаясь получить документацию и лицензирование, которые никогда раньше не требовались. Барон Айронхилл, осознавая как трудности для них, так и последствия для экономического сектора города в целом, уже выделил средства, чтобы помочь возместить некоторые убытки этих независимых перевозчиков.

Однако даже при самых благоприятных обстоятельствах все новые проверки, правила и лицензии начали оказывать значительное влияние на экономику Теллесберга. Расходы на размещение городской стражи и морских пехотинцев для проведения инспекции также должны были стать нетривиальной статьей бюджета. Но еще хуже было всепроникающее предчувствие, страх, что неизбежны следующие нападения. Теллесбергцы отказались устрашаться, и их гнев по поводу беспорядочной бойни мужчин, женщин и детей намного затмил их страх, но этот страх был там, и Мерлин, к сожалению, был уверен, что он не исчезнет в ближайшее время.

— Какого рода приоритетное оповещение? — коротко спросил он Филина.

— Только что в одну из основных зон наблюдения въехал фургон, — ответил ИИ тем же спокойным тоном. — В соответствии с вашими постоянными инструкциями, я установил датчик слежения в кузове фургона. Он подтверждает высокую концентрацию пороха.

* * *

Тайлар Андерс подавил в высшей степени неуместное желание выругаться, когда повернул фургон на Куин-Фрейла-авеню, и одно колесо резко ударилось о гранитный бордюр между проезжей частью и тротуаром.

Он был выбран для своей миссии из-за его совершенно подлинных религиозного рвения и чарисийского акцента. К сожалению, по профессии он был жестянщиком, а не извозчиком, и у него было меньше времени, чтобы выучиться азам управления тяжелым грузовым фургоном, чем ему хотелось бы. Движение в Теллесберге также было намного, намного интенсивнее, чем он когда-либо ожидал, что только ухудшало ситуацию, но, по крайней мере, в контроле движения, введенном еретиками, были некоторые преимущества. Планировщики операции «Ракураи» не рассчитывали на то, что они смогут сделать это так быстро, как они это сделали, и Тайлар знал, что у него, к сожалению, не было ни разрешения, ни лицензии. Если бы его остановили, он никак не смог бы притвориться кем-то другим, кроме себя. С другой стороны, движения было гораздо меньше, чем раньше, так что даже если у него не было прав, у него также было меньше других фургонов, с которыми приходилось состязаться, и — надеюсь — его собственное плохое вождение было бы меньшей проблемой.

По крайней мере, это было так далеко, и ему не нужно было ехать дальше.

Он посмотрел вдоль улицы перед собой. Немало голов повернулось, глаза настороженно следили за ним, когда он прогрохотал мимо, и он внутренне ликовал от этого доказательства того, что еретики пострадали. Теперь они боялись, и хорошо, что они должны были бояться! Его озадачило, что они должны прожить свою жизнь, проявляя так мало заботы о вечном наказании, которое их действия накапливали в аду Шан-вэй, и в то же время так сильно реагировать — точно так, как предсказывали архиепископ Уиллим и викарий Жаспар — на угрозу их простым смертным, бренным телам. Он не понимал — не мог понять — такого рода мышление, но ему и не нужно было понимать, чтобы распознать эффект, и он мрачно улыбнулся доказательству того, чего уже достигли он и его товарищи.

В заведениях вокруг него начали зажигаться огни. Большинство из них были магазинами или закусочными, и он видел пары и семьи, собиравшиеся за столиками кафе под открытым небом в комфорте прохладного, свежего вечера. Движение вокруг него было в основном пешеходным, с небольшим количеством частных карет и редким трамваем, запряженным драконами. Однако в этом районе было очень мало грузовых поездок, что еще больше выделяло фургон Тайлара. Это также было причиной того, что его фургон был намного меньше, чем другие, потому что здесь не было ничего, что могло бы оправдать присутствие одного из огромных сочлененных транспортных средств. Тот факт, что ему приходилось управлять всего лишь парой тягловых лошадей вместо одного дракона, был дополнительным плюсом, но в основном это было потому, что ему нужно было казаться как можно более безобидным, пока не наступит подходящий момент. Он был просто еще одним водителем, очевидно, приехавшим сюда, чтобы доставить свежие овощи для ресторанов, и он заставил себя улыбнуться и ободряюще помахать пешеходам, которые останавливались, когда видели, как он проезжает.

Впереди, слева, он увидел будку часового и имперских морских пехотинцев Чариса, стоящих на страже у открытых кованых железных ворот его цели. Он не смог бы подобраться так близко, как ему хотелось бы, но это было учтено в его плане. Его повозка была загружена не только порохом, она была набита кусками железного лома, старыми гвоздями, булыжниками и всем остальным, что он мог найти, чтобы использовать в качестве снарядов. Если он подрывал заряд, это превращало транспортное средство в огромный дробовик, метавший свою импровизированную картечь на сотни ярдов — неточно, но со смертоносной силой.

Он чувствовал, как напряжение все сильнее сжимает его сердце по мере приближения этого момента. Быть выбранным для этой конкретной атаки было огромной честью. Его шансы успешно убить свою основную цель, вероятно, были меньше, учитывая, как далеко он будет от здания, когда взорвет свое оружие, но всегда была надежда. И, согласно их лучшей информации, офис вероотступника-предателя выходил на улицу, и обычно он работал гораздо позже, чем сегодня. Так что, по крайней мере, был шанс, и даже если он упустит Уилсина, он заполучит множество помощников этого ублюдка. Он собирался нанести сокрушительный удар по центру всех этих проклятых извращений Запретов, и… мысли Тайлара внезапно прервались, когда из ниоткуда материализовался человек. В одно мгновение его там не было, в следующее он потянулся вверх, ухватился за поручень водительского сиденья и оказался рядом с Тайларом с невозможной, плавной скоростью.

Тайлар мгновенно и автоматически отпрянул вместо того, чтобы немедленно взяться за рукоятку приготовленного и взведенного пистолета, спрятанного на сиденье рядом с ним, но не успел он даже начать приходить в себя, как рука, двигающаяся с размытой скоростью, схватила его за левое запястье. Он закричал, когда та же самая рука без усилий потянула его кисть вверх, пока тыльная сторона запястья не прижалась к лопаткам, затем другая демонически сильная рука схватила его за затылок, и Тайлар снова закричал, когда его похититель выпрямился на сиденье фургона, таща его за собой.

Даже несмотря на боль в руке и плече от железных тисков, сомкнутых на задней части шеи, глаза Тайлара выпучились от недоверия, когда он понял, что человек, который прыгнул к нему в фургон, на самом деле держал его на вытянутой руке с пальцами ног на дюйм в воздухе. Затем, даже не застонав от усилия, монстр, который напал на него, легко спрыгнул с высокого сиденья.

На этот раз крик Тайлара был пронзительным. Что-то громко и мучительно хрустнуло в его плечевом суставе, посылая молнии, взрывающиеся по всему его телу, когда они ударились о землю, и его рука резко дернулась еще выше. А потом рука на его шее повалила его вниз. Он обнаружил, что лежит плашмя на брусчатке, его бесполезная левая рука упала рядом с ним в свежем приступе агонии, как будто она принадлежала кому-то другому, и в его позвоночник больно врезалось колено, в то время как его правая рука была схвачена и вывернута за спину так же небрежно, как и другая.

Голоса начали кричать в тревоге, и он услышал топот сапог, когда по крайней мере один из часовых морской пехоты подбежал к ним, выкрикивая вызов, но ему каким-то образом удалось повернуть голову. Он поднял глаза, и все его тело дернулось от недоверия и ужаса, когда он увидел сапфировые глаза, сверкающие в свете фар его собственного фургона, и узнал ливрею императорской стражи.

— Я думаю, нам с тобой есть о чем поговорить, — холодно сказал ему капитан Мерлин Этроуз.

Глава 9

ОКТЯБРЬ, Год Божий 895

Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Я, Нарман Гарейт Байц, клянусь в верности и преданности императору Кайлебу и императрице Шарлиан из Чариса, — сказал молодой человек, опускаясь на колени перед тронами, стоящими рядом, положив руку на обложку Священного Писания, — быть их настоящим мужчиной, сердцем, волей, телом и мечом. Сделать все возможное, чтобы выполнить свои обязательства и долг перед ними, перед их коронами и перед их Домом всеми способами, какими Бог даст мне возможность и ум для этого. Я приношу эту клятву без умственных или моральных оговорок и подчиняюсь суду императора и императрицы и самого Бога за верность, с которой я чту и выполняю обязательства, которые я сейчас принимаю на себя перед Богом и этой компанией.

Кайлеб и Шарлиан посмотрели на него сверху вниз, видя непролитые слезы в этих карих глазах, слыша горе в молодом голосе, который отказывался оставаться совершенно спокойным, несмотря на все, что мог сделать его обладатель. Кайлеб почувствовал, как у него самого перехватило горло, и, взглянув на Шарлиан, увидел, что в ее глазах тоже блестят слезы, когда они протянули руки, чтобы накрыть мальчика.

— И мы, Шарлиан Адел Алана Армак и Кайлеб Жан Хааралд Брайан Армак, — сказала Шарлиан ясным, но мягким голосом, — принимаем вашу клятву. Мы обеспечим защиту от всех врагов, верность за верность, справедливость за справедливость, верность за верность и наказание за нарушение клятвы. Пусть Бог судит нас и наших, как Он судит вас и ваших.

На мгновение воцарилась напряженная тишина, когда все трое посмотрели друг другу в глаза, их руки все еще были соединены поверх Писания. Затем Кайлеб прочистил горло.

— Был день, — сказал он юному князю, стоящему перед ним на коленях, — чуть более трех лет назад в этом месяце, когда другой князь Эмерэлда по имени Нарман преклонил колени там, где вы находитесь сегодня, ваше высочество. Он пришел как побежденный враг, предложив лучшие условия, какие только мог, для своего Дома и своего народа, зная, что мы с женой, как его заклятые враги, вполне могли потребовать взамен его голову. Он все равно пришел, несмотря на эту опасность, опустился на колени на ту же подушку и поклялся той же клятвой, что и ты сегодня. Я воспитывался всю свою жизнь, зная, что Эмерэлд был врагом Чариса. Между нами были десятилетия шпионажа и маневрирования в поисках позиции и — наконец — война. У нас были все причины ненавидеть друг друга, и очень мало причин не ненавидеть.

— В прошлом месяце этот князь умер. — Кайлебу пришлось сделать паузу и снова прочистить горло, и, несмотря на это, его голос был хриплым, когда он продолжил. — Он умер, защищая свою жену — и твою мать — своим собственным телом. Он погиб от рук убийцы, который убил тридцать семь других людей с помощью той же бомбы. Он умер, сражаясь со всем своим удивительным умом и мудростью на стороне меня и Шарлиан в течение трех лет. Сражался за то, во что верил, за то, что любил… и за то, за что отдал свою жизнь. И мой враг на всю жизнь умер не просто как наш вассал, но как мой друг, мой союзник и мой брат. Еще через несколько лет мой младший брат женится на твоей старшей сестре, но знай — наши Дома уже соединены, и в то время, как Шарлиан и я плачем, призывая твоего отца идти с Богом, мы радуемся, приветствуя тебя на троне, который ты сейчас занимаешь. Я знаю, как сильно твой отец любил тебя, Нарман Гарейт, и я знаю, как сильно ты любил его. Помни о нем, как и мы, и следуй примеру, который он подал тебе. Если ты сделаешь это, ты станешь не просто князем, которого будут уважать и которому будут повиноваться, но человеком, которого будут любить и прославлять.

Молодой человек, которому только через четыре пятидневки исполнилось бы шестнадцать лет по Сейфхолду — четырнадцать с половиной по годам Старой Терры — пристально посмотрел на своих императора и императрицу. Затем он наклонил голову, уткнувшись лбом в их сцепленные руки, пока Шарлиан не убрала свою руку и не положила ее на его темные вьющиеся волосы. Плечи Нармана Гарейта слегка дрогнули, и улыбка императрицы дрогнула, когда она погладила его по волосам. Затем она глубоко вздохнула.

— Встаньте, князь Нарман Гарейт, Нарман III Эмерэлда. Вас вызывают на наш имперский совет, и нам есть о чем поговорить.

* * *

Нарман Гарейт был уже выше своего отца. Он также был спортивным и мускулистым, без бесспорно дородного телосложения Нармана-старшего. Однако его глаза были почти такими же — темными и проницательными. Оставалось выяснить, был ли мозг, стоящий за ними, таким же, как у его отца, но признаки были обнадеживающими, — подумала Шарлиан. — Молодой человек никогда не ожидал и не желал занять трон таким молодым, но его родители хорошо обучили его, как потенциального правителя, так и мальчика, неуклонно взрослеющего, и эти острые глаза впитывали каждую деталь зала совета.

Он также ясно осознавал свою молодость, когда сидел в кресле, принадлежавшем его отцу. В его слегка слишком прямой позе, в том, как он наблюдал за тем, кто говорил, чувствовалась явная нервозность. На этом юном лице все еще было слишком много горя, и время от времени его левая рука касалась черной траурной повязки на правой руке. И все же он проявил гораздо больше самообладания, чем могли бы проявить многие мужчины вдвое старше его, и Шарлиан вспомнила девочку, еще младше его, которая тоже взошла на трон раньше времени, потому что ее отец был убит. Она всегда чувствовала близость к Нарману Гарейту, и теперь эта общая связь через убийства сблизила их еще больше.

— Я имел в виду то, что сказал в тронном зале, Нарман Гарейт, — сказал Кайлеб, глядя через стол туда, где у его подножия сидел Нарман Гарейт. — Я даже не ожидал, что ваш отец понравится мне до того, как мы встретились, но мы оба были правителями, мы оба знали, что выживание наших государств и нашего народа требовало, чтобы мы нашли способ выжить. Я никогда не предполагал, насколько мы будем дорожить друг другом и насколько ценными окажутся его мудрость и советы. Я уверен, что вы уже достаточно хорошо знаете Шарлиан и меня, чтобы понять, насколько искренне мы были — и остаемся — привязаны ко всей вашей семье, хотя никто из нас и не ожидал такого исхода. И, несмотря на вашу молодость, вы являетесь полноправным членом имперского совета с правом решающего голоса. Вы князь Эмерэлда, второй по рангу дворянин империи Чарис, и мы будем признательны за ваш вклад и мнение. Я уверен, что вы будете более нерешительны, чем ваш отец, чтобы высказать свое мнение. — Несмотря на торжественность момента, губы Кайлеба дрогнули. — Бог свидетель, Нарман никогда не стеснялся высказывать свое мнение!

Приглушенный смех пробежал по залу совета, и даже Нарман Гарейт улыбнулся, увидев кривое выражение лица императора.

— Этой нерешительности можно только ожидать, учитывая сочетание вашего возраста и того, как недавно вы взошли на свой трон, — продолжил Кайлеб более серьезно, когда юмор момента угас. — Однако, когда вы действительно хотите высказаться, у вас есть не только право делать это, но и ответственность. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду каждое слово, которое я только что сказал?

— Я верю, ваше величество и ваша светлость, — сказал Нарман Гарейт, кланяясь Шарлиан через весь стол. Его голос еще не полностью вошел во взрослый регистр, но он твердо встретил взгляд своих монархов. — И вы правы. По крайней мере, на какое-то время я собираюсь последовать совету моей матери.

— О? — Шарлиан склонила голову набок. — И какой совет дала вам княгиня Оливия, ваше высочество?

— Держать рот на замке в официальной обстановке, даже если я считаю, что люди подумают, что я не знаю, о чем они говорят, вместо того чтобы открыть его и доказать, что я этого не знаю, — сказал ей Нарман Гарейт с чем-то похожим на свою обычную ухмылку. — Она, э-э, предположила, что с моей стороны было бы разумно в основном слушать, пока я действительно не пойму, что обсуждают окружающие меня люди.

— Мудрая женщина, ваша мать, ваше высочество, — заметил Кайлеб с ответной улыбкой.

— Я и сам так думаю большую часть времени, ваше величество. Хотя бывали времена, когда ее представление о «мудрости» и мое не совсем совпадали.

— Могу себе представить, — с чувством сказал Кайлеб. Затем он покачал головой и оглядел других советников, сидевших за этим столом, и его веселье, каким бы приятным оно ни было, исчезло.

Некоторые лица изменились. Нарман оставил болезненный пробел, но, как бы ни скучал Кайлеб по пухлому маленькому князю Эмерэлда, место, на котором так долго сидел сэр Райджис Йованс, было для него еще более болезненным. И все же, как бы горько он ни скучал по человеку, который был его другом, наставником, неофициальным дядей, советником и, наконец, слугой, он не испытывал угрызений совести, когда смотрел на человека, который заменил его.

Травис Олсин, граф Пайн-Холлоу, много лет был первым советником князя Нармана, но он стал недоступен князю Нарману Гарейту в этой роли, потому что Кайлеб и Шарлиан отняли его для империи. Немало чарисийских носов было выведено из равновесия их решением назвать Пайн-Холлоу преемником Грей-Харбора, но никто не жаловался слишком громко. Отчасти это объяснялось тем, что люди, которые могли бы подать жалобу, подозревали, как мало внимания проявили бы император и императрица к их протестам. Однако, возможно, не менее важной была безупречная работа, которую проделал Пайн-Холлоу, управляя делами Эмерэлда, в то время как Нарман был отвлечен своими обязанностями в качестве имперского советника Кайлеба и Шарлиан по разведке.

В процессе выполнения этой работы Пайн-Холлоу также провел много времени в Теллесберге, совещаясь с графом Грей-Харбором и членами совета, постоянно проживающими там. Он особенно хорошо ладил с самим Грей-Харбором, и они вели оживленную переписку, даже когда его не было в Теллесберге. В результате он стал очень известной личностью, хорошо разбиравшейся в вопросах, с которыми ему предстояло столкнуться на своей новой должности, и с которой могли бы сравниться очень немногие из его новых коллег в совете, и никто из них не смог бы преуспеть лучше.

Конечно, были и другие причины назначить его на эту должность. Одна из них состояла в том, чтобы продемонстрировать готовность Кайлеба и Шарлиан выйти за пределы своих собственных владений Старого Чариса и Чисхолма, чтобы предоставить такую жизненно важную должность. Это было еще одним доказательством того, что они действительно имели в виду это, когда заявили, что империя Чарис должна быть империей всех ее народов. Кроме того, у Пайн-Холлоу было преимущество в том, что он учился у одного из самых искусных, хитрых и коварных правителей в истории Сейфхолда, что, несомненно, оказалось бы ценным. И, наконец, после смерти Нармана братья монастыря Сент-Жерно наконец (хотя и с опозданием) приняли рекомендацию князя Эмерэлда о том, чтобы Пайн-Холлоу был добавлен во внутренний круг.

Кайлеб отдал бы буквально все, чтобы только Грей-Харбор все еще сидел в этом кресле, но если он не мог этого сделать, то, по крайней мере, у него был кто-то, кто был таким же решительным и таким же умным, каким был сам Грей-Харбор. И тот, кто знал всю правду о борьбе, с которой они столкнулись… и у кого был доступ к Филину и коммуникациям, которые связывали внутренний круг воедино.

Теперь, если бы мы только могли заставить эти милые старые окаменелости позволить нам полностью задействовать Айронхилла, — подумал Кайлеб. Затем он мысленно фыркнул. — Совсем как ты, не так ли, Кайлеб? Никогда не доволен, никогда не удовлетворен! Почему бы тебе просто не сосредоточиться на том, что братьям удалось сделать правильно, и не поразмыслить над тем, что они, возможно, удержали тебя от неправильных поступков?

— Бинжамин, — сказал он вслух, поворачиваясь туда, где рядом с Нарманом Гарейтом сидел Бинжамин Райс, — полагаю, мы должны начать с вас.

— Конечно, ваше величество.

Барон Уэйв-Тандер выглядел таким же выветренным и крепким, как всегда, но было ясно, что он тяжело перенес самоубийственные атаки. Выражение его лица было мрачным, и настроение всего совета заметно омрачилось, когда его члены обратили на него свое внимание. Все они знали, что им не понравится то, что он должен был сообщить, но только те, кто также был членами внутреннего круга, знали, что было еще хуже, о чем он пока не мог сообщить.

— По моим последним данным, — сказал он, — число погибших в результате всех нападений составляет тысячу семьсот шестнадцать. Более половины из них были результатом взрыва на Грей-Виверн-авеню. Кроме того, согласно ордену Паскуале, у нас в госпиталях есть по меньшей мере еще двадцать пять или тридцать человек, которые все еще могут скончаться от полученных травм. И более девяноста человек, которые, как ожидается, будут жить, хотя некоторые из них потеряли конечности.

Его голос был резким, и его глаза встретились с глазами Кайлеба. Оба они знали, что эти цифры неполны, хотя ни один из них не мог этого сказать, поскольку из Чисхолма еще не поступало никаких сведений. Это означало, что у них не было приемлемого способа сообщить, что в королевстве Шарлиан погибло еще более трехсот человек. Барон Грин-Маунтин, ее собственный первый советник и любимый наставник, тоже мог быть одним из них, хотя целители, похоже, стабилизировали его состояние.

— Единственная хорошая новость заключается в том, что нам удалось захватить по крайней мере одного из агентов Клинтана живым, — продолжил Уэйв-Тандер. — Конечно, это была всего лишь слепая удача. — На самом деле, это были снарки Совы и способность Мерлина Этроуза пробежать половину Теллесберга под покровом темноты со сверхчеловеческой скоростью, но, опять же, это было то, что он не мог очень хорошо объяснить всему совету. — Нам всем повезло, что капитан Этроуз случайно оказался возле патентного бюро и заметил фургон, приближающийся к зданию. Если бы он не заподозрил неладное и не одолел водителя прежде, чем тот смог добраться до детонирующего механизма…

— У капитана Этроуза, похоже, действительно есть талант к такого рода вещам, не так ли? — заметила Шарлиан, намеренно повысив голос, чтобы поднять настроение, и повернула голову, чтобы улыбнуться стражнику с сапфировыми глазами, стоящему сразу за дверью зала совета.

— Полагаю, при случае он оказался в меру полезным парнем, — рассудительным тоном согласился Кайлеб.

— Стараюсь, ваше величество, — уважительно ответил Мерлин, и весь совет рассмеялся. От простого телохранителя, возможно, и не ожидали бы такого ответа императору в большинстве королевств, но это был Чарис, телохранителем был Мерлин Этроуз, и они нуждались в этом очищающем смехе.

— В любом случае, ваши величества, — сказал Уэйв-Тандер, — единственный человек, которого нам удалось поймать, ни в малейшей степени не скрывал, кто он такой, почему он здесь находится, или даже кто его послал. На самом деле, мастер Андерс гордится тем, что был лично выбран великим инквизитором в качестве одного из своих ракураи. Его единственное сожаление, похоже, заключается в том, что он был схвачен до того, как покончил с собой, взорвав патентное бюро и как можно больше людей, которые в нем работали, в частности, отца Пайтира, и он хвастался всем, кто слушал, что он и его товарищи были только первой волной атак, которые Клинтан намеревается начать.

На этот раз смеха не было, и лица всех сидящих за столом посуровели.

— Я полагаю, что в конечном итоге чего-то подобного следовало ожидать, учитывая, как они из раза в раз терпели неудачу в регулярных военных столкновениях с нами, — тихо сказал Пайн-Холлоу. — Учитывая время, я полагаю, что, вероятно, именно Марковское море на самом деле подтолкнуло Клинтана к этой стратегии.

— Я согласен, ваши величества, — сказал барон Айронхилл с мрачным выражением лица. — Конечно, никому из нас это никогда не приходило в голову, поскольку мы склонны думать о войнах как о чем-то, в чем вы пытаетесь свести к минимуму резню среди гражданских лиц и невинных прохожих. Мы должны были помнить, что, насколько это касается Клинтана, для него в Чарисе нет «невинных свидетелей». Ему наплевать, кого он убивает.

С последним предложением его голос стал жестким и уродливым, и не только из-за кровавой бойни, которую устроила операция «Ракураи» Клинтана. Официальное сообщение об убийстве сэра Гвилима Мантира и его оставшихся людей также достигло Теллесберга. Фактическая версия их смерти, которую инквизиция изо всех сил пыталась подавить в Хейвене и Ховарде, прибыла в Теллесберг благодаря крошечному, очень скрытному, чисто пассивному удаленному датчику Мерлина Этроуза, который был развернут в пределах видимости Площади Мучеников. Этот пульт видел последний жест неповиновения Гвилима Мантира, и пропагандистские листовки, распространявшиеся по всем государствам материка, содержали подробное изображение плевка Мантира, попавшего Клинтану в лицо, чтобы опровергнуть утверждение великого инквизитора о том, что Мантир признался во всех преступлениях и богохульствах, выдвинутых против него.

И все же этот пульт также зафиксировал агонию, с которой умерли эти чарисийцы. Айронхилл этого не видел, но ему и не нужно было видеть. Кайлеб и Мерлин видели это, движимые своей преданностью Гвилиму Мантиру, и от всего сердца желали этого не делать. Шарлиан — возможно, более мудрая, чем любой из них, — отказалась смотреть. Она чтила бесстрашное мужество Мантира, но все же предпочитала помнить его таким, каким он был, не омраченным и не запятнанным ужасной смертью, которой он умер.

— Ты, конечно, прав, Алвино, — сказал теперь Кайлеб. — И мы будем следить за подобными попытками, уверяю вас. Я просто молюсь, чтобы мы могли защитить себя от такого рода вещей, не превращаясь сами в какую-то подавляющую тиранию.

— Боюсь, нам придется принять по крайней мере некоторые дополнительные меры предосторожности, ваше величество, — с несчастным видом ответил Уэйв-Тандер. — Они преуспели в значительной степени потому, что мы этого не ожидали, и я думаю, что будущие атаки такого же масштаба маловероятны. Например, сомневаюсь, что они и дальше будут кататься по городу с фургонами пороха, особенно с учетом наших новых систем лицензирования и контроля. Однако ни одна система не идеальна, и мы, очевидно, не можем гарантировать, что у них нет людей и материалов, чтобы продолжать проверять ее на наличие слабых мест, когда мы все еще даже не знаем, как с самого начала в руки убийц попал порох!

— У нас все еще нет никаких подсказок по этому поводу, милорд? — спросил один из других советников, и Уэйв-Тандер скривился от отвращения.

— Нет, — категорически признал он. — И я вполне уверен, что тот ракураи, которого нам удалось захватить, тоже не знает, как они это сделали. Никто не собирается пытками вытягивать из него какие-либо признания, но мы не проявили особой нежности и понимания, допрашивая его, — он тонко улыбнулся. — Он сказал нам, куда он пошел, чтобы забрать свою взрывчатку, но она была доставлена ему другим агентом Клинтана — тем, кто взорвал бомбу на Грей-Виверн-авеню, если я не ошибаюсь. Тот получил порох из источника — пункта сбора — здесь, в Старом Чарисе, но наш заключенный не знает, где это было. Что мы знаем, к сожалению, из осмотра фургона, который Мерлин не дал ему взорвать на Куин-Фрейла-авеню, так это то, что порох изначально поступил от нас.

— Что?! — потребовал другой советник, резко выпрямляясь в своем кресле, и Уэйв-Тандер поморщился.

— Сорок фунтов пороха все еще было в оригинальных бочонках, — сказал он, — и на них была маркировка порохового завода Хайрата. Я думаю, мы должны предположить, что именно поэтому была взорвана пороховая мельница. Моя нынешняя теория заключается в том, что коммандер Мандрейн, помощник барона Симаунта в Кингз-Харбор, заметил несоответствие где-то в одной или нескольких грузовых декларациях из Хайраты. Большинство из вас, возможно, не знают, что капитан Салаван, командир Хайраты, был двоюродным братом коммандера Мандрейна. Для него было бы в определенной степени разумно передать любые подозрения своему двоюродному брату, пытаясь справиться с ситуацией как можно тише, и кажется вероятным, что тот, кто был ответственен, каким-то образом понял, что коммандер Мандрейн и капитан Салаван узнали, что он отгрузил порох с мельницы. Я не знаю, как это произошло, как коммандер и капитан Салаван могли выдать свои подозрения, но, если я прав насчет того, что произошло, он взорвал весь пороховой завод, чтобы скрыть свои действия.

— Умозрительно, — заметил Кайлеб, — но в этом есть смысл. И это говорит о том, что доставить большое количество пороха в империю для Клинтана будет не так-то просто, проще посылать сумасшедших, готовых взрывать себя до тех пор, пока они смогут убить как можно больше чарисийцев. Конечно, оборотной стороной этого вывода является то, что мы не знаем, сколько пороха было вывезено из Хайраты. Где-то там все еще могут быть тонны этого вещества.

— Действительно, могут быть, ваше величество, — кивнул Уэйв-Тандер. — Именно поэтому у меня сейчас мои лучшие агенты и все наши ресурсы брошены на поиски этого. — Он не добавил, что «все наши ресурсы» включали снарки Филина. — Кроме того, мы пытаемся донести до всех городских стражников информацию о необходимости искать что-то необычное. Им не нужно использовать повозки, чтобы установить бомбы на место, особенно если они смогут найти какой-нибудь надежный способ привести их в действие с помощью какого-нибудь таймера с задержкой, и даже довольно небольшой взрыв на переполненной рыночной площади приведет к большим жертвам. На этот раз Клинтан приказал своим ракураи специально нацелиться на высшее духовенство и светских лидеров; все убитые и искалеченные гражданские лица были просто счастливым побочным эффектом этого, по словам мастера Андерса. В следующий раз эти ублюдки могут просто пойти на столько смертей и разрушений, сколько смогут причинить.

— В то же время мы должны искать совершенно другими методами. Например, если они смогли заполучить в свои руки наш собственный порох, им, возможно, удалось бы получить доступ и к нашим гранатам. Если уж на то пошло, они могли бы без особых проблем самостоятельно изготовить гранаты или подобные небольшие взрывные устройства. Подобная атака не могла убить и близко столько людей, сколько их… бомбы в фургонах, но их также было бы труднее обнаружить, и они, вероятно, лучше проникли бы в любую систему безопасности, которую мы установили.

Головы серьезно кивнули, а выражение лица Кайлеба было мрачным. Он задавался вопросом, как отреагируют остальные его советники, когда обнаружат, что ракураи с четырьмя гранатами под туникой вошел в собор Черайта менее чем за двадцать шесть часов до этой самой встречи, дождался прибытия архиепископа Павала Брейнера на служение мессы, а затем схватил одну из свечей для процессии и использовал ее, чтобы поджечь фитиль. Ему удалось убить только трех человек… но это было только потому, что Брейнер и двое других мужчин схватили его и заглушили большую часть взрыва своими телами.

— Я боюсь, что одна из мер предосторожности, которые нам придется принять — и тебе это не понравится, Майкел, — сказал Уэйв-Тандер, который знал о смерти Брейнера, глядя прямо на Майкела Стейнэра, — будет разместить охранников у всех общественных зданий, включая соборы и церкви, и требованием, чтобы любой входящий продемонстрировал, что он не несет бомбу под туникой.

— У меня не будет вооруженной охраны возле дома Божьего, — категорически заявил Стейнэр, но затем даже грозный архиепископ дернулся в своем кресле, когда раскрытая ладонь Кайлеба хлопнула по столешнице, как выстрел.

— Возможно, этого не сделаете вы, Майкел, — сказал император еще более категорично, — но я сделаю! — Их взгляды встретились, и указательный палец руки, хлопнувшей по столу, постучал по нему в такт словам Кайлеба, когда он продолжил. — Вы можете рискнуть своей жизнью во имя служения Богу, и я буду уважать вас за это, даже если съеживаюсь внутри каждый раз, когда думаю о том, с какой готовностью вы подставляете себя убийцам, подобным этим ракураи Клинтана. Однако это ваш выбор, Майкел, и я не буду диктовать вам. Но вы не имеете права подвергать других людей такому же риску. На этот раз мы говорим не о трех мужчинах с ножами — мы говорим о людях, которые взрывают целые городские площади! Я не собираюсь открывать двери Божьего дома для такого рода массовых убийств и резни. Не сражайтесь со мной в этом, Майкел, вы проиграете.

На долгие, неподвижные мгновения повисла напряженная тишина. Затем, наконец, Стейнэр склонил голову.

— Я… не думал об этом именно так, — признался он. — Мне все равно это не нравится. На самом деле, мне ненавистна сама мысль об этом, но, полагаю, ты прав.

— Нам тоже не нравится эта мысль, Майкел, — мягко сказала Шарлиан. — И, если мы сможем найти лучший способ, мы это сделаем. Но сейчас все должно быть именно так.

Стейнэр молча кивнул, и Кайлеб глубоко вздохнул, когда напряжение в зале совета заметно ослабло.

— Мы будем с нетерпением ждать, когда ты еще что-нибудь узнаешь на этом фронте, Бинжамин. В то же время, однако, мы не можем позволить, чтобы наше беспокойство по поводу этих убийств отвлекало нас от других проблем. Я уверен, что это, по крайней мере частично, то, чего надеется достичь Клинтан. Так что, поскольку мы не собираемся позволять этому ублюдку получать все, что он хочет, я предлагаю обратить наше внимание на что-нибудь другое. Во-первых, я хотел бы услышать все, что вы с Трейвисом можете рассказать нам о ситуации в Сиддармарке.

— Конечно, ваше величество, — сказал Пайн-Холлоу, взглянув на Уэйв-Тандера. — Бинжамин и я просматривали отчеты из некоторых наших источников в республике. — У Пайн-Холлоу еще не было такого большого опыта, как у его предшественника, в том, чтобы не смотреть на капитана Этроуза, когда он делал подобные комментарии, и его глаза быстро метнулись в сторону Мерлина. Однако это был всего лишь очень короткий взгляд, и он спокойно продолжил. — Боюсь, у нас нет ничего похожего на подробную информацию, но, похоже, храмовая четверка намерена вскоре нанести удар по республике.

Выражения лиц снова стали серьезными, и новый первый советник пожал плечами.

— Из сообщений кажется очевидным, что кто-то — почти наверняка агенты инквизиции — умело разжигает общественные волнения и гнев, направленные в первую очередь на чарисийскую общину в Сиддар-Сити и других восточных провинциях, но также и на реформистов в целом. Наиболее показательным аспектом, на мой взгляд, является то, что пропаганда, о которой мы узнали совсем недавно, напрямую связывает лорда-протектора Грейгора и его правительство с «поддержкой и защитой» «еретиков и богохульников» по всей республике. И вам это может показаться особенно интересным, Алвино, — сказал он, взглянув на Айронхилла, — но они также подчеркивают, как иммигранты из Чариса «вынимают еду изо рта наших детей» и каким-то образом умудряются одновременно сделать последствия эмбарго Клинтана нашей виной.

— Безумие, — сказал хранитель чарисийского кошелька, и Пайн-Холлоу резко усмехнулся.

— И вы придерживались мнения, что пропаганда должна иметь смысл, чтобы быть эффективной?

— Нет, полагаю, что нет, — вздохнул Айронхилл.

— И то, что произошло в Иитрии, особенно разрушение порта, также сыграет свою роль в их пропагандистских усилиях, — заметила Шарлиан. — Я не уверена, как, но, без сомнения, они найдут способ предположить, что мы собираемся сделать то же самое с республикой — при попустительстве Стонара! — по какой-то нашей собственной гнусной причине.

— Возможно, — согласился Кайлеб. — И в таком случае, что нам делать? — он оглядел стол совета. — У кого-нибудь есть предложения?

Королевский дворец, город Талкира, королевство Делферак; Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис; и КЕВ «Дестини», 54, залив Тол, королевство Таро

— В чем дело, Филип? — спросила Айрис Дайкин, отрываясь от цветов, которые она расставляла, чтобы поприветствовать графа Кориса приветливой улыбкой, когда он вошел в библиотеку.

Весна приближалась быстро, и ранние полевые цветы, венчающие холмы вокруг замка над озером Эрдан, мимолетно напомнили ей о ярких цветах ее родины. Они были бледной заменой, но все же напоминали, по крайней мере, призрак Корисанды, и она потратила несколько часов, собирая их тем утром в сопровождении Тобиса Раймэра и одного из его людей. С тех пор она расставляла их и тихонько напевала — что делала редко после смерти отца — во время работы.

Филип Азгуд знал это, и это была одна из причин, по которой он ненавидел беспокоить ее… особенно этим.

— Боюсь, кое-что случилось, Айрис, — сказал он. — Нам нужно кое о чем поговорить.

Ее улыбка исчезла, когда она уловила его тон. Она положила цветы на стол рядом с тремя вазами, которые наполняла, и вытерла руки о фартук, который надела поверх платья.

— Что это? — повторила она совсем другим тоном.

— Садитесь, — пригласил он, указывая на один из хорошо обитых, но выглядящих потертыми стульев. — Потребуется некоторое время.

— Почему? — спросила она, садясь на указанный стул и пристально наблюдая за ним карими глазами, когда он повернул другой стул назад и сел на него верхом, положив предплечья на верхнюю часть спинки.

— Потому что нам нужно обсудить то, чего мы оба избегали, — серьезно сказал он. — Что-то, вокруг чего вы танцевали, а я позволил вам танцевать.

— Звучит зловеще, — ее попытка придать своему голосу легкую нотку потерпела неудачу, и она скрестила руки на груди. — Но в таком случае, полагаю, что для вас лучше всего будет перейти прямо к делу, — сказала она.

В этот момент она была очень похожа на своего отца, подумал Корис. У нее были глаза матери и высокие, но изящные скулы, но эти волосы достались ей прямо от отца, как и сильный подбородок — смягченный, слава Богу, в ее случае в более женственном варианте. И взгляд в этих глазах тоже принадлежал Гектору Дайкину. Именно такой взгляд был у Гектора, когда пришло время отбросить теории и тонкое понимание. Когда пришло время принимать решения, в соответствии с которыми люди жили или умирали. Кориса во многом огорчало видеть этот взгляд в глазах Айрис, но в то же время это было огромным облегчением.

— Хорошо, я перейду к делу, — ответил он и глубоко вздохнул.

— Айрис, я знаю, что вы винили Кайлеба Армака в смерти своего отца. Мы не обсуждали это некоторое время, но мне показалось, что ваша уверенность в том, что он был ответственен за это, возможно… немного ослабла за последний год или около того.

Он сделал паузу, приподняв одну бровь. Через мгновение она едва заметно кивнула.

— Я… рассматривала возможность того, что могут быть другие объяснения.

— Я думал, что именно это и происходит, — сказал Корис. — Я не подталкивал вас к этому по многим причинам, но одна из них, честно говоря, заключалась в том, что если мои подозрения были верны, то ваше публичное и открытое подозрение по отношению к Кайлебу было вашей лучшей защитой. К сожалению, не похоже, чтобы это стало достаточной защитой.

— Что вы имеете в виду?

Эти глаза были еще больше похожи на глаза ее отца, и он вздохнул.

— Айрис, Кайлеб и Шарлиан из Чариса не убивали твоего отца. Это сделал Жаспар Клинтан.

На мгновение выражение ее лица даже не дрогнуло. Затем ее глаза расширились, не столько от недоверия, сколько от удивления спокойной уверенностью его тона, — подумал он. Она молча посмотрела на него, а затем настала ее очередь глубоко, слегка прерывисто вздохнуть и откинуться на спинку стула.

— У вас есть доказательства этого?

— Доказательств того, что он лично приказал убить твоего отца, нет, — признал Корис. — Но очень веские доказательства того, что он это спланировал.

— Какого рода доказательства? — спросила она холодным, бесстрастным голосом, который не должен был исходить от молодой женщины, которой только через месяц исполнится двадцать лет.

— Во-первых, давайте подумаем о его возможных мотивах для совершения чего-то подобного, — ответил Корис. — Твой отец проигрывал, Айрис. Нет, он не проигрывал, он проиграл, и он знал, что проиграл. Я там не был, потому что он отослал меня с тобой и Дайвином, но у меня есть отчеты от надежных агентов, которые подтверждают, что Кайлеб и граф Анвил-Рок говорят правду, когда сообщают, что князь Гектор связался с Кайлебом, чтобы начать переговоры о капитуляции. Я не собираюсь говорить вам, что Кайлеб из Чариса — святой, потому что на самом деле не верю в святых. И не буду утверждать, что вашего отца не было бы в живых сегодня, если бы Кайлеб не вторгся в Корисанду, поскольку это почти наверняка создало обстоятельства, которые привели к его убийству. Но я скажу вам, что Кайлеб Армак собирался получить все, ради чего он вторгся, и что он явно достаточно умен, чтобы знать, что убийство вашего отца таким образом в то время было бы худшим, самым глупым, что он мог бы сделать.

— Но то, что сделало бы это глупым с точки зрения Кайлеба, все это было бы положительным результатом с точки зрения Клинтана.

Корис поднял указательный палец.

— Первое. Если бы ваш отец договорился с Кайлебом, даже если бы он планировал при первой возможности объявить соглашение необязательным, поскольку любые обещания были бы даны после отлучения от церкви, это сделало бы его еще одним Нарманом, по мнению Клинтана. Одного этого было бы достаточно, чтобы довести его до исступления, но с его точки зрения было еще хуже. По его мнению, это был бы не просто случай, когда князь, которого храмовая четверка назначила защитником Матери-Церкви против «чарисийского богохульника», заключил сделку с рассматриваемым богохульником, чтобы спасти свою собственную корону, это побудило бы других сделать то же самое.

Он вытянул второй палец той же руки.

— Второе. Если бы твой отец договорился с Кайлебом и по какой-то причине решил, что у него нет другого выбора, кроме как подчиниться ему, завоевание Чариса — или, по крайней мере, контроль — над Корисандой было бы чрезвычайно упрощено.

Он вытянул свой третий палец.

— Третье. Однако, если Кайлеб убил вашего отца, или если это сделал кто-то другой, и Кайлеб просто оказался обвинен в этом, тогда вместо того, чтобы стать еще одним предателем храмовой четверки и еще одним примером договоренности с Чарисом, ваш отец стал мучеником Матери-Церкви.

Его безымянный палец поднялся.

— Четвертое. Возможно, твоего отца не очень любили за пределами Корисанды, но он был удивительно популярен среди своих подданных. Если бы Кайлеб приказал его убить, это вызвало бы сильное негодование среди этих субъектов. Это привело бы к беспорядкам, для подавления которых потребовалось бы значительное количество чарисийских войск, и это почти наверняка привело бы к инцидентам между этими войсками и жителями Корисанды, что только усилило бы негодование и гнев вашего народа. Ожесточенные столкновения и инциденты усилились бы, кровопролитие усилилось бы, и Корисанда стала бы провалом для военных ресурсов Чариса, которые были бы привязаны там и недоступны для использования против храмовой четверки где-либо еще. Конечно, сотни или даже тысячи корисандийцев были бы убиты в этом процессе, но, с точки зрения Клинтана, это было бы просто издержками ведения бизнеса.

Он сделал паузу на мгновение, а затем медленно вытянул и большой палец.

— И пятое. Убив твоего отца после того, как он отправил тебя и Дайвина из Корисанды, чтобы обеспечить твою безопасность, и убедившись, что твой брат умер в то же время, Клинтан создал ситуацию, в которой законный наследник престола Корисанды был несовершеннолетним ребенком, вне княжества и под прямым или косвенным контролем Церкви. Изгнание Дайвина из Корисанды гарантировало раздробление власти и легитимности, которые привели к «северному заговору», Айрис. Это непосредственно способствовало кровопролитию и казням в Корисанде. И это оставило Дайвина удобно находящимся там, где храмовая четверка могла использовать его в будущем, как казалось наиболее ценным.

Он опустил руку, и Айрис сидела, молча глядя на него. Судя по выражению ее лица, он был уверен, что не сказал ей ничего такого, что уже не приходило в голову ей самой. Но она все еще сидела, глядя на него, затем склонила голову набок.

— Но это не доказательства, Филип. Это описание того, почему для такого человека, как Клинтан, могло иметь смысл убить отца и Гектора. Очень убедительное описание — я согласна с этим. И после того, как я увидела, что он сделал с семьей Уилсинов и другими его соперниками в викариате, я, конечно, не готова утверждать, что тот факт, что он викарий Божий, замедлил бы его на мгновение! Этот человек — мясник, тиран, убийца и чудовище. — Ровная, почти бесстрастная отстраненность ее голоса только делала это еще более ужасным, — подумал Корис. — И все же ничто из этого не является «доказательством» того, что он убил отца и Гектора. Я готова признать, что пришло время рассмотреть возможность того, что Кайлеб этого не делал, но до решения о том, что это сделал Клинтан, еще далеко.

— Ваш отец хорошо вас учил, — сказал Корис с легкой грустной улыбкой. — Всегда ищите другую возможность, менее очевидную. Никогда не решайте, что что-то должно быть правдой просто потому, что вы этого хотите.

— Отец также учил меня никогда никому полностью не доверять, — сказала она, глядя ему в глаза. — Его самое первое правило, его самая важная единственная аксиома. Но он отложил это в сторону в вашем случае, и я готова сделать то же самое. Но не готова принять это только потому, что я вам доверяю, и поэтому вы должны быть правы.

Сердце Кориса наполнилось гордостью, когда он посмотрел на нее, и он кивнул.

— Боже мой, какой королевой вы бы стали, — тихо сказал он. — Мы с вашим отцом однажды говорили об этом. Вы знаете, он ненавидел Шарлиан, хотя на самом деле в этом не было ничего личного. Она просто… мешала, и он знал, что она никогда не успокоится, пока не отомстит за смерть своего отца. Но он слишком восхищался ею — глубоко — и я думаю, что он всерьез подумывал о том, чтобы попытаться изменить закон о престолонаследии в Корисанде. — Граф с улыбкой покачал головой. — Только он сказал мне, что решил не делать этого, потому что не думал, что Сейфхолд сможет пережить вас и Шарлиан одновременно, если вы обе не будете на одной стороне, а этого не произойдет.

Глаза Айрис смягчились, и ее губы слегка задрожали, но затем она покачала головой и развела руки, чтобы указать на него пальцем.

— Никаких придворных уловок, Филип! Вам не удастся так легко отвлечь меня. Вы сказали, что у вас есть «убедительные доказательства». Покажите их мне.

— Конечно. — Корис отвесил ей сидячий поклон, затем повернул голову к закрытой двери библиотеки. — Робейр, Тобис!

Мгновение спустя дверь открылась, и в нее вошли Тобис Раймэр и камердинер Кориса, Роб Сибланкет. Сибланкет был худым человеком с сутулыми плечами и длинным носом. Его каштановые волосы, тронутые сединой, начинали редеть, но аккуратно подстриженная борода, которую он предпочитал, чтобы скрыть шрам на челюсти, все еще была темной и густой. Айрис всегда считала его одним из самых мрачных мужчин, которых она когда-либо видела, и никогда по-настоящему не проникалась к нему теплотой.

— Я уверен, вы помните, как я нанимал мастера Сибланкета, когда мы проезжали через Швей по пути сюда, — сказал Корис, поворачиваясь к Айрис, когда Сибланкет и Раймэр пересекли библиотеку и остановились позади него. — Мне повезло найти корисандийца, подходящего под мои требования, так далеко от дома, не так ли?

— Да, эта мысль приходила мне в голову, — медленно ответила она. — И, если вы простите меня за эти слова, это показалось мне немного подозрительным. — Она посмотрела через плечо графа на Сибланкета. — Мне пришло в голову, что, если бы кто-то хотел шпионить за вами, это могло бы быть одним из способов сделать это. С другой стороны, я знаю тебя с тех пор, как была маленькой девочкой. Казалось… маловероятно, что такая же возможность не пришла бы вам в голову.

— Боюсь, иногда даже я могу быть немного легковерным и чрезмерно доверчивым, — сказал Корис со вздохом. — И это, увы, было одним из них. На самом деле, Айрис, Робейр — агент инквизиции. — Он увидел, как глаза молодой женщины расширились от внезапной тревоги, но неторопливо продолжил: — На самом деле ему было специально поручено самим Уиллимом Рейно пробраться ко мне на работу. Однако, к несчастью для архиепископа Рейно, когда Робейр впервые поступил на личную службу к великому инквизитору, у него уже был работодатель… твой отец.

Несмотря на ее потрясающее самообладание, у Айрис отвисла челюсть. Мгновение она пристально смотрела на Кориса, затем снова перевела взгляд на камердинера, который внезапно стал выглядеть гораздо менее мрачным. На самом деле, он улыбнулся ей, в глазах появился веселый огонек, которого она никогда раньше в них не видела, и низко поклонился.

— Он работал на отца?! — она более чем наполовину выпалила.

— Именно так. — Корис пожал плечами. — Интересная вещь об инквизиции, правда, Айрис? Они повсюду сажают шпионов и агентов, и они очень хорошо умеют находить недовольных людей, чтобы доносить на других, но, по крайней мере, до недавнего времени им, похоже, никогда не приходило в голову, что кто-то еще может подсадить на них шпионов. Я думаю, что это связано с высокомерием власти. Они так заняты тем, что делают с другими людьми, что никогда не задумываются о том, что могут с ними сделать другие люди. Или какие шаги могут предпринять эти другие люди, чтобы защитить себя от шпионов инквизиции. И они действительно допустили небольшую ошибку при наборе персонала в случае с Робейром.

— Они это сделали? — спросила она зачарованным тоном.

— О, действительно, они это сделали, — практически промурлыкал Корис, но под его очевидным удовлетворением чувствовалась странная ледяная нотка. — Видите ли, Робейр — уроженец Корисанда, родился и вырос там, но его мать родилась в Харчонге… где его дедушку забили до смерти на ступеньках церкви в его деревне, а местный инквизитор наблюдал за этим. И его преступление? — Корис посмотрел ей в глаза. — Сквайр, избивший его до смерти, хотел уложить в постель его младшую дочь. Она отказалась, он проигнорировал ее отказ, и у ее отца хватило невероятной смелости заявить протест против изнасилования своей тринадцатилетней дочери. Эта дочь была матерью Робейра.

Глаза Айрис вернулись к Сибланкету и увидели правду, когда холодные, горькие воспоминания — и ненависть — погасили юмор, который мелькнул в его глазах.

— Я не буду беспокоить вас подробностями о том, как его матери и двум ее сестрам удалось добраться до Корисанды, Айрис. В любом случае, это не совсем моя история, чтобы ее рассказывать. Но в конце концов они добрались до Манчира, где твой дед нанял их всех в прислугу дворца, а она вышла замуж за одного из его оруженосцев. Поэтому, когда Робейр пришел к твоему отцу и сказал ему, что к нему обратился инквизитор с просьбой стать шпионом в доме твоего дедушки, твой отец приказал ему согласиться.

— Случилось это больше тридцати лет назад. Вскоре они поняли, какой он ценный приз, и вытащили его из Корисанды, чтобы использовать в других местах еще до того, как я поступил на службу к твоему отцу. С годами он стал для них очень ценным — настолько ценным, что с его стороны потребовалось совсем немного усилий, чтобы внушить мысль о том, что его отправят в Швей, чтобы «проникнуть» ко двору Дайвина в изгнании. В конце концов, он определенно знал достаточно о Корисанде и о политике Корисанды, чтобы идеально подходить для этой работы. И он был доверенным агентом инквизиции задолго до того, как я стал начальником разведки твоего отца, так что, хотя он вырос во дворце твоего деда, я бы не узнал его, когда увидел. Увы, ему было по-детски легко втереться ко мне в доверие… и с тех пор он сообщал именно то, что я хотел сам.

Айрис откинулась назад, медленно качая головой. Не в отрицании, а в удивлении.

— Филип, я пытаюсь, но немного трудно поверить, что даже ты можешь быть достаточно смелым, чтобы посадить — что? Двойного агента? — в канцелярию инквизиции!

— Я ничего подобного не делал, ваше высочество! Во-первых, он не двойной агент; технически он тройной агент, — с улыбкой запротестовал Корис, поднимая обе руки в красноречивом жесте невинности. — Кроме того, я не имел никакого отношения к его первоначальной вербовке инквизицией. Твой отец сделал так… на самом деле, когда он и Робейр оба были примерно твоего возраста.

Его улыбка исчезла, сменившись гораздо более печальным выражением лица.

— Я многому научился у твоего отца, Айрис. Мне хотелось бы думать, что и он тоже кое-чему научился у меня. И все же один урок, который никто из нас не усвоил, пока не стало слишком поздно, заключается в том, что некоторые вещи в этом мире действительно важнее «большой игры». По правде говоря, я не думаю, что твой отец когда-либо научился этому, но наблюдение за тем, что с ним случилось, наблюдение за тем, что происходит со всем этим миром, научило меня, что это так. Твой отец совершал ошибки, Айрис. Даже самый умный человек может сделать это, особенно когда он ослеплен амбициями, и — простите меня — так оно и было. Я говорю с определенной степенью опыта, потому что я помог ему совершить много таких ошибок и разделил многие из этих амбиций. Но твой отец был не просто моим князем. Он был моим другом, и этот ублюдок в Сионе убил его и его сына — моего крестника — на улицах его собственной столицы только для того, чтобы он мог обвинить в этом кого-то другого. И теперь он также хочет убить Дайвина.

— Дайвина?! — Айрис ахнула. Она резко вскочила со стула, ее лицо побледнело, и одна рука поднялась к основанию горла.

— Мое «убедительное наводящее на размышления доказательство», Айрис. Мне прислали приказ помочь расчистить путь для отряда убийц, чтобы убить Дайвина. Чего мои приказы мне не говорят, так это того, что после смерти Дайвина меня тоже убьют. Это одновременно устранит всех несчастных свидетелей, которые могли бы знать слишком много о том, как произошла трагедия, и позволит Клинтану утверждать, что — точно так же, как ваш двоюродный брат Анвил-Рок и его друг Тартариан — я предал Корисанду в обмен на обещанную награду от Кайлеба и Шарлиан Армак. К несчастью для Клинтана, человек, которого обвинили в доносе на меня королю Жеймсу и инквизиции, — не кто иной, как мой камердинер, который, к сожалению, узнал о моих предательских намерениях слишком поздно, чтобы предотвратить убийство вашего брата. О, и в качестве завершающего штриха убийцы — все они либо погибнут при попытке, либо умрут во время срочного допроса инквизиции — будут чарисийцами. Или, по крайней мере, все они родились чарисийцами, хотя большинство из них выросли и провели большую часть своей жизни здесь, на материке. Это приятное уточнение, вам не кажется?

Айрис медленно опустилась обратно на стул с огромными глазами, а Корис пожал плечами.

— Я мог бы все это выдумать, солгать вам, но я думаю, вы знаете, что это не так. И хотя я не могу показать вам письменный приказ Клинтана об убийстве вашего отца и молодого Гектора, я думаю, что схема, которую мы видим, достаточно ясна, не так ли?

— Мы не можем позволить ему убить Дайвина, Филип! — На этот раз Айрис Дайкин выглядела так же молодо, как и в свои годы, ее глаза наполнились слезами. — Пожалуйста. Он — все, что у меня осталось, вся семья, которая у меня есть! И он такой маленький мальчик. Он не заслуживает ничего такого!

— Я знаю. — Он протянул руку и взял ее за руку. — Я знаю, Айрис, и Робейр, и Тобис, и я сделаем все, что в наших силах, чтобы защитить его — и вас. Но нам понадобится помощь, и большая, или все, что мы сможем сделать, это умереть, защищая вас. И я надеюсь, вы простите меня за то, что я это сказал, — он улыбнулся легкой кривой улыбкой, — но я бы действительно предпочел этого не делать. Особенно, если есть шанс уйти живыми таким образом, чтобы разозлить Жаспара Клинтана настолько сильно, что чистый апоплексический удар может просто убить сукина сына. Простите мой язык.

— Помочь? — повторила она, игнорируя последние слова, выражение ее лица было озадаченным. — Кто теперь сможет нам помочь?

— Ну, так получилось, что, если вы позволите мне попросить о помощи, у меня есть… друг, который, возможно, все-таки сможет кое-что для нас сделать.

* * *

— Вы шутите! — сказал Травис Олсин, переводя взгляд с Мерлина Этроуза на Бинжамина Райса и обратно. — А разве нет?

— Он выглядит так, как будто шутит? — потребовал барон Уэйв-Тандер, тыча большим пальцем в сторону Мерлина.

— Нет, но… — голос графа Пайн-Холлоу затих, и Уэйв-Тандер усмехнулся.

— Ко всему этому новому доступу к информации нужно привыкнуть, не так ли?

— Ты можешь повторить это еще раз! — Пайн-Холлоу покачал головой. — И, честно говоря, тот факт, что я все еще играю в догонялки во многих областях, не помогает. У меня было не так много времени, чтобы попрактиковаться с этим «коммом», как следовало бы, потому что я так занят, открывая все шары, которые граф Грей-Харбор держал в воздухе. — Он снова покачал головой. — Я всегда уважал графа, но я даже не начинал догадываться обо всем, что он замышлял!

— У вас действительно есть трудный пример, которому нужно следовать, милорд, — серьезно согласился Мерлин. — Но я думаю, что у вас все получится. И мне неприятно это говорить, но то, что вы стали членом внутреннего круга, очень поможет в долгосрочной перспективе.

— Я согласен с вами, что это никому не повредит, — сказал Пайн-Холлоу с нецензурной улыбкой. — Я действительно хотел бы знать об этом, когда Нарман был еще жив. И я хотел бы рассказать об этом барону Шандиру сейчас, — граф Эмерэлда усмехнулся. — Хал все еще не понял, почему ваши усилия по борьбе со шпионажем здесь, в Старом Чарисе, были так чертовски эффективны!

— Надеюсь, когда-нибудь у нас будет возможность объяснить ему это, — сказал Мерлин с ответной улыбкой. — На данный момент, однако, есть еще один незначительный вопрос…?

— Конечно, есть! — Пайн-Холлоу встряхнулся. — Однако мне все еще немного трудно в это поверить!

— Ну, виверна-посланник прямо сейчас в пути, — Мерлин пожал плечами. — Снарк Филина следил за Айрис, и Корис уловил ключевые слова «Чарис», «Кайлеб», «Клинтан» и «убийство», когда они обсуждали, что делать. Этого было достаточно, чтобы передать весь разговор мне и Бинжамину. Я попрошу Филина передать вам видеозапись и аудиозапись позже вечером, но ключевым моментом является то, что они просят убежища. Я не думаю, что Айрис вполне готова пообещать, что она или Дайвин поклянутся в верности Кайлебу и Шарлиан или согласятся на постоянное включение Корисанды в империю, но, насколько я вижу, она, по крайней мере, уверена, что мы не убьем ее младшего брата. С ее точки зрения, это серьезный шаг вперед по сравнению с ситуацией, в которой они находятся.

— Я вижу, где это может быть правдой, — с чувством сказал Пайн-Холлоу. — Вопрос в том, что мы будем с этим делать.

— Думаю, что первым делом, вероятно, стоит обсудить это с Кайлебом и Шарлиан, — ответил Мерлин. — С другой стороны, я обнаружил, что бывают случаи, когда требуется небольшая подготовительная работа, прежде чем вы приступите к «первому порядку ведения бизнеса». В данном случае внесение готового предложения кажется мне особенно хорошей политикой.

— И вы хотите, чтобы я внес предложение. Понимаю. — Пайн-Холлоу улыбнулся. — Вы действительно ожидаете, что они отреагируют так негативно?

— Напротив, я ожидаю, что они искренне поддержат это предложение. Я просто подумал, что, будучи совершенно новым первым советником империи и имея такую возможность продемонстрировать свой характер, вы, возможно, захотите воспользоваться этим.

— Мерлин всегда готов вам услужить, — фыркнул Уэйв-Тандер. — Всегда ищет возможности, с помощью которых мы можем продвинуться вперед. Напомните мне когда-нибудь, милорд, чтобы я рассказал вам о первой возможности, которую он мне предоставил.

— Не время, Бинжамин! Давайте не вспоминать прошлое, — строго сказал Мерлин и повернулся обратно к Пайн-Холлоу. — О чем я подумал, милорд…

* * *

— Сэр Данкин?

— Да, Гектор? — адмирал сэр Данкин Ярли оторвал взгляд от лежащих перед ним отчетов капитанов, когда лейтенант Аплин-Армак вошел в его дневную каюту.

— Только что поднялся на борт посыльный от адмирала порта, сэр. У него депеша для вас.

— И я полагаю, есть какая-то причина, по которой вы еще не передали ее мне?

— На самом деле, сэр, боюсь, вам придется расписаться за нее. Лично.

Брови Ярли поднялись. Он мгновение рассматривал своего молодого флаг-лейтенанта, затем пожал плечами.

— Очень хорошо, я полагаю, вам следует попросить этого посыльного зайти в каюту.

— Есть, сэр.

Аплин-Армак исчез на несколько секунд, затем вернулся в сопровождении полного коммандера.

— Сюжет усложняется, — пробормотал Ярли, увидев старшинство «посланника».

— Коммандер Джинкинс, сэр Данкин, — сказал Аплин-Армак.

— Понимаю. У вас депеша для меня, коммандер?

— Да, сэр, я привез. — Джинкинс отдал честь, затем открыл атташе-кейс и извлек тяжелый холщовый конверт. С его края была пришита бумажная этикетка, чтобы держать его запечатанным, и он положил конверт на стол Ярли.

Адмирал мгновение смотрел на него, затем обмакнул перо в чернильницу и нацарапал свое имя на этикетке.

— Очень хорошо, сэр Данкин, благодарю вас, — сказал Джинкинс, забирая конверт и бегло, но внимательно изучая подпись. Затем он вытащил маленький нож и осторожно разрезал стежки, которыми был зашит конверт. Внутри был еще один конверт поменьше, и он вытащил его и передал Ярли, прежде чем вернуть внешний конверт в свой атташе-кейс.

— Мне поручили сообщить вам, сэр Данкин, что адмирал Уайт-Форд просит оценить вашу готовность разобраться с этим вопросом в течение следующих двух часов.

— Понятно. — Ярли взвесил конверт в пальцах. Он не казался таким уж тяжелым, но, с другой стороны, приказы никогда не отдавались… пока не приходило время их выполнять.

— Гектор, не мог бы ты, пожалуйста, проводить коммандера Джинкинса обратно к его катеру?

— Конечно, сэр Данкин.

— Спасибо тебе. И, коммандер, — взгляд Ярли вернулся к Джинкинсу, — сообщите адмиралу Уайт-Форду, что я доложу ему как можно быстрее.

— Я так и сделаю, сэр Данкин. Спасибо, — коммандер снова отдал честь и удалился в сопровождении Аплин-Армака. Ярли проводил их взглядом, а когда дверь каюты за ними закрылась, открыл второй конверт, извлек полдюжины листов бумаги и начал читать.

* * *

— Да, сэр Данкин? — сказал Аплин-Армак, возвращаясь в дневную каюту десять минут спустя. — Силвист сказал, что вы хотели меня видеть?

Лейтенант, как с некоторым удивлением заметил Ярли, явно горел любопытством по поводу таинственной депеши. Столь же очевидно было и то, что ничто на свете не могло заставить Аплин-Армака признаться в своем любопытстве.

— Да, хотел, — признал он. — Я думаю, что мы будем немного заняты в течение следующего часа или около того, Гектор.

— Конечно, сэр. Как?

— Меня просят и обязывают доложить адмиралу Уайт-Форду не более чем через два часа о состоянии готовности эскадры и о том, сможем ли мы покинуть залив Тол с вечерним приливом.

Глаза Аплин-Армака слегка расширились. «Дестини» официально покинул верфь только накануне, и — как всегда случалось в эти дни — у него недоставало рабочих рук во время ремонта. Капитану Латику не хватало почти семидесяти человек до полного комплекта, и вероятность того, что он соберет такое количество людей в ближайшие шесть часов, варьировалась от несуществующей до чего-то несколько меньшего. Затем возникла небольшая проблема с тем, как снабдить провизией и подготовить корабль за те же шесть часов… что, честно говоря, казалось ему невозможным. Однако у любого королевского офицера мог быть только один возможный ответ на такой приказ.

— Конечно, сэр, — спокойно ответил лейтенант Аплин-Армак. — Я просто пойду и найду флаг-капитана, хорошо?

Глава 10

НОЯБРЬ, Год Божий 895

КЕВ «Дестини», 54, пролив Шулера, и дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Джентльмены, спасибо, что прибыли.

Большинство лиц, сидевших за полированным деревянным столом в дневной каюте сэра Данкина Ярли, были измучены усталостью, изборождены морщинами от утомления и украшены, по крайней мере, однодневной или двухдневной щетиной. Ярли, однако, был чисто выбрит и бодр, его глаза блестели без каких-либо признаков усталости, что было чем-то вроде чуда в данных обстоятельствах.

Каким-то образом (и большинство его капитанов даже сейчас не знали, как на самом деле) его эскадра успела отплыть с тем самым вечерним приливом почти ровно за пять пятидневок до этого. С тех пор, по причинам, которых никто из них не знал, Ярли гнал так, как будто сама Шан-вэй преследовала и неуклонно догоняла их. Он сообщил им, что намерен пройти пролив Шулера через двадцать восемь дней, что большинство из них сочло совершенно невозможным. Вместо этого он сделал это всего за двадцать шесть, что потребовало от него поддержания средней скорости почти в восемь с половиной узлов. Брам-стеньги, королевские паруса, стаксели, дополнительные паруса — он установил каждый клочок холста, который только мог, и отказался уменьшать парусность до тех пор, пока ему это абсолютно не понадобится. Он даже проигнорировал военно-морскую традицию каждую ночь «опускать рифы», уменьшать паруса и ставить предупредительный риф на своих верхних парусах, чтобы какой-нибудь шквал, невидимый в темноте, не настиг корабль под слишком большим количеством парусины и не вырвал у него мачты или даже не загнал его под воду.

Он не сказал им почему, он только сказал им, как, а затем управлял ими, как рабовладелец, и, к их полному изумлению, они действительно сделали это. Теперь корабли эскадры стояли в дрейфе в устье пролива, их экипажи загорали на палубе, несмотря на прохладную погоду, в то время как они наслаждались короткой, заслуженной (и крайне необходимой) передышкой, а все его капитаны собрались на борту «Дестини», где, возможно, они могли бы наконец узнать, что все это значит.

Одного капитана не хватало. «Тандерболт» капитана Дайвина Шайлтина потерял брам-стеньгу и бом-брам-стеньгу, когда на него обрушился внезапный порыв ветра, прежде чем он успел уменьшить паруса. Некоторые из офицеров Ярли ожидали, что он оторвет голову Шайлтину за то, что позволил этому случиться, но адмирал не был дураком. Он знал, чья это была вина, и поэтому просто дал сигнал Шайлтину продолжать движение на максимально возможной скорости к месту встречи в пятидесяти милях к югу от Сарм-Бэнк на подступах к Сармут-Кип, хотя почему кто-то в здравом уме захотел бы отправиться туда, было чем-то вроде загадки.

Хотелось надеяться, что они вот-вот найдут ответ на эту загадку.

— Уверен, что все вы задавались вопросом, что могло заставить меня так сильно давить на наших людей, — сказал сэр Данкин, когда его стюард с флаг-лейтенантом молча и деловито снабдили каждого капитана бокалом бренди. — Теперь я могу рассказать вам, по крайней мере, часть причин, хотя есть и другие части наших приказов, которые должны оставаться конфиденциальными еще некоторое время.

Капитаны переглянулись. Секретные приказы не были чем-то неслыханным, но о них больше слышали, чем видели на самом деле. А приказы, содержание которых не могло быть передано на борту судов, находящихся в сотнях миль от какого-либо конкретного места, были еще реже. В конце концов, кто тут мог подслушать какой-нибудь неосторожный разговор?

Ярли наблюдал, как эти мысли проносятся в головах его офицеров, затем мягко откашлялся, привлекая их внимание к себе.

— Эскадре приказано атаковать, захватить и уничтожить крепость Сармут, — сказал он им. — Джентльмены, это не простой рейд, это тотальная атака, которая не оставит ничего, кроме обломков там, где сейчас находятся укрепления. Кроме того, это будет включать захват любого судна, с которым мы можем столкнуться в самом Сармуте, и разрушение городских доков, причалов и складов.

На мгновение воцарилась тишина, а затем капитан Латик сделал глоток бренди и нарушил ее.

— Извините меня, сэр Данкин, но можем ли мы узнать, почему мы должны уничтожить Сармут?

Его тон не мог быть более уважительным, но выражение его лица ясно давало понять, что он не может придумать никакой мыслимой причины для этой операции. Сармут, в графстве Чарлз, был, по общему признанию, вторым по величине морским портом королевства Делферак, но это мало о чем говорило. Река Сарм, впадавшая в Южный океан в Сармуте, была длиной более трехсот миль и протекала от Сармских гор в герцогстве Ярт. Однако она была судоходной (во всяком случае, на чем-то большем, чем гребная лодка) всего на трети своей длины, а сам Сармут был не более чем сонным рыбацким портом со случайной манией величия, когда особенно амбициозный граф Чарлз начал пытаться (обычно с удручающим отсутствием успеха) привлечь торговлю из Ферайда. На данный момент это был, вероятно, еще больший город-призрак, чем Ферайд, благодаря систематическому уничтожению торгового флота Делферака чарисийцами и эмбарго Клинтана. И крепость Сармут была не более впечатляющей, чем город, для защиты которого она была построена.

— В настоящее время я не могу полностью ответить на этот вопрос, Робейр, — сказал Ярли через мгновение. — Однако я скажу вам — и это не должно обсуждаться на борту ваших кораблей, даже с вашими первыми офицерами, — что основная цель атаки — отвлечь внимание. В то время как всеобщее внимание, мы надеемся, сосредоточится на наших шумных усилиях должным образом разрушить все, что попадется на глаза, мы отправим небольшую группу вверх по реке Сарм на лодках. Причина, по которой я говорю, что это не должно обсуждаться за пределами этой каюты, заключается в том, что я хочу, чтобы никто из наших людей, которые могут сойти на берег во время самого рейда, ничего об этом не знал. Полностью доверяя их сердцам, я немного менее уверен в их языках. — Он коротко улыбнулся. — Не хочу, чтобы неосторожные комментарии на берегу предупредили любого делферакца о том, что мы, возможно, собираемся вернуть на этих лодках.

Капитаны снова переглянулись. Было удивительно, как получение дополнительной информации все равно оставило их в неведении.

— Понимаю, что вы все озадачены целью наших приказов, — продолжил Ярли. — Я обещаю, что проинформирую вас более подробно, как только позволят мои собственные инструкции. В то же время, однако, жизненно важно, чтобы мы провели нашу атаку не позднее, чем через двенадцать дней, начиная с сегодняшнего. — Одна или две пары глаз расширились, и он слабо улыбнулся. — Возможно, теперь вы понимаете, почему спешка была так необходима.

— Думаю, вы могли бы смело сказать это, сэр Данкин, да, — сухо сказал Латик, и двое других усмехнулись. Даже при той безумной скорости, которую поддерживал Ярли, потребовалось бы еще шесть или семь дней, чтобы добраться до Сармута, и не было никакой гарантии, что они смогут поддерживать эту скорость. На самом деле, шансы были против этого.

— Думаю, что мог бы, — сказал Ярли таким же сухим тоном. — Тем не менее, полагаю, что мы, вероятно, сможем потратить время, чтобы должным образом насладиться ужином, который, как обещает мне Силвист, станет кульминацией всего нашего путешествия, прежде чем мы отправимся в путь. Я взял на себя смелость просигналить вашим первым офицерам, что вы останетесь на борту, чтобы пообедать, и уверен, что они воспользуются возможностью, чтобы позаботиться о том, чтобы ваши люди также были должным образом накормлены. Конечно, мы будем плыть так же усердно, как и раньше, как только вы вернетесь на свои корабли. Уверен — чарисийцы есть чарисийцы — что среди команд ваших кораблей будет немало недовольства, когда люди это поймут. Однако вы можете сообщить им, что их величества милостиво согласились выплатить деньги за каждого члена гарнизона, взятого под временную стражу, и выплатить призовые деньги за уничтоженные суда и товары, хранящиеся на складах, на основе справедливой оценки. — Настала его очередь усмехнуться. — Я знаю, что это будет немного, но я также знаю чарисийских моряков. Сообщение им, что у них в карманах будет несколько дополнительных марок, если они хорошо себя покажут, всегда, кажется, их подбадривало, не так ли?

* * *

— Что случилось, Мерлин?

Вопрос Кайлеба Армака был прерван на полуслове изумительным зевком. Он приподнялся в постели, стараясь не потревожить Шарлиан, и поморщился, выглянув в окно спальни.

— Который час? — спросил он слегка зловещим тоном.

— Рассвет наступит через час, — ответил Мерлин через наушник связи.

— Я собираюсь предположить, что есть веская причина, по которой я все еще не сплю в блаженстве, — заметил Кайлеб, вставая с кровати и надевая легкий халат, когда он прошел через спальню и сел на подоконник, глядя на мирный предрассветный сад. — Не думаю, что я так же готов предположить, что есть веская причина, по которой ты все еще не спишь в блаженном сне. Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве мы не находимся в середине того «обязательного простоя», который ты должен проводить каждую ночь? Должен ли я пойти дальше и натравить на тебя Филина, чтобы сообщить о тебе, когда ты не свяжешься с ним?

— На самом деле, мы уже не на полпути, — ответил Мерлин со скрупулезной точностью. — Прошло уже две трети периода, если вы хотите быть разборчивыми в этом.

— О, это намного лучше, — губы Кайлеба дрогнули, но он снова сжал их, неодобрительно нахмурившись. — Была причина, по которой я обнародовал этот высокомерный императорский указ, если ты помнишь, сейджин Мерлин. И так уж получилось, что теперь у нас есть еще несколько человек, которые могут прикрыть тебя, пока ты «спишь».

— Верно, — признал Мерлин. — В опровержение, однако, просто укажу, что все они в данный момент находятся в одном и том же часовом поясе. Поэтому я сказал Филину, что, если посреди ночи возникнет что-то срочное, он должен передать это мне, а не будить одного из вас, людей из плоти и крови, которым нужен настоящий сон, а не просто возможность отдохнуть своим диодам. Кроме того, я немного передохнул с тех пор, как вернулся в пещеру, ты же знаешь. На самом деле, я сейчас чертовски много отдыхаю.

Кайлеб скрестил руки на груди и сердито уставился на сад, отыскивая какой-нибудь логический способ опровергнуть рассуждения Мерлина. К сожалению, ему ничего не пришло в голову.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты поймал меня. В этот раз. Итак, ради чего такого чертовски срочного вы решили разбудить этого человека из плоти и крови в этот богом забытый час? Знаешь, я мог бы поспать еще хотя бы часок.

— Филин только что заметил то, что ужасно похоже на команду убийц Клинтана, — любой след юмора исчез из тона Мерлина, и Кайлеб выпрямился, его глаза сузились. — Я не совсем уверен, но мы посадили на них пару «жучков». Если это те люди, которых мы ищем — и я не могу понять, зачем кому-то еще ехать в Делферак из земель Храма, особенно в это время года, когда всюду в Хейвене дороги покрыты снегом, — они обязательно скажут что-нибудь, чтобы подтвердить это.

— Что заставляет Филина думать, что это могут быть они? Помимо того факта, что они едут по снегу и льду, то есть?

— Их пятнадцать, все одной группой, и двенадцать из них говорят с чарисийским акцентом. Они, как правило, останавливаются в церковных общежитиях по пути, и когда они это делают, они следят за тем, чтобы персонал слышал их акцент. И время от времени они бросают монету Чариса, когда оплачивают свой счет, прежде чем отправиться дальше по дороге. И, как еще один маленький показатель того, что они, вероятно, те люди, которых мы ищем, они очень стараются, чтобы люди знали — или, во всяком случае, думали, — что они прибыли из республики. Очевидно, Клинтан решил, что предположение об активном сговоре между лордом-протектором Стонаром и Чарисом может придать дополнительный импульс его тамошней операции. К сожалению, что бы они ни сообщали людям, которых они встречают по пути, Филин видит ту же команду, которая сошла с судна, зарегистрированного в Харчонге, чей предыдущий порт захода был не в республике, а в Малансате в герцогстве Маликай две пятидневки назад. Теперь я полагаю, что действительно подлые сиддармаркские убийцы, возможно, решили проехать пару тысяч миль на запад по суше, чтобы сесть на корабль в империи Харчонг, а затем отплыть обратно на восток на полторы тысячи миль, прежде чем отправиться на юг к своей настоящей цели, но… Не знаю, Кайлеб. Мне это кажется немного окольным путем.

— Была ли Нимуэ Албан такой же умницей, как ты? — любезно осведомился Кайлеб.

— Вероятно, нет. Конечно, она была намного младше меня.

— О, конечно, — кивком согласился Кайлеб и на мгновение потер подбородок, размышляя.

— Как ты собрал все это воедино? — спросил он через мгновение. — Я не жалуюсь, ты понимаешь, но…?

Он позволил своему голосу затихнуть и почувствовал, как Мерлин отстраненно пожал плечами.

— На самом деле это не так уж удивительно. Филин постоянно проводит разведку всех трех континентов. Я не хочу, чтобы он тратил впустую мощность процессора, пытаясь на самом деле контролировать такую большую область в режиме реального времени, но у него есть подпрограмма, настроенная на хранение изображений в ядре компьютера Ромулус по мере их поступления. Таким образом, мы можем вернуться практически к любому моменту, что захотим, если окажется, что для этого есть причина. Такие вещи, как отдельные всадники, даже не отображаются на необработанных изображениях, но как только он начинает улучшать и манипулировать ими, он может обнаружить удивительное количество деталей и многое сделать для отслеживания целей, если только они были указаны ему.

— Он также начинает проявлять больше инициативы в рамках заданных ему параметров. Мы с Бинжамином поручили ему начинить таверны и общежития в Делфераке «жучками» и прослушивать ключевые слова, по которым можно было бы идентифицировать убийц, и он самостоятельно решил разместить «жучки» в храмовых общежитиях на главных дорогах в Делферак из Содара и Деснаирской империи. Затем он начал продвигаться дальше по направлениям, не говоря нам об этом. Один из конюхов в общежитии, в котором был «жучок», подождал, пока эта конкретная группа не уйдет, а затем описал их как «проклятых Лэнгхорном чарисийцев, вероятно, еретиков», одному из своих коллег. Это просочилось через фильтры Филина, и он начал просматривать данные — включая те, что у него были от других «жучков» по группе, которую этот парень описывал, разговаривая с приятелем, — пока не смог найти и точно идентифицировать их. Как только он их нашел, он просто прокручивал записанные изображения, возвращаясь по ним до того момента, пока не обнаружил их в первый раз. Который, как я уже сказал, был в Маликае. Он смог отследить корабль до Малансата, но, похоже, они, должно быть, поднялись на борт во время одной из метелей, которые прокатились там в прошлом месяце.

— Мне кажется, нам повезло, — сказал Кайлеб.

— Нам повезло, потому что Филин становится лучше. И все же вы правы. С другой стороны, у нас гораздо более плотный забор вдоль границы с Делфераком, и Филин следит за самой Талкирой в режиме реального времени. Если бы мы не подобрали их сейчас, мы бы подобрали их там, я думаю.

— Ты имеешь в виду, что надеешься, — фыркнул Кайлеб. Он снова задумался еще на несколько секунд. — Итак, что это означает для ваших планов? — спросил он через мгновение.

— Меня больше всего беспокоит тот факт, что они движутся раньше, чем мы думали, или, во всяком случае, быстрее, — отметил Мерлин. — По моим расчетам, они достигнут Талкиры где-то около пятнадцатого, на добрых два дня раньше, чем мы предполагали. Если уж на то пошло, эскадра Ярли даже не должна была попасть в крепость Сармут до тринадцатого. Я понимаю, что он немного опережает график, но позволит ли ему ветер оставаться таким или нет, это другой вопрос. И еще есть тот незначительный факт, что никто в Талкире до сих пор не получил от нас ответа. — Кайлеб почувствовал еще одно из тех отстраненных пожатий плечами. — Я думаю, мне придется пойти дальше и на всякий случай переехать в Санторнс, чтобы быть немного ближе к месту происшествия. И, наверное, мне тоже пора пойти и поговорить об этом с графом Корисом. В некотором роде, конечно.

Королевский дворец, город Талкира, королевство Делферак

Филип Азгуд спал чутко.

Он всегда был таким, и его склонность спать менее крепко, чем у большинства, только усилилась за годы работы в качестве мастера шпионажа. Гектор Дайкин когда-то давным-давно поддразнивал его по этому поводу, указывая, что это, вероятно, результат все более нечистой совести. Граф Корис ответил, что это имеет гораздо меньшее отношение к угрызениям совести, чем к растущему знакомству — и признанию — с универсальностью убийц.

Какова бы ни была причина, он обычно просыпался быстро и полностью… и не двигаясь с места.

Теперь он лежал очень тихо и позволил одной руке медленно-медленно скользнуть под подушку. Его пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, и его ноздри раздулись, когда он сделал глубокий, тихий вдох и приготовился вскочить с кровати и уйти с того направления, откуда, как ему показалось, донесся слабый звук.

— Я очень надеюсь, что вы не планируете делать ничего поспешного с этим кинжалом, милорд, — вежливо произнес голос из темноты. — На мне новая туника. Не хотелось бы, чтобы ее так скоро пришлось чинить.

Корис замер, прищурив глаза. В этом голосе было что-то такое. Он не мог точно определить, что это такое, но знал, что где-то уже слышал это раньше…

— Если вы не возражаете, милорд, я собираюсь зажечь свет, — продолжал голос так приятно, как будто он регулярно вел беседы в чужой спальне посреди ночи.

— Пожалуйста, — пригласил граф, стараясь соответствовать разговорному тону голоса.

— Благодарю вас, милорд, — ответил голос.

Раздался царапающий звук, а затем внезапный, болезненный свет ударил Корису в глаза, когда что-то ослепительно вспыхнуло и загорелось. Он почувствовал запах серы и, несмотря ни на что, спрыгнул с кровати на другую сторону и полуприсел, держа кинжал наготове.

Незваный гость не обратил на него никакого внимания. Он просто снял стеклянную трубу с лампы, зажег фитиль, а затем задул пылающую щепку дерева, которую использовал для освещения.

— Что, во имя Лэнгхорна, это было? — потребовал Корис, его голос был значительно более дрожащим, чем ему хотелось бы.

— Чарисийцы называют это «свечой Шан-вэй», — сказал другой мужчина веселым тоном. — Лично я думаю, что они могли бы придумать более тактичное название, с учетом нынешнего отношения викария Жаспара к империи и Церкви Чариса. — Он пожал плечами. — С другой стороны, учитывая, с каким… воодушевлением он воспринимает огонь — и вонь — название подходит, вам не кажется? Кроме того, не думаю, что в эти дни их особенно беспокоит мысль о том, чтобы задеть нежные чувства великого инквизитора.

— Жевонс, — сказал Корис, широко раскрыв глаза, когда его упорядоченная память сложила лицо — и имя — вместе со странно знакомым голосом. — Абраим Жевонс.

— К вашим услугам, — с поклоном ответил Жевонс. Это был явно тот же самый человек и тот же самый голос, но акцент и диалект полностью изменились. В отличие от контрабандиста, с которым Корис встречался ранее, этот человек мог бы сойти прямо с улицы — дорогой улицы — в самом Сионе.

— Что ты здесь делаешь? И как, черт возьми, ты попал в мою спальню? — потребовал граф, все еще держа кинжал.

— Что касается того, как я попал внутрь, скажем так, что охрана короля Жеймса не самая бдительная в мире. На самом деле, она довольно жалкая, — рассудительным тоном сказал Жевонс. — Парни сержанта Раймэра намного лучше, но их не так уж много. И, честно говоря, я гораздо лучше умею красться в тени, чем кто-либо другой, кого они, скорее всего, встретят.

— Ты, ты? — Корис выпрямился, опустив кинжал. — Учитывая то, что ты здесь, я склонен поверить тебе на слово. С другой стороны, — его глаза сузились, — почему ты здесь, это не объясняет.

— В прошлом месяце вы отправили сообщение графу Грей-Харбору, — сказал Жевонс, его голос внезапно стал ровным и серьезным, без тени юмора, который его характеризовал. — Я — ответ.

Кончик сосульки пробежал по позвоночнику Кориса. Это была мгновенная, инстинктивная реакция, порожденная осознанием того, насколько ненадежным на самом деле было его положение. Но он быстро отогнал мгновенную пустоту в животе. Если бы Жевонс был агентом инквизиции, не было бы смысла в какой-либо сложной шараде, призванной заманить его в ловушку. И он в первую очередь был тем человеком, который доставил виверн-посланников.

— Так получилось, что я смог добраться до Талкиры гораздо быстрее, чем мог бы это сделать кто-либо другой, — продолжил Жевонс. — Итак, сейджин Мерлин попросил меня доставить ответ на ваше сообщение.

— Мерлин? — повторил Корис.

За последние три или четыре года он собрал много информации о Мерлине Этроузе. Большая часть этого была нелепой и явно сильно преувеличенной. С другой стороны, было так много всего, что он был вынужден признать, что, каким бы нелепым это ни казалось, Этроуз действительно был сейджином. Конечно, никто, казалось, не был точно уверен, что такое сейджин на самом деле, и старые сказки о них не очень помогли в этом отношении, так что простое прикрепление ярлыка к Этроузу мало чего дало. С другой стороны, тот факт, что этот Жевонс проскользнул — по-видимому, без особых усилий — не только через, по общему признанию, неумелых стражников короля Делферака Жеймса, но и мимо часовых Тобиса Раймэра, наводил на мысль: — Должен ли я предположить, что вы тоже сейджин, мастер Жевонс?

— Люди продолжают спрашивать меня об этом, — ответил Жевонс с ноткой раздражения. — Я уверен, что они также продолжают спрашивать Мерлина. И я думаю, что его реакция, вероятно, такая же, как у меня. Я бы не назвал себя сейджином, но я должен признать, что мы с Мерлином оба обладаем некоторыми способностями, которые легенда приписывает сейджинам. Так что, если вам абсолютно необходимо иметь обозначение, я думаю, что оно так же хорошо, как и любое другое.

— Я понимаю. — Корис тонко улыбнулся, слишком хорошо осознавая сюрреалистичность всего этого разговора. — С другой стороны, согласно моим исследованиям, очень немногие предполагаемые сейджины когда-либо называли себя сейджинами при жизни.

— Так я и слышал, — любезно согласился Жевонс. — Теперь о том сообщении, ради передачи которого я здесь…?

— Давайте. — Корис бросил кинжал на кровать, где тот улегся на мягком матрасе, затем уселся в кресло у туалетного столика и скрестил ноги так учтиво, как только мог человек, застигнутый врасплох в ночной рубашке. — Я весь внимание.

— Так я и понимаю. — Жевонс коротко улыбнулся, но затем выражение его лица стало серьезным. — Во-первых, плохие новости: граф Грей-Харбор мертв. — Вопреки себе, Корис резко выпрямился, открыв рот, но Жевонс продолжал говорить. — Он был убит вместе с несколькими другими членами имперского совета и видными церковниками. Епископ Хейнрик в Теллесберге, архиепископ Павал в Черайте, епископ Стивирт в Шалмаре… они также почти преуспели с архиепископом Фэрмином в Эрайсторе. И они действительно убили князя Нармана.

Корис глубоко вздохнул, не в силах скрыть своего потрясения. Он никогда не встречался ни с одним из этих людей, но часто переписывался с Нарманом в те дни, когда они с Гектором так упорно недооценивали маленького князя Эмерэлда.

— Как, во имя всего святого?..

— Бог имел к этому очень мало отношения, хотя это, вероятно, не будет версией Клинтана. Давайте просто скажем, что произошло несколько очень сильных взрывов — взрывов, в результате которых погибло более полутора тысяч мужчин, женщин и детей в дополнение к мужчинам, которых я только что упомянул. — Выражение лица Жевонса теперь было холодным и мрачным. — Самой молодой жертве, которую мы опознали, было восемнадцать месяцев. Или было бы, если бы она прожила еще пять дней.

— Лэнгхорн! — Лицо Кориса исказилось от отвращения. — Этот человек совершенно безумен!

— Боюсь, он только начал, милорд, — мрачно сказал Жевонс. — В чем, скорее, и заключается смысл этого драматического визита, когда вы дойдете до него.

— Да, конечно. — Корис встряхнул себя. — Вы говорите, что граф Грей-Харбор был убит. Очевидно, кто-то занял его место. Могу я спросить, кто?

— Граф Пайн-Холлоу.

— Ах! — Корис кивнул. — Отличный выбор, я думаю. На меня всегда производила впечатление его переписка.

— У меня сложилось впечатление, что он более чем компетентен, — ответил Жевонс с легкой веселой улыбкой. — В любом случае, он прочитал ваше послание к графу Грей-Харбору и готов предложить вам, княжне Айрис и князю Дайвину убежище. Очевидно, что к этому будет приложено несколько условий.

— Очевидно, — довольно кисло согласился Корис, и Жевонс усмехнулся.

— Вполне разумных, милорд, — отметил он.

— Знание того, что зуб нужно вырвать, не делает поездку к дантисту приятной, какой бы «разумной» она ни была, — ответил Корис, затем вздохнул. — Какими будут «несколько строк» в данном случае?

— Во-первых, их величества потребуют, чтобы вы «предали огласке», как, я полагаю, выразился император Кайлеб, участие Клинтана в попытке убийства князя Дайвина и передали любые доказательства, которые у вас могут быть, указывающие на его причастность к убийству князя Гектора. — Он пристально посмотрел на графа. — Граф Пайн-Холлоу и их величества предполагают, что, поскольку вы сочли нужным просить их о защите Айрис и Дайвина от церковных убийц, вы пришли к выводу, что они все-таки не убивали Гектора.

— Честно говоря, — со вздохом признался Корис, — я никогда не думал, что за этим убийством стоит Кайлеб. Какое-то время я думал, что это мог быть кто-то — особенно глупый кто-то — пытающийся выслужиться перед ним, но чем больше я думал об этом, тем более маловероятным казалось даже это. И я знаю Анвил-Рока и Тартариана. Они ни за что не стали бы участвовать в убийстве Гектора, что бы ни говорили о них церковные пропагандисты с тех пор, как они согласились заседать в Регентском совете Дайвина. Что на самом деле оставляло только одного подозреваемого, когда дело дошло до этого. — Он пожал плечами. — Боюсь, однако, что у меня нет никаких доказательств того, что он приказал убить Гектора. У нас есть приказы… содействовать убийству Дайвина, которые были посланы архиепископом Уиллимом Рейно моему камердинеру, Робу Сибланкету, и мне. Они немного уклончиво сформулированы, но их смысл достаточно ясен, если вы читаете между строк. Конечно, Рейно и Клинтан, очевидно, собираются объявить их подделками, а нас — платными лжецами.

— Конечно. — Жевонс пожал плечами. — С другой стороны, учитывая то, как они только что убили более дюжины важных чарисийцев и убили еще почти две тысячи других, в то время как Гектор — единственный человек, в убийстве которого обвинили Кайлеба, думаю, вы могли бы сказать, что в суде общественного мнения перевес доказательств будет на стороне Чариса.

— Во всяком случае, это чертовски хорошо для любого, у кого есть работающий мозг, — мрачно согласился Корис. — Очень хорошо, я могу согласиться на эту «строку» достаточно легко. А следующая?

— Кайлеб и Шарлиан лично обязуются гарантировать безопасность Айрис и Дайвина. Фактически, они предлагают передать их обоих на личное попечение архиепископа Майкела. Я думаю, вы знаете, что, несмотря на всю ложь, рассказанную о нем храмовой четверкой, Майкел скорее умрет сам, чем позволит причинить вред кому-либо, находящемуся под его защитой.

Корис молча кивнул.

— Позволят ли Айрис и Дайвину — особенно Дайвину — покинуть впоследствии Теллесберг или нет, будет зависеть от множества различных факторов, — продолжил Жевонс. — Согласно информации, которую я получил от Мерлина, их величества, граф Пайн-Холлоу и архиепископ Майкел все же предпочли бы, чтобы Дайвин вернулся на трон своего отца в соответствии с условиями мирного соглашения, подписанного от его имени Регентским советом. — Его глаза встретились с глазами графа. — Если он не может принять это с чистой совестью, никто не будет заставлять его сделать это. Однако при таких обстоятельствах он останется «гостем» их величеств в Теллесберге на неопределенный срок. Мне велено заверить вас, что к нему будут относиться со всем уважением, которого требуют его происхождение и титул, и что его личность будет неприкосновенна, но я боюсь, что это условие не подлежит обсуждению.

— Я так и предполагал, — тяжело сказал Корис. — И не буду притворяться, что рад это слышать. Айрис это тоже не понравится. Думаю, она искренне смирилась с тем, что Кайлеб не приказывал убивать ее отца, но во многих отношениях она все еще считает его ответственным за смерть Гектора. Если бы Чарис не вторгся в Корисанду, он все еще был бы жив, в конце концов. Во всяком случае, так она это видит. Я думаю, что она, вероятно, даже готова признать — интеллектуально и, возможно, только под давлением, но признать, — что у Кайлеба не было особого выбора относительно вторжения, но то, что понимает голова, иногда трудно принять сердцу, особенно когда тебе всего двадцать лет.

— Поверьте мне, если в этом мире и есть кто-то, кто это понимает, так это императрица Шарлиан, — тихо сказал Жевонс. — Я не возьму на себя смелость говорить за императрицу, но верю, что она будет настолько нежна с Айрис и Дайвином, насколько это возможно.

— Несмотря на нашу антишарлианскую пропаганду в Корисанде, я тоже ожидал бы этого, — признался Корис. — Честно говоря, это в первую очередь одна из причин, по которой я был готов подойти к ней и Кайлебу. Хотя, если я буду до конца честен, тот факт, что они были единственными людьми в мире, которые могли бы защитить моего князя и его сестру от людей, стремящихся убить их обоих, был еще большим фактором в моем мышлении. — Он невесело улыбнулся. — Что это за старая поговорка про любой порт в шторм? Особенно, если это единственный доступный порт?

— Тогда я должен предположить, что вы — и Айрис — готовы принять условия, которые я только что описал?

— Да, это так, — подтвердил Корис. — Я уже предупредил Айрис, что Кайлебу и Шарлиан потребуется как минимум то, что вы только что описали. Ее брат — все, что у нее осталось от семьи, мастер Жевонс. Она готова проглотить гораздо худшее, чем это, в качестве цены за то, чтобы сохранить ему жизнь. На самом деле…

Он замолчал, махнув рукой в пренебрежительном жесте, и Жевонс приподнял бровь, глядя на него.

— Вы собирались что-то сказать, милорд?

— Я собирался заметить, — сказал Корис после долгого, задумчивого момента, — что из всего, что я когда-либо узнавал об императрице Шарлиан, у нее с Айрис много общего, в том числе абсолютная, непоколебимая решимость отомстить за убийства своих отцов. Я не говорю, что Айрис будет готова принять власть Чариса над Корисандой, потому что, честно говоря, она дочь своего отца и думает о защите первородства своего брата. Но я скажу, что, насколько она может, не нанося ущерба притязаниям Дайвина на корисандский трон, она, вероятно, по крайней мере так же жаждет увидеть кровь Клинтана, как и любой чарисиец. Я думаю, что в этом есть, по крайней мере, возможность… понимания.

— Понимание было бы очень кстати, милорд, — откровенно сказал Жевонс. — С другой стороны, в условиях, которые я уже описал, решение их величеств остается в силе, независимо от того, готовы ли она и Дайвин когда-либо согласиться на соглашение с короной Чариса или нет.

— И, честно говоря, эти условия более щедрые, чем я мог бы ожидать, — признался Корис. — Я начинаю подозревать, что честность, сострадание и справедливость — гораздо более опасное оружие, чем большинство из нас, двуличных дипломатов, начали осознавать даже сейчас. Вероятно, потому, что до тех пор, пока не появились император Кайлеб и императрица Шарлиан, мы так мало общались с ними. Нам потребуется некоторое время, чтобы выработать надлежащий иммунитет к ним.

— Их величества, похоже, действительно оказывают такое влияние на людей, милорд, — признал Жевонс с усмешкой. Затем он снова стал серьезным.

— Другое сообщение, которое я должен передать, заключается в том, что предложенный вами план по освобождению Айрис и Дайвина не сработает.

— Понимаю, что это немного рискованно, — начал Корис, — но я проделал кое-какую предварительную подготовительную работу и…

— Знаю, милорд. Однако боюсь, что и герцог Перлман, и граф Эштон более тщательно контролируются инквизицией, чем они предполагают. Я также знаю, что на данный момент ни один из них не подозревает, что они на самом деле имеет дело с вами или что Айрис и Дайвин будут «двумя делферакскими дворянами», которых вы пытаетесь переправить. Однако, как только после вашего исчезновения из Талкиры поднимутся шумиха и крики, им не потребуется много времени, чтобы понять, кто вы — и дети — на самом деле, и в этот момент, даже если они не решат передать вас инквизиции — что, честно говоря, они, скорее всего, сделают — вы обязательно будете замечены инквизицией и взяты под стражу.

— Но… — начал Корис с обеспокоенным выражением лица.

— Милорд, я сказал, что ваш первоначальный план не сработает, но это не значит, что мы не можем вас вытащить, — спокойно сказал Жевонс, и граф резко закрыл рот.

— В это время эскадра чарисийского флота находится на пути к Сармуту, — продолжил сейджин. — Когда она прибудет туда, то захватит порт и потратит некоторое время, разрушая его от одного конца до другого. Пока она будет это делать, группа чарисийских моряков и морских пехотинцев воспользуется неразберихой и общей суматохой, чтобы отправиться вверх по Сарму на лодках. Они должны проделать весь путь до Ярта намного быстрее, чем могли бы совершить то же самое путешествие по суше. Вы встретитесь с ними в Сармских горах, затем отправитесь вниз по реке к военно-морской эскадре, которая доставит вас в Теллесберг.

— Может… сработать, — медленно произнес Корис, его глаза были задумчивыми. — От Талкиры до Ярдана сколько, около двухсот пятидесяти миль, не так ли?

— По дороге, да, — согласился Жевонс. — Но по прямой это всего около ста восьмидесяти миль. И, честно говоря, если вы попытаетесь ехать по дороге, они убьют вас задолго до того, как вы туда доберетесь. Если уж на то пошло, они просто пошлют сообщение епископу Чермаку в Ярдан по семафору, и он — или оруженосцы герцога Ярта — будут ждать, когда вы доберетесь туда. — Он покачал головой. — Вам придется ехать по пересеченной местности.

— Для мальчика возраста Дайвина это будет нелегко, — отметил Корис. — Для своих лет он был хорошим наездником до того, как мы покинули Корисанду, но у него было очень мало возможностей покататься верхом с тех пор, как мы приехали сюда. Я думаю, мы сможем с этим справиться, но никто из нас не знает местности между этим местом и Яртом. — Выражение его лица было обеспокоенным. — Мне не нравится мысль о необходимости нанимать проводника в такой короткий срок.

— В этом нет необходимости, милорд, — улыбнулся Жевонс. — Боюсь, я буду занят в другом месте, но их величества решили, что благополучно доставить вас, Дайвина и Айрис в Теллесберг важнее всего остального. В таком случае они готовы задействовать любые ресурсы, которые для этого потребуются, и сейджин Мерлин был на пути сюда почти с того момента, как ваше сообщение прибыло в Теллесберг. На самом деле, он, вероятно, уже намного ближе, чем вы думаете. Вы были бы поражены тем, как быстро он может преодолеть расстояние, когда ему это нужно.

— Мерлин будет нашим проводником? — Корис повторил очень осторожно.

— Среди прочего, милорд. Среди прочего. — Жевонс странно улыбнулся. — Думаю, вы обнаружите, что во многих отношениях он удобный парень… и — улыбка исчезла — у него удивительно короткий разговор с убийцами.

Крепость Сармут и КЕВ «Дестини», 54, Сармут, королевство Делферак

— Черт!

Полковник Стивин Уолс, королевская армия Делферака, дико вцепился в перила, когда вся крепость Сармут-Кип, казалось, содрогнулась под новой волной взрывов. Он почувствовал запах каменной пыли, порохового дыма, древесного дыма, крови и страха и покачал головой, пытаясь очистить свой мозг и понять, что делает Шан-вей.

Ему удалось удержаться на ногах и протащиться остаток пути вверх по внутренней лестнице, пока эти адские пушки перезаряжались. Он добрался до находящейся наверху батареи, прикрывающей устье реки Сарм, и, низко пригнувшись, побежал к сомнительному укрытию зубчатых стен.

Небо было лососевого цвета и розовело на востоке, все еще темно-синее на западе, с полосами серо-голубых облаков, которые еще не поймали солнечный свет над головой. Предрассветные сумерки делали еще более ужасающей ослепительную ярость длинных языков пламени, вырывающихся из бортов чарисийских галеонов, и он задался вопросом, было ли это одной из причин их выбора времени.

У ублюдков больше мужества, чем здравого смысла, чтобы плыть прямо вверх по устью реки в темноте, — подумал он, когда их верхушки мачт начали ловить рассветный свет, мерцая золотом над низменным туманом из оружейного дыма, медленно катящегося на север по ветру, дующему с моря. На галеонах было установлено ровно столько парусов, чтобы удерживать их неподвижно против течения реки, пока они обстреливали его крепость из своих пушек. — Проклятые чарисийцы! Думают, что они могут плыть куда угодно, где у них есть три дюйма воды, чтобы плыть!

Эта мысль была бы более утешительной, если бы флот Чариса регулярно не демонстрировал, что он может плавать везде, где есть три дюйма воды для этого. И высокомерны чарисийцы или нет, но сейчас им было чертовски хорошо здесь.

Еще один залп прокатился по борту третьего галеона в линии чарисийцев, каждое орудие, очевидно, было установлено и стреляло по отдельности, и Уолс инстинктивно пригнулся, пытаясь распластаться на орудийной платформе за защитой зубчатых стен, когда взрывающийся выстрел устремился к крепости. Сам артиллерист по образованию, полковник был почти так же поражен возвышением корабельных орудий, как и тем, что они стреляли в него. Их проклятый, невероятный взрывной выстрел взметнулся дугой вверх, прочертив огненную линию в полутьме, и аккуратно упал поверх навесной стены. Он опустил голову и молился, чтобы остальные его люди делали то же самое. Он уже чуть не погиб, таращась на ядра, летящие по плацу, как шары для боулинга Шан-вэй, в то время как из них вылетали искры и пламя. Он вовремя понял, что эти искры должны были исходить от каких-то предохранителей, и бросился на землю как раз в тот момент, когда они начали взрываться.

По меньшей мере, пятидесяти из малочисленного гарнизона Сармут-Кип повезло меньше… или они отреагировали медленнее. Половина его общей численности должна была уже выйти из строя, а ярость чарисийской бомбардировки только нарастала.

Он пытался укомплектовать свою собственную артиллерию и открыть ответный огонь, но крепость Сармут не была — или не считалась — вероятной целью. Кошелек короля Жеймса в эти дни был тоньше, чем обычно, и гарнизон Уолса состоял из стариков, прошедших расцвет сил, еще необученных молодых людей, и низкопробных наемников, которые задешево продавались короне. У него было достаточно солидное ядро сержантов, но полная неожиданность, когда первый чарисийский корабль открыл огонь, повергла в панику большинство его людей. Он не думал, что мог винить их за это, так как сам чувствовал себя чертовски напуганным, но все же он был на пути восстановления порядка, когда первый залп взрывающихся выстрелов пролетел над навесной стеной и взорвался… как раз в тот момент, когда его сержанты заставляли их падать на плацу. Они упали как кегли — за исключением, конечно, того, что кегли не катались по траве, крича и пытаясь удержать на месте свои собственные вырванные кишки.

Горстке людей, которые действительно добрались до своих орудий и попытались управлять ими, пришлось едва ли не хуже, чем тем, что были на плацу, когда чарисийцы приблизились вплотную и забили амбразуры батареи градом картечи. Артиллерия Сармут-Кип никогда не обновлялась, и полковник Уолс никогда не сталкивался с орудиями нового образца, которые представили чарисийцы. Теперь он столкнулся сам, и ни одно из сообщений, которые он слышал о них, не отдавало им должного. Он не мог поверить в быстроту огня этих галеонов или в бурю картечи, которая заставила замолчать его собственные пушки в столь короткий срок.

— Сэр! — крикнул ему в ухо его заместитель, тряся его за плечо. — Сэр, это бесполезно! Второй блок казарм горит, и это прямо рядом с главным погребом! Мы даже не успеваем выстрелить, а они уже отправляют нас к черту!

Полковник уставился на собеседника, не желая принимать то, что он говорил. Но затем еще одна волна взрывающихся выстрелов врезалась в его команду, и он услышал новые крики. Его челюсть напряглась, и он отрывисто кивнул один раз.

— Спустите флаг, — проскрежетал он. — Затем отведите наших людей в лучшее укрытие, которое мы сможем найти — если мы сможем его найти! — пока они не перестанут стрелять в нас.

* * *

— Ну, это было все равно как с помощью молотка разбить яйцо, не так ли? — мягко сказал сэр Данкин Ярли, когда флаг над разрушенной, дымящейся, горящей крепостью опустился, как подстреленная виверна.

— Лично я за то, чтобы сделать именно это, сэр Данкин, — ответил капитан Латик, свирепо ухмыляясь. — Не готов убивать людей больше, чем любой другой парень, вы понимаете, сэр. Но если кого-то придется убить, я бы предпочел, чтобы это были не наши люди!

— Не могу спорить с этим, Робейр. И капитан Развайл заставил нас гордиться, не так ли? — продолжил адмирал, поворачиваясь, чтобы посмотреть на КЕВ «Волкано», когда его команда начала закреплять орудия.

— Он действительно это сделал, сэр. Полезный парень, которого можно взять с собой.

— Согласен. — Ярли мгновение смотрел на бомбардировочный корабль, затем подозвал своего флаг-лейтенанта. Аплин-Армак пересек ют и остановился, почтительно ожидая, пока адмирал осматривал его.

— Полагаю, ты готов и — как каждый молодой лейтенант, у которого еще не развился работающий мозг — жаждешь отправиться, Гектор? — сказал он наконец.

— Не сказал бы, что с нетерпением жду, сэр, — ответил Аплин-Армак, — но моя команда ждет. Ну, на самом деле, полагаю, ваша команда лодки.

— На данный момент они твои, — напомнил ему Ярли. — И не спускай глаз с этого негодяя Малика. Не позволяй ему повредить мою краску!

— Я прослежу, чтобы он вел себя хорошо, сэр, — пообещал флаг-лейтенант.

— Смотри, чтобы это было сделано. А теперь иди! Я полагаю, вам предстоит небольшое путешествие.

— Есть, есть, сэр!

Лейтенант коснулся груди в приветствии, сначала Ярли, затем капитану Латику, и направился к лодке, подвешенной к главным цепям «Дестини». Он не оглянулся, и Ярли посмотрел ему вслед, а затем покачал головой.

— Молодой Гектор отлично справится, сэр Данкин, — тихо сказал Латик, и Ярли склонил голову набок, глядя на своего флаг-капитана.

— Неужели это очевидно, не так ли?

— Ну, мы уже некоторое время служим вместе, вы и я, сэр. И с молодым Гектором, если уж на то пошло. — Латик пожал плечами. — Хотя не думаю, что все на «Дестини» догадались, как вы относитесь к парню. Почему-то я не уверен, что есть какой-нибудь помощник помощника повара, который вообще ничего не заметил!

— Я понимаю, почему люди так высоко ценят ваше чувство юмора, капитан, — сухо сказал Ярли, но Латик только улыбнулся, отдал честь и отвернулся, чтобы проследить за управлением своим кораблем оставшуюся часть пути вверх по устью реки до самого города Сармут.

Ярли смотрел ему вслед, и правда заключалась в том, что юмор флаг-капитана помог… по крайней мере, немного. С другой стороны, если что-нибудь случится с Аплин-Армаком, адмирал знал, что проведет остаток своей жизни, сомневаясь в себе. У него не было никаких конкретных приказов отправить юношу вверх по реке, и он был совершенно уверен, что любое количество других капитанов и флаг-офицеров пришли бы в ужас от его решения направить члена императорской семьи — даже приемного члена императорской семьи — в такое рискованное предприятие. Но традиция чарисийского флота заключалась в том, что ни рождение, ни звание не освобождали мужчину от рисков, которым подвергались все остальные, и попытка завернуть мальчика — теперь уже молодого человека — в хлопчатобумажный шелк, чтобы защитить его, никому не принесла бы пользы. И все же иногда он задавался вопросом, не побуждает ли его какая-то извращенная жилка внутри него подвергать Аплин-Армака опасности в попытке доказать, возможно, только самому себе, что он готов это сделать. Или как какой-то причудливый противовес тому, что он полюбил мальчика.

Однако, в данном случае, учитывая, кого должна была забрать лодочная группа, Аплин-Армак на самом деле был логичным выбором. Во всяком случае, в каком-то смысле. И, конечно, до тех пор, пока можно было не обращать внимания на вероятность гибели члена императорской семьи. Вряд ли это улучшит будущую карьеру флаг-офицера.

О, прекрати это, Данкин! Мальчик в опасности не больше, чем любой другой, кого вы отправляете с ним! Этот опыт пойдет ему на пользу, а лейтенант Гоуэйн — хороший, компетентный офицер. Он убережет Гектора от неприятностей.

Сэр Данкин Ярли глубоко вздохнул, сцепил руки за спиной, решительно выбросил лейтенанта Аплина-Армака из головы и начал медленно расхаживать взад и вперед перед сетками для гамаков, наблюдая, как его эскадра продвигается к несчастному маленькому городку, который они пришли уничтожить.

Город Сиддар, республика Сиддармарк

— Убить еретиков! Сжечь этих ублюдков!

Хриплый крик донесся откуда-то из глубины толпы, и другие голоса подхватили припев, выкрикивая слова в уродливом, голодном ритме. Это звучало как рычание какого-то огромного зверя, а не как нечто, рожденное человеческими глотками. До него было еще несколько кварталов, но сердце Бирка Раймана упало, когда он услышал его приближение.

— Давай, дедушка! — сказал он, протягивая руку и фактически хватая Клэйтана Раймана за руку, как будто хотел вытащить его со двора.

Старик — ему было за шестьдесят, его волосы сияли, как снег, в холодном зимнем солнечном свете — все еще был крепко сложен, и он вырвал руку из хватки внука.

— Черт возьми, Бирк! — прорычал он. — Это наш дом! Я не отдам его толпе уличных подонков!

На мгновение Бирк всерьез задумался о том, чтобы лишить его сознания и просто протащить его обмякшее тело по улице. Клэйтан все еще мог быть подтянутым, мускулистым мужчиной, но Бирк провел последние пять лет, тренируясь с некоторыми из лучших тренеров по боксу, доступных в спортивных залах Теллесберга, а теперь и Сиддар-Сити. Быстрый удар в солнечное сплетение, чтобы опустить руки деда, затем хук правой в челюсть сделает свое дело, — мрачно подумал он.

Но он, конечно, не мог этого сделать. Не своему деду. И поскольку он не мог, он отступил назад, глубоко вздохнул и заставил свой голос звучать ровно и жестко.

— Мы должны идти. Идти сейчас, пока еще есть время.

— Это наш дом, — повторил Клэйтан, — и здесь намного безопаснее, чем на улице, где мы попадемся этим головорезам! Городская стража должна скоро появиться, и когда это произойдет…

— Стража не доберется сюда — не успеет сделать ничего хорошего, — сказал Бирк, ненавидя себя за эти слова, когда увидел выражение глаз своего деда. И все же они должны были быть сказаны. — И мы находимся в самой богатой части квартала. У этих ублюдков там главная задача сжечь нас. Я знаю, тебе не нравится эта мысль, но мы должны идти.

— И куда ты предлагаешь нам отправиться?

— Я знаю одно место. Место, где мы будем в безопасности — или, по крайней мере, если мы не будем в безопасности там, мы не будем в безопасности нигде в Сиддар-Сити!

— Тогда иди! — рявкнул Клэйтан. — Забирай свою бабушку и уходи. Но я не затем бросил все в Теллесберге только для того, чтобы здесь позволить мусору из сточных канав и уличным отбросам выгнать меня из моего дома!

— Дедушка, они могут быть уличными отбросами, — сказал Бирк так разумно, как только мог, — но их сотни. У тебя не было бы ни единого шанса остановить их. Все, что тебе удалось бы сделать, это дать себя убить.

— Если я выберу… — начал Клэйтан, но впервые с тех пор, как он был страстным пятнадцатилетним подростком, Бирк прервал его на полуслове.

— И если ты решишь остаться здесь и погибнешь, бабушка останется с тобой! Она ни за что не убежит и не оставит тебя… И я тоже, ты, упрямый, упрямый, упрямый…!

Он заставил себя остановиться и пристально посмотрел на дедушку. Карие глаза Бирка Раймана встретились с похожими глазами Клэйтана Раймана, и после короткого, титанического мгновения пал именно Клэйтан.

— Я…

— Дедушка, я понимаю. — Бирк снова потянулся, положив руки на плечи Клэйтана. — Ты никогда ни от чего в своей жизни не убегал и не намерен сдаваться перед толпой. Я знаю это. Но я не хочу видеть, как ты умираешь, и я знаю, что ты не хочешь видеть, как умирает бабушка, так что, пожалуйста, мы можем убраться отсюда, ты, упрямый старый… джентльмен?

Клэйтан уставился на него на мгновение, затем удивил самого себя резким смехом. Он положил правую руку поверх молодой, сильной руки, лежащей на его левом плече, всего на мгновение. Затем он резко кивнул.

— Мои ноги уже не так молоды, как раньше, — сказал он. — Итак, если собираемся убегать, что, если мы посмотрим, как получить хорошую фору?

* * *

Сэмил Найгейл издал вопль восторга, когда медленно тлеющей спичкой поджег тряпку, засунутую в горлышко бутылки с ламповым маслом, и бросил зажигательную смесь в витрину. Стекло разлетелось вдребезги, и мгновение спустя он почувствовал запах дыма и увидел растекающуюся лужу огня, мерцающую в глубине магазина. Стеллажи с галантереей и рулонами ткани начали тлеть, быстро разгораясь, и глаза Найгейла загорелись.

Это было даже лучше, чем переспать с женщиной! Была сила — дикая яростная свобода — в том, чтобы наконец высвободить гнев, который так долго кипел в нем. Дым поднимался из других витрин магазинов вокруг него, когда толпа бесчинствовала в чарисийском квартале, поджигая все, что попадалось на глаза. К счастью, ветер дул с северо-запада. Это унесло бы ветер и пепел прочь от центральной части города, и, если бы они случайно подожгли многоквартирные дома в гавани, где жили грязные чарисийцы, как множество крыс-пауков на городской свалке, тем лучше!

Он отвернулся от горящего магазина, сунул руку в сумку и услышал пронзительный крик. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как еще трое или четверо молодых людей — его возраста или чуть старше — окружили девушку, которой было не больше пятнадцати. Они заставили ее прижаться спиной к стене здания, и она вертела головой в поисках спасения. Затем она отчаянно бросилась к выходу из переулка, но один из преследователей догнал ее первым. Она снова закричала, со смешанным чувством ужаса и боли, когда он запустил руку ей в волосы и рывком сбил ее с ног. Найгейл услышал, как она кричит — умоляет, умоляет, умоляет кого-нибудь помочь ей — и улыбнулся. Он наблюдал, как они тащили ее за волосы по переулку, где маленькая чарисийская сучка думала, что сможет найти безопасное место, а затем вытащил из сумки еще одну бутылку, зажег тряпку и бросил ее в витрину другого магазина.

* * *

— Сзади меня — быстро! — рявкнул Сайлис Траскат.

Мирам Траскат подняла глаза, затем ахнула и, спотыкаясь, отступила за спину мужа. Она держала на руках трехлетнюю Синдай, их младшего ребенка, в то время как семилетний Павал цеплялся за ее юбки, их глаза были полны ужаса, когда вокруг них гремел бедлам. Тринадцатилетний Мартин протиснулся перед ней, позади отца, его лицо было белым и испуганным, но решительным. За мальчиком Мирам огляделась в поисках какого-нибудь спасения, но с двумя маленькими детьми о том, чтобы оторваться от преследования, не могло быть и речи.

Траскат точно знал, что происходит в голове его жены, и его собственный ужас был таким же глубоким, как и ее собственный. Не ради себя, а ради нее и детей. Только он не мог позволить этому ужасу парализовать его, и он впился взглядом в троих мужчин, высокомерно приближающихся к ним. Он знал двоих из них — грузчиков, как и он сам, но точно не чарисийцев, и у обоих за поясами были ножи. Третий был чужим, но носил меч, и в его глазах горел жестокий, нетерпеливый блеск.

— Оставайся со своей матерью, Мартин, — тихо сказал он, его голос был железным от командного тона, не отрывая глаз от других мужчин. — Что бы ни случилось, присматривай за своей матерью и детьми.

— Так, так, так, — насмешливо крикнул вооруженный мечом человек. — Что у нас здесь есть?

— Хорошенькая у тебя жена, Траскат, — сказал один из грузчиков, наклоняясь и многозначительно потирая промежность, в то время как его приятель ухмыльнулся и вытащил из-за пояса нож длиной в фут, со злорадством проверяя его лезвие большим пальцем. — Буду рад показать ей, как хорошо я провожу время.

Лицо Траската напряглось, и он поднял бейсбольную биту. Эта бита была у него больше лет, чем он мог вспомнить. За все годы он сломал множество других, но только не эту. Это всегда была его счастливая бита, и он привез ее с собой из Теллесберга, когда покинул «Кракенов» вместе с остальной частью своей еретической родины.

Почему-то сегодня он не чувствовал себя счастливым.

— Оооо! Что он собирается делать с большой плохой бейсбольной битой? — высоким фальцетом издевался мужчина с мечом. Он поднял свое собственное оружие, на острие которого поблескивал дымчатый свет. — Давай, бейсболист! Покажи нам, что у тебя есть.

— Сайлис? — голос Мирам был испуганным, и он услышал, как его младшие дети плачут от ужаса. Но он не сводил глаз с мужчин, стоявших перед ним.

— Сейчас! — крикнул мечник, и охотничья стая бросилась в атаку.

У Сайлиса Траската за всю профессиональную жизнь было среднее количество отбивающих ударов, всего 302. Он всегда был сильным человеком, но не особенно быстрым, поэтому ему приходилось наносить мощные удары, а не полагаться на скорость на базах. За эти годы он научился придавать бите довольно удивительную скорость летучей мыши, и грузчик с обнаженным ножом совершил ошибку, немного опередив остальных.

Та же самая бита, которая нанесла двадцать три хоум-рана в последнем сезоне Сайлиса Траската с теллесбергскими «Кракенами», попала ему прямо в лоб с ужасным хрустящим, сокрушительным, раздавливающим звуком. Он даже не закричал; он просто отлетел назад, нож пролетел в воздухе, кровь брызнула из его разбитого лба, и Траскат шагнул влево от него.

Бейсбольная бита описала плоскую, злобную восьмерку. Другой грузчик видел ее приближение. Его глаза вспыхнули внезапной паникой, правая рука судорожно нащупала рукоять ножа, а другая рука поднялась, чтобы отразить удар. Но он был слишком медлителен, и паника в его глазах исчезла, когда они стали расфокусированными и навсегда пустыми, как только летящий конец биты с презрительной легкостью вошел в его правый висок.

Так быстро, так внезапно Траскат оказался лицом к лицу только с одним противником, и фехтовальщик посмотрел вниз на два трупа, беспорядочно распростертых на улице. Его взгляд метнулся обратно к Траскату и окровавленной бите, застывшей в мощных руках большого чарисийца, и Траскат улыбнулся ему.

— Вот что я собираюсь сделать с большой плохой бейсбольной битой, ублюдок, — сказал он, и все негодование и гнев, которые он испытывал с тех пор, как приехал в Сиддар-Сити, поднялись в нем вместе с ужасом за безопасность его семьи. — Ты хочешь кусочек меня? Часть моей семьи? Ты сам во всем виноват, черт бы тебя побрал! Ты сам это затеял!

Мечник уставился на него, затем отступил назад. Но это был всего лишь обман. В тот момент, когда бита Траската начала опускаться, мужчина снова бросился вперед.

И все же он был не единственным, кто был способен на обман. Когда он двинулся вперед, летучая мышь-бита, которая ждала все это время, снова поднялась, описав дугу ниже уровня пояса, поймала плоскую сторону лезвия его меча и отбросила его в сторону, затем с хрустом врезалась в нижнюю часть его челюсти. Мечник закричал, оскалив зубы и брызнув кровью. Он выронил меч, схватившись обеими руками за разбитое лицо, когда, спотыкаясь, прошел немного вперед, и Траскат отступил с его пути. Мужчина покачнулся, начиная опускаться на колени, и эта ужасная бейсбольная бита врезалась ему в затылок, как Ракураи Лэнгхорна.

Он упал на тротуар в лужу крови, и Траскат посмотрел на него сверху вниз, тяжело дыша.

— Угрожать моей семье, да? — прошипел он и пнул мертвеца в ребра. Затем он посмотрел на свою жену и детей. — С тобой все в порядке? — потребовал он.

Мирам молча кивнула, ее глаза были огромными, она дрожала от ужаса и реакции. Он увидел, что Мартин уже схватился за нож, который выронила его первая жертва, и, хотя стальное лезвие дрожало в его руке, глаза были мрачными и решительными. Эти глаза были потрясены тем, что они только что увидели, но они спокойно встретили взгляд его отца, и сердце Траската наполнилось гордостью.

И тогда юный Павал, все еще цепляясь одной рукой за юбку матери, указал другой.

— Папа, — сказал он голосом семилетки, дрожащим от страха и все же стремящимся к какой-то утешительной фамильярности в мире, который сошел с ума. — Папа, ты сломал свою биту!

* * *

— Давай же! — рявкнул майор Борис Садлир. — Мы уже отстаем от графика!

— Ну и что? — Кайл Кайлит выстрелил в ответ. Он махнул мечом в сторону дыма, извергающегося из горящих магазинов и многоквартирных домов, неподвижных тел, усеивающих улицы и тротуары, и пьяно рассмеялся. — Самое веселое, что у нас было за последние годы! Дайте ребятам небольшую слабину!

Садлир впился в него взглядом, но Кайлит только посмотрел на него в ответ без раскаяния. Заместитель майора был опьянен насилием и высвобождением давней ненависти, и в некотором смысле это было хуже, чем все, что могло быть произведено вином или виски.

Проклятый отец Саймин! — с горечью подумал Садлир, хотя и знал, что не должен этого делать. — Но все же…

Он заставил себя глубоко вдохнуть дымный воздух. Будучи одним из немногих стражников инквизиции, которых контрабандой доставили в Сиддар-Сити в рамках подготовки «Меча Шулера», Садлир сделал все возможное, чтобы привить хоть какую-то дисциплину добровольцам, которых набирали отец Саймин и Лайян Базкай. К сожалению, его начальство было слишком увлечено отчетами отца Саймина, чтобы прислушаться к его собственным предупреждениям о том, что верные сыны Матери-Церкви были гораздо более восторженными, чем организованными… или опытными. Одно дело было провозить контрабандой оружие; совсем другое дело — обучать гражданских лиц их использованию. Даже такие люди, как Кайлит, которые служили в столичной милиции, имели строго ограниченную подготовку по сравнению со своими коллегами из регулярной армии.

Садлир также не смог исправить эти недостатки. На самом деле обучение любого большого количества людей требовало пространства и времени, и это было не то, что можно было сделать тайно посреди проклятого Шан-вэй города. Он сделал все, что мог, но печальная правда заключалась в том, что он в основном ограничивался чтением лекций «офицерам» отца Саймина по теории, и это не заменяло практической работы с их оружием и их войсками. Он глубоко завидовал своим товарищам, которых послали в менее населенные регионы операции. Разбросанные по поместьям сторонников Храма в центральных и западных провинциях республики, где фермеры, лесники, шахтеры и сельские ремесленники уже возмущались богатством городского населения восточных провинций, они смогли действительно обучить людей, за руководство которыми они отвечали. Они смогли собрать их вместе и обучить как единое целое, привыкшее принимать приказы и подчиняться им.

Садлир предупредил отца Саймина — и даже отца Зоханнеса — что без такой же возможности он и подчиненные ему командиры вряд ли сохранят контроль над своими подразделениями здесь, в столице, когда этот день наконец наступит. Он не доверял мотивации мужчин. Дело было даже не в их готовности подчиняться приказам; это была их… надежность. Им никогда не давали возможности приобрести привычку повиноваться своим офицерам, когда действительно началось насилие.

Но слушал ли отец Саймин? Конечно, он этого не сделал! И отец Зоханнес тоже. Или Садлир был уверен, что ни один из них не позволил этому окрасить ни один из их отчетов архиепископу Уиллиму или великому инквизитору, во всяком случае. И отец Саймин, вероятно, был, вероятно, прав в том, что в конце концов это не будет иметь значения.

За последние несколько пятидневок стало очевидно, что правительство начало осознавать, по крайней мере смутно, что назревают проблемы. Однако они, очевидно, не догадывались, насколько велика на самом деле их опасность, иначе приняли бы больше мер предосторожности. Правда, решение Дариуса Паркэра опустошить большую часть арсеналов столичной милиции и отправить оружие для хранения под охраной в форт Раймир, главную армейскую базу к северу от города, лишило повстанцев оружия, которое, как предполагал отец Саймин, будет доступно. Но форт Раймир находился в пятнадцати милях от столицы, и в данный момент армия была малочисленна. Несмотря на несколько запоздалых перемещений войск, в Раймире находилось не более пяти тысяч человек, и они были солдатами мирного времени с таким же менталитетом. Им потребуется время, чтобы привести себя в порядок и двигаться, и их будут сильно превосходить численностью, если даже действительно появятся две трети людей, которых отец Саймин обещал присоединить к повстанцам.

Было время, сказал себе Садлир, и до сих пор абсолютная внезапность и свирепость восстания несли все перед ними, но это было беспорядочно. И это выбивало его из графика. Он уже должен был добраться до площади Конституции и дворца лорда-протектора, и вместо этого он был здесь, пытаясь оттащить своих людей от поджога и грабежа — и, несомненно, изнасилования, мрачно подумал он, глядя на полуобнаженную молодую женщину, распростертую в смерти почти у его ног — происходящего по всему чарисийскому кварталу.

Черт возьми, у отца Саймина и Базкая были другие группы, подготовленные и готовые к этой части операции, и они это делали. Дым и крики — и тела — были достаточным доказательством этого! Предполагалось, что он должен был убедиться, что Стонару и его проклятым приспешникам не удастся сбежать. Последнее, что им было нужно, это чтобы эти ублюдки сбежали куда-нибудь вроде Чариса и попытались устроить беспорядки здесь, на материке, из своего безопасного, комфортного изгнания!

— У них может быть столько слабины, сколько они хотят, как только в мешке у нас будет Стонар и его совет! — огрызнулся он, свирепо глядя на Кайлита. — Они здесь для того, чтобы исполнять волю Божью, или просто для того, чтобы украсть что-нибудь, что не могут сжечь?!

Вопрос прозвучал с нарочитым, насмешливым презрением, и глаза Кайлита вспыхнули гневом. Это было именно то, чего хотел Садлир.

— Мы не просто кучка воров! — яростно парировал он.

— Нет? — Садлир на мгновение встретился с ним взглядом, затем позволил своему собственному выражению смягчиться… немного. — Я так не думаю, — сказал он, — но именно так мы себя и ведем, и у нас есть дела поважнее! — Он выдержал взгляд собеседника еще одно сердцебиение, затем снова повысил голос. — Так давайте снова заставим их двигаться, хорошо?

Кайлит огляделся вокруг, как будто впервые по-настоящему увидел беспорядок и хаос. Затем он заметно встряхнулся и оглянулся на Садлира.

— Да, сэр! — его меч взметнулся в приветствии. — Я сделаю эту маленькую вещь.

Он отвернулся и начал выкрикивать приказы командирам их небольших подразделений, и Садлир удовлетворенно кивнул.

* * *

— Лэнгхорн! — пробормотал Грейгор Стонар, стоя на балконе одной из богато украшенных башен дворца лорда-протектора.

Официальная резиденция правительства республики никогда не проектировалась как серьезное укрепление. Его обороной была армия Сиддармарка и ее копейщики, а не камни и минометы. Теперь, когда он наблюдал за дымом, поднимающимся над городом — и уже не только над чарисийским кварталом, — он поймал себя на том, что жалеет, что его архитекторы не уделили чуть больше внимания тому, чтобы остановить обезумевшую от крови уличную толпу недалеко от палаты сената и зала записей.

И не забывай о судьбе собственной шкуры, Грейгор, — мрачно напомнил он себе.

— Откуда, черт возьми, они все берутся? — потребовал он ответа.

— Я не знаю, — признался Хенрай Мейдин. Канцлер указал на другой конец города на десятки столбов дыма, поднимающихся из чарисийского квартала. — Я не думал, что у них достаточно людей, чтобы сделать это и напасть на дворец. — Он покачал головой, и выражение его лица было мрачным.

Стонар кивнул. Часть его хотела наброситься на Мейдина и указать, что его работа заключалась в том, чтобы определить, что на самом деле произойдет, но это было бы бессмысленно. Если уж на то пошло, это тоже было бы несправедливо. Канцлер регулярно приносил Стонару отчеты, и лорд-протектор согласился с его выводами. Только оказалось, что они оба ошибались.

— Мы должны были выделить больше войск для защиты дворца, — продолжил Мейдин. — Моя вина. Я тот, кто…

— Вина не только «твоя», Хенрай, — прервал его Стонар. — Я согласился с вами и Самилом в том, что мы должны уделять приоритетное внимание защите квартала. — Он резко рассмеялся. — Но не кажется, что мы делаем там много хорошего!

— Где, черт возьми, Дариус? — потребовал Мейдин, поворачиваясь, чтобы посмотреть на север. — Какого черта он так долго?

— Вероятно, больше занят этим, — ответил Стонар, с отвращением указывая на горящие многоквартирные дома в чарисийском квартале. — Или еще чем-нибудь в этом роде. — Он сердито пожал плечами. — Я был неправ, что не пошел дальше и не собрал регулярную армию прямо здесь, в городе, вместо того чтобы, черт возьми, отпустить их в Раймир.

— Без лучшего указания на то, что виверна собиралась взлететь, вы не могли рискнуть предупредить…

— Избавь меня от оправданий, — устало сказал Стонар.

В отличие от Мейдина, лорд-протектор дослужился до командира полка, прежде чем покинул армию, вернулся в свой родной город Сиддар и занялся политикой. Он должен был помнить, сказал он себе. Каковы бы ни были аргументы в пользу того, чтобы убедиться, что Клинтан явно виновен в первом шаге, ему следовало бы уделить больше внимания аргументу Дариуса Паркэра о том, что в первую очередь было еще важнее удержать столицу. Они всегда могли поспорить о том, кто что начал позже — при условии, что они выживут, чтобы продолжить спор, как едко заметил сенешаль. И никто, кто был склонен верить Клинтану в первую очередь, не был бы впечатлен любыми утверждениями о том, что республика была невинной жертвой жажды мести великого инквизитора, независимо от того, насколько правдивы они были.

И мне не следовало выделять так много войск, которые у нас есть в городе, для защиты чарисийского квартала, — сказал он себе еще более мрачно. Он ненавидел даже думать о подобных мыслях, но в этом была холодная, горькая грань правды. — Ты хотел предотвратить массовые убийства? Что ж, удержание проклятой столицы очень помогло бы в этом маленьком начинании! Вместо этого ты распределил свои войска по частям ценой в десятую часть марки, пытаясь защитить чарисийцев, и посмотри на это! Ты чертовски многого добился, не так ли? Теперь ты потеряешь и то, и это!

Он заставил себя расправить плечи, глядя вниз, на площадь Конституции, на единственный полк пикинеров, развернутый для прикрытия подходов к дворцу. Их было недостаточно, чтобы перекрыть все входы на площадь, поэтому они были размещены вдоль восточного края огромной площади, чтобы защитить огромные арочные ворота в декоративной внешней стене дворца. Стена, вероятно, немного помогла бы, но этот полк просто не был достаточно большим, чтобы покрыть всю ее длину, а потом были эти проклятые, широко открытые ворота. — Даже если на площадь хлынет достаточно бунтовщиков, все не так плохо, как ты думаешь, Грейгор, — резко сказал он себе. — У тебя нет ни одного достоверного отчета о том, что там происходит. Дариус может быть намного ближе, чем ты думаешь, и весь этот дым заставляет ситуацию в чарисийском квартале выглядеть хуже, чем она есть на самом деле. И сколько бы мужчин у них ни было на улицах, большая часть населения остается дома и не высовывается. Не похоже, чтобы весь проклятый город действительно поднял оружие, так что, если ты сможешь продержаться достаточно долго, чтобы Дариус добрался сюда…

* * *

Бирк Райман оглянулся и выругался с горькой, свирепой яростью. До сих пор им везло, но удача только что иссякла.

Передовые отряды толпы заметили небольшую группу беженцев, которых они с дедом собрали на пути к докам. Часть его никогда не хотела замедляться ни на мгновение, но он не мог ожесточить свое сердце настолько, чтобы игнорировать отдельные кучки испуганных людей — чаще всего женщин или детей, — которые столпились вокруг них. Он подозревал, что их привлекла состоятельная внешность его бабушки и дедушки и общая аура самообладания и командования, которую они не могли не излучать даже в разгар кровавого бунта. Но, возможно, дело было просто в том, что Райманы явно куда-то направлялись, а не просто убегали. Это, конечно, не могло быть из-за того, насколько хорошо они были вооружены и многочисленны!

Он сразу понял, что чем больше будет их группа, тем медленнее она будет становиться… и тем больше вероятность того, что это привлечет ящериц-людей, бесчинствующих на улицах. Но его бабушка и дедушка никогда бы не простили ему попытку избавиться от этих перепуганных беглецов, и другая часть его была рада, что это так. Он знал, что никогда бы не простил себя позже… Не то чтобы казалось, что у него, скорее всего, будет возможность беспокоиться об этом в конце концов.

Он быстро огляделся. В их группе было, наверное, с полдюжины других мужчин его возраста или на несколько лет старше. Отцы, большинство из них, болезненно подумал он, видя, как их жены и дети цепляются за них. Еще трое или четверо были где-то между ними и ровесниками его деда. Вот и все, а в толпе, хлынувшей на проспект позади них, должно было быть не менее сотни человек.

Он постоял всего мгновение, затем повернулся к своему деду.

— Дай мне свой меч, — сказал он.

Рука Клэйтана Раймана опустилась на рукоять старомодного кортика, висевшего у него на боку. Того, который он носил в молодости на палубах галеона давным-давно — близнеца того, что висел на перевязи, перекинутой через плечо его внука.

— Почему? — спросил он и выдавил натянутую улыбку. — Похоже, мне он понадобится через минуту или около того!

— Нет, это не так, — решительно сказал Бирк. — Ты собираешься отвести бабушку — и всех остальных этих женщин и детей — в Харбор-Хилл-Корт. Номер семь, Харбор-Хилл-Корт. — Глаза Клэйтана расширились, когда он узнал адрес Айвы Парсан. — Там есть… меры по их защите. — Бирк пристально посмотрел в глаза своему деду. — И ты собираешься доставить их туда, дедушка. В этом я полагаюсь на тебя.

— Бирк, я не могу… — голос Клэйтана был потрясенным, но на это не было времени, и Бирк протянул руку и вытащил кортик старшего мужчины из ножен.

— Я люблю тебя, дедушка, — тихо сказал он. — А теперь иди!

Клэйтан еще мгновение пристально смотрел на него, затем прерывисто вздохнул и повернулся к своей плачущей жене.

— Пойдем со мной, — его голос дрожал по краям. — Он… он прав.

Позади него Бирк смотрел на других мужчин в их небольшой группе.

— Кто со мной? — потребовал он. Двое мужчин примерно его возраста со стыдом отвернулись. Они отказывались встречаться с ним взглядом, и он игнорировал их, глядя на остальных.

— Я, — сказал грубо одетый парень лет сорока, поднимая дубинку, которую он подобрал где-то по пути. Он сплюнул на мостовую. — Ноги все равно устают!

Кто-то действительно сумел рассмеяться, а остальные посмотрели на Бирка с испуганными, решительными лицами.

— Бери, — он протянул кортик своего деда коренастому, грубо одетому мужчине, держащему сильно потрескавшуюся бейсбольную биту, покрытую коркой крови. На тунике парня было еще больше засохшей крови, хотя было очевидно, что это не его кровь. Бирк понятия не имел, имеет ли другой человек представление о том, как пользоваться мечом, но он, очевидно, был достаточно решителен, чтобы сделать хорошую попытку.

Мужчина посмотрел на свою биту. Он на мгновение заколебался, затем поморщился.

— Спасибо. — Он бросил биту и взял кортик, и брови Бирка поднялись, когда он сделал два или три отточенных удара, очевидно, чувствуя оружие. — Милиционер вернулся домой, — объяснил он.

— Хорошо. Рад с вами познакомиться, кстати. Бирк Райман. — Бирк постучал себя по груди, и другой мужчина фыркнул.

— Сайлис, Сайлис Траскат, — сказал он, затем посмотрел вниз по улице, где толпа явно закончила собираться и начала течь к ним. — Рад с вами познакомиться.

— Взаимно. — Бирк глубоко вздохнул и оглядел свою маленькую группу. — Все довольно просто, — сказал он им. — Мы замедлим их, верно?

— Верно, — сказал парень с дубинкой с мрачной улыбкой. — И мы возьмем с собой столько ублюдков, сколько сможем!

Остальные зарычали в знак согласия и еще плотнее сомкнулись вокруг Бирка в центре улицы.

Сердце Бирка бешено колотилось, а ладони вспотели. Несмотря на все песни, он никогда по-настоящему не верил, что в битвах и убийствах есть что-то славное, и правда заключалась в том, что он ничего так сильно не хотел в этом мире, как убежать. — Что ж, либо убегай, либо тебя стошнит, — подумал он. Но он не мог… и он понял, что не сделал бы этого, если бы мог.

Что-то еще поднялось внутри него, присоединившись к ужасу и решимости. Что-то горячее, злое и горькое на вкус, которое, казалось, дрожало в его конечностях. Было много вещей, которые он намеревался сделать в своей жизни, и сожаление охватило его, когда он понял, что в конце концов не собирается их делать, но это дикое стремление продолжать было еще сильнее.

— Подождите немного, — услышал он собственный спокойный, как будто незнакомый, голос, когда передняя часть толпы устремилась к ним. — Пусть они подойдут к нам. И оставайтесь вместе так долго, как мы сможем.

— Крепкий орешек, — прорычал вооруженный дубинкой мужчина. — Крепкий орешек, ребята!

Толпа устремилась к ним, завывая в жажде крови, и крошечная кучка чарисийцев еще прочнее закрепилась на месте. Бирк наблюдал, как сиддармаркцы перешли с шага на рысь, а с рыси на бег, и вдруг раздался другой крик — Огонь! — и вопли ярости толпы превратились в крики нежданного ужаса, когда что-то оглушительно взорвалось позади Бирка, и двадцать пять нарезных мушкетов открыли по толпе огонь. Люди падали, крича и извиваясь на тротуаре, брызгая кровью, когда тяжелые пули прокладывали в них борозды.

— Вторая шеренга — огонь! — крикнул тот же голос, и снова разразился гром. Бирк повернулся на звук и увидел двойную шеренгу людей в гражданской одежде — одна стояла на коленях, другая во весь рост — все вооруженные винтовками со штыками. Из оружия стоящей шеренги повалил дым, и еще больше толпы полегло. Мушкетеры все еще были в меньшинстве, по меньшей мере, один к трем или четырем, но этот командный голос никак не колебался.

— В штыки, ребята! — крикнул он, и мушкетеры завыли — завыли ужасающий боевой клич чарисийских морских пехотинцев — когда они бросились вперед плотной смертоносной массой, уставив свои штыки.

Толпа была слишком плотной, чтобы уклониться от них, и голодные, ненавидящие крики, которые гнали ее всего несколько секунд назад, превратились в крики паники, когда она распалась на отдельных испуганных людей, отчаянно пытающихся уйти с пути этих смертоносных, сверкающих штыков.

Штыков, которые через несколько мгновений покраснели.

— Ну что, Бирк? — крикнул командный голос. — Собираешься просто стоять там весь день? — Бирк посмотрел на кричавшего человека, и Райф Алайксин свирепо ухмыльнулся ему, затем указал на убегающую толпу своей украшенной резьбой, истекающей кровью рапирой. — Двигайся дальше, чувак!

* * *

— Убейте еретиков!

— Смерть всем предателям!

— Святой Лэнгхорн, и никакой пощады!

— Долой тиранию!

— Убейте кровососов!

— Убейте чарисийских лакеев!

— На то воля Божья!

Что ж, было бы неплохо, если бы Дариус успел вовремя, подумал Грейгор Стонар, когда с запада на площадь Конституции начала вливаться толпа под оглушительный гром выкрикиваемых лозунгов. Их было по меньшей мере пять или шесть тысяч, рассудил он взглядом бывшего военного офицера, который знал, как на самом деле выглядят пять или шесть тысяч человек, стоящих в одном месте. Там также было довольно много мужчин в сутанах и шапочках священников. С такого расстояния он не очень хорошо различал цвета, но готов был поспорить, что большинство из них были помечены пурпуром ордена Шулера.

Он видел пики и алебарды, размахивающие тут и там, но в основном мечи, дубинки, у некоторых вилы… оружие, которое можно было легко спрятать или симпровизировать, когда наступит подходящий момент. Возможно, именно по этой причине он и Мейдин недооценили потенциальные возможности, доступные Патковайру и Эйрнхарту. Они направили своих агентов на поиск складов более тяжелого и сложного оружия.

Следовало помнить, что они могут убить тебя булыжником так же смертельно, как и пикой, Грейгор, — сказал он себе. — Конечно, это в основном толпа, а не армия. Никто не знает, насколько хорош их боевой дух. У них может не хватить духу на это, когда они столкнутся с сформированными войсками. С другой стороны, — подумал он, когда кричащая людская лава переориентировалась, объединилась, потекла вместе и двинулась через площадь, — может быть, и хватит.

Он впился взглядом в эти проклятые декоративные ворота во внешней стене дворца. Что ему было нужно, так это массивная решетка, предпочтительно с отверстиями для убийства и огромными котлами с кипящим маслом и нафтой, ожидающими факела; то, что у него было, было вообще ничем. Республика всегда гордилась тем, что ее граждане имели беспрепятственный доступ в центр своего правительства, что означало, что в этой сверкающей скульптурной арке не было ворот. Проклятая штука была такой широкой, что потребовалась целая рота пикинеров, чтобы просто прикрыть ее, и это была целая рота, которую пришлось снять с самой стены.

Толпа, очевидно, осознала, насколько не защищена эта стена, и, казалось, она находилась, по крайней мере, под зачаточным контролем ее лидеров. Ее центр слегка отклонялся назад, угрожая арке ворот, но сохраняя дистанцию, в то время как ее фланги текли вперед. Сначала это происходило постепенно, но фланговые группы двигались все быстрее и быстрее, атакуя крайние концы стены в очевидной попытке еще больше ослабить единственный обороняющийся полк.

Ублюдки пройдут через нее, — сказал он себе, положив одну руку на рукоять государственного меча республики, висящего на перевязи, перекинутой через его правое плечо. Этот меч принадлежал лорду-протектору Людовику Урвину, основателю республики. Он пронес его через дюжину кампаний и по меньшей мере двадцать сражений, и, несмотря на все золото и драгоценные камни, которые были добавлены к нему за последние четыре столетия, это все еще было оружие бойца. Если это было достаточно хорошо для первого лорда-протектора республики, этого было бы достаточно для последнего лорда-протектора республики до того, как кто-то вырвет его из его мертвой руки.

Лучше бы тебе спуститься туда, Грейгор. У тебя будет шанс убить больше из них у стены, чем когда они окажутся внутри…

Его мысли прервались, когда с южного края площади раздался внезапный раскат грома.

* * *

Борис Садлир обернулся в шоке, не веря своим ушам, когда безошибочный звук мушкетного залпа ударил по воплям толпы, как железный сапог. Пороховой дым струился, поднимаясь по всей южной стороне площади Конституции, и всего на мгновение сокрушительный, совершенно неожиданный грохот по меньшей мере пары сотен мушкетов, казалось, заставил толпу замолчать.

Затем крики раздались снова, но на этот раз они были другими.

Садлир огляделся, не в силах разглядеть людей, столпившихся между ним и этой стеной дыма. Затем он повернулся и пробрался сквозь потрясенные, неподвижные тела вокруг него, пока не добрался до возвышающейся бронзовой конной статуи Людовика Урвина. Сложная ажурная система его изысканных фонтанов еще не была отключена на зиму, но он не обращал внимания на ледяной холод, когда преодолевал стену вокруг водосборника. Он прошлепал в воде по колено, затем вскарабкался на основание статуи Урвина, подняв голову достаточно высоко, чтобы оглядеть площадь.

Он был только на полпути туда, когда прогремел второй залп, и как раз достиг колен коня статуи, когда взорвался третий залп.

Невозможно! — подумал он, прислушиваясь к грому выстрелов. — Мы точно знаем, сколько мушкетов у них было в городских арсеналах, и они отправили их все в форт Раймир! У них не может быть так много этих проклятых вещей!

Но они это сделали, и у него кровь застыла в жилах, когда он наконец поднялся достаточно высоко, чтобы видеть.

В то время как внимание толпы было сосредоточено на дворце лорда-протектора, по меньшей мере тысяча человек хлынули на площадь Конституции с юга. Среди них тоже не было ни одной пики — каждый из них был вооружен мушкетом, и живот Садлира скрутило от внезапной тошноты, когда он понял, что это не фитильные ружья. Это были кремневые ружья новой модели, и у них тоже были новые штыки, и это было так же невозможно, как и все остальное. Мать-Церковь запретила республике закупать более пяти тысяч единиц нового оружия, и агенты отца Саймина знали, куда делись все пять тысяч единиц этого оружия. В форте Раймир находилось более трех тысяч человек, но эти пришли не оттуда. Люди, несшие их, не были армейскими мушкетерами; они носили гражданскую одежду всех мыслимых цветов и покроя, но каждый из них также носил опознавательную белую перевязь с правого плеча до левого бедра.

Садлир вцепился в свой наблюдательный пункт, и его глаза стали холодными и мрачными, когда прогремел четвертый залп. Новоприбывших было всего три шеренги, а это означало, что первая шеренга выстрелила, а затем перезарядила оружие не более чем за двадцать или двадцать пять секунд, и это было намного лучше, чем могли бы сделать фитильные замки. Хуже того, последовательные, оглушительные, дымные раскаты грома устлали шестую часть площади мертвыми, умирающими и ранеными людьми.

Новички все еще были в меньшинстве — сильно, — но они были сформированным, сплоченным подразделением, со всей организацией, которой не хватало его собственной толпе. Хуже того, они были гораздо лучше вооружены, и их внезапное, совершенно неожиданное появление ошеломило его собственных людей. Какой бы готовой ни была «спонтанная» толпа, когда она начинала действовать, никакая готовность не могла защитить ее от такого рода неожиданностей.

И как только такая толпа разобьется, сам Шулер не сможет собрать ее снова, — тупо подумал Садлир. — Если она сломается один раз, то навсегда превратится в сброд, и тогда…

Прогремел пятый залп, а затем раздался еще более ужасный звук — безошибочно узнаваемый высокий, пронзительный вой имперских морских пехотинцев Чариса.

Нет! — Садлир покачал головой в диком отрицании. — Они не могут быть морскими пехотинцами! Они никак не могли добраться сюда, даже если бы чарисийцы поняли, что их ждет, и…!

Но не имело значения, могли ли морские пехотинцы Чариса находиться в самом сердце Сиддар-Сити или нет. Что имело значение, так это то, что толпа, уже более чем просто уничтоженная этими смертоносными, грохочущими залпами, узнала боевой клич морских пехотинцев, когда услышала его. И они знали, что они и их товарищи уже сделали с чарисийским кварталом… и как на это отреагируют морские пехотинцы Чариса.

Четыреста семнадцать «стихийных бунтовщиков» были затоптаны до смерти своими товарищами, пытавшимися вовремя покинуть площадь Конституции.

Немногим больше половины из них сделали это.

* * *

Грейгор Стонар прошел через ворота дворца лорда-протектора в сопровождении охраны из тридцати копейщиков. Им приходилось осторожно пробираться по усеянной трупами, скользкой от крови брусчатке площади Конституции. Никто еще даже не начал подсчитывать тела, но их должно было быть по меньшей мере пара тысяч.

Он подошел к командной группе таинственных мушкетеров, появившихся в самый последний момент, и его брови поднялись, когда навстречу ему шагнула стройная фигура. Тонкие руки поднялись, откидывая капюшон тяжелого плаща, и он глубоко вдохнул. Они никогда не были представлены друг другу, но он узнал ее без всяких проблем.

— Мадам Парсан, я полагаю, — сказал он как можно спокойнее.

— Лорд-протектор, — ответила она с мужским поклоном, который некоторые люди могли бы раскритиковать как возмутительно сокращенный и неформальный, учитывая высокое положение Стонара. Однако, с учетом обстоятельств, при которых он остался жив, чтобы получить такой поклон, Стонар не имел претензий к нему.

— Это сюрприз, — заметил он, и она рассмеялась, как будто они были на одном из ее званых вечеров, а не по колено в телах в центре столицы республики.

— Я уверена, что лорд Хенрай держал вас в курсе большей части моей деятельности, милорд, — ответила она. — Во всяком случае, всей той, о которой он знал. — Она одарила его улыбкой с ямочками на щеках. — Очевидно, он знал не обо всем.

— Мы знали, что вы приобрели… довольно значительное количество нарезных мушкетов, миледи, — ответил он. — Очевидно, мы, конечно, не знали всего, что должны были знать. Например, никто из нас не понимал, что вам каким-то образом удалось обучить мужчин пользоваться ими так, чтобы никто этого не заметил.

— Ну, вам не кажется, что просто покупать оружие и не учить, как следует им пользоваться, было бы довольно глупо? — она снова улыбнулась. — Я уверена, что мастер Квентин сказал вам, что я уже много лет вкладывала значительные средства в сельское хозяйство. Интересная особенность большой коммерческой фермы, милорд, — в ней много пустого места. Достаточно места для пяти или шести отставных чарисийских морских пехотинцев, чтобы обучать людей по одной роте или около того за раз, не привлекая большого внимания. Особенно, если вы на протяжении многих лет прилагали усилия, чтобы превратить любые уши, которые могли бы их подслушать, в ваших друзей, следя за тем, чтобы с местными землевладельцами и их семьями обращались хорошо.

— Полагаю, что это верно, — сказал Стонар. — И, похоже, нам повезло, что храмовая четверка явно недооценила вас еще сильнее, чем мы.

— У них больше опыта в моей недооценке, чем вы могли ожидать, милорд, — согласилась она, и на этот раз ее улыбка была холодной и уродливой. — Не первый раз, когда я, так сказать, скрещиваю мечи с великим инквизитором.

— Нет? — Он мгновение рассматривал ее, склонив голову набок, затем рявкнул смехом. — Почему-то мне легко в это поверить, миледи! Могу я предположить, что ваше своевременное спасение меня и моего правительства указывает на то, что вы намерены продолжать «скрещивать мечи» с ним?

— О, я думаю, вы могли бы, милорд, — она снова улыбнулась своей холодной, уродливой улыбкой. — Вы могли бы.

Река Сарм, королевство Делферак

— Полегче, — тихо сказал лейтенант Аплин-Армак, когда лодка медленно двигалась к берегу реки в тусклом предрассветном сумраке. Вода слабо заблестела, когда первый желтый и розовый румянец коснулся восточного горизонта, и где-то впереди них недовольно свистнула виверна.

— За борт и найди дно, Брейсин! — продолжал он. — Так близко к берегу не может быть слишком глубоко.

— Вам легко говорить, если вы не возражаете, что я так говорю, сэр, — с чувством ответил Брейсин, высокий молодой вантовый, который более двух лет был членом команды Малика.

— О, ерунда! Представь, что это пиво — я знаю, тебе от этого станет лучше!

Несколько членов команды лодки усмехнулись, а Брейсин ухмыльнулся лейтенанту.

— Означает ли это, что вы будете его покупать, когда мы вернемся на корабль, сэр? — спросил он, и Аплин-Армак рассмеялся.

— Для тебя? — лейтенант покачал головой. — Я бы предпочел покупать воду для рыбы по ценам виски. Это обошлось бы мне дешевле!

Ухмылка Брейсина стала еще шире, а затем он соскользнул с борта лодки, держась за планшир, пока его ноги нащупывали дно.

— Мне не нравится столь холодное мое пиво, сэр, — сообщил он Аплин-Армаку. — И это немного! — взвизгнул он, подтягиваясь выше в воде и качая головой. — Нашел дно, сэр. Немного каменистое, на мой вкус!

— Тогда в следующий раз не снимай обувь, тупой ублюдок! — услужливо подсказал Стивирт Малик.

— Не люблю хлюпать в мокрых башмаках, рулевой, — весело ответил Брейсин.

— Просто веди нас, Малик, — сказал Аплин-Армак тоном преувеличенного терпения. — Лейтенант Гоуэйн хочет, чтобы мы снова спрятались до восхода солнца.

— Есть, есть, сэр, — сказал Малик. — Уступите дорогу. А ты, Брейсин, держи свои чертовы нежные пальчики подальше от камней, чтобы не поранить их!

— Имей это в виду, я так и сделаю, рулевой, — заверил его Брейсин с еще одной ухмылкой.

Аплин-Армак покачал головой, но подшучивание между Маликом и членами команды его лодки было наилучшим возможным (и желанным) доказательством того, что моральный дух людей был в полном порядке.

Они находились чуть более чем в ста восьмидесяти милях вверх по реке Сарм, в двух третях пути через малонаселенное графство Чарлз, и это был долгий, извилистый путь от соленой воды, которая была естественной стихией чарисийского моряка. Правда, река была полна воды, но также была полна камней, насекомых и отмелей, где лодки приходилось перетаскивать через песчаные преграды или преодолевать пороги. К счастью, они не столкнулись ни с какими водопадами — по крайней мере, пока, — но они чрезвычайно хорошо справлялись со средней скоростью три мили в час в течение четырнадцати или пятнадцати часов темноты и сумерек, доступных им каждый день. Он был рад, что они не делали этого позже весной, когда дни будут длиннее, но были и недостатки в том, чтобы грести и плыть вверх по неизвестной реке в темноте… особенно для лодки, которой лейтенант Гоуэйн поручил плыть впереди остальных. Например, они, казалось, тратили много времени, прыгая в нее и вылезая из нее, когда садились на мель.

Тем не менее, до сих пор все казались достаточно жизнерадостными, и необычно (по опыту Аплин-Армака), что на самом деле все шло по плану и более или менее по расписанию.

Что, очевидно, означает, что скоро что-то обязательно пойдет не так, — размышлял он, оглядываясь через плечо на силуэты других, более крупных лодок позади них.

Никто не заметил их, когда они впервые двинулись вверх по реке. Солнце еще не взошло, когда они проплыли мимо набережной Сармута, и, учитывая десятки других лодок эскадры, которые направлялись к набережной с серьезными намерениями, вероятно, было не слишком удивительно, что никто не обратил на них никакого внимания.

В качестве дополнительного штриха адмирал Ярли приказал перекрасить лодки в разные оттенки грязно-белого, серого и черного, а затем стереть новую краску так, как ни один боцман военно-морского флота никогда бы не допустил. Направляясь вверх по течению от Сармута, они миновали несколько небольших городков и изолированных ферм, и каждый раз выкрикивали предупреждение о том, что еретики-чарисийцы нападают в низовьях реки. Сармут был в огне! Сармутская крепость превратилась в руины! Беги! Бегите, спасая свои жизни, чарисийцы приближаются!

Честно говоря, Аплин-Армак думал, что этот конкретный штрих будет слишком сильным, когда сэр Данкин придумал его. На самом деле, это сработало прекрасно. Это позволило им грести прямо в дневное время в течение первых полутора суток и пройти более ста миль вверх по реке, и никто не задавался вопросом, что делают шесть корабельных лодок так далеко к северу от порта.

После этого они ограничились ночными часами, и прогресс замедлился, но даже в этом случае… Его мысли прервались, когда что-то ослепительно блеснуло в тени впереди них. Раздался твердый, мясистый звук удара, и Брейсин громко хрюкнул, затем повернул голову и недоверчиво посмотрел на Аплин-Армака. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но из него вырвалась только струя крови, а затем он исчез в реке, когда его руки отпустили планшир.

— Из лодки! — Аплин-Армак услышал свой собственный лающий голос еще до того, как вантовый ослабил хватку. — Сабли и топоры! Без мушкетов! Двигайтесь, черт дери!

К тому времени, когда он начал «выбираться» сам, он разговаривал с пустой лодкой и услышал, как еще одна пуля врезалась в дерево, когда он схватил перевязь своего меча и перекатился через борт в ледяную воду. Они подошли близко к берегу, и вода была глубиной ниже подмышек, но он присел, держа одну голову над поверхностью, и поспешно перекинул перевязь через плечо.

— Стивирт, держись за фалинь — не смей терять эту лодку! — прошипел он рулевому. — Все остальные — со мной!

Из темноты впереди них раздалось еще несколько выстрелов, и он тихо выругался, услышав крики дальше по реке. Он понятия не имел, кто стоял за этими выстрелами или что, во имя всего святого, кто-то делал здесь, на берегу реки, у черта на куличках, за час до рассвета. Что имело значение, так это то, что лодки на открытой реке были гораздо более заметны, чем люди, прячущиеся в непроницаемой тени под ивами, ольхой и хвойным лесом вдоль берега.

— Пригнись! — скомандовал он, понизив голос как можно ниже. — Держись в воде как можно дольше и следуй за мной!

Переход вброд по ледяной воде глубиной по шею был бы медленным и утомительным даже без течения. Они никак не могли двигаться так быстро, как ему хотелось, а поскольку из темноты продолжали доноситься выстрелы, казалось, что это заняло еще больше времени. Затем кому-то в одной из лодок удалось открыть ответный огонь, что добавило восхитительную возможность получить пулю в спину от своих же людей. Хорошей новостью — по крайней мере, для Аплин-Армака и его команды — было то, что, по-видимому, с берега вылетело раза в три больше пуль в другие лодки, чем от них.

Он почувствовал, как дно реки под ногами разглаживается по мере того, как оно мелеет, с камнями и гравием смешивается больше песка, и выдохнул безмолвную молитву благодарности, когда почва улучшилась. Он выбрал место назначения скорее инстинктивно, чем с помощью чего-либо, напоминающего обдуманную мысль, но этот инстинкт сослужил ему хорошую службу, понял он. Он и его команда на лодке поднимались по берегу реки к огромному поваленному стволу хвойного дерева, который полностью скрывал их от всех, кто был на берегу.

Он остановился на мгновение, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что остальные его люди были с ним. Их было всего десять, и он оскалил зубы, в то время как мушкеты продолжали стрелять из темноты. Он увидел сверкающее, как у ящерицы, мерцание медленных фитилей, разбросанных под деревьями, и его глаза сузились.

— Фитильные замки, ребята, — сказал он им тихим голосом. — Милые маленькие огоньки, которые помогут нам найти ублюдков, и, похоже, они загружают сыпучий порох. Они будут действовать медленно. Подойдем поближе и вырвем им кишки, понятно?

Хор рычаний ответил ему, и он резко кивнул.

— И пока вы этим занимаетесь, войте, как будто вы все проклятые морские пехотинцы! — сказал он со свирепой ухмылкой. — А теперь — за мной, ребята!

Команда его лодки выскочила из воды, перепрыгивая через поваленный ствол сосны с обнаженной сталью в руке. Аплин-Армак держал свой меч в правой руке, а в левой — злобный абордажный топорик с шипастым наконечником, и высокий боевой клич имперских морских пехотинцев сопровождал его. — Похоже, их по меньшей мере пятьдесят, — дико подумал он, а затем перед ним возникла фигура.

Кавалерист, подумал он, разглядывая смутно различимый шлем. Но вооруженный мушкетом с фитильным замком. Это означало драгуна, а не улана или гусара, вероятно, и у делферакских драгун не было нагрудников, а у чарисийских мечей были острые концы, так же хорошо приспособленные для колющих ударов, как и для рубки, и Аплин-Армак почувствовал, как дрожь чужих мышц передается лезвию, когда он вонзил фут стали в грудь человека. Драгун взвизгнул, схватившись за пронзающий клинок, но Аплин-Армак оттолкнул его ногой и пронесся мимо него, крича как сумасшедший, как и остальная команда его лодки.

Драгуны, которые ждали в засаде, поднялись со своих огневых позиций, поворачиваясь к демонам, которые внезапно материализовались среди них, и потрясенное изумление почти мгновенно превратилось в панику. Ни одна из сторон не могла знать, со сколькими врагами она на самом деле столкнулась, а удивление — и страх — не позволяли делать точные оценки.

Аплин-Армак зарубил еще одного противника. Третий человек в отчаянии бросился на него, размахивая мушкетом как дубинкой, совершенно забыв в панике о мече на боку. Лейтенант нырнул под мушкет, но драгун оказался не с той стороны, чтобы достать его саблей. Томагавк ударил снизу, вонзив свой заостренный, похожий на шпору крюк в челюсть мужчины и в небо его рта. Крик делферакца оборвался горячей струей крови, и Аплин-Армак потерял хватку на внезапно скользком томагавке, когда упало вражеское тело.

Появился еще один драгун — на этот раз офицер, который вспомнил о своей шпаге. Она была на несколько дюймов длиннее меча Аплин-Армака, но лейтенант служил под началом сэра Данкина Ярли. Это означало, что каждый энсин (и младший офицер) каждый божий день проводил целый час на тренировках с мечом, и инстинкты, которые Силвист Рейгли помог вбить в мышечную память Аплин-Армака, взяли верх. Он увернулся от неистового, неуклюжего выпада делферакца, и его левая рука метнулась вперед, схватив запястье руки драгуна с оружием. Делфераканец был крупнее, выше и шире в плечах, чем Аплин-Армак, но жилистой силы лейтенанта и преимущества внезапности было достаточно, чтобы толкнуть руку другого человека почти прямо вверх, когда они столкнулись грудь к груди. В этот момент меч Аплин-Армака вонзился ему в живот со всей элегантностью мясного топора.

Офицер упал с булькающим криком, и внезапно драка прекратилась. Вместо этого раздавались только стоны, рыдания и — вдалеке — глухой стук и гром скачущих копыт, исчезающих в темноте.

— У кого есть пленник, держите его! — рявкнул Аплин-Армак, а затем повернулся обратно к реке.

* * *

— Лучшее, что я могу сделать, сэр, — сказал Ливис Тайбор. Помощник целителя выглядел измученным и усталым, как и должно быть. Засада дорого обошлась лодочному отряду: пятеро убитых и вдвое больше раненых. Теперь он встал, потирая спину, и мрачно посмотрел вниз на лейтенанта Фэйргаса Гоуэйна, который лежал без сознания на грубой подстилке, сделанной из трофейных делферакских чепраков.

— Как скоро он сможет проснуться? — спросил Аплин-Армак. Он чувствовал себя таким же усталым, каким выглядел помощник целителя, но не мог позволить себе признаться в этом.

— Не знаю, сэр, — честно ответил Тайбор. — С такой раной на голове он может никогда не очнуться. Или может прийти в себя в ближайшие десять минут. Если вы хотите, чтобы я угадал, то, вероятно, не раньше, чем через день или два. И я не знаю, будет ли его разум блуждать, когда он придет в себя, или нет.

— Понимаю. — Аплин-Армак несколько мгновений пристально смотрел на лейтенанта сверху вниз, затем похлопал помощника целителя по плечу. — Спасибо, — искренне сказал он. — И не только за прогноз. Ребятам повезло, что ты был с ними.

— Сделал все, что мог, сэр, — ответил Тайбор усталым голосом. — Но я бы солгал, если бы сказал, что рад за них. У нас есть по крайней мере четверо, которых нужно как можно быстрее доставить к настоящему целителю, иначе мы потеряем их точно так же, как с Шан-вэй.

— Понятно.

Аплин-Армак снова похлопал его по плечу, затем подошел к берегу реки и уставился на холодную, чистую воду.

Лейтенант Гоуэйн, первый лейтенант КЕВ «Викториос», командовал всей операцией. Но теперь он был без сознания на неопределенный срок, а лейтенант Бриндин Магейл, старший морской пехотинец, был мертв. Что оставило лейтенанта Аплина-Армака — ему было всего шестнадцать лет — командующим операцией в двухстах милях от ближайшего старшего офицера.

По крайней мере, они взяли троих драгун живыми, и делферакцы были так потрясены внезапным исходом их засады, что у них развязались языки. Возможно также, что вид Стивирта Малика, задумчиво точащего нож и злобно улыбающегося в их сторону, мог, конечно, оказать некоторое влияние на их разговорчивость.

Аплин-Армак держал их отдельно друг от друга, чтобы лишить возможности координировать свои рассказы, но все трое рассказали в основном одну и ту же историю.

Весть о нападении на Сармут распространилась даже быстрее, чем предполагал план адмирала Ярли. Хуже того, какой-то идиот выше порта по реке действительно поверил предупреждениям лодочной экспедиции о том, что ужасные еретики-чарисийцы посылают целый флот вторжения вверх по несчастной реке Сарм! Аплин-Армак не мог понять, как кто-то, у кого хватило ума вылить мочу из сапога, позаимствовав одну из любимых фраз Малика, мог поверить в эту историю, но, по словам всех троих их пленных, один из судебных приставов графа Чарлза действительно верил, что чарисийцы сжигали оба берега реки, продвигаясь глубоко в сердце Делферака. Он поднял тревогу и послал отряды драгун на разведку в поисках захватчиков.

Единственным хорошим аспектом всего этого фарса в стиле комической оперы было то, что драгуны, о которых шла речь, были ополченцами, а не регулярными солдатами. Плохая новость заключалась в том, что именно эта группа заметила лодки чарисийцев прошлым вечером и следила за ними с берега. Плывя против течения, лодки на самом деле двигались медленнее всадников, и именно так делферакцы смогли занять позицию для засады. И неизвестное число из них сбежало. К настоящему времени они должны были поднять тревогу, и Аплин-Армак сомневался, что число «чарисийских захватчиков» уменьшится, когда они начнут объяснять, как им надрали задницы. Это означало, что каждый человек, которого делферакцы смогут наскрести, ближе к вечеру будет охотиться за ними.

Так что же ему делать? Если бы драгун было больше, им было бы нетрудно повторить тактику этой группы. И даже если бы их не было, сообщение должно было передаваться по семафору (если он был доступен), а также посыльным и курьером (если семафор был недоступен), даже когда он стоял здесь. Он знал, насколько важна эта миссия, но если он продолжит, то велика вероятность того, что он просто приведет своих преследователей прямо к людям, которых он должен был спасать. И даже не считая тех тяжело раненых людей, о которых упоминал Тайбор.

Он смотрел на медленно текущую воду и пытался думать.

Горы Санторн и королевский дворец, город Талкира, королевство Делферак

Ленивые снежные крылья почти бесшумно дрейфовали на ветру, вздыхавшем среди вершин гор Санторн в девяноста с лишним милях к северо-западу от города Талкира. Температура колебалась на уровне шести градусов ниже нуля по старой шкале Фаренгейта, а звезды, просвечивающие сквозь разрывы облаков над головой, были огромными и яркими… и ледяными. Технически, к югу от экватора была весна, но на этих высотах это мало что значило, особенно в тихие утренние часы сразу после вахты Лэнгхорна.

Единственный имперский стражник-чарисиец сидел в позе лотоса на покрытом коркой льда валуне. Он сидел там уже три дня, с момента своего разговора с бароном Корисом, и на его волосах — и на коже, если уж на то пошло, — лежал снег, но он, казалось, не замечал этого. Потому что он не знал об этом. Он позволил температуре своего тела упасть до температуры окружающего воздуха, и после того, как он ознакомился с некоторыми отчетами снарков, которым не смог уделить должного внимания, когда они впервые поступили, и провел день или около того, размышляя о будущих возможностях, он фактически перевел себя в режим ожидания и находился в эквиваленте длительного сна. Не то чтобы кто-то собирался бродить на высоте четырех тысяч футов над постоянной линией снега, чтобы наткнуться на него, пока он «спал», и это, вероятно, сделало бы Кайлеба счастливым.

А если бы этого не произошло, то, по крайней мере, это дало бы ему удобный повод бросить вызов императору в следующий раз, когда Кайлеб решит прочитать ему лекцию о необходимости «простоя».

Нечасто у Мерлина Этроуза была возможность просто посидеть и подумать, что заставляло его еще больше ценить эти редкие шансы, когда появлялся один из них. По большей части он был слишком заметен (если не считать тех «уединений для медитации», которые в последнее время стали более частыми в его жизни) для чего-то подобного. Если «сейджин Мерлин» пропадал из поля зрения, даже ненадолго, люди начинали задаваться вопросом, где он был и чем занимался, и, как правило, он очень старался не давать поводов для таких вопросов.

В данном случае, однако, необходимо было объяснить, как капитан Этроуз попал в город Талкира. Или, если быть более точным, необходимо было дать ему время совершить поездку. Все знали, что сейджин двигался таинственными путями и со скоростью, с которой мало кто из смертных мог сравниться, поэтому точные детали его организации путешествий можно было замалчивать. Но все равно требовалось по крайней мере некоторое время, чтобы преодолеть более шести тысяч миль, и именно поэтому он покинул Теллесберг пятью пятидневками ранее.

Большую часть этого времени он провел в пещере Нимуэ, просматривая отчеты, обсуждая с остальными членами внутреннего круга события, приближающиеся к жестокой конфронтации в республике Сиддармарк, оттачивая пропаганду, которую пульты Филина распространяли по всем трем континентам, читая кое-что и работая с Филином над парой частных проектов, которым он раньше не мог уделить должного внимания.

В частности, он и искусственный интеллект почти запустили модуль виртуальной реальности класса II. У Филина все еще не было спецификаций, необходимых для создания еще одной ПИКИ, и Мерлин был не в большем восторге от того, что позволил компьютеру разобрать свой собственный кибернетический корпус, чтобы выяснить, как он работает. Но, по крайней мере, если бы ему пришлось копироваться, теперь у него было убежище для своих воспоминаний и личности Нимуэ. Виртуальная реальность класса II была не такой большой и мощной, как массивные компьютеры виртуальной реальности, которые Терранская федерация использовала в качестве «домов» для электронных итераций своих ведущих исследований и разработок, военных аналитиков и чистых исследователей. У него просто не было памяти и вычислительной мощности, чтобы поддерживать две или три дюжины полностью осознающих себя личностей в детализированных виртуальных средах, неотличимых (изнутри) от реальности. Класс II мог обрабатывать не более трех или, в крайнем случае, четырех виртуальных личностей, если он собирался предоставить им полностью развитый мир, в котором можно жить. Хотя там было бы достаточно места для Нимуэ/Мерлина. В худшем случае он мог бы организовать там домашнее хозяйство, даже если бы «сейджин Мерлин» стал полностью неработоспособным, и ему пришло в голову по крайней мере еще одно возможное применение, хотя он все еще не был уверен, что это сработает.

Кроме того, он решил, что пришло время воспользоваться работой коммандера Мандрейна с его винтовкой с затвором и ударными капсюлями, которые он разработал для нее, и он и Филин использовали часть свободного времени, чтобы переделать его собственное оружие. Это должно было стать неприятным сюрпризом для кого-то — возможно, когда-нибудь в ближайшее время, — подумал он, и они не нарушат ни одного пункта Запретов. Отец Пайтир уже совершенно ясно дал это понять, хотя ни один из оружейников империи еще не придумал дизайн, который создали он и Филин.

Правда, однако, заключалась в том, что, как бы ему ни нравилось проводить время, возясь с этими игрушками, ему стало скучно. К сожалению, у него не было другого выбора, кроме как топтаться на месте еще, по меньшей мере, пятидневку или две, если он не хотел вызывать всевозможные удивления по поводу поистине чудесной, а не просто таинственной скорости, с которой сейджин Мерлин мог преодолевать расстояния в шесть или семь тысяч миль. Вот почему он приземлился здесь, в горах, после разговора «Жевонса» с Корисом, отправил разведывательный скиммер обратно к Филину, приказал своим наннитам отрастить сейджину Мерлину усы и бороду, а затем перешел в режим ожидания на пятьдесят минут каждого часа.

Конечно, даже при этом, если бы кто-нибудь когда-нибудь начал подсчитывать время, он обязательно пришел бы к выводу, что сейджины должны знать какое-то магическое заклинание, чтобы командовать ветром и волнами.

Теоретически, он отплыл из графства Уэст-Хардинг, самого западного мыса острова Чарис, а не из Теллесберга, что, по крайней мере, сократило продолжительность его предполагаемого путешествия до земель короны Деснаирской империи с более чем десяти тысяч миль «всего» до пяти тысяч семисот. Он действительно появился в Уэст-Хардинге, публично (и шумно) «позаимствовал» сорокафутовую одномачтовую шхуну и вышел в море, чтобы убедиться, что все «знали», как он добрался туда, куда направлялся в нужное время.

Эта шхуна, к сожалению, сейчас находилась на дне моря Паркера. Он сожалел об этом. Это было милое маленькое суденышко, и Нимуэ всегда любила возвращаться из плавания в одиночку на своем шлюпе на Старой Терре, когда у нее была такая возможность. На самом деле он все больше злился на себя за то, что так быстро покинул шхуну. С таким количеством времени, которое нужно было убить, он мог бы с таким же успехом потратить его часть на то, что ему всегда так нравилось раньше.

Отпуск, вот что тебе нужно, — сказал он себе. — Ну, честно говоря, я думаю, тебе нужен был отпуск. В конце концов, тебе действительно пришлось бы назвать последний месяц или около того чем-то вроде отпуска, но ты просто чертовски противен, чтобы на самом деле взять отпуск, не так ли? Всегда нужно что-то делать. Все зависит от тебя. — Он мысленно фыркнул. — Тебе нужны Шарли или Кайлеб и поближе, чтобы дать тебе пинка под зад, когда ты слишком преисполнишься собственной важности.

Удивительно, как приятно было думать об этом. Потеря стольких коллег оставила особую ноющую рану в центре теоретически бессмертного сердца «сейджина», но внутренний круг выжил, даже продолжал расти. Лучше всего то, что он больше не был незаменим, и это было большим облегчением, чем он когда-либо мог себе представить. Если бы с ним что-то случилось, у остальных все равно был бы доступ к Филину и технологиям, спрятанным в пещере Нимуэ. Не то чтобы он планировал, что с ним что-то случится, конечно. Сейчас это было простое «Извините меня, лейтенант-коммандер Албан».

Мерлин внутренне дернулся, хотя его физическое тело никогда не двигалось, когда в его мысли вторгся голос Филина.

— Да?

— Сенсорная сеть, развернутая для прикрытия Талкиры, сообщила о ситуации, параметры программирования которой требуют, чтобы я привлек ваше внимание.

— Что за ситуация? Нет, сотри это. Полагаю, у вас есть для меня исходные данные с датчиков, да?

— Подтверждаю, лейтенант-коммандер Албан.

— Тогда, полагаю, лучше показать это мне.

* * *

— Тобис.

Тобис Раймэр оторвал взгляд от лезвия кинжала, которое он тщательно оттачивал, и приподнял бровь, глядя на человека, который только что просунул голову в его маленькую спальню в спартанском стиле. Капрал Жак Марис был одним из унтер-офицеров его небольшого отряда охраны. Обычно спокойный, почти флегматичный, в данный момент он выглядел более чем встревоженным.

— В чем дело, Жакки?

— Там что-то происходит, — сказал Марис. — Ты знаешь Жаке Тайлира?

— Конечно. — Раймэр кивнул; Тайлир был одним из стражников короля Жеймса. Он также был собутыльником Мариса, и Раймэр и граф Корис поощряли капрала продолжать дружбу. — Что насчет него?

— Он говорит, что с обеда было много перемещений между офисом полковника Сандала и офисом отца Гайсбирта. Очень много, Тобис.

Лицо Раймэра напряглось. Отец Гайсбирт Вандайк был верховным священником-шулеритом, прикрепленным к офису епископа Митчайла в Талкире.

— Какого рода туда-сюда? — спросил Раймэр.

— Не знаю. Он сказал, что в основном это был брат Болдвин, хотя… и Вандайк вернулся с ним в замок около часа назад.

Все лучше и лучше, — подумал Раймэр. — Болдвин Геймлин был прикреплен к королевскому двору — технически в качестве «секретаря», хотя было очень мало свидетельств того, что король Жеймс просил его об услугах.

— У Тайлира была какая-нибудь идея, с чего это было? — спросил он.

— Если он и знал, то не сказал мне. — Марис выглядел еще более обеспокоенным. — Он тот, с кем можно выпить пару кружек пива, Тобис, а не мой кровный брат. Он может знать — или подозревать — многое, о чем не говорит мне. С другой стороны, он хотя бы предупредил меня.

Раймэр кивнул, хотя ему пришлось задаться вопросом, действительно ли решение Тайлира «предупредить» Мариса было его собственным. Раймэр мог бы придумать пару сценариев, в которых особенно хитрый шулерит — а все они были хитрыми, подлыми, коварными ублюдками — мог бы организовать передачу «предупреждения», чтобы манипулировать кем-то, кого он подозревал, чтобы обвинить себя.

— Спасибо, Жакки, — сказал он дальше, вставая и убирая кинжал в ножны на поясе. — Передай это остальным парням. Никто не делает никаких движений, никто не делает ничего, что могло бы намекнуть на то, что мы беспокоимся, но проверьте свое оружие и убедитесь, что оно у вас под рукой. Я хочу, чтобы они были готовы действовать быстро и жестко, если нам придется. Понял?

— Понял. — Марис кивнул и исчез, а Раймэр прошел по короткому коридору, поднялся на полпролета и постучал в другую дверь.

— Да? — ответил голос.

— Можно к вам на минуту, милорд?

* * *

— Не знаю, Айрис, — сказал Филип Азгуд, глядя в темноту из окна башни. — Не могу придумать ни одной веской причины для того, чтобы Вандайк разговаривал с полковником Сандалом. В любом случае, никакой причины, которая была бы хороша для нас.

— Мы можем сейчас пойти дальше и убежать? — спросила Айрис, наблюдая за его спиной, видя напряжение в его плечах.

— Может быть. Но мы должны были оставаться еще два дня, и мы даже не знаем наверняка, что происходит. Испортить этот вариант может быть хуже всего! — разочарование в его голосе было очевидным, и он повернулся к ней с кислым выражением лица. — Я не привык, чтобы ко мне подбирались подобные вещи.

— Я знаю, что это не так, — сказала Айрис с кривой улыбкой. — И я рассчитываю на то, что этого не произойдет. Но ты всего лишь человек, Филип, и правда в том, что…

— И правда в том, — спокойно произнес гораздо более глубокий голос, которого ни один из них никогда раньше не слышал, — что каждый иногда совершает ошибки. Даже я.

Айрис и Корис повернулись к окну как раз в тот момент, когда высокий мужчина с голубыми глазами, свирепыми усами и бородой-кинжалом легко перемахнул через подоконник и вошел в комнату. Тот факт, что они были на высоте трех этажей и что стена отвесно падала из окна, сделал бы это достаточно удивительным, но, что еще хуже, в центре столицы королевства Делферак незнакомец был одет в ливрею чарисийской имперской стражи.

Граф и княжна уставились на привидение, и он грациозно поклонился.

— Пожалуйста, извините мое бесцеремонное появление, — сказал он, распрямляясь подобно гибкому луку и поглаживая усы. — Капитан Мерлин Этроуз, к вашим услугам.

— Но… но как?..

Невозмутимость даже Филипа Азгуда имела свои пределы, и граф Корис, казалось, не мог закончить вопрос. Он только уставился на новоприбывшего, и Мерлин усмехнулся. Однако Айрис Дайкин была сделана из более прочного материала.

— Капитан Этроуз, — признала она, склонив голову в любезном кивке. — Не скажу, что империя Чарис особенно близка и дорога моему сердцу, но в этот момент я очень рада вас видеть.

— Благодарю вас, ваше высочество, — он поклонился еще глубже. — И, пожалуйста, примите приветствия их величеств. Они с нетерпением ждут, когда вы благополучно покинете Делферак.

— И прибуду в Теллесберг, конечно, — ответила она слегка колючим тоном.

— Ну, конечно, ваше высочество, но я стараюсь не быть безвкусным, — пробормотал Мерлин с легкой улыбкой, и губы Айрис на мгновение дрогнули. Затем она прочистила горло.

— Похоже, вы прибыли в подходящий момент, сейджин Мерлин, — сказала она. — Конечно, мы не знаем, почему это подходящий момент или как вам удалось его достичь, не так ли?

— Отвечая на вторую половину вашего вопроса, ваше высочество, все настаивают на том, чтобы называть меня сейджином, поэтому вполне разумно, что я должен иногда вести себя как один из них, в том числе появляться в подходящие моменты. Если я правильно помню свои сказки, сейджин Коди делал много подобных вещей. — Он улыбнулся еще шире, но затем выражение его лица стало серьезным. — И в ответ на вопрос, который вы с графом Корисом обсуждали, когда я приехал — я надеюсь, вы не возражаете, что я провел минуту или две, подслушивая под вашим окном, прежде чем вторгнуться — оказывается, в конце концов, мастер Сибланкет был не единственным шпионом, которого инквизиция подсадила к вам.

— Он не был? — Корис вернулся к жизни, его глаза сузились. Он казался более чем немного оскорбленным объяснением Мерлина, и Мерлин улыбнулся ему.

— На самом деле это не ваша вина, милорд, — сказал он. — Как вы, возможно, знаете из вашего разговора с моим другом Абраимом, у нас, сейджинов, есть свои собственные средства сбора разведданных. Так я узнал, что епископ Митчайл решил внедрить одного из своих агентов в дом короля Жеймса, чтобы присматривать за вами. Ему не приказывали сделать это, и его агент подчиняется только ему, а не Рейно или Клинтану, но боюсь, что он пришел к выводу, что вы… ну, что-то задумали. Он не знает, что именно, но решил, что, вероятно, вам не следует этого делать. Поэтому он послал отца Гайсбирта приказать полковнику Сандалу взять ваших собственных оруженосцев под стражу и заменить их стражниками короля Жеймса… под прямым командованием отца Гайсбирта. Просто для вашей же безопасности, конечно.

— А король? — спросила Айрис, пристально глядя на Мерлина. — Он участвует во всем этом?

— Нет, и, насколько мне известно, ни барон Лейкленд, ни сэр Климинт тоже, — сказал ей Мерлин. — С другой стороны, никто из них не попытается свергнуть епископа Митчайла, ваше высочество. И, честно говоря, вы не можете их винить, не так ли?

— Мое сердце, конечно, может, сейджин Мерлин! — едко сказала она, но затем покачала головой. — Моя голова, к сожалению, не может. Зная, что этот мясник Клинтан сделает с любым, кто поможет нам выскользнуть из его лап.

— Выскользнуть из его лап живыми, ваше высочество, — мягко поправил Мерлин.

— Поправка принята, сейджин Мерлин.

— Сколько у нас времени до того, как Сандал двинется в путь? — потребовал Корис.

— Нисколько, — спокойно ответил Мерлин. — Сейчас в пути сорок королевских стражников вместе с полудюжиной инквизиторов. И их инструкции заключаются в том, чтобы использовать любую необходимую силу, чтобы убедиться, что никто из вас никуда не уйдет.

— Сорок! — в смятении воскликнул Корис.

— Все, что нам нужно сделать, это выбраться из замка, добраться до конюшни, где вас неделю ждут эти лошади, а затем отправиться на рандеву, — ответил Мерлин, пожав плечами, как будто он обсуждал простую прогулку на пикник.

— Больше сорока королевских стражников?

— И инквизиторы, милорд, — напомнил ему Мерлин. Граф пристально посмотрел на него, и сейджин пожал плечами. — Сержант Раймэр держит своих людей наготове, милорд, — указал он, — и все они хорошие, надежные люди. Я уверен, что они позаботятся о двадцати или двадцати пяти оруженосцах Жеймса, если потребуется.

— А остальные двадцать оруженосцев и полдюжины инквизиторов? — спросил Корис более чем едко.

— Ах, они. — Мерлин снова пожал плечами. — Что ж, для них, милорд, у вас есть я.

Королевский дворец, город Талкира, королевство Делферак

— Отец, ты уверен, что это то, что мы хотим сделать? — спросил полковник Фрейман Сандал.

— Ты сомневаешься в инквизиции, сын мой? — спросил отец Гайсбирт Вандайк мягким, шелковистым тоном.

— Никогда, отец, — ответил Сандал так спокойно, как только мог. — У меня просто нет никаких приказов от его величества, и потребуется всего час или около того, чтобы послать за ним гонца.

— Мои приказы поступили от епископа Митчайла, — отметил Вандайк. — И, если бы его величество был здесь, я уверен, он напомнил бы вам, что светские силы обязаны помогать интенданту Матери-Церкви, когда он обращается к ним.

Сандал изо всех сил старался не смотреть на улыбающегося шулерита. Он встречал священников, подобных Вандайку, раньше, чаще, чем ему хотелось бы, и он точно знал, как будет написан отчет Вандайка его собственному начальству, если Сандал не сделает именно то, что он хотел. И все же клятвы полковника не были даны инквизиции; они были даны королю Жеймсу из Делферака, и он совсем не был уверен, что король одобрил бы идею захвата его собственных родственников и передачи их инквизиции «для их собственной безопасности».

Особенно когда ему приказали захватить силой. И особенно после того, как Вандайк сказал ему — устно — что эта миссия была достаточно важной, чтобы подвергать опасности жизни княжны Айрис или князя Дайвина… и отказался включить это в свои письменные инструкции.

Полковник был простым не интересовавшимся политикой служакой и верным сыном Матери-Церкви, но он был неглуп и почти семь лет был заместителем командира стражи короля Жеймса. Хотел он того или нет, но за эти годы у него развилось политическое чутье, и теперь каждое из них дрожало с предупреждением. Вода вокруг него внезапно стала глубокой и мутной, и он обнаружил, что гораздо серьезнее рассматривает нелепое подозрение, которое пришло ему в голову некоторое время назад, когда он размышлял о том, кто мог убить князя Гектора, если бы это не был Кайлеб Армак.

— Конечно, я понимаю, что стража его величества обязана помогать Матери-Церкви в трудную минуту, отец, — сказал он со всем достоинством, на которое был способен. — Я уверен, что вы можете понять, что, как человек короля Жеймса, я бы действительно предпочел также получить его инструкции.

— Если бы для этого было время, у меня бы вообще не было возражений, — заверил его Вандайк. — К сожалению, я не верю, что у нас есть время. И в этой связи, полковник, боюсь, я должен указать, что мы напрасно тратим время на обсуждение этого вопроса.

Он многозначительно взглянул из окна кабинета Сандала на башню, в которой размещались корисандийские изгнанники, и челюсть полковника сжалась. Однако были пределы того, что он мог игнорировать, и он отрывисто кивнул инквизитору.

— Замечание принято, отец, — сказал он, затем повысил голос. — Капитан Магейл!

— Сэр? — ответил высокий, но плотный офицер, открывая дверь кабинета и входя в нее.

— Подготовь их, Берт, — сказал Сандал.

— Да, сэр!

Магейл отдал честь и исчез, и Сандал услышал, как он отдает приказы громким, ясным голосом. Магейл был хорошим человеком, но он был слишком склонен (по мнению Сандала) принимать слова церковника за чистую монету. Если инквизиция сказала, что княжне Айрис и князю Дайвину угрожает опасность со стороны их собственных слуг, тогда Магейл был совершенно готов убить столько этих слуг, сколько необходимо, чтобы «спасти их». Он, очевидно, также не собирался терять ни капли сна из-за своих приказов… в отличие от Сандала. Полковник признал, каким человеком был Тобис Раймэр, как только увидел его, и он знал, что такой человек умрет, защищая своего князя или княжну. Мысль о том, что он может каким-то образом угрожать им, была нелепой.

Но никого не интересовало мнение Фреймана Сандала… за исключением, возможно, его сеньора, которого он не мог спросить об этом.

Простите, ваше величество, — подумал он сейчас, тяжело поднимаясь и потянувшись к своему собственному поясу с мечом. — Я знал, что должен был утопить этого маленького проныру, брата Болдвина, несколько месяцев назад, когда понял, почему Жессоп натравил его на вас. Секретарь — ха!

К сожалению, он этого не сделал и сейчас застегнул пояс с мечом, закрепил его на месте и медленно и неторопливо вышел из своего кабинета.

* * *

— Хорошая новость заключается в том, что более половины регулярной дворцовой стражи сегодня вечером отправятся с королем и королевой, — сказал Тобис Раймэр высокому голубоглазому стражнику-чарисийцу.

Прямо сейчас Раймэр не мог вспомнить ничего из когда-либо сделанного им, что казалось бы… более странным, чем подчинение приказам чарисийца, хотя именно империя Чарис завоевала его собственную родину. И этот человек должен был быть сумасшедшим, как напившийся этого невероятно мерзкого перегнанного рисового «виски» крепостной Харчонга, чтобы расхаживать в чарисийской ливрее по центру королевства Делферак. Он слышал о резне в Ферайде и о том, почему большинство делферакцев верили, что это произошло, не так ли?

С другой стороны, «сейджин Мерлин» явно привык, чтобы ему повиновались. И сумасшедший он или нет, но что-то в нем — что-то, что говорило о хорошо отточенных инстинктах сержанта Раймэра, — заставило Раймэра поблагодарить его за то, что он был здесь.

Черт возьми, некоторые из лучших боевых офицеров, которых я когда-либо знал, были сумасшедшими, если уж на то пошло, — размышлял он. — Может быть, не обязательно самые безопасные из тех, под чьим началом можно служить, но такие, которые, казалось, всегда каким-то образом выполняли свою работу. И именно в этом все дело сегодня вечером, не так ли? Эта работа.

Он оглянулся через плечо на высокую стройную молодую женщину, обнимавшую брата за плечи, выражение ее лица было спокойным и уверенным, потому что именно такой она была нужна мальчику. Затем он оглянулся на имперского чарисийского стражника и увидел, что эти голубые глаза наблюдают за ним.

— Не волнуйтесь, сержант, — тихо сказал Мерлин, его голос был слышен только для ушей Раймэра, и выражение его лица было гораздо более трезвым, чем раньше. — Я знаю, что это… сложно, но я даю вам свое слово. Вы не больше, чем я, можете желать, чтобы эти двое оказались в безопасности, и, между нами говоря, это именно то, куда мы их доставим.

— Как скажете, капитан.

— Я действительно так говорю, — ответил Мерлин, на мгновение слегка положив руку на плечо сержанта. — И вы напоминаете мне другого сержанта, которого я встретил пару лет назад — парня по имени Сихэмпер. Я думаю, он вам понравится, когда вы с ним встретитесь. И сделайте мне одолжение.

— Услуга? — спросил Раймэр немного подозрительно.

— Останьтесь живым и целым, — очень серьезно сказал Мерлин. — Князь Дайвин и княжна Айрис нуждаются в вас. Если я не ошибаюсь, на самом деле, в данный момент она нуждается в вас больше, чем он, и я думаю, что она уже потеряла достаточно людей, в которых нуждалась. Не так ли?

Раймэр на мгновение уставился на него, затем медленно кивнул с выражением удивления на лице.

— Да, — сказал он через мгновение. — Да, это так.

— Тогда давайте больше не будем делать дыр в ее жизни, — рука на плече Раймэра напряглась, а затем под навощенными усами снова появилась безрассудная, уверенная ухмылка. — Итак, вы говорили о противнике?

— Так и было, сэр. — Раймэр еще раз встряхнулся. — Сегодня здесь не больше половины обычного отряда. Полковник мог бы вызвать подкрепление из местного ополчения, и в Талкире есть целый полк драгун-ополченцев. Однако потребуется некоторое время, чтобы поднять их с постели и оторвать от ужина. И, честно говоря, я не вижу никаких причин, по которым он мог бы думать, что они ему нужны, если уж на то пошло. — Сержант пожал плечами. — У меня здесь хорошие парни, но их всего дюжина, и не больше. Тогда как даже только половина отряда вчетверо больше.

— Понятно, — выражение лица Мерлина снова стало серьезным. — Вы понимаете, что в тот момент, когда они увидят меня, вы все будете виновны в государственной измене и общении с еретиками как в глазах Матери-Церкви, так и короля Жеймса?

— Эта мысль приходила мне в голову, — ответил Раймэр с кислой иронией. — Не думаю, что смог бы убедить тебя снять эту твою броню?

— Сержант, в долгосрочной перспективе это ничего не изменит. — Мерлин усмехнулся. — В тот момент, когда великий инквизитор Жаспар обнаружит, что Айрис и Дайвин ускользнули у него из рук живыми, мы все покойники, если он когда-нибудь доберется до нас. В таком случае я предпочитаю сражаться в своих собственных цветах.

— И, если, увидев тебя в них, парни полковника Сандала начнут нападать на нас сильнее, мои собственные парни обнаружат, что все мосты за ними сожжены, — сказал Раймэр.

— Мысль, которая приходила мне в голову, — признал Мерлин. — Конечно, это еще один способ сказать, что это заставит их сосредоточиться на том, чтобы остаться в живых и удержать их там, не так ли?

— Во всяком случае, так звучит лучше, — сказал Раймэр, а затем рассмеялся. — И, по правде говоря, мы уже сожгли наши мосты.

— К счастью, — сказал ему Мерлин, поднимая голову и наклоняя ее набок, — потому что, если я не ошибаюсь, полковник Сандал сейчас в пути.

* * *

Фрейман Сандал шел по мощеному двору мрачной, решительной походкой. Три отряда стражи последовали за ним, и он почувствовал замешательство людей. Они понятия не имели, почему им только что приказали арестовать — и, при необходимости, убить — людей, с которыми они пили пиво только сегодня днем. Однако присутствие полудюжины шулеритов, в том числе Болдвина Геймлина, который почти год был одним из секретарей короля Жеймса, препятствовало любым спекуляциям с их стороны. И под наблюдением этих проклятых инквизиторов у Сандала не было никаких сомнений в том, что его люди сделают все, что им прикажут.

Боже, я надеюсь, что Раймэр и Корис достаточно умны, чтобы сдаться ради детей, подумал он. И все же, как только он сказал себе это, другая мысль пробежала глубже, направляя ее в противоположную сторону. Учитывая, на что был способен Жаспар Клинтан, если бы он был одним из людей в этой башне, и он верил, что инквизиция пришла за ним, они забрали бы его оружие только из его холодных мертвых рук… и последнее, что он сделал бы перед смертью, это перерезал горло обоим детям князя Гектора, чтобы они тоже не попали в руки инквизиции.

Остановись! — строго сказал он себе. — Ни капли пользы это не принесет и ничего не изменит.

— Подожди здесь, — сказал он Магейлу и продолжил путь через двор к крутой лестнице, ведущей к открытой двери башни.

Он тяжело поднялся по ступенькам. Наверху горела пара фонарей, по одному с каждой стороны массивной деревянной двери, глубоко врезанной в древнюю каменную кладку башни, и он остро ощущал щели для лучников в стене над собой. Однако он не позволил никаким признакам этого осознания отразиться на его лице, когда Раско Маллигин — который был бы сержантом Маллигином, если бы Тобис Раймэр осмелился открыто рассказать о природе «лакеев» и «слуг», которых он собрал вокруг Айрис и Дайвина Дайкина — встретил его в дверях.

— Добрый вечер, полковник, — спокойно сказал Маллигин, глядя мимо него на группу стражников во внутреннем дворе. — Чем могу вам помочь, сэр?

— Мне нужно поговорить с графом Корисом, Раско, — сказал Сандал.

— Боюсь, он уже лег спать, сэр. — Маллигин слегка улыбнулся. — Сказал что-то о том, что не очень хорошо себя чувствует.

— Тогда, боюсь, тебе придется пойти и поднять его, — решительно сказал Сандал и посмотрел Маллигину прямо в глаза. — Это официально, Раско, и я получил приказ. Давай не будем делать это еще более грязным, чем должно быть.

— Грязно, сэр? — у Маллигина было много достоинств, театральный талант не входил в их число, и отсутствие его удивления было единственным подтверждением, в котором нуждался Сандал, того, что Тобис и его люди, по крайней мере, почувствовали, что грядет. Это должно было сделать ситуацию уродливой, учитывая их положение внутри толстых стен башни. Тем не менее…

— Просто иди и приведи его, Раско, — сказал полковник тем же ровным голосом. — И ты мог бы попросить Тобиса тоже выйти сюда. Мне нужно поговорить с ними обоими.

— Посмотрим, что я могу сделать, сэр, — ответил Маллигин и вернулся в башню.

Сандала так и подмывало последовать за ним, но он легко подавил это искушение. Он сомневался, что Маллигин был единственным обитателем караульного помещения сразу за дверью, и он подумал, не было ли разумнее просто пойти вперед и ворваться туда, не предупредив никого внутри, что он придет.

Нет, ты был прав в первый раз, — сказал он себе. — Слишком велик шанс, что девочка или мальчик погибнут в суматохе, даже если вы войдете внутрь в первом порыве. И если они действительно поняли, что вы идете, попытка «ворваться» в такую башню, как эта, с самого начала была бы хорошим способом убить половину ваших людей. Поэтому его мысли прервались внезапной мысленной икотой, когда кто-то еще вышел из двери башни. Не Маллигин, и уж точно, черт возьми, не граф Корис! Мужчина перед ним был выше любого из них — на добрых два или три дюйма выше даже капитана Магейла — с сапфировыми глазами, черными волосами и шрамом на щеке. Сандал никогда в жизни не видел его раньше, что само по себе было бы достаточной причиной для удивления, но, оказавшись лицом к лицу с кем-то в ливрее императорской стражи Чариса, он почувствовал себя как после удара в живот.

— Боюсь, граф Корис и сержант Раймэр… заняты, — сказал невозможный незнакомец. — Возможно, я мог бы быть полезен, полковник?

— Кто… кто?.. — Сандал понял, что его голос слишком похож на голос ошеломленной совы, и резко дернулся, стуча зубами.

— Капитан Мерлин Этроуз, чарисийская имперская стража, к вашим услугам. — Мужчина поклонился, очевидно, пребывая в блаженном неведении о безумии того, что он только что сказал. — И я боюсь, полковник, что князь Дайвин и княжна Айрис попросили убежища в Теллесберге. Похоже, — эти голубые глаза смотрели мимо полковника в ошарашенные карие глаза отца Гайсбирта, — викарий Жаспар приказал убить их так же, как он убил их отца, и они предпочли бы избежать такого исхода. Я знаю, это непочтительно с их стороны, но, — его улыбка могла бы заморозить озеро Эрдан в середине лета, — я уверен, что вы можете понять их точку зрения.

— Это… смешно, — выдавил Сандал, чувствуя, как его рука потянулась к мечу на боку.

— О, перестаньте, полковник! — Этроуз мягко пожурил его. — Вы знаете, что я говорю вам правду. Клинтан решил, что убийство Дайвина может снова дестабилизировать Корисанду. Особенно, если он снова сможет обвинить в этом Чарис…

Эти голубые глаза были еще холоднее, чем его улыбка, заметил фрагмент сознания Сандала.

— Ложь! Ложь! — внезапно крикнул Вандайк из-за спины Сандала. — Этот человек — признанный еретик и богохульник, враг самого Бога! Как ты можешь даже рассматривать возможность того, что он может говорить правду?!

— Ах, вот в чем проблема, не так ли, отец Гайсбирт? — спросил Этроуз, и шулерит напрягся, осознав, что чарисиец знает его имя. — И небольшая проблема для отца Жеймса, и отца Арти, и брата Болдвина, и брата Жилбирта тоже, не так ли? — продолжил еретик, называя каждого из инквизиторов по очереди. — Потому что ты знаешь, что они рассматривают это, не так ли, отец? Благодаря тому мяснику в Сионе, которому ты служишь, все думают об этом, не так ли, отец?

— Ложь! — закричал Вандайк. — Сдавайся сейчас же, еретик, или умри!

— Дай мне подумать. — Этроуз склонил голову набок, его глаза были полны презрения. — Сдаться и быть замученным до смерти позже для развлечения Клинтана, или умереть сейчас, видя, как много его инквизиторов — и, боюсь, их приспешников, полковник, — добавил он, переводя взгляд на Сандала, — Я могу убить первым. Дай мне посмотреть, дай мне посмотреть. Кого из них я должен выбрать…?

— Еретический ублюдок! — закричал Вандайк. — Исполняйте свой долг, Сандал! Схватите его! Схватите его и всех остальных тоже, или ответите перед Матерью-Церковью!

— Я… — Сандал наполовину обнажил свой меч, затем замер, когда Этроуз помахал ему указательным пальцем, как упрекающий наставник. Явная сила воли чарисийского стражника, казалось, заморозила всех людей Сандала. Это определенно заморозило самого полковника!

— Если вы попытаетесь выполнить этот приказ, или захватить князя Дайвина или княжну Айрис, или каким-либо образом помешать им покинуть этот замок по собственной воле, полковник, погибнет много людей, — в голосе Этроуза не было ни капли юмора. — Большинство из них будут вашими. — Он очень спокойно посмотрел в глаза Сандалу. — У меня нет желания убивать какого-либо человека просто потому, что он имеет несчастье служить продажному и злому хозяину, но выбор за вами. Отойдите в сторону или попробуйте схватить нас. Жить или умереть, полковник. Делайте выбор.

* * *

— Он сумасшедший! — прошептала Айрис Дайкин, наблюдая из окна третьего этажа и прислушиваясь к разговору, обнимая графа Кориса за плечи. — Боже мой, он не в своем уме!

— Может быть, так оно и есть, — ответил граф, качая головой, но в его тоне было что-то очень похожее на восхищение. — Может быть, так оно и есть, но, Лэнгхорн, приятно слышать, как кто-то публично делает уколы этим ханжам!

Айрис повернула голову. Она посмотрела на профиль Кориса, и ее глаза расширились, когда она увидела свирепую, торжествующую ухмылку на лице своего опекуна.

— Он тебе нравится! — сказала она почти обвиняюще.

— Нравится он? — Корис задумчиво склонил голову набок. — Может быть. Я не знаю об этом, Айрис, но, клянусь Богом, ты должна восхищаться его стилем!

* * *

— Смелые слова для одного человека, стоящего перед пятьюдесятью, — наконец ответил Сандал.

— За моей спиной достаточно хороших людей, — спокойно сказал Этроуз, — а вы стоите передо мной. Если вы хотите пережить эту ночь, полковник, будьте где-нибудь в другом месте. Сейчас же.

Сандал уставился на него, и по его венам пополз лед, когда он переварил полную уверенность в голосе чарисийца и вспомнил все фантастические рассказы о сейджине Мерлине. Но полковник был ветераном. Он узнавал небылицы и невероятные легенды, когда слышал их. И он не был трусом. Вполне возможно, что Этроуз мог убить его, особенно с такого близкого расстояния, но даже сейджин не смог бы победить сорок пять королевских стражников плюс инквизиторов с ними.

И лучше умереть чистой смертью, сражаясь с кем-то вроде Этроуза, чем отвечать перед инквизицией, если князь или княжна уйдут, — сказал тихий-тихий голос глубоко в его душе.

— Благодарю вас за предупреждение, капитан Этроуз, — услышал он свой голос, — но я думаю, что нет. — Он глубоко вздохнул.

— Взять их!

* * *

Меч Сандала выскользнул из ножен.

Это, к сожалению, было первым — и последним — что произошло так, как он планировал, потому что руки Мерлина Этроуза задвигались.

Филип Азгуд, наблюдавший за происходящим из окна над дверью башни, недоверчиво зашипел. Никто не мог двигаться так быстро — никто! В одно мгновение руки сейджина оказались по бокам, плечи расслабились, глаза встретились с глазами полковника Сандала. В следующее мгновение в каждой руке у него было по пистолету, как будто они волшебным образом материализовались там, а не были вынуты из кобуры на боку.

А потом они начали стрелять.

Конечно, это было безнадежно. Один человек, всего с двумя пистолетами, против пятидесяти? Даже если бы он был отличным стрелком, который никогда не промахивался, самое большее, на что он мог надеяться, — свалить четверых из них, прежде чем остальные бросятся вверх по лестнице и свалят его. Но Мерлин Этроуз, казалось, не знал об этом, и ослепительный блеск дульной вспышки прорезал дыры в поле зрения Кориса.

Сейджин стрелял от бедра обеими руками, и размеренное «ТРЕСК», «ТРЕСК», «ТРЕСК» его огня стучало по уху, как молот. Но даже когда он выстрелил, Корис понял, что что-то не так. Вспышек из пистолетов не было. Ни вспышки воспламеняющегося капсюля, ни искр, когда отколотый кремень ударялся о сталь. Были только длинные, пронзительные вспышки из дул, более яркие, чем когда-либо, на фоне ночной тьмы, когда они извергали пламя, дым и смерть.

И они продолжали извергать все эти три вещи.

Невозможно! — подумал Корис, когда сейджин сделал свой пятый выстрел. Затем свой шестой. Свой седьмой! Свой восьмой!

Сандал пал первым. Он сидел на верхней ступеньке лестницы, обеими руками прижимая кровоточащую рану в животе, качая головой то ли в неверии, то ли в отрицании, в то время как его глаза остекленели на пути к смерти. Капитан Магейл закричал от ярости, когда его командир тихо осел, и бросился вверх по лестнице с мечом в руке. Позади него еще сорок пять человек бросились к единственной фигуре в почерневших доспехах, стоявшей наверху.

Но каждый раз, когда Мерлин Этроуз нажимал на один из этих спусковых крючков, падал другой человек — кричащий, без сознания или мертвый — и он продолжал стрелять.

Мужество, которое могло бы отмести его устрашающую репутацию, не шло ни в какое сравнение с барабанным боем смерти и разрушения, гремевшим и сверкавшим в его руках. Облако порохового дыма было настолько плотным, что они едва могли даже разглядеть его сквозь него, но все же он стрелял, каждый выстрел из дула освещал облако дыма, как Ракураи Лэнгхорна, и тяжелые пули пронзали их, как меч самого Чихиро. Когда их строй сомкнулся, чтобы подняться по ступенькам, некоторые из этих пуль пробили два или даже три тела, и стражники короля Жеймса сломались.

Они отступили, отходя в темноту, и подгонявшие их инквизиторы уставились на демоническое видение наверху лестницы.

Мерлин Этроуз десятью выстрелами уложил тринадцать делферакских стражников и намеренно поднял правую руку.

— Мой привет викарию Жаспару, отец! — крикнул он, даже его глубокий голос звучал как-то пронзительно и слабо после грома такой сильной стрельбы. — Он скоро будет! — добавил он, и одиннадцатая молния вылетела из пистолета. Гайсбирт Вандайк был почти в пятидесяти ярдах от лестницы башни, но тяжелая, мягкая свинцовая пуля попала ему прямо в центр груди и пробила сердце насквозь.

— И тебя я не забыл, брат! — крикнул сейджин, и Болдвин Геймлин взвизгнул от внезапного ужаса, прежде чем пистолет в левой руке Мерлина навсегда прекратил его визг.

Королевский дворец, город Талкира и Сармские горы, королевство Делферак

Мерлин стоял на крыльце, окутанный облаком порохового дыма, медленно развеивавшегося на ветру. Он оглядел усеянный телами двор ледяными голубыми глазами и убрал пистолет в кобуру левой руки, затем услышал звук позади себя.

Человеческие уши, пострадавшие от такого количества выстрелов, не смогли бы этого услышать, но уши Мерлина Этроуза не были человеческими. Он повернулся на тихий шум и обнаружил, что стоит лицом к лицу с Тобисом Раймэром. Меч бывшего сержанта был обнажен, лицо напряжено, взгляд суров.

— Я думаю, что все эти рассказы о том, что ты демон или волшебник, в конце концов, не так уж притянуты за уши! — проскрежетал сержант.

— Я понимаю, почему это может прийти тебе в голову, — спокойно ответил Мерлин. — С другой стороны, в моих пистолетах нет ничего демонического или волшебного, Тобис.

— О, да, я это вижу! — едко сказал Раймэр. — Да ведь любой мог бы пострелять час или два из такого маленького пистолета!

— Нет, не в течение часа, — поправил Мерлин тем же спокойным голосом. — Всего по шесть выстрелов, Тобис. Всего по шесть.

— Шесть?! — Раймэр впился в него взглядом. — Почему не десять? Лэнгхорн, почему не тридцать?!

— Потому что они не поместились бы в цилиндр, — сказал ему Мерлин, и Раймэр посмотрел вниз, услышав металлический щелкающий звук. Его меч ни разу не дрогнул, но его глаза расширились, когда он понял, что пистолеты сейджина не похожи ни на одно другое огнестрельное оружие, о котором он когда-либо слышал. Во-первых, они, казалось, были полностью сделаны из стали, за исключением деревянных рукояток. Во-вторых, какой-то тяжелый цилиндр только что вышел из центра этой штуки и лег на ладонь левой руки сейджина. Это оставило странный прямоугольный зазор или отверстие в середине остальной части оружия, и Мерлин поднял его так, чтобы он мог его видеть.

— На самом деле это простая концепция, — сказал он. — Мой друг — я зову его Филин — сделал это для меня. Он называет это «револьвером», потому что центральный цилиндр здесь, — он мягко махнул левой рукой, — вращается, когда вы нажимаете на курок. Если вы посмотрите, то увидите, что в нем просверлено шесть отверстий. Каждое из них достаточно велико, чтобы вместить один заряд пороха и одну пулю. Пули немного меньше, чем те, которыми стреляет большинство пистолетов стражи, но, чтобы компенсировать это, заряд примерно на четверть больше, поэтому они бьют намного сильнее. И для этого не нужна полка для пороха, потому что очень умный офицер-чарисиец — еще один мой друг по имени Мандрейн — изобрел нечто, называемое «ударный колпачок», который вспыхивает, когда вы ударяете по нему молотком. Если вы посмотрите сюда, — он перевернул цилиндр, показывая Раймэру задний конец, который был сплошным, но имел шесть выступающих, странно выглядящих выпуклостей, — вы увидите, где колпачки надеваются на ниппели здесь, чтобы молоток мог ударять по ним, когда они вращаются, и каждый выстрел совпадает со стволом. — Он пожал плечами. — Просто способ нести больше огневой мощи, Тобис, и я обещаю тебе, что это не нарушает ни один из Божьих законов. Когда мы доберемся до Теллесберга, вы можете обсудить это напрямую с отцом Пайтиром, нашим интендантом, если хотите.

Раймэр протянул свободную руку, и Мерлин слегка улыбнулся, когда опустил в нее цилиндр. Сержант повернул его, поднес к одному из дверных фонарей, чтобы лучше разглядеть, затем поднес к носу и вдохнул запах сгоревшего пороха. Он снова опустил его, глядя на него несколько секунд, затем глубоко вздохнул, опустил меч и вернул его обратно.

— Я уверен, что ты лучше всех разбираешься в своем деле, сейджин, — сказал он, — но, возможно, ты захочешь предупредить людей, прежде чем делать подобные вещи. Мог бы избавить себя от множества неприятностей… не говоря уже о мече под ребрами, я думаю.

— Тобис, ты хороший человек, — сказал ему Мерлин, — и, если ты сможешь вонзить меч мне в ребра, я подумаю, что, должно быть, заслужил это.

Раймэр подозрительно посмотрел на него, очевидно, пытаясь понять, был ли он только что похвален или оскорблен, и Мерлин улыбнулся. Затем он посмотрел мимо сержанта, когда позади Раймэра появился граф Корис.

— Безусловно, это было впечатляюще, — немного едко сказал граф. — Но было ли это действительно необходимо, сейджин Мерлин? Как только они перестанут убегать, они распространят историю о вашем «демоническом оружии» по всему королевству! Если раньше у них могли возникнуть какие-то проблемы с тем, чтобы собрать людей, чтобы преследовать нас, то теперь у них точно не будет проблем — особенно с двумя мертвыми инквизиторами в придачу!

— Найти рабочую силу никогда не было проблемой, милорд, — спокойно ответил Мерлин, залезая в поясную сумку и извлекая цилиндр, идентичный тому, что был в руке Раймэра, за исключением того, что этот все еще был заряжен и закрыт крышкой. Он вставил его в раму револьвера и вставил центральный стопорный штифт на место, чтобы удержать его. Затем он убрал перезаряженное оружие в кобуру, вытащил его двойника из другой кобуры и также вложил в него новый цилиндр.

— Инквизиция может поднять на ноги — и поднимет — всю сельскую местность, — продолжал он тем временем. — Было ли у меня какое-либо «демоническое оружие» или нет, не будет иметь ни малейшего значения, насколько это касается нас! Но, если вы заметили, вся королевская стража временно сбежала. Я полагаю, что они скоро вернутся — кем бы они еще ни были, они не трусы, и как только они оправятся от шока, они вернутся. Они будут осторожны, но они придут. Тем временем, однако, мы можем получить небольшую фору. И мне пришло в голову, что лучшие лошади во всем великом герцогстве Талкира находятся прямо здесь, в конюшнях короля Жеймса. Понимаю, что у вас есть несколько хороших лошадей, которые ждут вас в той ливрейной конюшне за городом, но я сомневаюсь, что они равны тем, что есть в королевских конюшнях. Не только это, но и лишить преследователей этих лошадей — тоже отличная идея. И думая о вещах, которые могут помешать или воспрепятствовать преследованию, я просто воспользуюсь возможностью, пока вы с Тобисом здесь готовите наш транспорт, чтобы оставить несколько маленьких… зажигательных визиток тут и там по всему замку. Например, в таких местах, как, о, арсенал.

Он блаженно улыбнулся и посмотрел на Раймэра.

— Постарайся заставить их двигаться, Тобис, — сказал он. — Эти стражники могут вернуться раньше, чем я думаю, и я бы так же быстро отправился в путь.

Он отвесил ошеломленному графу поклон и направился вниз по лестнице.

* * *

Айрис Дайкин сумела не застонать, спрыгивая с седла. Солнце над головой клонилось к вечеру, хотя сейчас это было сложно подтвердить. Зрелый лес, через который они проезжали, был лишь слегка заселен завезенными наземными видами, и даже высокие сосны Сейфхолда казались маленькими и карликовыми в тени дубов-титанов. Большинство этих дубов-титанов, вероятно, росли здесь со дня сотворения мира, — подумала она. — Некоторые из них достигали пятнадцати футов в диаметре у основания, и каждое отдельное дерево, вероятно, дало бы достаточно древесины, чтобы построить целый военный галеон. Даже в это раннее время весны они создавали над головой сплошной зеленый навес, и густая тень их ветвей почти полностью заглушала любой подлесок. Под этой ветвистой крышей уже было сумрачно, почти совсем темно, но, по крайней мере, отсутствие подлеска позволило беглецам развить отличную скорость.

Последние двадцать два часа они чередовали рысь и шаг, останавливаясь только для того, чтобы время от времени дать лошадям отдых… или перенести свои седла на новых лошадей. Мерлин был прав насчет этого, — размышляла она. — В конюшнях короля Жеймса не только были лучшие лошади, но их было достаточно, чтобы обеспечить каждого члена их отряда не менее чем тремя лошадьми на каждого. Не все были одинаково хороши, но даже худшие были намного лучше средних, а запасные лошади позволили Мерлину установить темп, который они никогда не смогли бы поддерживать только с одной лошадью на каждого.

И у него было — о, но у него было! Айрис была благодарна, что у ее отца не хватило терпения на более шокированных дам Манчира, которые настаивали на том, чтобы его дочь ездила в дамском седле. Она была бы еще более благодарна, если бы смогла продолжить практику после приезда сюда, в Делферак. Хотя, честно говоря, она думала, что навыки остались с ней… пока не провела в седле большую часть всего дня.

Но, по ее оценкам, они проехали почти восемьдесят миль — вероятно, что-то ближе к шестидесяти, как могла бы пролететь виверна — и покинули предгорья Санторна три часа назад. Это означало, что им все еще оставалось пройти где-то еще около ста пятидесяти миль — опять же, по этой мифической прямой линии.

— Он замечательный человек, не так ли, Филип? — тихо спросила она, когда граф взял у нее поводья. Княжна ослабила подпругу седла и ласково похлопала усталую лошадь по шее, затем взяла поводья обеих лошадей, в то время как Корис оказал ту же услугу своему собственному скакуну.

— Я полагаю, вы имеете в виду грозного сейджина Мерлина? — сказал он, устало улыбаясь ей. Последнюю пару лет он ездил верхом тяжелее, чем она, но в то же время был более чем вдвое старше ее.

— Конечно, же, — она улыбнулась в ответ и покачала головой, затем дернула ею, указывая на сейджина. — Посмотри на него.

Князь Дайвин сидел на выступе скалы, глядя на Мерлина с почти благоговейным выражением лица. Айрис могла бы сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз она видела его таким расслабленным с тех пор, как покинула Корисанду, и все же она знала, что Дайвин слишком хорошо знал, что где-то позади их мстительно преследуют. Однако, казалось, для него это не имело значения, и она задавалась вопросом, насколько это проистекало из ауры компетентности и… ну, непобедимости, которая окружала сейджина. Конечно, испуганному маленькому мальчику было бы разумно утешиться присутствием оруженосца, который был известен во всем Сейфхолде как самый смертоносный телохранитель в мире. И хотя ей хотелось, чтобы Дайвину не приходилось видеть тела и кровь, усеявшие двор дворца, знание того, что вся эта бойня была учинена одним человеком, который теперь посвятил себя тому, чтобы доставить его в безопасное место, должно было успокаивать.

Но это была еще не вся история, и она это знала. В отличие от нее, обучение Дайвина верховой езде было далеко не полным, когда они бежали из Корисанды, и король Жеймс отговорил его от продолжения обучения в Делфераке. Были времена, когда Айрис подозревала, что инквизиция проинструктировала короля сделать именно это — в конце концов, мальчику не удалось бы сбежать от них. Но какова бы ни была причина, Дайвин определенно не мог выдержать жестокий, изматывающий темп, который задавал Мерлин.

К счастью, ему не пришлось этого делать. Мерлин просто посадил его перед собой в свое собственное седло, обнял одной рукой и рассказывал ему одну фантастическую сказку за другой, пока они ехали. Айрис никогда даже не слышала о половине или более историй, которые сейджин создавал без особых усилий, и в перерывах между рассказами она слышала его журчащий голос, спокойно отвечающий на вопросы Дайвина без намека на покровительство. А потом были промежутки, когда она оглядывалась и видела, что ее брат мирно спит, несмотря на движение лошади, в безопасности на сгибе этой, по-видимому, неутомимой руки.

Неудивительно, что Дайвин так на него смотрел!

И либо у Мерлина были инстинкты самонаведения виверны-посланника, либо они безнадежно потерялись, и он просто не собирался этого признавать. Он никогда не колебался, никогда не сворачивал с пути, никогда не останавливался и не высматривал ориентиры. Как будто у него было какое-то внутреннее чувство, которое точно знало, где он находится в каждое мгновение и куда именно ему нужно идти дальше. И он обладал столь же сверхъестественной способностью находить самый легкий и быстрый путь. Айрис бывала в охотничьих экспедициях в Корисанде с гидами, хорошо знакомыми с районом охоты, и она никогда не видела, чтобы кто-то так легко пробирался по такой труднопроходимой местности. На самом деле, она начала задаваться вопросом, есть ли что-то, чего сейджин не мог сделать.

— Я согласен, что он замечательный, Айрис, — тихо сказал Корис, тоже глядя на Дайвина, когда сейджин передал ему кусок сыра, и мальчик улыбнулся ему. — И моему сердцу приятно видеть его с Дайвином. Но не забывайте — он чарисиец, и он предан Кайлебу и Шарлиан.

— О, я не забываю, — сказала она ему, и в ее карих глазах появился намек на уныние. — Но не думаю, что он притворяется хорошим человеком, Филип. У Дайвина очень хорошие инстинкты в этом отношении, и посмотрите, как он открылся Мерлину! И не могу представить, чтобы такой человек предлагал свой меч монстру. Или, — она оглянулась на Кориса, спокойно встретив его взгляд, — кому-то, кто убил бы побежденного врага, предложившего договориться о почетной капитуляции.

— Согласен, — сказал Корис через мгновение. — И я думаю, что Кайлеб и Шарлиан, вероятно, настолько благородны, насколько это возможно для правителей. Но они все еще правители, Айрис. Даже лучшие из них должны быть готовы делать то, что требуется, чтобы защитить своих подданных и их королевства. А Дайвин — приз огромной потенциальной ценности.

— Я знаю, Филип. Я знаю.

* * *

Мерлин натянул поводья, когда его усталый конь выехал на длинный горный хребет, и посмотрел на восток, вниз по долине реки Сарм. Сармские горы простирались по обе стороны от них, поднимаясь бесконечными зелеными волнами, как океан, застывший в земле и камне. Шел второй день с тех пор, как они покинули дворец короля Жеймса, западное небо было темно-медным за горными вершинами над его правым плечом, и, несмотря на дополнительных лошадей, их темп замедлился, поскольку лошади все больше уставали.

— В чем дело, Мерлин? — спросил мальчик перед ним, доверчиво глядя на него снизу вверх. Ему было почти одиннадцать, что делало его не совсем десятилетним по календарю погибшей Старой Терры, и он явно устал от темпа, заданного Мерлином. Если уж на то пошло, все люди из плоти и крови чувствовали напряжение, и он это знал. Но сейчас они находились менее чем в тридцати милях от места встречи.

Это была хорошая новость. Плохие новости…

— Я думаю, пришло время еще раз отдохнуть, Дайвин, — сказал он князю. — И мне нужно обсудить кое-что с графом Корисом, Тобисом и твоей сестрой. — Он спрыгнул с седла, увлекая мальчика за собой, затем поставил Дайвина на ноги.

— Посмотрим, сможет ли капрал Жадвайл найти тебе что-нибудь более легкое для пережевывания, чем твердый клей, пока я с ними поговорю, хорошо?

— Хорошо. — Дайвин кивнул, затем потянулся, зевнул и направился к Жадвайлу. Мерлин посмотрел ему вслед, затем подошел к Корису и Айрис.

— У нас проблема, — тихо сказал он.

— Какого рода «проблема»? — глаза графа сузились, и Мерлин пожал плечами.

— Кто бы ни отвечал за наше преследование, он справляется со своей работой лучше, чем хотелось бы мне, — ответил он. — Мы оставили кого-то из Талкиры далеко позади, но, если я не ошибаюсь, где бы они ни выслеживали нас, изначально с ними были виверны-посланники. Благодаря вивернам и семафору им удалось примерно определить, куда мы направлялись, и обойти нас.

— Что заставляет тебя так думать, сейджин Мерлин? — спросила Айрис.

— На другой стороне долины впереди нас есть кто-то с сигнальным зеркалом, — ответил Мерлин. — Я поймал вспышку от него как раз в тот момент, когда мы поднялись на вершину хребта.

— Ты это сделал? — тон Кориса стал резче. — Как ты думаешь, они видели нас? — потребовал он, и Мерлин снова пожал плечами.

— Поверьте мне, мои глаза лучше, чем у большинства, и мы намеренно не отражали солнечный свет ни на кого так, как они, — он покачал головой. — Нет, я не думаю, что они могли видеть нас… пока. Проблема в том, что они находятся ниже по долине от нас, а это значит, что они прямо между нами и тем местом, куда мы должны попасть. И даже несмотря на то, что те, кого я заметил, возможно, не видели нас, я вполне уверен, что есть дополнительные группы, прочесывающие местность. Я не знаю, поняли ли они, с кем мы здесь встречаемся, или они просто решили, что это долина, по которой мы собираемся следовать, чтобы пройти через горы, но это на самом деле не имеет значения, не так ли?

— Верно, не имеет, — медленно сказал Корис, прищурив глаза, когда он напряженно думал.

— Я знаю, что вы не утверждаете, что являетесь сейджином, Мерлин, — сказал он через мгновение, — но как вы думаете, сможете ли выбрать путь для нас так, чтобы нас не заметили?

— Может быть, да, а может быть, и нет, — ответил Мерлин через мгновение. — Я уверен, что смог бы обнаружить любого из них до того, как они заметили нас, но это не значит, что мы могли бы избежать их всех. Если у них хватит людей, чтобы действительно прочесать долину, вполне вероятно, что в конечном итоге мы столкнемся с одной или несколькими поисковыми группами, идущими по нашему следу. И как бы хороши ни были эти лошади, они измучены. Если они учуют наш запах, то смогут догнать нас прежде, чем мы доберемся до места встречи.

Наступила тишина, затем Айрис протянула руку и положила ему на предплечье.

— Вы что-то задумали, Мерлин, — тихо сказала она, пристально глядя ему в лицо. — Что это?

— Ну, самый простой способ удержать их от погони за вами — дать им что-то еще для погони, ваше высочество.

— Например? — медленно спросила она, встретившись с ним взглядом карих глаз.

— Такого, как я, — сказал он ей с улыбкой. — Я оставляю вас с лучшими, наиболее отдохнувшими из наших лошадей, затем беру всех остальных, отправляюсь в горы, привлекаю их внимание и веду их через холмы и долины, пока они полностью не заблудятся… а вы достигаете места встречи.

— Я думала, вы только что сказали, что их лошади будут лучше наших? — резко сказала Айрис, и он пожал плечами.

— Верно, но у тех, кого я возьму с собой, в седлах никого не будет, и без веса всадника они справятся довольно хорошо.

— «Довольно хорошо» недостаточно хорошо, если есть достаточно других лошадей, у которых есть люди в седлах, преследующие вас! — огрызнулась она.

— Вы действительно собираетесь поладить с Шарлиан, — заметил он с кривой улыбкой.

— Не надо глупых шуток! — она топнула на него ногой. — Меня не волнует, насколько могущественным воином является сейджин. Это не будет иметь значения, если вас догонит достаточное их количество!

— И они не собираются догонять меня, ваше высочество, — заверил он ее. Она пристально посмотрела на него, и он пожал плечами. — Вы могли бы спросить графа Кориса о визите, который нанес ему мой друг Абраим. Если уж на то пошло, вы могли бы подумать о нашей первой встрече, ваше высочество. — Он покачал головой. — Поверьте мне, как только полностью стемнеет — особенно в такой местности — я смогу ускользнуть от них пешком без каких-либо проблем. Все, что они в конце концов догонят, — кучка измученных лошадей без всадников. На самом деле, я бы с удовольствием посмотрел на выражение их лиц, когда они это сделают. Интересно, смогу ли я побыть достаточно близко, чтобы действительно посмотреть?

Она пристально посмотрела на него, явно недовольная его беззаботной уверенностью, и он посмотрел на Кориса поверх ее головы.

— Она ваша княжна, милорд, — сказал он. — Лично я не буду сильно впечатлен, если она решит закатить истерику. Но если она это сделает, сможете ли вы справиться с ней?

— Я не часть багажа, с которым нужно обращаться!

— Нет, но в данный момент вы мыслите совсем не как княжна, — заметил Мерлин, его тон внезапно стал намного серьезнее, чем был. — Даже если предположить, что они собирались поймать меня — а это не так, — моя работа заключалась бы в том, чтобы увести их, а ваша — убедиться, что ваш брат доберется до безопасного места. Итак, нам с вами нужно спорить об этом?

Она еще на мгновение встретилась с ним взглядом. Затем ее плечи опустились, и она вздохнула.

— Нет, — она печально покачала головой. — Нет, нам не придется спорить об этом. Но будьте осторожны, Мерлин. Пожалуйста!

— О, я всегда осторожен, ваше высочество! — он наклонился вперед и, прежде чем она поняла, что он имел в виду, быстро чмокнул ее в щеку. Она удивленно отшатнулась, и он беззлобно ухмыльнулся. — Просто на удачу, ваше высочество, — заверил он ее и кивнул Корису, который изо всех сил старался не рассмеяться.

— Позаботьтесь о ней, милорд.

— Я так и сделаю, — пообещал Корис. — Хорошо, мы с Тобисом так и сделаем. И пока мы будем этим заниматься, она позаботится о Дайвине.

— Вы собираетесь сказать ему «до свидания»? — тихо спросила Айрис. Он посмотрел на нее, и ее улыбка чуть дрогнула. — Он потерял большую часть стабильности в своем мире, Мерлин. Не исчезайте просто так.

— Хорошая мысль, ваше высочество, — признал он и оглянулся на Кориса.

— Прямо вниз по реке, милорд. Примерно в двадцати пяти милях ниже по течению есть водопад. Лодки должны ждать прямо под ним.

— А если их там нет?

— Если их там нет, мой совет — в любом случае продолжать движение вниз по реке. Если их не будет на месте встречи к тому времени, когда вы туда доберетесь, они, вероятно, все еще в пути. Чарисийские моряки не так-то легко поворачивают назад, вы же знаете. Так что, если вы просто продолжите идти, вы, вероятно, столкнетесь с ними.

— Вероятно — не одно из моих любимых слов применительно к отчаянным побегам, — сухо заметил Корис. — Несмотря на это, звучит как лучший совет.

— Одна попытка, милорд. — Мерлин поклонился, затем выпрямился, глядя мимо него на Дайвина. — А теперь, если вы простите меня, я должен пойти попрощаться с молодым человеком.

* * *

— С сейджином Мерлином действительно все будет в порядке, Айрис? — настойчиво прошептал князь Дайвин. Теперь он сидел верхом перед Айрис, так как ее лошадь была самой свежей, и она весила меньше всех опытных наездников. Он слегка повернулся, глядя на нее снизу вверх, выражение его лица было трудно разглядеть в быстро угасающем свете. — Скажи мне правду, — взмолился он.

— Правду, Дайви? — Она посмотрела на него сверху вниз и крепко обняла. — Правда в том, что я не знаю, — призналась она. — Но если кто-то во всем мире и может это сделать, то, скорее всего, это он, тебе так не кажется?

— Дасссссс, — сказал он с сомнением, затем кивнул. — Да! — сказал он более твердо.

— Я тоже так подумала, — сказала она ему, еще раз обняв.

— Но как он собирается убедиться, что они последуют за ним? — потребовал Дайвин. — Я имею в виду, становится ужасно темно. Что, если они даже не увидят его?

— Не знаю, что у него на уме, Дайви, но из того, что я видела у сейджина Мерлина, думаю, мы можем предсказать, что это будет что-то довольно… впечатляющее.

* * *

Сержант Брайс Макнаш привстал в стременах, чтобы помассировать зад. Каким бы закаленным кавалеристом он ни был, за последние два-три дня он провел в седле достаточно долго, чтобы выбрать норму нескольких месяцев. Но с ним все было в порядке. Ему нужны были предательские ублюдки, которые убили так много королевских стражников. И новость о том, что граф Корис предал доверие короля — фактически забрал окровавленное золото Кайлеба из Чариса и продал своего князя и княжну убийце их отца, — наполнила Макнаша яростью. Он надеялся, что епископ Митчайл ошибался, что Корис и так называемый «сейджин Мерлин» на самом деле не перережут горло князю и княжне, а позволят их спасти, но, несомненно, даже это было бы лучше, чем позволить им быть переданными императору-еретику и императрице, чтобы их пытали, чтобы они заявили о своей верности убийцам князя Гектора.

И это была не единственная причина, по которой Макнаш хотел их заполучить. Делферак достаточно пострадал от рук чарисийцев, чтобы стерпеть оскорбление в виде нападения на сам королевский замок! Недостаточно было уничтожить королевских стражников, которые думали, что они там, чтобы защитить князя Дайвина, вероломные сукины дети фактически взорвали две трети замка и подожгли остальное! Король Жеймс принял сирот князя Гектора по доброте душевной и любви родственника, и наградой ему было то, что его воины были убиты, а сам дом разрушен? Нет, этого нельзя было допустить, и этого не будет. Не сейчас, когда погоня так близко от них.

И эти ублюдки также не знают, что их лодки не приедут, — подумал он с мрачным удовлетворением.

Открытие того, что беглецы направлялись в долину Сарм, где Западный Сарм протекал через промежуток между холмами Тревор и самими Сармскими горами, внезапно прояснило появление загадочных лодок, которые столкнулись с отрядом драгун графа Чарлза два дня назад. Очевидно, что этот заговор был организован задолго до этого, с большой предусмотрительностью, но это не означало, что он сработает. Особенно когда лодки, на которые они рассчитывали, чтобы спасти их, повернули назад позавчера.

Макнаш удовлетворенно улыбнулся. Драгуны понесли тяжелые потери, но чарисийцы пострадали еще больше. Видели, как их набитые ранеными лодки направлялись обратно вниз по реке бегущими, поджав хвосты. Двигаясь по течению, они, к сожалению, легко оторвались от любого преследования, и на реке между ними и Сармутом не было никаких военных кораблей или галер, так что их побег был практически гарантирован. Но им это удалось только потому, что они трусливо бросили людей, с которыми пришли встретиться.

И все же, чего еще можно было ожидать от еретиков и богохульников? Из людей, которые перерезают детям глотки в качестве кровавых жертвоприношений Шан-вэй? Макнаш прочитал каждое слово признаний, выжатых инквизицией из чарисийцев, которых граф Тирск передал для их законного наказания, и он был в ужасе от их преступлений и извращений, но не удивлен. В конце концов, Делферак знал, что такое чарисийцы. На самом деле, Делферак знал это лучше, чем кто-либо другой, учитывая, что эти ублюдки сделали с Ферайдом!

Интересно, есть ли у них какой-нибудь запасной план? — задумался он. — Я не знаю, где они ожидали встретить эти лодки, но, если предположить, что им удастся миновать патрули — ха! Как будто это должно было случиться! — в конце концов они обязательно поймут, что их бросили на произвол судьбы. Так что же они тогда сделают? Попытаются проехать верхом по пересеченной местности до самого Сармута? Как же шанс! Мы бы их заметили… — Размышления сержанта Макнаша были прерваны появлением пули сорок пятого калибра, выпущенной из одного из первых двух револьверов с колпачком и шариком, когда-либо изготовленных на планете Сейфхолд. Пуля попала ему прямо в основание горла со скоростью примерно одиннадцать сотен футов в секунду, движимая шестьюдесятью зернами черного пороха, и разорвала заднюю часть шеи, отбросив его назад на круп лошади. Он повисел там мгновение, затем тяжело рухнул на землю, и его товарищи закричали в замешательстве, когда в темных горных лесах раздались новые выстрелы.

Нападавших, должно быть, не меньше дюжины. Очевидно, столкновение было для них такой же неожиданностью, как и для патруля сержанта Макнаша. Выстрелы последовали один за другим, но они прозвучали бы единым сосредоточенным залпом, если бы предатели поняли, что за ними вот-вот бросятся в погоню.

Еще трое солдат Макнаша были сброшены с лошадей, а четвертый покачнулся, раненый, но удержавшийся в седле, и они услышали голоса, кричащие друг другу в тревоге. Затем они услышали стук копыт, когда беглецы повернули, пришпоривая своих усталых лошадей, прочь от патруля.

— Никсин, займись ранеными! — крикнул капрал Уолтар Жуд, подтверждая командование. — Жошуа, ты курьер! Тащи свою задницу к полковнику! Скажи ему, что мы на связи и движемся на северо-запад. Мне кажется, они отступают тем же путем, каким пришли!

— Уже в пути, корп! — ответил рядовой Жошуа, разворачивая коня и пришпоривая его.

— Остальные — за мной!

* * *

— Немного эффектно, милорд, — рассудительно сказал Тобис Раймэр, наблюдая за зловещими вспышками пистолетного огня на дальней стороне долины.

— Возможно, немного, — разрешил Корис, протягивая одну руку ладонью вниз и покачивая ею из стороны в сторону. — Однако эффективно.

— Интересно, скольких он подстрелил на этот раз? — сказал Раймэр. — Я имею в виду, что стрельба с полудикой лошади, которая должна быть напугана, когда над ее ухом в первый раз выстрелят из пистолета — и в темноте, и все такое, без фонарей, должна быть менее точной, чем тогда, во дворце, не так ли, милорд?

— Я не готов заключать пари против сейджина ни при каких обстоятельствах, Тобис, — сухо ответил Корис.

— Вы двое, прекратите это?! — потребовала Айрис. — Они, наверное, преследуют его там прямо в эту минуту!

— Ну, конечно, это так, ваше высочество, — признал Раймэр, поворачиваясь в седле лицом к ней. — В этом весь смысл упражнения.

— Но что, если он ошибался насчет возможности ускользнуть от них? — потребовал Дайвин, его голос был напряжен от беспокойства, и Раймэр протянул руку и взъерошил волосы мальчика.

— Вы когда-нибудь слышали историю об охотничьей собаке, которая поймала косую ящерицу, ваше высочество? — спросил он. Князь молча смотрел на него секунду или две, затем медленно кивнул, и сержант пожал плечами. — Ну, вот и ваш ответ. Я уверен, что они делают все возможное — простите за мой язык, ваше высочество, — извинился он перед Айрис, — чтобы догнать его сию же минуту. И если они так и сделают, им смертельно не повезет.

* * *

— Они у нас в руках, сэр!

— Ты так думаешь? — полковник Айфраим Таливир оторвал взгляд от карты и, приподняв бровь, посмотрел на своего помощника. Молодой человек держал фонарь, открытый только с одной стороны, чтобы полковник мог видеть карту, и выглядел изумленным вопросом своего начальника.

— Ну… да, сэр, — сказал он через мгновение. — А вы разве нет?

— Я думаю, что сейчас у нас есть отличный шанс догнать их, — ответил Таливир. — С другой стороны, мы должны были поймать их задолго до этого. Предатели или нет, еретики или нет, это неуловимая рыба, Брэндин. Я не собираюсь считать ее пойманной, пока не поймаю в сеть и не положу в лодку.

Лейтенант Мэйгоуин кивнул. Страсть его полковника к рыбной ловле была чем-то, чего он никогда не понимал, но метафора в любом случае имела смысл.

— Что мне интересно, — задумчиво сказал Таливир, постукивая себя по подбородку, размышляя, — так это то, действительно ли вся эта стрельба была неожиданной реакцией.

— Прошу прощения, сэр?

— Ну, было ли столкновение с нашим патрулем неожиданностью или нет, это было довольно впечатляюще, не так ли? Не хотите ли поспорить на серебро, что все до единого пикеты и патрули сейчас движутся в том же направлении? Если бы вы возглавляли один из этих патрулей, разве вы не направились бы прямо на стрельбу?

— Конечно, сэр!

— Говоришь как хороший офицер на тренировке, Брэндин. «Скачи на звуки стрельбы» — чему мы тебя учим. И обычно это тоже правильно. Но предположим, что на самом деле это была не только стрельба с самого начала? Помни, эти ублюдки взорвали значительную часть дворца короля Жеймса, согласно сообщениям виверны. Что, если они захватили с собой запас петард? Один человек с тремя или четырьмя из тех двуствольных «пистолетов», которые, похоже, так любят чарисийцы, и пара дюжин петард, чтобы взорваться в подлеске, и внезапно все, кого мы разбросали по холмам, сбегаются, как ящерицы, почуявшие кровь. А тем временем…?

На этот раз он выгнул обе брови, глядя на Мэйгоуина, и лейтенант нахмурился. Затем его глаза расширились.

— А тем временем остальные из них прокрадываются прямо мимо нас к реке и встречаются со своими лодками, сэр! Вы действительно думаете, что это то, что происходит?

— Честно говоря, думаю, что почти наверняка происходит именно то, что считает капрал Жуд, и даже если это не так, их лодки развернулись два дня назад, так что в любом случае их некому встретить, — ответил Таливир. — Но я не стал бы полковником, не подстраховывая свои ставки.

— Так что вы хотите сделать, сэр?

— Учитывая, что любой, кто может видеть молнию или слышать гром, знает об этой стрельбе, и что все наши хорошие, агрессивные, компетентные младшие офицеры и сержанты будут ехать на звук оружия, — полковник улыбнулся своему помощнику, — мы мало что можем сделать. Единственные, кто у нас есть, кто еще не отправился бродить по лесам, надеясь разобраться с негодяями, пока мы разговариваем, — лейтенант Уиллимс и его отряд.

— Да, сэр, — сказал Мэйгоуин с легким, но заметным отсутствием энтузиазма, и Таливир усмехнулся.

— Не самый острый карандаш в коробке, я согласен, хотя мне действительно не следовало бы этого говорить, — признался он. — Поэтому я назначил его командующим нашими резервами и дополнительными лошадьми. Это позволяло мне уберечь его от неприятностей. Теперь, к сожалению, это также означает, что он единственный, в ком я могу быть уверен, что он не гоняется за стрельбой в сумерках.

— Да, сэр.

Таливир несколько секунд смотрел на карту, затем вздохнул.

— Жаль, что у него нет больше людей, но мы говорим о довольно маловероятном развитии событий. Передай ему сообщение, Брэндин. Он должен оставить половину своих людей присматривать за запасными лошадьми. Я хочу, чтобы он отвел остальных вниз по течению до этого водопада. — Он постучал по карте. — Думаю, что это первый настоящий водопад на реке, поэтому, где бы они ни должны были встретиться с теми лодками, которые в конце концов не придут, это должно быть под ним, а это значит, что они должны пройти мимо него так или иначе. Скажи ему, что я хочу, чтобы его люди разместились у подножия водопада. И, Брэндин, постарайся дать ему почувствовать, что я доверяю ему это из-за его компетентности, а не потому, что он единственный человек, которого я могу послать, хорошо?

— Да, сэр. — Мэйгоуин изо всех сил старался не улыбнуться, и полковник покачал ему головой.

— Ты порочный молодой человек, Брэндин. Я предвижу для тебя великое будущее.

— Спасибо, сэр.

— Не за что. — Таливир начал было махать лейтенанту на прощание, но остановился. — О, и пока ты этим занимаешься, напомни ему, что король Жеймс и Мать-Церковь действительно хотели бы вернуть князя и княжну живыми. Скажи ему, что я не хочу никакой стрельбы, пока он не будет уверен, что знает, во что стреляет.

* * *

Уже давно наступила полная ночь, и луна неуклонно поднималась по восточному небу, когда Тобис Раймэр осторожно спускался по крутому склону холма к берегу реки. Грохочущий, стремительный, пульсирующий звук, когда вода плавно переливалась через край водопада в бассейн сорока футами ниже, был громким в темноте. На самом деле, это было намного громче, чем хотелось Раймэру. Он предпочел бы иметь возможность слышать что-нибудь, кроме движущейся воды.

О, не будь старухой, Тобис! — сказал он себе. — До сих пор это работало именно так, как сказал сейджин, так что на данный момент не создавай проблем с заимствованием!

Он тихо фыркнул, затем повернулся в седле, чтобы помахать остальным, прежде чем направить свою лошадь вниз по неровной тропинке вдоль реки. Если описание сейджина Мерлина было таким же точным, как и все остальное, что он им рассказал, их должны были ждать в конце крутых поворотов.

* * *

— Клянусь Богом! — выпалил лейтенант Прайскат Уиллимс. — Клянусь Богом, полковник был прав, отец!

— Да, похоже, так оно и было, сын мой, — согласился отец Данивин Шал. — Однако мы не должны произносить имя Бога всуе, — продолжил он мягким упрекающим тоном.

— Да, отец. Мне жаль, отец, — быстро сказал Уиллимс, и Шал спрятал улыбку от хорошо подготовленного ответа лейтенанта. Он часто находил роль доброго наставника наиболее эффективной в управлении молодыми людьми. Особенно молодыми мужчинами, которые не были особенно умны, что довольно хорошо характеризовало молодых Уиллимсов.

Но потом искушение улыбнуться исчезло. Честно говоря, он был почти уверен, что полковник Таливир отправил Уиллимса в погоню за дикой виверной. Тем не менее, существовала вероятность, что это не так, и печальная правда заключалась в том, что Шал был не в состоянии повлиять на то, что произошло, когда драгуны полковника догнали беглецов посреди леса. Он мог находиться только в одном месте за раз, когда все было сказано, и никто не мог сказать, кто из преследователей в конце концов действительно остановит свою добычу. Было бы неплохо, если бы епископ Митчайл уполномочил его рассказать полковнику, что происходит на самом деле, хотя у такого откровения явно была потенциальная обратная сторона. Таливир, скорее всего, отказался бы просто перерезать глотки двадцатилетней девушке и одиннадцатилетнему мальчику, независимо от того, кто приказал ему это сделать. И объяснение того, почему Айрис и Дайвин Дайкин должны были умереть, означало бы попадание в воды, от которых непрофессионалам лучше держаться подальше. Если уж на то пошло, Шал весьма сомневался, что епископ Митчайл рассказал ему все.

В сложившихся обстоятельствах он решил, что имеет смысл присоединиться к Уиллимсу. Как бы маловероятно это ни было, все еще возможно, что Уиллимс встретит свою добычу, и инквизитор был уверен в своей способности манипулировать Уиллимсом, заставляя его делать то, что он хотел, особенно учитывая его статус специального представителя епископа Митчайла. Во всяком случае, именно так он планировал потом объяснить епископу свою мысль. Нет нужды упоминать о том факте, что он скакал как мешок с картошкой и что его ягодицы казались ободранными и обработанными солью.

И теперь, похоже, он все-таки выкинул тройные шестерки.

— Что ты намерен делать, сын мой? — он спросил.

— Я собираюсь позволить им пройти большую часть пути вниз, а затем поймать их на тропе, отец, — объяснил лейтенант. — Мы защитили фитили так хорошо, как только могли, так что я не думаю, что кто-нибудь их увидит, пока мы будем держаться подальше от деревьев, но я бы предпочел, чтобы они не подходили слишком близко, прежде чем мы двинемся. И здесь, в долине, так чертовски темно — простите, пожалуйста, за мой язык, — что никто не стал бы вести точную стрельбу. Но если я поймаю их на тропе в лунном свете, у них не будет другого выбора, кроме как сдаться.

— Я думаю, возможно, было бы лучше позволить им пройти весь путь до самого низа, прежде чем ты набросишься, сын мой, — сказал Шал.

— Простите, святой отец? — в темноте было невозможно разглядеть выражение лица лейтенанта, но Шал услышал замешательство в его голосе. — Тени под водопадом намного гуще, отец, — почтительно заметил Уиллимс через мгновение, — и лунный свет не проникает на дно так, как на тропе. Это сделало бы любую точную стрельбу еще более трудной. И если мы позволим им сойти с тропы, здесь, внизу, где дорога лучше, они действительно могут попытаться проехать прямо через нас. Честно говоря, если бы мои люди уже спешились, чтобы воспользоваться своими фитильными замками, был бы шанс, что им это даже сойдет с рук.

Шал серьезно кивнул, пересмотрев свою оценку умственных способностей Уиллимса в сторону повышения… немного.

— Отличные доводы, сын мой, — сказал он. — И я, конечно, простой священник, а не солдат. Тем не менее, если мы позволим им достичь низа, мне кажется, у них появится чувство уверенности в том, что они преодолели препятствие. Это означает, что шок от внезапного обнаружения того, что мы уже здесь, внизу, ждем их, ударит еще сильнее. Я полагаю, что это с большей вероятностью парализует их волю к борьбе или бегству. И если они попытаются прорваться мимо нас, ваши люди могут поймать их под перекрестным огнем на ходу. Однако я думаю, что наиболее вероятным исходом было бы то, что они поймут, что не смогут сбежать обратно по этой крутой тропе, и, учитывая неизвестное количество солдат между ними и побегом вниз по реке, они сдадутся. Предполагая, что они будут готовы сдаться, по крайней мере, при любых обстоятельствах.

— Понимаю, — медленно произнес Уиллимс. Шалу было очевидно, что инстинкты лейтенанта вступили в противоречие с его советами. Это было прискорбно. Тем не менее, Уиллимс уже продемонстрировал свое почтение к регалиям, и Шал протянул руку и небрежно поправил свою шапочку священника.

— Как я уже сказал, сын мой, я не солдат, но, боюсь, в данном случае я действительно должен настаивать. — Уиллимс слегка напрягся, и Шал по-отечески похлопал его по плечу. — Есть элементы ситуации, о которых ты не знаешь, сын мой. Пожалуйста, просто доверься мне в этом.

— Конечно, отец, — сказал Уиллимс через мгновение и начал шепотом отдавать приказы своим сержантам.

Шал стоял в стороне, слушая и одобрительно кивая, в то время как его правая рука скользнула в боковой карман сутаны и коснулась гладкой изогнутой деревянной рукоятки пистолета, предоставленного епископом Митчайлом.

* * *

Тобис Раймэр добрался до конца тропы и спешился. Впадина под водопадом была намного больше, чем он думал, глядя сверху в темноту. Она простиралась далеко от грохочущей пены, где в нее обрушивалась вода, и он подвел свою усталую лошадь к краю бассейна, взъерошенного ветром и течением, наслаждаясь дующим туманом и позволяя животному пить, но следя за ним одним глазом, чтобы убедиться, что оно не пьет слишком много. Другой его глаз был прикован к тропе, наблюдая, как остальные спускаются по ней — медленно и осторожно, несмотря на лунный свет, — и он позволил себе чувство осторожного оптимизма.

И все же что-то пахло не совсем так. Он не мог понять, что это было, но что-то было…

Ты действительно сегодня старуха, не так ли? — сардонически спросил он себя. — Ты найдешь повод для беспокойства, несмотря ни на что!

Это вполне могло быть правдой, но это ничего не делало с тем зудом, который он не мог полностью почесать. Возможно, дело было просто в том, что чарисийцы, похоже, еще не достигли точки встречи. Что ж, сейджин Мерлин предупредил их, как далеко должны зайти лодки, так что неудивительно, что они еще не прибыли. На самом деле, правда заключалась в том, что даже с учетом того, что Мерлин был вынужден отвлечь преследователей, вся эта операция прошла гораздо более гладко, чем Раймэр считал возможным после целой жизни в армии. Что-то всегда шло не так. Такова была солдатская мудрость, и она еще ни разу его не подводила.

Он ухмыльнулся, качая головой, затем поднял глаза, когда княжна Айрис достигла низа с Дайвином перед ней. Граф Корис стоял прямо за ней. Остальные мужчины последовали за ними в одной колонне, а Жак Марис, Ражир Уолтарс и Трейвар Жадвайл замыкали шествие.

— Продвиньтесь вперед и спешивайтесь, ваше высочество, — тихо сказал он, когда княжна подошла к нему. — Нам, вероятно, следует снова дать лошадям отдых, прежде чем мы отправимся вниз по реке. Кроме того, я бы хотел, чтобы луна поднялась немного выше. Здесь довольно каменисто, и лошадям понадобится весь лунный свет, который мы сможем получить, если они не собираются сломать ногу.

— Разве это не сделает нас более заметными? — спросила Айрис. Это был вопрос, а не аргумент или критика, заметил Раймэр и кивнул ей в ответ.

— Да, ваше высочество, так и будет, — согласился он. — И все же, я думаю, мы, вероятно, уже прошли мимо них, учитывая отвлекающий маневр сейджина. И, по правде говоря, я думаю, что гораздо более вероятно, что усталая лошадь поставит ногу неправильно в плохом свете, чем то, что мы внезапно попадем в засаду отряда делферакских драгун.

— Звучит разумно для меня, Тобис, — согласился Корис, спешиваясь, когда он подошел к сержанту. — И…

— Стой, где стоишь! — внезапно раздался голос из темноты. — Бросайте оружие!

* * *

Юный Уиллимс преуспел на самом деле, — заметил про себя Шал. — Во многих отношениях было жаль, что инструкции епископа Митчайла не оставили ему выбора.

— …опустите оружие! — повторил лейтенант, и Шал услышал, как два его сержанта приказали своим людям осторожно продвигаться вперед. Корисандийцы застыли, словно окаменев от совершенно неожиданной засады. Они, очевидно, понятия не имели, сколько людей у Уиллимса. Если бы они поняли, насколько слабым на самом деле был взвод лейтенанта, они могли бы проявить больше борьбы. Как бы то ни было, засада Уиллимса должна была увенчаться блестящим успехом.

А этого, к сожалению, допустить было нельзя.

Шулерит спокойно вытащил пистолет из-под сутаны. Он никогда раньше не пользовался ни одним из изобретенных чарисийцами видов оружия, но это было не так уж сложно, и он взвел курок, подойдя вплотную к лейтенанту.

— Сработало, отец! — восторженно воскликнул Уиллимс. — Вы были правы — идеально!

— Я рад за тебя, сын мой, — сказал Шал, а затем приставил дуло пистолета к затылку молодого человека и нажал на спусковой крючок.

* * *

Тобис Раймэр застыл от неожиданного крика, проклиная себя за то, что не прислушался к этому внутреннему инстинкту. Он должен был прислушаться! И как он мог не заметить проклятые медленные совпадения? Теперь они вышли на открытое место, светясь, как мерцающие ящерицы, но он даже ничего не заметил до того, как они это сделали! Он даже не уделял столько внимания своей работе, не так ли? О, нет, только не он! Вместо этого он позволил девушке и ее брату войти прямо в это, и теперь в темноте прогремел выстрел, ослепительная дульная вспышка и эхо выстрела вывели его из оцепенения. Он повернулся к Айрис, протянул обе руки, прижал ее и ее брата к груди и швырнул всех троих не на землю, а в бассейн под водопадом.

* * *

— Они застрелили лейтенанта! — взревел Шал, швыряя пустой пистолет в реку и с отвращением морщась при виде крови и кусочков мозгового вещества, которые разлетелись по его сутане. — Они застрелили лейтенанта! — он глубоко вздохнул. — Убейте еретиков!

* * *

— Ложись! Всем лечь! — Филип Азгуд закричал, услышав последнюю команду, и понял — каким-то образом он знал — что она исходила из горла инквизитора. Хуже того, солдаты там, в темноте, знали то же самое, и глубинный рефлекс послушания голосу Матери-Церкви завершил бы то, что началось замешательством.

Вспыхнул фитильный замок, загремев в темноте. Один Лэнгхорн знал, куда полетела эта пуля, но выстрелил другой, а затем еще один. Неточные даже в лучшие времена, и потребовалось бы особое чудо, чтобы они попали в кого-то с такого расстояния в этих условиях, но фитильные замки были не единственным оружием, которое носили драгуны, и Корис знал, что будет дальше.

Почему Бог? — с горечью потребовал голос глубоко внутри него. — Почему Ты позволил нам зайти так далеко только для того, чтобы сейчас потерпеть неудачу?

Бог не ответил. Или, во всяком случае, не сразу. Но затем — Взять их, ребята! — крикнул другой голос, и кто-то испуганно вскрикнул, а затем закричал от боли.

— Жаксин, следи, чтобы никто из них не прошел мимо! — крикнул тот же самый голос — необычайно молодой голос, понял Корис, но в нем звучали жесткие командные нотки.

Выстрелил еще один фитильный замок, а затем раздался другой звук — кремневый замок. Свежая вспышка выстрела пронзила ночь, и внезапно полдюжины кремневых ружей выстрелили почти как один, стреляя со склонов холмов, вверх по склону и по обе стороны от драгун, которые прятались в лесу.

— Штыки! — крикнул этот голос из темноты. — Вставайте и заходите, ребята! Вверх и внутрь! — скомандовал он, и ночь внезапно стала уродливой от лязга металла, ужасных влажных звуков стали, вонзающейся в человеческую плоть, с криками и проклятиями.

— Четверть! — вдруг заорал кто-то. — Четверть! Милый Лэнгхорн! Четверть!

А потом, так резко, все закончилось.

Наступила тишина, нарушаемая только грохотом и шумом водопада, да всхлипами раненых, и Корис очень медленно встал в хрупкой тишине. Другие звуки начали возвращаться в ночь, как будто осторожно прокрадываясь обратно в нее, и он услышал грубые, резкие голоса, приказывающие сдавшимся встать на ноги, сгоняющие их вместе, забирающие их оружие. Он решил, что было бы благоразумно оставаться там, где он был, и избегать любых… недоразумений, пока этот процесс не будет завершен, и его глаза сузились, когда кто-то вышел из темноты на лунный свет.

При таком слабом освещении трудно было быть уверенным, но новоприбывший определенно выглядел так, как будто на нем была форма чарисийского морского офицера, хотя она явно была несколько потрепана. Он сделал паузу и вытер свой меч о тунику павшего драгуна, затем вложил оружие в ножны с плавной, экономной грацией. Корис все еще смотрел на него, когда услышал плеск.

— Если не возражаешь, Филип, — едко сказала Айрис Дайкин, слегка стуча зубами, — я была бы очень признательна за помощь.

Он быстро повернулся, наклонился, чтобы взять Дайвина, когда она и Раймэр вытащили дрожащего, явно испуганного мальчика из ледяной горной воды. Князь обвил руками шею Кориса, крепко прижимаясь, и граф успокаивающе похлопал его по спине.

— Все в порядке, Дайвин. Теперь в порядке, — успокаивающе сказал он.

— Я знаю, — сказал Дайвин напряженным голосом и судорожно кивнул один раз, но так и не ослабил хватку, и Корис беспомощно посмотрел на Айрис через плечо ее брата.

— Позвольте мне, ваше высочество, — сказал кто-то еще с ярко выраженным чарисийским акцентом, и появившийся в морской форме внезапно оказался рядом с ним, протянув обе руки к Айрис. Она на мгновение подняла на него глаза, затем потянулась, чтобы взять протянутые руки. Чарисиец не был особенно высоким или широкоплечим, но он легко вытащил ее из воды. Затем он снова наклонился и также вытащил Тобиса Раймэра.

— Очень своевременная мысль — опустить их таким образом ниже уровня земли, когда началась стрельба, — поздравил он сержанта. Это был все еще смехотворно молодой голос, решил Корис, но в то же время четкий и решительный. Очень обнадеживающий голос, все вместе взятое.

— Извините меня, — продолжил его обладатель, поворачиваясь обратно к Корису, Айрис и Дайвину. Он грациозно поклонился. — Лейтенант Аплин-Армак, имперский чарисийский флот, к вашим услугам. Если вы готовы идти, у меня есть две лодки, которые ждут примерно в миле вниз по течению отсюда. Будет немного тесновато, — зубы слабо блеснули в лунном свете, который наконец-то проник в темноту у подножия водопада, — но я верю, что вы найдете наше жилье предпочтительнее этого.

— Полагаю, вы правы, лейтенант, — с благодарностью сказал Корис. — На самом деле…

— Прошу прощения, сэр, — прервал его другой голос, и Аплин-Армак — и это имя указывало на то, что этот юноша был тем, кем его считал Корис? — хмуро повернулся к прерванному разговору.

— В чем дело, Малик? — спросил он деловым тоном.

— Прошу прощения, что прерываю, сэр, — другой голос принадлежал тому, кто мог быть только профессиональным старшиной-чарисийцем, — но думаю, что это важно.

— И что, собственно, такое «это»? — подсказал Аплин-Армак.

— Ну, сэр, Жаксин схватил этого священника здесь, когда он пытался убежать вниз по течению, — сказал старшина, вытаскивая пленного на лунный свет. — И мы также нашли офицера, командовавшего этой засадой, сэр. Кажется, кто-то, — старшина бросил заключенного на колени, и Корис увидел шапку и сутану священника, — вышиб бедному ублюдку… прошу прощения за выражение, ваше высочество, — он коротко поклонился Айрис, — вышиб бедному ублюдку мозги. Это был не кто-то из нас, потому что, судя по пороховым ожогам, кто бы это ни был, он выстрелил в него сзади, очень близко и стоя рядом, типа того. И забавно, сэр, но этот здешний священник? У него вся правая рука забрызгана кровью и мозгами.

— А он это знает? — спросил Аплин-Армак убийственно мягким голосом.

— Я священник Матери-Церкви! — внезапно прогремел пленник, вскакивая и поднимаясь на ноги. — Как ты смеешь?..

Он снова упал, на этот раз взвизгнув от боли, когда старшина небрежно и с жестокой эффективностью наступил — и сильно — на заднюю часть его правой голени.

— Вы священник, не так ли? — сказал Аплин-Армак тем же смертоносным голосом. — И, без сомнения, слуга инквизиции?

— Священник любого ордена все равно остается священником Бога! — яростно закричал поверженный священнослужитель, обеими руками схватившись за заднюю часть голени. — И тот, кто поднимет руку на любого священника Божьего, виновен в богохульстве!

— Инквизитор, все в порядке, — сказал Аплин-Армак и посмотрел мимо старшины, все еще стоявшего над шулеритом. — Жаксин, найди мне старшего из пленных. Приведи его сюда.

— Да, сэр.

— Говорю вам, вы все… — снова начал священник, и Аплин-Армак посмотрел на старшину.

— Малик? — тихо сказал он.

— С удовольствием, сэр, — сказал старшина и не слишком мягко пнул священника в живот. Инквизитор свернулся калачиком с пронзительным, свистящим криком боли, а затем лежал, кряхтя и хватая ртом воздух, в то время как старшина наблюдал за ним со слегка заинтересованным видом.

Священник только начал восстанавливать дыхание, когда моряк по имени Жаксин вернулся с делферакским драгуном. Мужчина был ранен, и грубая повязка на его верхней части левой руки в лунном свете казалась черной от крови, но шок от такого внезапного поражения, когда победа казалась несомненной, был, очевидно, более изнурительным, чем любой удар мечом.

— Старший сержант, насколько я могу судить, сэр, — сказал Жаксин.

— Спасибо. — Аплин-Армак повернулся к делфераканцу. — Вы старший из пленных? — спросил он.

— Да, это я… сэр, — сказал делфераканец. — По крайней мере, я, если лейтенант действительно мертв.

— О, он мертв, приятель, — сказал старшина. — Выстрел в затылок, и к тому же с очень близкого расстояния.

— Что? — делфераканец переводил взгляд с Аплин-Армака на старшину и обратно. — В этом нет никакого смысла… сэр. Лейтенант, он был позади нас. И отец сказал, что он был мертв до того, как кто-нибудь из вас начал стрелять с холмов! Я думал, выстрел должен был быть отсюда. — Он ткнул указательным пальцем здоровой руки в скалистый край бассейна.

— Именно так вы и должны были подумать, сержант, — мрачно сказал Аплин-Армак. — Этот ублюдок-шулерит убил вашего лейтенанта, чтобы превратить то, что должно было быть упорядоченной капитуляцией, в резню. И это сработало бы, если бы мы уже не были здесь, наблюдая за происходящим — и за вами — когда ваша партия впервые прибыла, не так ли?

— Ну, не знаю, как… — неловко начал сержант, затем остановился. — Да, сэр, — признал он, понизив голос. — Да, так было бы, это, несомненно, было бы.

— Все ложь! — внезапно пробормотал священник, все еще более чем немного задыхаясь от этого удара в живот. — Ложь еретиков и богохульников — отлученных от церкви! Сержант, вы не можете верить им на слово! Да ведь это, вероятно, был один из них, намеренно застреливший бедного лейтенанта Уиллимса из засады без предупреждения, просто чтобы дискредитировать меня! Разве я виноват, что стоял так близко к нему, что меня забрызгало его кровью, когда они убили его?!

Сержант на мгновение посмотрел на священника сверху вниз, затем встретился взглядом с Аплин-Армаком в лунном свете.

— Он не был самым умным офицером, под началом которого я когда-либо служил, лейтенант, — сказал он, — но он был хорошим парнем, и он всегда старался поступать правильно. Не всегда это удавалось, но он старался, сэр. И в честном бою все дыры были бы спереди, а не сзади, как сейчас. Это неправильно, сэр. — Он покачал головой, его голос звучал упрямо. — Неправильно.

— Верно, это не так, сержант, — согласился Аплин-Армак. — Итак, у меня есть к вам еще только один вопрос.

— Сэр? — немного осторожно спросил делфераканец.

— Этот человек, очевидно, шулерит, — сказал Аплин-Армак. — Вы можете подтвердить, что он инквизитор?

— Да, сэр, — ответил делфераканец. — Так оно и есть. Прикреплен к полковнику Таливиру специальным епископом Митчайлом. Я сам слышал, как он говорил полковнику, я слышал.

— Думайте, что вы делаете, сержант! — рявкнул священник. — Клянусь Богом, я прослежу, чтобы тебя наказали за сотрудничество с еретиками! Я буду…

Делфераканец вздрогнул, но затем его плечи упрямо ссутулились, и он пристально посмотрел на священника сверху вниз.

— Он инквизитор, сэр, — твердо сказал он. — Уверен, как уверен.

— Спасибо, сержант. — Аплин-Армак кивнул делфераканцу, затем посмотрел на старшину. — Подними его, Малик, — сказал он категорично.

— Пустая трата хорошего пота, сэр, — сказал старшина. — Он сам поднимется через минуту или две.

— Даже у инквизитора должен быть шанс умереть на ногах, Стивирт, — ответил Аплин-Армак железным голосом.

— Что? — священник в шоке уставился на него. — Что ты только что сказал?

— Вам и вашему другу Клинтану следует уделять больше внимания прокламациям, выходящим из Теллесберга, — холодно сказал Аплин-Армак. — Некоторые из тех людей, которых вы пытали и убивали в Сионе, были моими друзьями, и каждый из них, черт возьми, был невиновен. Что ж, кровь на твоей сутане говорит о том, что с тобой дело обстоит не так, и политика моих императора и императрицы в отношении инквизиторов очень ясна.

— Ты не можешь быть… Я имею в виду, я священник! Священник Матери-Церкви! Ты не можешь просто…

— Я знаю священников, — сказал ему Аплин-Армак, когда Стивирт Малик поднял его на ноги за воротник сутаны. — Я даже знаю священника-шулерита — хорошего, из тех, кто действительно служит Богу. И вот откуда я знаю, что ты не один из них, что бы там ни говорил этот жирный, жадный ублюдок в Сионе. — Он вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок. — Если ты хочешь помириться с Богом, у тебя есть тридцать секунд.

— Будь ты проклят! Кем ты себя возомнил, чтобы угрожать посвященному священнику Божьему! Ты бы не посмел…!

— Ты не хочешь заключить мир? — спросил Аплин-Армак. — Хорошо.

Его рука поднялась, палец сжался, и глаза Данивина Шала только начали расширяться от неверящего ужаса, когда его голова распалась. Тело упало, как разрезанная марионетка, и Аплин-Армак повернулся к графу Корису и княжне Айрис.

— Я прошу прощения за задержку, — сказал он, когда дым от дула его пистолета рассеялся вместе с прохладным, влажным дыханием осени. — Теперь, полагаю, эти лодки все еще ждут нас.

Глава 11

ФЕВРАЛЬ, Год Божий 895

Пещера Нимуэ, Горы Света, земли Храма и Дворец Теллесберг, город Теллесберг, королевство Старый Чарис

— Так как же именно ты планировал вернуться домой, не поднимая бровей? — спросил Кайлеб Армак, откидываясь на спинку кресла из ротанга и любуясь захватывающим закатом.

Его дочь лежала, свернувшись калачиком у него на груди, уткнувшись носом в угол его шеи, пока она спала с абсолютной вялостью, возможной только для маленьких детей и ящериц-кошек, а крючок для вязания императрицы Шарлиан деловито двигался, когда она смотрела на него и улыбалась.

— Почему я должен возвращаться домой, не поднимая бровей? — Мерлин ответил по коммуникатору в ухе. — Я сейджин — таинственный, смертоносный, возможно, волшебный сейджин Мерлин! — послышалось отчетливое сопение. — Я прихожу и ухожу, и никто не видит, как я прохожу.

— Ты становишься удивительно самонадеянным, не так ли? — сладко осведомилась Шарлиан.

— Ну, я думаю, что последние несколько пятидневок я провел довольно хорошо, — отметил он.

— Полагаю, это правда, — рассудительно сказал Кайлеб. — Мне особенно понравился эпизод с голосами, кричащими друг другу в конце, поверх выстрелов. Неудивительно, что они думали, что все вы были прямо перед ними!

— Если у вас есть программируемый вокодер для голосового ящика, вы могли бы также использовать его, — самодовольно ответил Мерлин, но затем вздохнул. — На самом деле, однако, я думаю, что раздуваю свое эго до ушей, потому что мне скучно, и я хочу вернуться домой.

Шарлиан посмотрела на Кайлеба, и выражение ее лица смягчилось.

— Мы с нетерпением ждем встречи с вами дома, — заверил его Кайлеб, говоря за них обоих. Затем он пожал плечами — очень осторожно, чтобы не потревожить спящего ребенка рядом с его сердцем. — Я согласен, что послать вас лично наблюдать за спасением Айрис и Дайвина было правильным шагом, но то, что вы действуете открыто так далеко, чертовски неудобно во многих отношениях.

— Я и сам это заметил, — сухо сказал Мерлин. — Я подумываю о том, чтобы добавить несколько дополнительных участников в актерский состав ансамбля мастера Жевонса. Это может быть болью, прикрывающей мое отсутствие, в то время как Жевонс — или кто-то еще, если на то пошло, — бегает посреди Ховарда, но это избавляет нас от необходимости отчитываться за все это проклятое «транзитное время»!

— Я понимаю твою точку зрения, но я думаю, что хорошо, что на этот раз ты «бегал посреди Ховарда», — трезво сказала Шарлиан, и Мерлин пожал плечами.

— Я склонен согласиться, учитывая мой собственный скромный вклад в то, чтобы вытащить их из Талкиры и доставить на место встречи, но Гектор и сам неплохо справился, не так ли?

— Да, — согласился Кайлеб. — Да, он это сделал. Особенно для такого молодого человека, как он.

— Я слышу это от седобородого семидесятилетнего старика, сидящего на троне Чариса, — ответил Мерлин, и Шарлиан хихикнула.

— Хорошо, значит, я был всего на пару лет старше, чем он сейчас, когда ты взял меня в руки, — признал Кайлеб. — Но он все равно проделал чертовски хорошую работу.

— В этом нет сомнений, — признал Мерлин, и их не было.

Столкнувшись с потерей всех старших офицеров экспедиции, Аплин-Армак решил продолжить миссию, несмотря на риск дополнительных столкновений с делферакским ополчением. Поэтому он перенес всех своих раненых в четыре из шести лодок и отправил их обратно вниз по течению с приказом как можно дольше оставаться посередине реки. Сарм не был огромной рекой, но был достаточно широким, чтобы драгуны, вооруженные относительно короткоствольными ненарезными фитильными ружьями, играли в ад, пытаясь поразить цель в середине течения. Артиллерия была бы другим делом, но в королевской армии Делферака не было полевой артиллерии нового образца. Если уж на то пошло, у него вообще не было большой артиллерии, а громоздким, медленно стреляющим орудиям, которыми он обладал, не хватало мобильности, чтобы перехватывать лодки, движущиеся со скоростью почти двенадцать миль в час под парусами и веслами, в то время как течение реки работало на них, а не против них.

Он также приказал лодкам двигаться при дневном свете, чтобы любому наблюдателю было совершенно ясно, что они в беспорядке возвращаются в Сармут так быстро, как только смогут туда добраться. Как он и надеялся, делферакцы преследовали отступающие лодки с грузом раненых и явно подавленных пассажиров так энергично, как только могли, всю обратную дорогу вниз по реке. Тем временем он и оставшиеся две лодки продолжили движение вверх по течению незамеченными, двигаясь только под покровом темноты, а катер Стивирта Малика буксировал вторую лодку почти пустой. Отправляться в путь с тридцатью людьми было очевидным риском, но это позволило ему сэкономить место во второй лодке для пассажиров, которых он намеревался забрать.

Это также оставило его гораздо более слабым, чем он мог бы пожелать, когда он столкнулся с драгунами несчастного лейтенанта Уиллимса. К счастью, он прибыл на место встречи за пятнадцать часов до того, как в этот район двинулся полк полковника Таливира, и он выставил пикеты далеко от своих тщательно спрятанных лодок. Они достаточно рано заметили выдвигающихся на позиции солдат Уиллимса, чтобы Аплин-Армак смог организовать свою собственную контратаку. Тем не менее, ему пришлось подождать, пока драгуны — которые все еще значительно превосходили численностью его собственных людей — выйдут из леса и соберутся в кучу, прежде чем он сможет наброситься на них. В конце концов, он приказал атаковать безукоризненно вовремя, и, по честному мнению Мерлина, хладнокровное терпение, с которым он ждал именно подходящего момента, было еще более удивительным для человека его возраста, чем инициатива.

— Что вы думаете о реакции епископа Митчайла на то, что случилось с этим ядовитым произведением Шалом? — спросил Кайлеб через мгновение.

— Я думаю, это было неизбежно. — Мерлин пожал плечами. — Так случилось, что я согласен с политикой, но с самого начала было очевидно, что инквизиция собиралась придерживаться мнения, что все ее инквизиторы были чище, чем свежевыпавший снег, безупречные, незапятнанные жертвы этих злобных, мерзких, поклоняющихся Шан-вэй, убивающих детей еретиков-чарисийцев. — Его рот скривился от отвращения. — Чем дальше люди находятся от того места, где происходят зверства, тем больше вероятность, что они тоже купят эту порцию драконьего дерьма. Пульты дистанционного управления Филина все еще прикрепляют нашу версию к удобным стенам на обоих континентах, но в течение довольно долгого времени Церковь будет иметь преимущество, когда дело дойдет до убеждения верующих. Посмотрите, как они управляются с этим бизнесом в Сиддармарке!

Кайлеб издал резкий горловой звук, и Шарлиан легонько пнула его по внешней стороне правого бедра.

— Ты разбудишь ее, — сказала она, мотнув головой в сторону их дочери, — и тебе придется петь ей, чтобы она заснула, Кайлеб Армак!

— Я буду вести себя хорошо, — пообещал он с покаянной улыбкой. — Но это вина Мерлина в том, что он затронул такие темы.

— Скажи мне, что ты не собираешься обсуждать это с Трависом, Бинжамином и Майкелом завтра утром первым делом, — бросил вызов Мерлин.

— Но это тогда, а не сейчас, — возразил Кайлеб.

— Верно. — Мерлин кивнул, откидываясь на спинку своего кресла глубоко под далекими Горами Света. — Будет некрасиво, но в конце концов все получится, — мрачно сказал он, и настала очередь Кайлеба кивнуть.

— Честно говоря, на данный момент меня больше всего беспокоит провизия, — сказал он. — Клинтан слишком хорошо рассчитал время с этой точки зрения, черт бы его побрал.

— Согласен. Но если Стонар сможет продержаться всю зиму, наш добрый друг великий инквизитор может просто обнаружить, что с его маленькой повозки слетели колеса. — Выражение лица Мерлина было не менее мрачным, но в его голосе слышалась нотка мрачного удовлетворения. — Думаю, что он на самом деле ожидал подмести пол, и это сработало не совсем таким образом, не так ли?

— В немалой степени спасибо твоей подруге Анжелик. Или, я полагаю, теперь мы должны называть ее Айва. — Кайлеб улыбнулся в простом восхищении. — Я гарантирую вам, что ни один из агентов Клинтана ни на мгновение не догадался, что у нее было полторы тысячи обученных стрелков прямо там, в Сиддар-Сити. Даже не считая шести тысяч пятисот винтовок, спрятанных на борту ее кораблей в Северной бухте. Она более чем удвоила общее количество современного огнестрельного оружия, доступного Стонару.

— Не говоря уже о спасении августейшего зада лорда-протектора в самый первый день, — согласился Мерлин. — Без нее они, вероятно, захватили бы столицу, ты же знаешь.

— И уничтожили бы всех чарисийцев и реформистов, до которых смогли добраться, — мрачно вставила Шарлиан, ее глаза затуманились. — Даже с ее мерами подготовки это было достаточно плохо, и меня тошнит каждый раз, когда я думаю о том, что произошло во многих других местах.

— Я знаю, — тихо сказал Мерлин.

Чарисийский квартал Сиддар-Сити был самым большим, богатым и густонаселенным во всей республике, но почти все прибрежные города Сиддармарка могли похвастаться своими собственными такими кварталами. Если уж на то пошло, даже более крупные внутренние города были домом для эмигрантов-чарисийцев, которые вышли замуж за сиддармаркцев или женились на их женщинах или просто обосновались в республике из-за финансовых возможностей.

За пределами столицы большинство этих чарисийских общин были фактически уничтожены. Даже в городе Сиддар, несмотря на приготовления Айвы Парсан и решение лорда-протектора Стонара направить более половины своих собственных сил на защиту его жителей-чарисийцев, было убито более двух тысяч человек. Изнасилования и пытки были безудержными, поскольку мятежники утоляли свою ненависть в крови своих жертв. Они также не ограничивали свою деятельность чарисийцами. Реформистские церкви были сожжены по всей республике. Священники-реформисты были убиты — в некоторых случаях сожжены заживо в своих собственных церквях, — а прихожане-реформисты были убиты или вынуждены бежать из городов, в которых их семьи жили веками.

Хуже всего было в западных провинциях республики, отчасти из-за глубокого, часто горького недовольства этих провинций большим богатством восточных провинций, но также и потому, что Клинтан и Рейно уделяли наибольшее внимание тому, чтобы убедиться, что они добьются успеха в провинциях, ближайших к землям Храма. Однако было несколько заметных исключений. В Гласьер-Харт и Клифф-Пике ополчение обратилось против повстанцев и подстрекателей толпы в своих собственных рядах и подавило восстание в течение нескольких дней. То же самое произошло в провинции Айс-Винд, хотя там ситуация выглядела гораздо мрачнее. Теперь, когда зима закончилась, никто не перебрасывал войска, но провинции Тарика, Нью-Нортленд и Вестмарч были прочно в руках сторонников Храма, которые осудили избранное правительство республики как «лакея, орудие и приспешника проклятых и отлученных еретиков-чарисийцев». Между тем эти провинции образовали клинок, вонзающийся в сердце республики, и Айс-Винд был полностью изолирован от остальной части страны.

Все еще вызывал большие сомнения исход в провинции Хильдермосс, и то, что там происходило, вполне могло иметь решающее значение. Если бы Хильдермосс остался верен лорду-протектору, это защитило бы Гласьер-Харт от любых нападений из Западных пределов и защитило бы Старую провинцию от нападений из Западных пределов и Тарики. Более того, провинция Маунтинкросс была одной из восточных провинций, перешедших к Клинтану. Если Хильдермосс удержится, контратака из Северных земель и Старой провинции почти наверняка сможет вернуть Маунтинкросс; если Хильдермосс падет, повстанцы смогут нанести удар непосредственно по столице вдоль всей северной границы Старой провинции самое позднее к началу лета.

Дальше на юг земли южных пределов были настоящим кошмаром. Клинтан и Рейно уделили особое внимание огромному, малонаселенному району, но они добились меньшего успеха, чем надеялись, в привлечении подразделений регулярной армии на свою сторону. Вся «провинция» фактически представляла собой один огромный военный округ, разделенный на региональные командования и управляемый армейскими офицерами. Действительно, одной из жалоб, к которой апеллировали агитаторы Рейно и Лайяна Базкая, было недовольство южной границы тем, что она еще не была разделена на провинции с представительством в палате сената. Однако по меньшей мере треть командования южных пределов оставалась стойко верной лорду-протектору и центральному правительству, и боевые действия становились все более ожесточенными.

Повстанцам также удалось захватить контроль над юго-западной частью провинции Шайло, хотя казалось маловероятным, что они смогут удержать ее, если Стонар переживет зиму. К сожалению, повстанцы, похоже, знали об этом, и погромы и убийства в Шайло были жестокими, почти невероятными. Если правительство отвоюет юго-запад Шайло, это будет в основном одно огромное море разрушенных ферм и сожженных руин.

На данный момент провинции Саутгард, Траншар и Уиндмур, по крайней мере временно, находились под управлением лорда-протектора, хотя ситуация в Саутгарде была запутанной и становилась все более кровавой. Зверства порождали зверства, и лесорубы и поджигатели безжалостно преследовали друг друга всю холодную дождливую зиму. Ненависть, которую порождали эти атаки и контратаки, будет только уродливее, печально подумал Мерлин. Действительно, это был вид насилия и жестокости, которые, вероятно, оставят в наследство ненависть многих поколений среди выживших и их детей.

Провинция Малитар пошла вразрез с образцом для большей части остальной республики — повстанцы в Марике, столице провинции Малитар и втором по величине морском порту Сиддармарка, захватили контроль над всем городом, и именно ополченцы из окрестностей пробились обратно в Марик и разгромили повстанцев. К сожалению, весь чарисийский квартал города был сожжен дотла до того, как ополченцы смогли вернуть Марик. Выживших было очень мало, и реформистские церкви пострадали почти так же сильно.

Маркан и Траншар успешно придерживались лорда-протектора и правительства, и на самом деле там было довольно спокойно. То же самое было верно и в провинции Роллингс, на крайнем северо-востоке, хотя прибрежная зона провинции Мидхолд, между Роллингсом и Старой провинцией, была ареной некоторых ужасных боев. В крайней западной части Мидхолда на данный момент также доминировали успешные повстанцы в Маунтинкроссе, что должно было вызывать определенную тревогу в Сиддар-Сити.

Насколько можно было судить, почти две трети регулярной армии сдержали свою присягу конституции и лорду-протектору. К сожалению, несколько из остававшихся верными подразделений были разгромлены мятежниками, и очень немногие из них выжили, поскольку сторонников Храма не очень интересовали пленные. Учитывая дезертирство, побеги и боевые потери, маловероятно, что Стонар мог призвать более трети — возможно, всего четверть — некогда могущественной армии Сиддармарка. Хуже того, великий викарий провозгласил поддержку Матери-Церкви «доблестным детям Божьим, борющимся со злом и коррупцией» в республике, и распространил джихад на всех, кто поддерживал «отступника и проклятого Грейгора Стонара и его приспешников». Как следствие, в Западную республику были готовы хлынуть «добровольцы» из пограничных штатов, как только позволит погода. Если уж на то пошло, то появление реальных контингентов храмовой стражи было лишь вопросом времени.

И, как указал Кайлеб, Клинтан приурочил свое восстание к заключительным этапам сбора урожая в Сиддармарке. Южные провинции, конечно, собрали урожай позже, но его атака произошла до того, как продукты с аграрного запада были отправлены на восток на зиму, и часть его стратегии включала преднамеренное уничтожение продуктов питания — складов, ферм, зернохранилищ — также во всех восточных провинциях. По оценкам Филина, эти провинции потеряли почти половину продовольствия, которое обычно доставлялось им в зимние месяцы. И в то самое время, когда поставки продовольствия были прерваны, беженцы-реформисты и чарисийцы с запада устремились на восток в отчаянных поисках безопасности.

— Как ты думаешь, Стонар переживет зиму, Мерлин? — спросила Шарлиан через мгновение.

— Я думаю, у него хорошие шансы, — ответил Мерлин. — Однако я не знаю, что произойдет весной. Мы видим огромное количество приказов от Мегвейра пограничным штатам и различным военным командованиям земель Храма. Я предполагаю, что он планирует двинуться на восток, к паровому катку Стонара, как только сможет вывести армию в поле. И я ожидаю, что Клинтан собирается «предложить» силкианцам, что с этого момента им лучше придерживаться линии эмбарго, если они не хотят такого же отношения, которое только что получила республика.

— Что сводит с ума меня, Доминика, Трависа и Бинжамина, так это тот факт, что мы все еще «не знаем», что происходит на севере! — Кайлеб зарычал. — Мы ничего не можем сделать — даже не можем установить контакт со Стонаром по этому поводу! — пока мы не «выясним», что это происходит!

— Ненадолго, любимый, — сказала Шарлиан, протягивая руку, чтобы утешающе положить ему на плечо. — Мы уже начинаем «слышать слухи», — отметила она, — и весь мир знает, какая у нас замечательная шпионская сеть!

— Я знаю. — Кайлеб криво улыбнулся ей. — То, о чем мы с Трависом и Бинжамином будем говорить завтра утром. Мы также собираемся привести Алвино и начать сборку гуманитарных грузов с продовольствием «в качестве меры предосторожности» по предложению Майкела. — Он поморщился. — Из нашей экономики вылетит все дерьмо из-за потери такого большого объема торговли с Сиддармарком, и, если Силкия решит, что должна начать обращать внимание на эмбарго Клинтана, это будет только хуже. С другой стороны, у нас внезапно появится много свободных торговых галеонов, которые мы сможем использовать для доставки продовольствия и медикаментов.

— Может быть, все будет не так уж плохо, — ободряюще сказал Мерлин. — У меня такое чувство, что что-то может случиться, несмотря на эмбарго. И если Стонар переживет зиму — и следующую весну — у нас, возможно, наконец, появится союзник с материка, в котором мы нуждаемся.

— И, если он не переживет зиму — и следующую весну — пройдет по меньшей мере десять лет, прежде чем какое-либо другое государство на материке захочет встать на нашу сторону, — кисло сказал Кайлеб. — При условии, конечно, что эти «возвращающиеся архангелы» дадут нам столько времени.

— Боже, ты в раздраженном настроении, — мягко заметил Мерлин.

— У меня есть много поводов для раздражения, — парировал Кайлеб. — Знаешь, это был не самый легкий год, который у нас когда-либо был.

— Да, я знаю, — сказал Мерлин более мягко. — Но Гектор благополучно вернул Айрис, Дайвина и Кориса на борт «Дестини». Скоро они отправятся домой, и будет интересно посмотреть, как отреагирует Корисанда, когда Корис и Айрис скажут им, что это Клинтан убил Гектора… и еще пытался убить Дайвина. И, к лучшему это или к худшему, Клинтан пошел на открытое столкновение на материке. Для Ховарда и Хейвена это больше не просто война за границей, и это было его решение, а не наше. В долгосрочной перспективе, я думаю, он вернется домой, чтобы устроиться на ночлег с удвоенной силой, до тех пор, пока Стонару удастся продержаться. А у Эдвирда и Симаунта в производстве новые нарезные орудия, не говоря уже об орудиях с казенным заряжанием от Мандрейна. Я знаю, что мы все тоскуем по Мандрейну, но это был блестящий дизайнерский подход, и Церкви это совсем не понравится, когда она столкнется с ними в полевых условиях. Кинт Клэрик собирается предложить пехотные минометы, и это тоже станет неприятным сюрпризом для нашего друга Клинтана. А еще есть первый паровой двигатель Эдвирда. Это изменит правила игры, тем более что нам не придется тратить все это время на эксперименты и попытки, чтобы превратить его в рабочее предложение, как это было на Старой Земле.

— Ты пытаешься подбодрить меня, указывая на то, что импульс на нашей стороне? — сухо спросил Кайлеб. — Потому что, если это так, позвольте мне отметить, что, по крайней мере, в течение следующих нескольких месяцев импульс в Сиддармарке будет довольно устойчиво на стороне Клинтана. И если он свергнет республику, мы будем долго искать другую возможность закрепиться где-нибудь на материке.

— Ты полон решимости быть мрачным, — сказал Мерлин мягко поддразнивающим голосом. — И нет, я не пытался сказать вам, что импульс был на нашей стороне. Я даже не собираюсь сейчас спорить о том, что история на нашей стороне, хотя я думаю, что, вероятно, так оно и есть. Нет, я просто думаю о том, что ты сказал некоторое время назад, Кайлеб. Это был плохой год во многих отношениях… но мы все еще здесь, и мы сильнее, чем были годом ранее. И причина, по которой мы здесь, заключается в том, что вы, Шарли и Майкел заложили фундамент здесь, в Чарисе, который такой человек, как Жаспар Клинтан, никогда не сможет оценить или сопоставить. Чарис понимает, о чем идет речь, и в этом наша сила, основа, которую Клинтан даже не начинает понимать. Эти люди — ваши люди — распознают зло, когда видят его, и они не хотят позволить ему восторжествовать. Они отказываются видеть его триумф. Возможно, они не знают всего, что знаем мы, и они, черт возьми, никогда не слышали о Терранской федерации или Гбаба, но они готовы заплатить цену, чтобы купить свободу своих детей и детей своих детей от того, что представляет собой Клинтан, какова бы ни была эта цена. И когда вы дойдете до этого, — Мерлин криво улыбнулся, — мы сможем с этим поработать, вы знаете.

— У тебя действительно есть способ найти светлую сторону, не так ли? Как там это называлось в старые времена — кажется, Поллианна? — ответил Кайлеб, но, говоря это, он смотрел на свою жену и тоже улыбнулся. Он положил одну руку на затылок своей спящей дочери и нежно обнял ее, а затем кивнул.

— Но ты прав, Мерлин, — тихо сказал он. — Мы можем с этим поработать.

Content

Дэвид ВЕБЕР
НАСКОЛЬКО ПРОЧНО ОСНОВАНИЕ

Глава 1 ФЕВРАЛЬ, Год Божий 895

Глава 2 МАРТ, Год божий 895

Глава 3 АПРЕЛЬ, Год Божий 895

Глава 4 МАЙ, Год Божий 895

Глава 5 ИЮНЬ, Год Божий 895

Глава 6 ИЮЛЬ, Год Божий 895

Глава 7 АВГУСТ, Год Божий 895

Глава 8 СЕНТЯБРЬ, Год Божий 895

Глава 9 ОКТЯБРЬ, Год Божий 895

Глава 10 НОЯБРЬ, Год Божий 895

Глава 11 ФЕВРАЛЬ, Год Божий 895