Владимир Поселягин

Начало. Техник-интендант

© Владимир Поселягин, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Пролог

Знаете, стоять вот так у стола Привратника на Перекрёстке Душ и видеть, как за мной в очередь собирается огромная толпа (а много за час на земле народу умерло, тысяч десять уже набралось), было для меня удивительно и вместе с тем как-то уже всё равно. Я переминался с ноги на ногу, будучи обнажённым. Никаких туник, все сверкают прелестями и «прелестями», и это как-то озадачивало. Я ещё не осознал, как влетел. Не осознал ещё, что меня нет в списках умерших. Привратник был изумлён не меньше. Перетряхнул свою Книгу Душ и уже вызвал помощь.

Морщась, я осматривался. Хм, буду до старости серьёзно спортом заниматься. Вон за мной дед стоит: девяносто лет, а фигура, как у молодого. А вот остальные старики не блещут, и смотреть на них не очень-то приятно.

Пока стояли в очереди, пообщались. Старик оказался англичанином. Лётчик, на вертолёте исполнял фигуры на каком-то авиашоу в Англии и не вписался, врезался в землю. Теперь тут. Английским я владею почти в совершенстве, так что общались свободно. Он, правда, приметил мой лёгкий акцент и понял, что я иностранец. Ну, я и представился: мол, зек. А я действительно зек. На зоне сидел по сто тридцать первой статье, пункт два. Изнасилование, да ещё с особой жестокостью. Дали по полной, шесть лет. Сидел по факту ни за что. Зеки сейчас народ продвинутый, быстро выяснили подоплёку дела и меня признали потерпевшим, то есть к опущенным я не относился, нормально жилось.

Тут стоит рассказать, как дело было, да и о себе тоже. К моменту вынесения приговора, к своим двадцати четырём годам, я был женат шесть раз. Шесть! Что поделать, родители так воспитали, что к девушкам я относился очень возвышенно, с пиететом. Ведь это же слабый пол, благодаря им рождаются новые люди, к ним нужно относиться со снисхождением. Для меня они были что богини, окружённые ореолом. И когда я сталкивался с реальностью, понимая, с кем я встречаюсь и на ком даже женат, сразу менял к ним отношение и начинал искать следующую богиню. Оттого и браков столько. Самый короткий длился полтора месяца, это была моя первая жена, в семнадцать лет, а самый длительный – год.

Возможно, я сам виноват, но и воспитание тоже сказывалось. Ведь я к девушкам с большой нежностью относился, надышаться не мог, те купались в любви и моём к ним внимании. А привыкая, начинали чудить, думая, что я всё прощу. Они не понимали, что это лишает нашу супружескую жизнь самого важного – доверия. Самое страшное – измена, а они рассуждали: мол, всё равно любит, а значит, простит или сделает вид, что ничего не знает. Вот так и совершали самую крупную ошибку в своей жизни. Девушки, имейте в виду: вас любят до определённого момента; пока вы не преступили черту – вы зайки, солнышки, куколки, но как преступили – вы становитесь не женщинами, а бабами. А баб кто гнобит, кто просто выкидывает на улицу. Я именно по последнему варианту работал. К слову, только две жены изменяли, другие просто чудили так, что я пинками гнал их из своей квартиры, двушки в центре Москвы, подаренной отцом на шестнадцатилетие.

Родители у меня были интересными людьми. Мать – домохозяйка, а отец – олигарх средней руки, поднявшийся в девяностые. В первую сотню богачей столицы входил, пусть и был на предпоследнем месте. А вообще, когда мне шестнадцать исполнилось, мне купили квартиру, помогли закончить школу, устроили в институт, а дальше – сам. Родители же занялись моей двухлетней сестрёнкой. Про меня как будто забыли, даже на судебном процессе не присутствовали. С денежного подсоса меня скинули, как в институт поступил. В студенческие годы приходилось даже вагоны разгружать, когда совсем денег не было.

А вообще, я стал вполне преуспевающим. Год в академическом отпуске был, отдавая долг Родине, и не думайте о патриотизме – прятался от очень злого отца второй бывшей жены. Служил в ПВО. Старший оператор РС на радиотехнической батарее. У нас в дивизионе С-300 были. В армию я ушёл до того, как прошёл военную кафедру в институте, поэтому службу закончил сержантом, а к выпуску вместе с дипломом получил офицерские лейтенантские погоны.

Так как мозгами я обделён не был, то с сокурсником организовали фирму по ремонту компьютеров, потом перешли на программное обеспечение и уже открыли фирму, которая занималась созданием программ. Работали мы по редкой направленности: программы для промышленного оборудования и станков. Пришлось даже два года в Париже прожить (я там филиал открывал), поэтому на французском говорю отлично, как и на английском. Последний ещё в школе и институте учил, потом отшлифовал, бывая в Англии по работе, а позже, вот, и французский выучил.

Других языков я до ареста и вынесения приговора не знал, кроме родного, матерного и английского технического. Это уже на зоне за пять лет отсидки от скуки, раз уж мне языки так легко давались, выучил ещё японский (было у нас тут трое японцев) и немецкий языки. На зоне немало разного народу сидело, разных национальностей. За год до моей гибели сел за наркотики итальянец, так он меня учил итальянскому и латинскому. Последний он очень хорошо знал: отец у него языковед, а сам он врач. Платил я хорошо, приработок к пайке, так что учил охотно. На итальянском я уже балакал вполне легко, хотя и с жутким акцентом, и письменный латинский неплохо изучил, но вот погиб.

Как я на зоне оказался? Да причина всё та же – женщины. Встретил одну, месяц гуляли, сексом занимались. К своим двадцати четырём я повзрослел и предпочитал жить гражданским браком. В общем, та предложила жёсткий секс, с разорванной одеждой – ролевую игру, к тому же с работающим фотоаппаратом. Мне прикольно было, я и согласился. А на следующий день – арест и предъявление обвинения. Доказательства – справка из больницы с указанием травм и те самые фото, на которых она привязана к кровати и выглядит довольно испуганной. Моим оправданиям опера не поверили, как, впрочем, и судья-женщина. Адвокат мой попыхтел и сообщил, что потерпевшая готова забрать заявление за сорок тысяч евро. Для меня это не деньги, хотя достаток особо не афишировал. Заплатил через адвоката, а в результате – суд, и я покатил по этапу.

Это потом на зоне мне уже объяснили все расклады. Тут кроме меня ещё трое таких же сидели. Приятно осознавать, что не я один лох. Всё просто. К жертве заранее адвоката подсылают. Я своего спас от троих гопников, отлично их отметелив. Увидел, что в подворотне избивают кого-то в приличном костюме, и вокруг никого, как по заказу, подлетел и вломил. Сам я парень крепкий, в школе и в институте боксом увлекался, мастера не получил, но КМС честно заработал, так что мои удары клали гопников на грязные остатки асфальта. Окровавленный мужчина представился адвокатом, сунул визитку, пообещав, что он всё для меня сделает, и сделал. Упёк на зону. Правда, те трое лохов платить отказались, но я-то заплатил! Правда вскрылась только через три года.

У меня рак обнаружили, опухоль головного мозга. Я попросил товарища продать мою долю в бизнесе, который к тому времени стоил семнадцать миллионов евро, в основном по интеллектуальной собственности, а не по железу; тот и сам уже предлагал продать. Так мои деньги оказались на счету в банке Парижа, там у меня лет семь назад был открыт счёт. Вот я и нанял двух отморозков, что откинулись с нашей зоны. Решил поквитаться, раз всё равно умираю. Врачи, поставив диагноз, год дали, но я решил бороться, питая надежду встретить смерть на свободе. Весь ушёл в изучение языков и других премудростей, спецов разных на зоне хватало. Если бы не занял себя, то извёлся бы, думая о болезни, а так отлично отвлёкся. А если не успею выйти, так что, неотомщённым уходить?

Вот парни и нашли ту девицу да по-жёсткому пообщались с ней. После связались со мной (сейчас не проблема с такой связью) и доложили о результатах. Оказалось, девица денег от меня не получила, поэтому и заявление не забрала. Отправились к адвокату и когда превратили его в кусок мяса, позвонили и сообщили следующее. Адвокат с девицей действительно подельниками были, но тому срочно деньги потребовались, чтобы любовницу на Мальдивы свозить, вот он и прикарманил деньги, а подельнице сказал, что платить я отказался. Исковеркал мою жизнь. Убили его парни с особой жестокостью, как, впрочем, и девицу, честно заработав свои сто штук евро.

Я боролся два года, уже начались головные боли, но обезболивающие пока не принимал, будучи уверенным, что смерть всё же встречу на свободе. А тут шухер снаружи. Я в это время в бараке был, сунулся на шум, вот часовой с вышки и дал очередь на движение. Попал. В голову. Боль почувствовал, когда пуля в левую скулу входила. А похоже, у нас бунт: у здания администрации зеки нескольких солдат метелили, а другие брали штурмом здание, там тоже стреляли. Часовой с вышки со своей стороны их не видел, только слышал, вот на нервах и отреагировал на наше движение. Я ведь не один выходил с удивлённым видом. Зона у нас была тихая, поэтому и не понял сразу, что происходит. Глупо всё как-то вышло.

Зона наша занималась лесом. Несколько бригад валили его, а мы загружали на железнодорожные платформы, когда лесовозы его привозили. Я крановщиком был и работал в ночную смену, а сейчас как раз отдыхал. Охрана усиленная, возможности для побега были, но я всё же сомневался в успехе. А всё чёрные. На днях тут новоприбывшего апельсина, как называли грузинских воров в законе, в карцере закрыли, за дело, к слову, вот те и подняли бучу. Пару дней назад поорали и успокоились, а тут, видимо, затаились и ударили. Среди нападающих в основном чёрные и были. Зачем, почему – непонятно, а теперь уже и не узнать.

Вот так я у стола Привратника и оказался. Когда выяснилось, что меня в списках Книги Душ нет, он обратился к начальству, отодвинув меня в сторону и быстро распределяя остальных. Очередь медленно, при этом постоянно пополняясь, начала сокращаться.

– Виталий Кузьмин? – обратилась ко мне ангел.

– Д-да, – онемев от вида девушки с белоснежными крыльями за спиной, с трудом выдавил я.

Никогда я такую прелесть не видел и сразу понял, что мне нужно в рай. Вся в моём вкусе: ещё бы, пять лет воздержания, женщин не видел. Та, видимо, заметила мой взгляд и покраснела, но всё же взяла за руку, и мы полетели (реально, было чувство полёта) куда-то в сторону облаков. Я отвлёкся, потому что не спускал глаз со спутницы (почему-то эрекции на неё у меня не было, видимо, тут не работало), поэтому дорогу пропустил. Лишь отметил, что на облаке был огромный дворец, и мы влетели в залу через распахнутое окно. Девушка удалилась, оставив меня, а по залу загрохотал чей-то голос:

– Думаю, мне стоит извиниться.

Поджимая ноги (пол был холодным, даже странно ощущать это), я буркнул:

– Прежде стоит представиться.

Неизвестный загрохотал громом, и я не сразу понял, что это был смех.

– Я администратор. Тебе должен быть известен как архангел Михаил.

– Неизвестен. Я религией не интересовался, – пробурчал я. – Меня младенцем крестили. Хотя кто такие Христос и Иуда, знаю. Ну и про Адама с Евой и Змея-искусителя тоже, да и то по ролику из «Оба-на!».

– Тяжёлый случай. Вера в Господа нашего падает.

– Сами виноваты: храмов понаделали, ряхи наели, устроили бизнес на вере.

– Мы тут ни при чём. Дали три плиты с пятнадцатью заветами, дальше вы сами.

– Две плиты и десять заповедей, – задумавшись, припомнил и уточнил я. – Что-то такое я случайно смотрел: в самолёте скучно было, а телевизор работал. Это когда из Израиля в Москву возвращался.

– Мы не виноваты, что у Моисея руки из того места растут, на котором он сидит. Уронил и разбил одну скрижаль, так что – что осталось, то и осталось.

– Забавно, – улыбнулся я, снова, как гусь, поджимая ноги. Скоро они у меня красными станут.

Видимо, мои затруднения были обнаружены: пол нагрелся до нужной температуры, и я тоже согрелся.

– Вообще, ты молодец: отомстил тем, кто тебя посадил в тюрьму.

– А как же заповеди? «Не убий»? Я ведь хоть и не сам убил, но заказал.

– В разбитой скрижали тоже были заповеди. Месть – дело благородное. Месть грехом не считается.

– Чёртов Моисей. Если бы не его кривые руки, жизнь на Земле была бы проще.

– Ладно, не будем вдаваться в лабиринты заповедей, поговорим о тебе. В Книге Душ тебя нет. Мы проверили. Проверили другие Книги и нашли. Ты – Путник.

– Ну да, пока работал, множество стран облетел, во Франции больше всего: я там филиал разворачивал, два года жил. В Китай уже мой компаньон летал, когда фирму продавал. Они её купили.

– Это не то. Ты – Путник по мирам, ты получил этот дар. Это редкость. После смерти ты будешь переселяться в новые тела в других мирах. При этом снова проживать в тех, где уже был, не сможешь. Но если учесть, что миров миллиарды, то ты будешь жить вечно.

– И везде ваша вера? И как?

– Не везде, но мы контролируем эти миры. Создаём копии себя и работаем.

– И что, я прям вот так Путник? За что я получил этот дар?

– Наш Господь редко покидает свои пространства, но когда делает это, карает и милует. Ты попался ему на глаза в восемнадцать лет, за два дня до того, как отправился в военкомат. Помнишь ту девочку, которую ты вытолкнул из-под колёс машины, в результате чего тебя сбили?

– По касательной, отлетел на пару метров, лишь синяк огромный на бедре, – кивнул я, припоминая.

– Господь это видел и отблагодарил тебя. Девочке было четыре года, невинная душа, и, став впоследствии известным учёным, она изобретёт лекарство от лейкемии. С тех пор как Господь тебя облагодетельствовал, ты и стал Путником.

– И умирал от рака.

– Твоя душа, когда тело умирает, может перемещаться по мирам, занимая новые тела, но следить за состоянием этих тел ты должен сам. Дар ты получил в восемнадцать лет, это стартовое время, значит, ты будешь занимать новые тела, когда им уже исполнится восемнадцать.

– Не в момент смерти, а когда дар получил? – уточнил я.

– Именно.

– Ясно. Значит, меня сейчас отправят в новое тело и в новый мир?

– Именно так. Из-за ошибки нашего кадрового отдела ты попал сюда, а это запрещено. Я хочу извиниться. Надеюсь, подарок в виде десяти умений сможет уладить этот неловкий момент. Иначе Господь будет недоволен. Путники вне юрисдикции рая или ада, включая наши пенаты.

– Путники редкость?

– Их двести шесть, ты будешь двести седьмым. По всем мирам шастают и поныне.

– Капля в море, – вздохнул я. – Ладно. А что за умения?

– Можно считать, магия. Десять магических умений. Ты инертен к магии, магом не станешь, но привязать к твоей ауре эти умения и дать тебе ими пользоваться я смогу, это в моих силах.

– Они навсегда со мной останутся или только в следующем перерождении? – хитро прищурившись, уточнил я.

– Только в одном перерождении.

– Мало, хочу, чтобы постоянными были, – решил я рискнуть, выставив своё условие.

– Хм, – Михаил, видимо, задумался, минуты три он молчал (жаль всё же, что не вижу его), и я уже начал волноваться, когда он снова подал голос: – Это возможно, но тогда будут только три умения.

– Дают – бери, бьют – беги. Какие умения я могу получить?

– Любые на выбор.

– Список можно?

– Нет. Угадай. У тебя двадцать попыток.

– С чего бы такие условия?

– Скучно.

– Ага, клоуна нашли. Ладно, раз уже умирал от рака, не хочу, чтобы подобное повторилось. Есть у вас умение вроде Исцеления?

– Попал в точку. Именно так оно и называется. Ты знаешь, что такое компьютерные игры и в курсе, как совершенствуется игровой персонаж?

– Это кач называется, от слова «качать». Сленг игровой.

– Я в курсе. Умения, все три, даются в минимальной комплектации. Тебе придётся их развивать. Причём верхнего порога у них нет, развивать можно бесконечно. Что касается Исцеления, начнёшь с заживления небольших ранок, а когда серьёзно прокачаешься, сможешь не обращать внимания на пули и осколки. Тот же огонь, например. Даже если взорвёшься, то вырастишь себе тело из самого крупного куска мяса. Это если на тебе будет лежать печать «Длани Господней» из умений Исцеления. Если нет, отправишься на перерождение.

– При каждом перерождении заново или во всех жизнях развивать можно?

– Хм, правильный вопрос. Аура одна, но при перерождении всё сбрасывается. В каждом мире сначала.

– Ладно, хоть так. Одно умение, Исцеление, выбрал. – Я задумался, прикидывая, что в этой угадайке выбрать ещё. – Я читал книги о мирах с магией, там были интересные артефакты. Безразмерное пространство. Хранилища. Я могу получить нечто подобное?

– Странно, но ты снова угадал. Есть подобное умение, и оно называется именно Хранилище. В минимальном размере сто кубов. Качать можно до бесконечности. Чем больше вещей внутри, тем быстрее увеличивается объём. И обратно он не спадает, остаётся на том же уровне. У тебя восемнадцать попыток для третьего выбора, и мы будем прощаться. Больше мы не встретимся.

– Хм, стоит подумать, – пробормотал я и стал размышлять вслух: – Умения? Видеть в темноте? Или далеко? Силу или быстро бегать? Нет, это можно натренировать самому. Выше определённой планки я не прыгну, но и усиливать это не вижу смысла. О, магический сканер. Есть такое умение, чтобы я мог изучать всё вокруг себя? Чтобы засад избежать. В прошлой жизни он бы мне несколько раз пригодился.

– Хм, он называется Взор. Дальность сначала составляет десять метров, но чем дальше будешь пытаться заглянуть, тем больше она будет увеличиваться. На этом мы прощаемся, Путник, все три умения я к тебе привязал.

– Благодарю. Есть ещё вопрос, надеюсь, ты на него ответишь.

– Чем смогу.

– Почему родители так отдалились от меня? Последние годы мы совсем не общались.

– Потому что это не твои родители. Ты приёмный. Твой приёмный отец был бесплоден, вот они и взяли грудничка из приюта. Позже бесплодие удалось вылечить, у тебя появилась сестра, она и стала смыслом их жизни. Не вини их. Им было очень тяжело принять решение о том, чтобы взять приёмного ребёнка.

– Хм, теперь понятно. Я их не виню и даже рад, что попал именно к ним. Они были замечательными родителями, вырастили меня, поставили на ноги. Они молодцы, сделали из меня человека… Но кто тогда мои настоящие родители?

– Они были студентами. Твоя мать умерла родами, у тебя был брат, он выжил. Отец погиб до твоего рождения. В армию попал и в конце войны в Афганистане подорвался на мине.

– Ясно. Прощай, архангел Михаил.

– Прощай, Путник Виталий.

На этом всё завертелось, хотя, похоже, завертело именно меня, и я вырубился.

* * *

Сначала пришло ощущение тела, почему-то побаливала голова, и, очнувшись, я открыл глаза, глядя на белёный потолок. Не деревянный, явно бетонный. Белила и следы от кисточки, что-то подобное я уже видел. Отец у меня заядлый охотник и меня на это дело подсадил, в любое свободное время я отправлялся на охоту. Мы как-то ночевали в полузаброшенной деревне, там были белёные потолки, вполне похожие на эти. В центре потолка – провод с патроном и большой лампочкой в нём, никакого абажура. Пахло больницей. Я к таким запахам стал уже привыкать.

Я только хотел мысленно пробежаться по своему новому телу, ощутить его и с некоторой натугой поднял левую руку, чтобы ощупать голову, на которой оказалась плотная повязка, и тут на скрип койки кто-то отреагировал.

– Любимый, ты очнулся? – раздался вопль.

Повернув голову, я чуть не заорал в ужасе. «Что ж ты страшная такая?! Ты такая страшная! И ненакрашенная страшная, и накрашенная!»

Надо сказать, сдержался я с огромным трудом. Нет, я, как сиделец, да ещё с таким стажем, был готов запрыгнуть на любую в возрасте от шестнадцати до пятидесяти, но это даже для меня слишком. Если обрить шимпанзе, напялить парик блондинки, накрасить губы ярко-красной помадой, да вдавливая её так, чтобы та крошилась и комочками на губах оставалась, подвести тенями глаза до черноты, то можно представить, кого я увидел. И эта женщина, хотя вряд ли она была старше двадцати, вскочив со стула, чуть не упала мне на грудь, как я ни пытался отползти. Жаль, койка у стены стояла, а проходить сквозь стены я не умел. Знал бы, что пригодится, точно бы вытребовал у Михаила такое умение.

– Ты кто?

– Ты что, любимый, я же твоя невеста, Нюра. У нас свадьба через неделю. Отец обещал отправить нас самолётом в Крым.

– Только через мой труп, – на автомате выдал я свои мысли.

– Ах так?! – Она фурией вскочила на ноги и прошипела в ярости: – Сам приползёшь ко мне!

Взмахнув полами белого халата, она вылетела за дверь, а я лёг на место, попытался немного отдышаться и унять сердцебиение: адреналин по крови гулял. Ещё бы, у любого будет гулять, кто увидит такое. Пять минут полежал, изучая руки, отходя от шока встречи с неизвестной. А я ничего такой, крепкий, мышцы грудные крупные. У меня прошлого таких не было. Одно ясно: досталось мне тело качка. Про рост и всё такое пока не могу сказать, но вот хозяйство на ощупь не меньше моего в прошлом теле, а я им гордился, особенно в общем душе; было чем похвастаться, даже когда холодная вода шла. Потом сел и осторожно встал на ноги, голова слегка кружилась, но стоял крепко.

Первым делом осмотрелся. Палата небольшая, но одноместная. Хотя вряд ли такие даже в сельской местности остались. Может, фельдшерский пункт где-то в деревне? Тут была койка, старая, сетчатая, столик у окна, на котором стояла ваза с увядшими полевыми цветами, вешалка на стене. Шкафа не было. Было два стула. На одном, что стоял под вешалкой, одежда сложена, подозреваю, моя. Под стулом – стоптанные ботинки на шнуровке. Второй стул у койки стоял; там, видимо, и сидела эта ни мужик ни баба. Сам я был в чёрных боксёрских трусах. Подойдя к окну, определил, что сейчас раннее утро, а за окном – город. Дома невысокие, двух- и трёхэтажные, дымило несколько высоких труб каких-то предприятий. Жаль, улица забором скрыта, но вроде какой-то грузовик проезжал, завывая мотором: плывущий тент кузова увидел над верхушкой забора.

– Где это я? – задал я сам себе вслух вопрос.

Тут дверь за спиной скрипнула, открываясь, и, обернувшись, я увидел входящую в палату пожилую женщину довольно дородной комплекции. Она была в старинном халате без карманов и без пуговиц даже, на завязках.

– Ты чего вскочил?! – сразу же возмутилась она громким шёпотом: похоже, утро было раннее, и женщина опасалась разбудить других пациентов.

– Доброе утро. Где это я?

– В больнице.

– Хм. Какой вопрос, такой и ответ. Где я конкретно?

– В нашей городской больнице номер шесть.

– Вы мне очень помогли, спасибо, – искренне поблагодарил я.

– Ох, вчера тебя принесли беспамятного, прямо с завода. Осколком тебе в голову попало. Аркадий Валерьевич, наш хирург, сказал, что тебе повезло: осколок болванки плашмя попал, шишка да три шва. Если бы остриём, погиб бы. А ты давай ложись, врач осмотрит, тогда и скажет, можно вставать или нет. А чего от тебя Нюрка такая злая выскочила, разбудила меня на посту?

– Поругались.

– Слышала, она невеста твоя? И чего ты в ней нашёл?

Санитарка оказалась кладезем информации, главное, задавать правильные вопросы. Я позволил ей себя уложить, напился принесённой воды, а то действительно сильная жажда мучила, ну и вот так порасспросил. Жаль, знала она не так и много, видимо, с прошлым хозяином тела была ранее не знакома, но что-то узнал, уже хорошо.

Для начала, теперь меня зовут Максим Гусаров, отчества она не знала, а в медицинской карте, видимо, не записано. Уточнять я не стал. Максим работал на сталелитейном заводе, молотобойцем был в цехе. Вот окалина и отлетела в висок. Видимо, всё-таки умер, раз я занял его тело; душа его покинула, и свободное место было занято мной. Теперь понятно, откуда такие мышцы: молотом помахай, так и не такие будут. Сколько же лет он работал, если ему недавно исполнилось восемнадцать? Да-да, санитарка знала год и день рождения. Тысяча девятьсот двадцать третий год, двадцать седьмое мая. Всё верно, сейчас тысяча девятьсот сорок первый год, июнь шестого числа. Я невольно хохотнул, когда это услышал. Всегда мечтал попасть в это время, сбылась мечта идиота. А находились мы в будущем городе-герое Минске. Вот такие пироги. Кстати, эта Нюра носила фамилию Филатова и была дочерью третьего человека в городе. Если я и раньше подозревал, что брак тут по расчёту, то теперь в этом был уверен. Не, нафиг-нафиг мне такое счастье.

Санитарка ушла, время шесть утра, уже подъём, начались привычные будни в больнице, а я лежал и осмысливал полученные новости. Вскоре принесли поесть: манную кашу и несладкий чай. Был кусочек белого хлеба с жёлтым куском настоящего масла. После завтрака, когда уже новая санитарка унесла посуду (видимо, та, что раньше была, сдала свою смену), я снова лёг на кровати, ожидая обхода врача, и, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться, активировал Исцеление. Надо узнать, есть у меня это умение или нет, а то мало ли что. Потом и остальные проверю. Ну а прикинуть планы на будущее можно и попозже.

То, что все три умения при мне, это я уже знаю. У меня, что при закрытых глазах, что при открытых, три иконки в левом верхнем углу зрения имелись. Они полупрозрачные, но если присмотреться, можно увидеть. Я поначалу, когда очнулся и увидел невесту бывшего хозяина этого тела, думал о выживании, а не иконки рассматривал. Обнаружил я их, считай, случайно, уже когда у окна стоял, а исследовать не успел, санитарка пришла. Сейчас же, пока есть время, изучал. Что примечательно, у двух иконок были знаки процентов, по сто. А вот у третьей (подозреваю, это магический сканер) – десять. Без процентов, просто десять. Думаю, это дальность работы этого умения. Если это так, то у иконки Хранилища (я интуитивно знал, какая иконка за что отвечает) сто процентов свободного пространства. А у Исцеления это уровень заряда. Вот сейчас и проверим.

Открыл иконку, появилось меню. Теперь понятно, почему Михаил про игры говорил. Тут и меню, как в игрушках, смутно знакомы, но из какой игры, не скажу: я стратегию не особо любил, больше стрелялки. Найдя в списках «Общую диагностику», я запустил её, с тревогой наблюдая, как проценты начали быстро отщёлкиваться в минус. Энергозатратная, похоже, процедура. Три секунды – и девять процентов как корова слизнула. Однако открылось новое окно с результатами диагностики моего тела и его схемой. Тут тоже всё было интуитивно понятно: видимо, знания о лечении сами всплывали в моей голове. А зон, подсвеченных красным, оказалось немало. Это самые проблемные места. Старые переломы – два точно, растяжения – шесть штук, начинающаяся межпозвоночная грыжа, но самое проблемное – рана на голове. Трещина в черепе и нарастающая гематома. Внутри черепа образовался кровавый сгусток, который уже не рос, но вызывал боль. Теперь понятно, что у меня болело, а ведь мог от кровоизлияния в мозг умереть. Не скажу, что обошлось, вылечить это нужно как можно быстрее.

Указав на сгусток крови и внутричерепные повреждения, активировал лечение. На выбор было всего два вида. Вообще-то их множество было, но остальные я видел, а открыть пока не мог, качать умение нужно. Кроме диагностики мне были доступны «Малое исцеление» и «Магический лекарский щуп». Выбрал второй, потому как первый позволял убрать только внешние повреждения: царапины, ушибы и открытые раны. Внутренние мог лечить только щуп. И нет, тут знания не всплывали в голове: к каждому лечению давалось на русском подробное описание возможностей их использования, которые я внимательно изучил.

Щуп начал работать. Остальное, включая трещину в черепе, потом уберу. Чую, энергии может не хватить, диагностика была затратной, лечение наверняка будет ещё затратнее. И я не ошибся, процент стал со свистом уходить, но пять секунд – и гематома внутри черепа была убрана. Энергии осталось восемь процентов. Подумав, направил их на заживление трещины. Раз нужно качать, то энергию стоит полностью расходовать. Процентов не хватило, но трещина почти срослась, проблема исчезла. Снаружи остались шишка и наложенный шов, это я потом уберу.

Иконка Исцеления ноль в процентах показывала, так что, оставив пока это умение (боль головная прошла) и повторно изучив красные очаги (потом всё залечу, даже родинки с тела уберу), я открыл иконку Взора. Десять метров всего. Подо мной, видимо, процедурная, где какой-то мужик жарит на столе женщину. Я это видел не как порно по телевизору – цвета не было, но отчётливо в линиях всё это действо мог наблюдать. Надеюсь, прокачав это умение, смогу видеть и в цвете. Более того, найдя режим переключения, я смог изучить строение тел сношающихся. Ну, внутренности меня не особо интересовали, но сам процесс изучил. Похоже, медики спаривались со знанием дела.

Почувствовав себя вуайеристом, я переключился и стал изучать другие комнаты. Там всё было обычным для больницы, но я ещё минут десять потратил, старательно толкая границы Взора, пытаясь увеличить дистанцию, заглянуть дальше. Пока, за эти десять минут, особых подвижек я не заметил; как было десять метров дальности, так и осталось. Отметив в соседних палатах границу Взора, стал снова интенсивно толкать. Потом проверил: двенадцать сантиметров за две минуты. Значит, всё же растёт дальность его действия, хотя и небольшими темпами.

Встав с кровати, я выглянул в коридор, тот был практически пуст, только в конце его курили двое: видимо, там были туалет и курилка. Кстати, в туалет мне тоже хотелось, едва терпел, но пока не выходил. Изучив Взор (получаса вполне хватило), я переключился на Хранилище. Им тоже было легко управлять. Я убрал в Хранилище оба стула, проверяя уровень процента загрузки. Хм, он как был стопроцентным, так им и остался. Хотя стулья массивные были, с облезлым лаком, возможно, из каких-то купеческих домов. По моим расчётам, должны были куб забрать. Тогда я ещё стол убрал, и всё равно та же цифра. Совсем не понял. Тут же два куба было? Потом кровать убрал, и всё равно сто процентов. А вот когда следом отправилась тумбочка (ранее я её не приметил, она в изголовье кровати стояла), вот тогда один процент исчез, осталось девяносто девять процентов свободного пространства.

Достав мебель обратно и расставив всё, как было, я сел на кровати и задумался. Значит всё, что было в комнате, заняло куб, хотя, если так посмотреть, должно было бы занять около пяти, да и то если утрамбовать. Получается, в Хранилище вещи учитывались не по общему объёму, а по размеру материала. Если кровать с постельным бельём спрессовать в форме кирпича, без пустых полостей внутри, то та действительно занимала не так уж много места. Также и с остальным. Ну да, в таком случае куб и выходил. Получается, когда я убирал всё это в Хранилище, то вещи уминались, а когда доставал, они принимали прежний вид. Полезная опция. Надеюсь, она не вредит имуществу.

Терпеть уже мочи не было, так что, подойдя к стулу, я взял белую майку и натянул её на свой мускулистый торс. Поиграв мускулами, полюбовавшись, как те перекатываются под кожей (эх, жаль, настенного зеркала нет), я надел штаны, сунул ноги в ботинки, носки в карманы брюк убрал и, открыв дверь, направился к туалету. Там быстро сделал свои дела и вышел, а принюхавшись к запаху табака, вдруг понял, что хочу курить. Похоже, прошлый хозяин тела был курящим. Я, когда штаны надевал, да и во время процесса в туалете, ощущал что-то по карманам. Так что, выходя, обхлопал себя, достал пачку сигарет, настоящий «Казбек», и два коробка спичек. Один полный, в другом – две спички. Больше в карманах ничего не было. Видимо, одежда была рабочая: были прожжённые мелкие отверстия, с десяток; не думаю, что тот в выходной одежде работал. У туалета курили уже трое, тех двоих не было. Я прошёл мимо них (никто меня не окликнул, значит, не знакомы) и вернулся в палату.

Пачку папирос и спички я убрал в Хранилище. Я не курил в прошлом теле и тут не буду, но спички пригодятся, как и папиросы: угостить кого, например. Подойдя к стулу, я осмотрел клетчатую рубаху (это всё, что осталось из одежды), но карманов у той не было. Я надел её, скинул обувь, застелил койку шерстяным одеялом и, улёгшись на ней, задумался. Хотел поразмышлять, что же мне делать дальше. Жаль, для ближайших планов информации было маловато, но прежде всего – это готовиться к войне. Я буду участвовать, призовут – пойду в армию, но вот в окопы я не хотел и решил обдумать, как бы мне попасть в тыловые войска или в штабные. Можно в интенданты, но это вряд ли получится: знаний нема. Одно дело – читать о таких вот попаданцах, а другое – реально попасть. Жить-то всем хочется. А тут в первых боях и с моим Исцелением вряд ли выживешь.

Серьёзно я всё это обдумать не успел. Дверь открылась (эх, Взор выключен был, а потому это стало для меня неожиданностью), и в палату вошёл врач с тремя медсёстрами. Переключившись на Взор, я мысленно хмыкнул. Это ж тот самый, что недавно жарил юную медсестру (она шла слева от него) как раз под моей палатой. А врачи-то какие затейники: на столе да закинув ножки на плечи. А то – секса в Союзе не было. Был, ещё как был, вот только не афишировался. Все мы люди, все мы человеки, медики – тоже.

– Доброе утро, больной. Как себя чувствуете? – спросил врач довольным голосом, энергия из него так и пёрла: ещё бы, после секса. У меня вон тоже эрекция после увиденного не сразу спала.

– Шикарно. Когда меня выпишут?

– О как? Шустрый. У вас травма головы. Пока не убедимся, что с вами всё будет в порядке, не выпишем. Головные боли есть? – спросил он, присаживаясь на стул.

– Нет, – я демонстративно потряс головой.

Начался обычный осмотр, пульс и сердце тоже пощупали. Ещё глаза осмотрели, я на всякий случай открыл рот и высунул язык, сказав «а-а-а». Медсёстры захихикали, а врач заметил, что это не обязательно. Закончив осмотр, врач, ранее представившийся Валерием Игнатьевичем, сказал с задумчивыми нотками в голосе:

– Состояние ваше действительно неплохое, да и травма не такая серьёзная. Пожалуй, выпишем вас уже сегодня. Но на процедуры нужно будет ходить обязательно, каждый день. Получите больничный.

– Спасибо.

Медики ушли, продолжая обход. Взор у меня теперь был включён постоянно: видимо, энергии он немного тратил, процента заряда не было, и я мог пользоваться им круглые сутки. Или всё же есть заряд? Проверил, включив иконку, но так и не нашёл информации по этой теме. Вероятней всего, я был прав.

Я снова лёг на койку, размышляя, но меня опять прервали, а ведь пять минут всего прошло с момента ухода врача со свитой. В палату ворвался мужчина лет сорока на вид, в белом летнем хлопчатом костюме с накинутым сверху халатом, с панамкой на голове. Только портфель в левой руке намекал на то, что он принадлежит к чиновничьей братии. Прямо с порога он заорал:

– Ты какого хрена творишь?!

– Лежу, думаю, – хмыкнул я, с интересом изучая неизвестного.

Как противника я его не воспринимал, и хотя тело было деревянное, нетренированное, был уверен, что вырублю его с одного удара. Тут у меня не кулаки – кувалды. А так, похоже, мне принесли новую информацию по прошлой жизни моего нового тела, вот только преподносят её как-то излишне громко. За эти три часа, с тех пор, как очнулся, я уже успел принять как данность всё, что произошло с момента моей гибели от пули часового. Да и с чего нервничать? Но обдумать всё, конечно, стоило. Приятный бонус в виде дара Путника – это хорошо, и мне пока нравится, но вот как жить, зависит от меня. Никаких рамок, правил и законов выдано не было, значит, творю что хочу. Тоже хорошо. Об этом я и размышлял, когда это чудо с портфелем ввалилось ко мне в палату.

– Мы о чём договорились?! – зло зашипел мужчина.

– О чём? – с любопытством поинтересовался я.

– Мы договорились, что ты женишься на дочке Филатова, получишь партбилет без прохождения кандидатского стажа и отправишься в Москву учиться в Высшей школе партийных организаторов при ЦК ВКПБ. Филатов вам квартиру в Москве выбил в качестве подарка на свадьбу.

Вообще предложение интересное. В армии политработники имеют особый статус. Ни за что не отвечают, всех нагибают, и тронуть их нельзя. Идеальный вариант, тем более что язык у меня подвешен. Однако, вспомнив дочку Филатова, не к ночи будь помянутую Нюрку, я сказал твёрдо:

– Нет.

– Максим, пойми, в этом случае не только ты теряешь, но и я. Ведь это я дал обещание Филатову найти мужа для его дочки. Один только ты и согласился, да и то при условии серьёзных карьерных предложений.

– Нет, – повторил я всё так же твёрдо.

– Ты это окончательно решил? – с жёсткими нотками в голосе спросил неизвестный. – Подумай. Обратного пути уже не будет.

– Окончательно.

Молча развернувшись, взмахнув, как и Нюрка, полами медицинского халата, наброшенного на плечи, он ушёл, с грохотом закрыв за собой дверь, аж штукатурка посыпалась со стен. Результаты нашего разговора были очевидны.

Пришла медсестра, которую ранее, при осмотре, я уже видел в свите врача, и сообщила, что меня переводят в общую палату. Делать нечего, сунул ноги в ботинки, и меня повели на первый этаж. Палата была общей, и в ней всего одна свободная койка и имелась. Поприветствовал парней: пять мужчин в палате, включая меня, и двое мальчишек с переломами.

Я лёг на койку и, закинув руки за голову, продолжил размышлять. Кстати, Взором я продолжал пользоваться, стараясь постепенно расширять его возможности. За час на два метра раздвинул и сейчас уже мог контролировать пространство в радиусе двенадцати метров. Отметил, что за тот же час зарядка Исцеления поднялась до тридцати трёх процентов, и снова её полностью использовал: убрал трещину и шишку. Ранку пока не трогал, да и швы там. После заживления вышеописанного осталось всего восемь процентов энергии, которые я направил на заживление повреждённой когда-то связки на левой руке. Не хватило долечить, но убрал опасные симптомы.

Итак, у Исцеления шла зарядка, Взор продолжал качаться, только Хранилище пока не было возможности совершенствовать. Я же размышлял о следующем. Бывший хозяин этого тела – явный карьерист. Смотри-ка, не побоялся жениться, пусть и по расчёту, чтобы повыше взлететь. Коммунистов я считал местными дворянами, вот и этот хотел туда пролезть. Это не мой путь, но идея интересная, так что стоит ее обдумать, только с другой стороны.

Всё же в тот день меня не выпустили. Сутки я провёл в больнице, и только на следующий день, в девять утра, через два часа после завтрака, пришла медсестра и сообщила, что меня выписывают. То, что ранее меня из отдельной палаты в общую перевели, это понятно – мстят за отказ. Уж не знаю, кто: тот неизвестный мужик, видимо, куратор прежнего хозяина тела, или сам Филатов, но я это неприятностями не считал. Так что собрался и покинул больницу. Документы при выписке мне не выдали: видимо, у Максима при себе их не было, да и зачем они в цеху? Возможно, они на заводе в шкафчике. Хм, а у парня вообще родственники какие есть? Надо бы узнать.

За сутки Исцеление заряжалось до максимума трижды, и я использовал возможности этого умения: убрал все следы травмы колена и полностью залечил зарождавшуюся язву, уж не знаю, как Максим смог её заполучить. Хотел ещё глаза подлечить: один глаз хорошо видел, а второй – хуже (близорукость, непривычно как-то), однако для этого необходимо специализированное умение из списка ста. У меня открыты три, а нужное под номером семь. Взор уже на расстоянии двадцати семи метров работает – раскачал. На этом пока всё.

Выйдя во двор больницы (по виду – бывший дворянский дом с несколькими строениями на территории), я вдохнул полной грудью чистого воздуха и, спустившись с крыльца, направился к выходу, к открытым воротам. Очутившись на улице, с интересом поглядывая вокруг, я направился к заводу. Как узнал дорогу? Да у прохожих поспрашивал, те и указали. Он действительно был рядом. А бинты перед выпиской мне сняли, точнее, отодрали, больно было, аж шипел, осмотрели рану и наложили уже другую повязку, небольшую.

Кстати, в туалете зеркало было, и я, когда к унитазу бежал, заметил, что там мужик брился опасной бритвой, мне пришлось встать за его плечом, чтобы кинуть на себя нового оценивающий, изучающий взгляд. А ничего так: зеленоглазый шатен с правильными чертами лица, полными губами и ярко выраженными бровями. В общем, красавец. Даже приятно. В прошлом теле я красавцем не был – харизмой брал девичьи сердца. Рост у меня теперь метр семьдесят два, это я при выписке узнал, заглянув в медицинскую карту. Хороший рост, раньше у меня был метр семьдесят восемь. Тело пока повиновалось неохотно, тяжело было брать его под контроль, шагал, мысленно строя каждое движение, но, думаю, тренировки и зарядка решат эту проблему.

На проходной завода меня остановил сторож и передал указание идти к парторгу. Кажется, я начинаю догадываться, кто это такой. У троих спросил дорогу, как будто я не знал, где его кабинет. Меня узнавали, здоровались, спрашивали о самочувствии. Как меня на полуторке вывозили с территории завода, видели все. Столько слухов было, в том числе и о том, что я погиб, а тут я живой. В ответ на вопросы посматривали на меня с удивлением, я же травмой отшучивался. Дорогу мне всё же указали, а одна работница, девушка, даже предложила проводить.

В ходе нашей с ней беседы я выяснил, что Максим был на заводе комсоргом, главным комсомольцем, при этом работая молотобойцем. А подчинялся парторгу, к которому мы и шли. Тот был главным по коммунистам и политической жизни завода, второй после директора. Пока мы дошли до административного здания и поднялись на третий этаж к нужному кабинету, я успел узнать, что Максим детдомовский и уже в шестнадцать лет пришёл на завод, но образование не забросил, ходил в вечернюю школу. В этом году как раз закончил десять классов с отличными отметками. Он действительно был карьеристом и знал, что ему нужно от жизни. Девушка была из того же детдома, потому и знала такие подробности из жизни комсорга. Вообще, завод курировал тот детдом, поэтому неудивительно, что многие его бывшие воспитанники здесь работали.

Это всё, что я успел узнать, ну разве что ещё получил информацию о том, что Максим проживал в заводском общежитии. Проводив меня, девушка ушла, а я, постучавшись, вошёл в кабинет. Ну, как я и думал, тот незнакомый мужчина, которого я видел в больнице, оказался парторгом. Он был один в кабинете, сидел за столом, и в его взгляде явно читалась угроза.

– Не передумал?

– Нет.

– Я так и думал. Значит так, ты уволен с завода за несоблюдение техники безопасности, вот твоя трудовая книжка. Также я был в твоей комнате в общежитии, забрал комсомольский билет и корочки кандидата в члены партии. Вот они. – Он показал мне две красные книжицы и демонстративно, проявив недюжинную силу, по очереди порвал обе. – Теперь тебе закрыты пути в наши ряды. Пшёл вон.

Молча забрав трудовую, я развернулся и, выходя из кабинета, услышал вслед:

– Ничего, выродок дворянский, мы ещё посмотрим, кто тут выиграет.

Это высказывание меня заинтересовало. Видимо, происхождение было одним из тех фактов, которыми парторг воздействовал на Максима. Как интересно. Сначала я направился в отдел кадров, где версию парторга о причине моего увольнения не подтвердили. Оказалось, официально меня уволили по собственному желанию, никто себе карму портить не захотел. Я показал свою трудовую книжку, кадровик сильно удивился и по моей просьбе переписал её. Так-то. Только просил никому об этом не говорить. От него же я узнал, что сдавать дела по должности комсорга не придётся: вчера вечером были перевыборы с участием всех комсомольцев завода, и в кабинете уже новый хозяин осваивался. Я зашёл к нему, и он отдал мне теперь уже мои личные вещи, что тут хранились. Всё уместилось в портфель, такой же, как у парторга. Несколько тетрадей, писчие принадлежности, баночка с чернилами, перья, карандаши и вполне неплохие куртка с кепкой. Ко мне все относились доброжелательно, явно сочувствуя, вот и новый комсорг, здоровый парень лет двадцати, спросил:

– Что планируешь делать? Кровать свою заберёшь? Ты же её купил всего полтора месяца назад. Может, продашь? Для тебя она большая, полуторная, а для меня как раз будет.

– Я подумаю. А что касается планов, пойду к зданию Минского НКВД. Хочу заявление написать на Филатова и Демидова.

Я уже узнал фамилию парторга, табличка на дверях была. Комсорг от моих слов выпучил глаза и выдавил сипло:

– Зачем?!

– Ты думаешь, я от свадьбы и от всех благ отказался, потому что Нюрка страшная, как всемирный грех? Или отомстить хочу? Нет, тут другое. Когда мы все вместе в баньке сидели, в парной, и о политике говорили, я многое услышал. Выпившие они были, языки не держали. Враги они, хаяли всех, самого товарища Сталина тоже. Я рассказать хотел, да не успел: в больницу на следующий день попал. Вот и думаю: это случайность, или они испугались и убить меня решили, когда поняли, что сдам их?

Оставив комсорга обдумывать сказанное мной, я зашёл в кассу и получил то, что мне причиталось. Вышло немало, почти двести рублей. Зарплата командира РККА, как сказала кассирша, а у тех очень высокие зарплаты. Убрав деньги в карман и помахивая портфелем, я направился к выходу. Девчата в бухгалтерии мне тоже посочувствовали, и от них я узнал, что, оказывается, делю комнату с ещё тремя работниками завода.

Добравшись до общежития, которое было рядом, на соседней улице, я вошёл. На входе меня встретила сторожиха, бабка, осведомилась о самочувствии и отправила меня к коменданту, а та выдала приказ на выселение меня из комнаты. Приказ сверху. Жаль, я хотел тут хотя бы одну ночь переночевать, чтобы освоиться. Однако ничего. Ключ я внизу взял и направился к комнате. Где она находится, сторожиха указала, когда я, смущённо улыбаясь, признался, что от травмы немного забылся и не знаю, куда идти. Открыл, вошёл, комната была пустая. Осмотревшись, подошёл к своей кровати. Она одна тут полуторная, дорого смотрелась, панцирная, с никелированными спинками, две подушки, постельное бельё, покрывало с рисунком. Это точно моя, спасибо комсоргу. Подумав, убрал её в Хранилище, пригодится. Был ещё шкаф, уверен, что там вещи Максима тоже были, однако какие именно, я не знал. К счастью, скрипнула, открываясь, дверь, и в комнату вошёл незнакомый парень. Осмотревшись, он удивлённо протянул:

– Ты уже кровать вынес? Быстро. Кстати, здарова. Как рана?

– Привет, – поручковался я с парнем. – Нормально. Слушай, меня из общежития вышвырнули, помоги собрать мои вещи, чтобы я чужого не прихватил. А то после травмы в голове всё перепуталось.

– Легко.

В шкафу действительно были вещи Максима. Я взял простыню, а то у него даже чемоданчика не было, один портфель, и тот уже у меня в Хранилище был, и стал складывать вещи. В шкафу были запасной комплект постельного белья, туфли, два комплекта нательного белья и лёгкий летний белый костюм. В него я и переоделся, а остальное в узел из простыни убрал. Кроме этого у Максима, а теперь и у меня, были свои тарелка, кружка, вилка с ложками и чайник, их я тоже забрал. Сковорода и кастрюли другим принадлежали. Моими оказались также два полотенца, расчёска, настольное зеркальце, бритвенные принадлежности и два куска мыла. Вот зубной щётки и пасты не было. Похоже, чисткой зубов Максим не заморачивался. Сосед выскочил на кухню, кастрюлю поставить, он на обед пришёл. А я в это время убрал всё в Хранилище.

– Уже унёс вещи? – спросил тот, возвращаясь.

– Угу.

На этом мы и попрощались. А на выходе из общежития меня перехватил запыхавшийся парторг. Ага, дошла до него информация. Я был уверен, что новый комсорг меня ему сольёт, парторг ставил на эту должность своих людей, Максим тоже своим был. Интересно, Нюрка тоже перешла к нему, как и должность? Если так, заранее сочувствую.

– Ты что творишь?! – зло зашипел на меня парторг.

Быстро осмотревшись (народ к общежитию на обед стягивался, хотя вроде своя столовая у завода была) и ухватив меня за рукав, потащил в сторону, я не сопротивлялся.

Когда мы отошли за угол общежития, он зло спросил:

– Как это понимать?

– То, что вы враги? О, для меня это тоже оказалось сюрпризом. Я услышал от вас и гражданина Филатова столько ругательств в адрес правительства и самого товарища Сталина (и готов подтвердить это в суде), что просто не понимаю, как вы ещё на свободе ходите. Это надо исправить. Я собирался сообщить об этом, вы узнали и пытались меня убить. Не получилось. Думаю, следователи НКВД будут рады такому заявлению.

– Что ты хочешь? – после недолгого раздумья спросил парторг.

Внутренне порадовавшись, что мои предположения и идеи верны, я ответил:

– То, что вы порвали мои документы, я считаю неправильным. Верните мне их. Мой комсомольский билет и партбилет.

– У тебя были корочки стажёра, – хмуро буркнул он.

– Были корочки стажёра, а станут настоящим партбилетом.

– А ты не обнаглел?

– Как вы ко мне, так и я к вам, – пожал я плечами.

– Два дня.

– Сегодня, – поставил я условие. – И чтобы во все списки и архивы мои документы внесены были.

– В шесть часов в парке, у фонтана, – сказал как отрубил парторг и, развернувшись на каблуках, ушёл быстрым шагом.

Я же, весело насвистывая, отправился искать, где можно было бы поесть, уже хотелось, время-то обеденное. Что там завтрак в больнице? Пролетел, я и не заметил. Нашёл столовую, № 6. Хм, как у больницы номер. Полна была, но найти свободное место за одним из столиков мне удалось. Тут много заводских было, спрашивали, как мои дела, как рана… В общем, пообщался. Купил я тарелку борща с ложкой сметаны, четыре куска хлеба, на второе – гречку с котлеткой и подливой, ну и компот. Так, общаясь с заводчанами, я и поел. А перед уходом, незаметно достав свою тарелку, попросил продать котлеток, они тут на удивление вкусными были. Полную тарелку мне наложили, в кружку налили подливы, а в чайник – компоту. Я незаметно убрал всё в Хранилище. Хочу узнать, остынут они, пока там находятся, или нет.

Потом прогулялся до продовольственного магазина, сбоку ещё был отдельный вход в магазин хозтоваров. Деньги у меня были: помимо тех двухсот ещё триста я обнаружил в шкафу, на полке под постельным бельём, в шкатулке, запертой на ключ. Ключ к ней был на связке, которая нашлась в портфеле, на связке и было всего два ключа: от шкатулки и от комнаты. В шкатулке я также обнаружил паспорт, свидетельство о рождении, аттестат об окончании десяти классов и водительское удостоверение.

Оказалось, Максим сдал на права, мог управлять мотоциклом, автомашиной и трактором. Уверен, комсомольский билет и стажёрский тут же хранились, но парторг их забрал. Или новому комсоргу поручил, а тот взял ключ и открыл… Хм, и без моего разрешения. Запомним. В шкатулке я также нашел несколько фотографий: общую фотографию выпуска детдома и фото для документов, их было четыре, но два я отдал парторгу, два остались. А ещё два обручальных кольца лежали в коробочке. Больше ничего не было. Ладно, с этим после разберусь, а сейчас займёмся покупками, пока всё есть, и недорого, и война не началась. Хранилище имеется, будем заполнять.

Насчёт заполнения Хранилища я вот что подумал. Ведь его нужно качать. А это значит – заполнять и освобождать. Самый идеальный наполнитель для кача – вода, большие объёмы. А имея внутри имущество, я могу его попортить. Такое вполне возможно, точно не знаю, нужно будет эксперимент провести.

В магазине я купил с десяток буханок хлеба, большой кусок сливочного масла, полмешка макарон, мешок риса (тут нечасто рис встречается, но недавно завезли), гречки. Сыра взял два круга, молока на разлив, сметаны. Сбегал в хозмагазин, там продавались пятилитровые бидоны, взял три, мне их отмыли и заполнили. В два – молока, в один – сметанки. Консервов рыбных купил с десяток, мясных не было. Соли мешок и мешок сахара, тут не по пачкам, а на развес. В хозмагазине взял помимо трёх молочных бидонов флягу (тоже дефицит, повезло с ней), пару вёдер, пару лопат, пару топориков, ломик и несколько складных ножей. Зубных щёток с десяток, зубной пасты в тюбиках, польский товар, и десять банок мятного зубного порошка, это уже наш. Большое банное махровое полотенце, тоже из Польши, и мыла пол-ящика, на этом всё.

Покинув магазин, я направился к парку. Там, устроившись на скамеечке, активировал Исцеление, которое к тому времени уже сто процентов набрало, и полностью растратил заряд: убрал все подозрения на грыжу и следы двух переломов. Оставшимися крупицами энергии долечил связку. Взор продолжал качать, уже увеличил дальность до двадцати восьми метров, но не снижал напора.

После использования Исцеления, встав со скамейки, мысленно прислушался к своим ощущениям (есть разница или нет, так и не понял) и направился к выходу. Тут неподалёку Колхозный рынок, хотел навестить его. На рынке купил две палатки. Сначала четырёхместную, но продавец спросил, не нужна ли мне ещё большая армейская. Она оказалась взводной, целый тюк. Купил. Видимо, ворованное имущество. Приобрёл также два больших тюка брезента и две бочки с бензином, случайно услышал о них. Потом пришлось целое представление разыграть с вывозом этого добра на арендованных телегах, а чуть позже я убрал их в Хранилище. Из посуды взял шесть котелков, начиная с небольшого, на три литра, и заканчивая казаном на пятьдесят, последний с треногой в комплекте продавался. Ещё купил три чайника разных объёмов и пять сковородок, тоже разных размеров. А также несколько свежих, ещё тёплых, пирогов и варёных яиц, после чего решил, что готов, хватит, и так на три куба имущества набрал. Уже на выходе приметил, что продавались три толстошёрстных ковра, в походах отличное средство, хоть не буду спать на голой земле, купил потом ещё и медвежью шкуру. А увидев в стороне столики и стулья, подошёл. Оказалось, самодельные, складные, местный столяр делал. Так сборный столик купил и пять стульев. На этом теперь всё, точно хватит.

И направился я в сторону минского аэродрома. Были причины. Я знал, что немцы Минск быстро захватят, окружив, а оказаться в плену, в случае, если не повезёт, я не хотел, поэтому планировал убраться отсюда. Как я мог это сделать? Да поездом. Но увидел афиши Аэрофлота (две на глаза попались) и решил, что так быстрее. Остановил таксомотор на базе фаэтона и доехал до аэровокзала, где узнал, куда есть ближайшие рейсы. Оказалось, в девять вечера вылетает борт в Сочи, есть два свободных места. Полёт с посадкой в пути, высадят двух пассажиров. Есть ещё два борта, но на них мест нет, и эти-то два случайно освободились, пассажиры сдали билеты. В общем, я подумал и решил, что так даже лучше: буду купаться, загорать, тело осваивать, тренироваться. Поэтому кивнул и купил билет. Сто сорок рублей. Это дорого, десять раз в Москву на поезде можно съездить туда и обратно. Я узнавал цены.

Билет я получил, паспорт не спрашивали, так продали. Покинув здание аэровокзала, на том же таксомоторе я отъехал от города, и он высадил меня на пустом берегу реки Свислочь, главной водной артерии Минска, пообещав вернуться в пять часов вечера. Я разделся на берегу, отмыл десятилитровый котёл, разжёг костёр (сушняка тут хватало) и поставил воду кипятиться. Расстелил ковёр (чёрт, удобно с Хранилищем) и, сев на него, использовал Исцеление, там уже набралось сорок процентов. Для начала я снял повязку, потом, глядя в настольное зеркальце, ножницами срезал швы и пассатижами убрал их, потянув за кончики, после чего заживил рану. Убирать совсем не стал, осталась красноватая полоска с точками от швов. После встречи с парторгом ещё больше удалю, но совсем следы убирать не стану, это примета для опознания, мало ли.

Пока вода в котле закипала, я достал из Хранилища всё, то есть абсолютно всё, убрав в тень от кустов, особенно молоко со сметаной и масло. Потом вернул в Хранилище пустой спичечный коробок. Две оставшиеся спички я потратил на костёр. После этого с берега нырнул в воду. Взор, который я продолжал качать (уже тридцать метров дальность), показал, что можно нырнуть. Отплыв подальше и открыв Хранилище, я втянул в него воду, заполнив полностью. Хм, меня чуть в воронку не утянуло. Почти сразу я выпустил воду. Волна, поднявшаяся от этого, чуть на берег меня не выкинула, хорошо, до вещей не достала: берег высокий. Выбравшись на песок, я достал из Хранилища спичечный коробок. Он был сухой. Отлично. Убрав в Хранилище скоропортящиеся продукты (масло, молоко) и проверив котёл (пока не закипал), снова зашёл в воду и минут двадцать плавал в реке, качая объём Хранилища, пока кипящая вода, выплёскиваясь из котла, чуть не погасила костёр. Пришлось прекратить кач и вылезать на берег, где шипели угли. Теперь я был доволен: после шести вливаний и выливаний Хранилище объёмом сто кубов увеличило объём ещё на двенадцать кубов.

Попробовав воду, посолил, после чего высыпал в неё полтора килограмма риса, помешивая поварёшкой. А когда вода снова закипела, я достал бидоны и масло, проверил их (не мокрые), ещё и молочка попил (ух, вкусное), да и сметанки от края бидона отхлебнул. Вернув всё на место, я вернулся в реку и, пока рис варился (я дважды проверял), качал Хранилище. Рис варил с запасом, чтобы на несколько недель хватило, а то котлеток купил, подливы, а с чем есть, непонятно, разве что так, с хлебом. А с рисом – другое дело. Так что к пяти часам я уже поужинал: рис залил подливой, с двумя котлетками и с молоком отлично навернул, потом ещё компоту попил. Объём Хранилища к тому времени был увеличен до ста семнадцати кубов.

Тут и таксист подъехал, я уже успел всё убрать. Меня довезли до парка; там, добравшись до фонтана, я сел на свободную скамейку и, развернув газету, купленную в киоске Союзпечати у входа в парк, стал читать. Парторга пока не было. Вообще шантаж мне не нравился, но если бы меня принудили, написал бы заявление. А так я на испуг брал. Партбилет мне бы точно пригодился, и отказываться от него я не собирался. Парторг появился у фонтана почти вовремя, в пять минут седьмого. Пятиминутное опоздание я ему простил. Сложив газету, я встал и услышал, когда тот подошёл:

– Иди за мной.

Нахмурившись, я направился следом за Демидовым. Похоже, меня сейчас будут убивать: не нравились мне те двое, приблатнённого вида, что последовали за нами, быстро нагоняя. Я Взором их приметил ещё минут двадцать назад, обследовал: у обоих ножи, а у одного, что повыше, наган сзади за поясом. Остальная мелочовка не так интересовала. По-видимому, Демидов или Филатов решили избавиться от меня более радикально. Жаль, документов не получу, теперь я в этом уверен.

Тут я приметил ещё одного паренька, что шёл нам навстречу. Тропинки здесь уединённые, от центральной части мы ушли, гуляющих практически нет. Этот парень мне сразу не понравился, особенно его напряжённый взгляд. Что ж, поиграем. Мой Взор уже на тридцать три метра дальности прокачан, так что я изучил встречного паренька и тут же переиграл план. У него помимо нагана удостоверение в кармане было, а у парторга – пачка денег и никаких моих документов. Похоже, готовилась подстава: меня возьмут на передаче денег, и парторг таким образом себя обезопасит. Не знаю, что он им наболтал, но после этого заяву мне на них с Филатовым не накатать.

Встречный не прошёл мимо, как я предполагал, да и та парочка, что нагнала нас со спины, атаковала, блестя лезвиями ножей: работать они собирались тихо. Нет, это не менты, как я сперва подумал, и деньги в кармане у парторга не на подставу, а за оплату моего убийства. Отвёл меня в тихое место и дал им работать, скот. А вот противникам моим не повезло: я от неожиданности взял и убрал их в Хранилище. Парторг вытаращил глаза в изумлении, но ни убежать, ни даже заорать не успел: я прыгнул к нему и нанёс удар в челюсть. Нокаут. Это я эмоции выплёскивал. После этого обыскал лежачего, забрал деньги и отправил его в Хранилище.

Отойдя к дальней скамейке, я плюхнулся на неё. У меня отходняк начался, аж трясло всего. Минут пять это продолжалось, пока я не взял себя в руки. После этого, погуляв и совсем успокоившись, я вернулся в ту часть парка, где было меньше всего отдыхающих минчан, и достал парторга. Тот дышал, но всё ещё оставался без сознания. Отлично, значит, я могу хранить в Хранилище живое. Лошадей или людей, что захочу. Хм, а свежая, живая морская рыбка, которую я привезу с Чёрного моря? Ох, какие перспективы открываются.

Честно сказать, было желание по очереди доставать ту тройку, что пыталась меня убить (а я мог это делать так, чтобы те появлялись спиной ко мне) и вырубать их. Однако я потянул мышцу и связку, когда бил заводского парторга, тело действительно нетренированное. То есть те мышцы и связки, которые тренируют боксёры, у Максима практически не были развиты, нужно тренироваться. А пока теми немногими процентами Исцеления, что успели набраться, я заживил свои повреждения, как раз хватило. После этого я покинул парк. От нежданных пленных потом избавлюсь, причём радикально, раз Михаил говорил, что месть – это благое дело. Они меня убить пытались, вот и я их на тот свет спроважу.

Я погулял по городу, купил чебуреков в чебуречной, попил кваса из бочки на колёсах – реально деревянная, дубовая бочка. Потом в киоске «Газводы» купил стакан сладкой газировки на разлив, тоже понравилась. А когда подошло время, я уже был на аэродроме. Самолёт оказался небольшим: одномоторный моноплан с верхним расположением крыла, всего семь мест внутри. Дальше – посадка и взлёт.

* * *

Покинув борт самолёта, я осмотрел поле и строения минского гражданского аэродрома. Двенадцать дней меня тут не было, и вернулся я загоревшим, отдохнувшим и довольным. Вернулся сознательно, хотя знал, что тут вскоре будет. Красная Армия, отступая, побросает здесь множество имущества, а я тыловиком собирался стать, вот и буду собирать то, что пригодится. Я за эти двенадцать дней, или десять, если быть точным, качал Хранилище и Взор как сумасшедший, и Исцеление тоже. Результаты есть. Хранилище у меня раскачано на три тысячи шестьсот семь кубов. Взор – на двести шестнадцать метров, причём открылась дополнительная опция «Кошачий глаз». Я вообще не знал, что у Взора опции есть. Думал, как у Хранилища: качай дальность, как объём, и всё. А тут такой приятный сюрприз. Опция позволяла видеть в темноте, как днём, причём в цвете. Не знаю, почему её так назвали, но пусть будет, очень полезное умение. Всего появилось пять опций, но четыре пока закрыты, а пятой вот пользуюсь.

По Исцелению тоже есть подвижки. Открылись ещё два умения в лечении: «Среднее исцеление» и «Средний лечебный щуп». Это те же опции, только работают лучше, помощнее, и энергии тратят меньше. Кстати, «Длань Господня», о которой Михаил говорил, тоже была в списке умений Исцеления, но она самая последняя. А так я себя полностью восстановил, даже пару раз сам раны себе наносил, чтобы качать Исцеление. Вполне прокачал, судя по открывшимся опциям. Я теперь и пулевое ранение залечить смогу, не сразу, а за сутки, но даже шрама не останется.

А вообще, как всё проходило. Добрался я воздухом до Сочи. Утром, как рассвело, там был. Договорился с местным шофёром, тот на грузовичке отвёз меня в город и помог найти и снять комнату в домике одинокой старушки. Она готовила завтраки и ужины, а обедал я в открытом море. Вот так у меня в режим вошли отдых, тренировки и кач. Утром, как светало, я бегал к школьному стадиону, до него три километра было, там спортплощадка имелась, турники. Занимался зарядкой, тренировался, потом возвращался бегом, завтракал и на арендованной у местного жителя большой лодке с парусом уходил в море, благо все эти дни стояла замечательная погода. Загорел до черноты, шкура дважды облезала, на лодке даже без трусов загорал.

У старушки я сарай арендовал, там все покупки и выложил. Молоко и сметану в обеденное время в море доел, рис, котлетки и подливу с компотом – тоже, хватило вполне. В общем, Хранилище было пустое. Парторга и троих его подручных отправил на дно моря, сняв с них всё ценное. Демидова прежде допросил по поводу дворянства. Тот признался, что это он со злости бросил, никаких доказательств не имелось. Снял с них два нагана и двенадцать запасных патронов – моё первое огнестрельное оружие. А две тысячи рублей, которыми Демидов собирался заплатить за моё убийство, стали приятным бонусом. Снял я с них действительно всё: одежду, обувь, наручные часы парторга тоже, они приметные. Снятые вещи продал на местном рынке: деньги мне были нужны. Настолько, что когда я вернулся в Минск, в кармане полтора рубля оставалось мелочью. Я даже продал всё то, что в Минске приобрёл, включая палатки и посуду. Почему? А делал покупки, которые ещё долго не сделаю, находясь вдали от Чёрного моря и юга. Рыба – это само собой, но ещё я приобретал сухофрукты и орехи. Сезон сбора фруктов ещё не начался, а сушеные фрукты мне вполне подходили.

С разнообразием сухофруктов были проблемы: всего четыре наименования. Если по списку, то я приобрёл следующее: одиннадцать мешков грецких орехов, двадцать девять мешков с изюмом, светлым и тёмным, тридцать два мешка с курагой, восемь – с черносливом, двенадцать – с грушей. Ещё купил две корзины с финиками, контрабанда из Турции, но зато их так можно есть – мытые. Также приобрёл двенадцать больших десятилитровых кувшинов с красным вином и три – с белым. Домашние вина, чача, общий объём – сто пятьдесят литров. Из рыбы взял двенадцать двухсотлитровых бочек кефали. Рыба свежая, живую грузили, сейчас достану, так биться начнёт.

Вон, пленников когда доставал, так те сразу в бой кидались. Для них мгновение прошло с момента пленения. Я их вырубал и допрашивал. Они подтвердили: убийство планировалось, только оплата была пятьсот рублей. Оказалось, Демидов с Филатова две тысячи стряс и полторы планировал себе забрать. Видимо, за идею.

Так вот, про рыбу. Купил я двенадцать бочек живой кефали, двадцать – скумбрии. Сельдь, две двухсотлитровые бочки. Восемь бочек камбалы. Живых осетров сорок туш и две бочки небольших. Это всё была живая рыба. А ещё вяленой взял двадцать шесть мешков, разной, ассорти, можно сказать. Я пристрастился к сушёной рыбе, пока жил в Сочи. Купил также и солёной: шесть бочек сельди. Копчёных осётров взял десять метровых туш. И икры три пятидесятилитровых бочонка.

Не хватит денег на всё это? Есть такое дело. Однако мне повезло. Я снял параметры с наганов, настроил Взор на постоянный поиск оружия, и тот искал. Срабатывал часто, но обычно на оружие у военных или сотрудников милиции, да несколько раз у приблатнённых парней оружие оказалось. Но однажды Взор засёк оружие под землёй, схрон в катакомбах. Тут небольшие пещеры на окраине были, рядом со школьным стадионом. Я нашёл полузаваленный вход, проник внутрь и вскоре обнаружил склад оружия, небольшой, всего десять единиц: шесть винтовок, карабин, два нагана и, кажется, браунинг. Состояние за двадцать лет (а оружие явно со времён Гражданской) было так себе, место-то сырое. Да и патроны (немного их было) отсырели. Но зато имелся саквояж. Сырые склизкие царские банкноты меня не заинтересовали, а вот золотые и серебряные монеты – вполне. Было их немного, но на вышеописанные покупки хватило.

Ах да, в Сочи я нашёл спортклуб. Тут была боксёрская секция, мешки, скакалки и перчатки – то есть всё, что мне необходимо, включая спарринг-партнёров. С шестого дня отдыха после зарядки я отправлялся уже не к арендованной лодке, а сюда, и молотил грушу или стоял в спарринге с кем-нибудь из местных. И только после обеда уже выходил в море до наступления темноты. Местный тренер, узнав, что я лишь отдыхающий, погрустнел: он моей техникой всерьёз заинтересовался. Я объяснил ему, что меня научили кубинские товарищи, у них свой стиль боя. Это действительно так: я учился по их программе, но в будущем.

На зоне боксёров хватало, мы образовали свою силу. Старшим у нас был дважды чемпион России и бронзовый призёр Олимпийских игр. Он сидел за убийство: в ресторане, будучи пьяным, забил двоих. Отморозок спортивный, но действительно профи своего дела. Пусть грузин (я их недолюбливаю), но всё равно за пять лет совместных тренировок на зоне я сильно поднял свои умения и знания в боксе. Думаю, легко в будущем на мастера бы сдал.

Ну а тут у меня вообще достойных соперников не было. Я всех валил, даже тренера. Тот умный: поглядел со стороны и, прогнав всех, вышел против меня. Чтобы в случае проигрыша этого не видели его подопечные. Тут не то что позор, но потеря авторитета неприемлема. Свалил я его на шестнадцатой секунде: техника моя была на три головы выше, и это с дубовыми мышцами и связками, которые только-только начали приобретать пластичность.

Перед отъездом я ночью угнал морской рыболовный баркас. Его уже три года как не использовали, переделали для обычной рыбалки с удочками и выходов в море, отдыхающих катали. Рыбой он почти не пах. Я его оснастил и убрал в Хранилище как раз за час до вылета самолёта.

Вот и всё, собрался и, имея при себе лишь портфель со сменой белья, вылетел в Минск, а утром двадцатого июня тысяча девятьсот сорок первого года сошёл на бетон аэродрома.

Доехав на автобусе вместе с другими пассажирами до центра Минска, я вышел и, осмотревшись, направился на местный рынок. Было раннее утро, город только просыпался, но, думаю, рынок должен работать. Добравшись до него, я осмотрелся и довольно кивнул: всё, что нужно, тут вполне можно было приобрести. У меня есть двое суток на подготовку, и я собирался использовать их по максимуму.

Рынок был мне необходим для покупки свежего продовольствия. Да, я знал, что смогу многое получить бесплатно, просто собрав брошенное советскими войсками при отступлении, или бегстве, что будет вернее. Однако не всё можно так найти. Свежее мясо, яйца, копчёные окорока я собирался приобрести тут. Да, денег не было, но я знал, где их взять. Клады. Ночью пойду на дело. А пока полдня потратил, делая заказы. Одних яиц свежих собирался купить почти пять тысяч, с местной птицефермы привезут, и ещё три тысячи домашних. Свежеубиенные тушки кур, свиней, бычков. В общем, солидно получается. Одного солёного и копчёного сала выйдет под четыре сотни кило. Без шуток. А сыра и масла с молоком? То-то.

У меня с собой бутерброды были, хозяюшка сделала, когда я Сочи покидал, на день хватило. А после полудня я пошёл на дело. У меня было несколько планов, как заработать. Можно сейф сберкассы вскрыть, однако это воровство, были бы тут немцы – другое дело, но сейчас нельзя. А вот поиски Взором нычек и схронов, оставленных с Гражданской, – это отличная идея. Именно на эти находки я и рассчитывал, когда делал заказы деревенским и торговцам на рынке.

То, что находки будут, я знал: пока по городу носился, приметил две на чердаках. Только пока не доставал, а вот сейчас пора. Пробежался по тем двум, по пути обнаружив ещё одну, и забрал. Царские банкноты не интересовали, хотя они встречались. Но было также много золотых монет, ювелирных украшений и других ценностей. Оружие было: морской офицерский кортик, браунинг в отличном состоянии и в запасе полсотни патронов к нему. К полуночи таким образом семь схронов нашёл и вскрыл. Дважды хозяев будил, еле смог уйти.

Наутро проснулся я затемно, как по заказу, и побежал на окраину города. Я там договорился об аренде склада на двое суток, хотя пользоваться им буду всего несколько часов, пока не приобрету всё заказанное. Я голоден был: бутерброды съел, а деньги хоть теперь и имелись, но купить пока было нечего, так как магазины и чебуречные закрыты. Менять золотые монеты на те, что были в ходу, не придётся: один из схронов оказался свеженьким, там были советские рубли и монеты, около полутора тысяч. В случае чего за товар я находками платить буду, не думаю, что деревенские откажутся.

Добежав до склада, застал мужичка, мы с ним договорились на это время. Он получил деньги за аренду, а я – ключи. Распахнул створки и стал ждать. Да, именно так, я договорился с продавцами на рынке, чтобы мне всё везли сюда. Иначе как я на рынке при множестве глаз всё в Хранилище убирать буду? И так в прошлый раз чуть не спалился, тяжело было. За доставку доплату обещал.

Первыми прибыли деревенские мужики на двух подводах. На одной – двенадцать мешков картошки прошлогоднего урожая (свежего ещё не было), на другой – три столитровых бочонка. В одном – квашеная капуста, в другом – солёные огурцы с помидорами, в третьем – мёд. Тоже, естественно, всё прошлогоднее. А вот солёное сало, двадцать шесть кило, аж дышало свежестью. Было ещё копчёное, двенадцать кило, и два свежекопчёных духовитых окорока. Ну и плюс шесть пятилитровых бутылей деревенского самогона. Кристальной чистоты самогон, на войне это очень серьёзная валюта. Сам я непьющий, но такой товар точно пригодится.

Мужики разгрузились, получили деньги (от золота действительно не отказались, взяли охотно) и довольные укатили. После них словно плотину прорвало: остальные как будто в стороне ожидали, пустив этих первыми на проверку. Может, так и было, Взор ничего не видел. Однако подводы и грузовики шли один за другим. Хорошо, я склад опустошил после первых, так что начали снова заполнять. Привозили говяжьи и свиные свежие туши, утром заколотые, куриные тушки, уже ощипанные. Свежий мёд, куриные яйца в ящиках или лукошках – я всё брал, причём с тарой. Где-то часам к десяти, когда накал снизился, подкатила полуторка. Двое приблатнённых приехали и, зыркая по сторонам, предложили мне рис в мешках, полный кузов машины, явно ворованный. Однако я взял, ментов поблизости вроде не было. Эти, что на полуторке, получив браслет с драгоценными камнями, довольные укатили, и, таким образом, к обеду я закончил. Всё, что хотел, купил. Потратил фактически всё, что имел на руках, только ювелирные украшения оставались, оружие и советские рубли.

Тут Взор дал понять, что к складу приближаются две машины, полные вооруженных людей, а со стороны других складов (их тут с десяток, мой крайний, чтобы сразу можно было найти) движется цепь. Похоже, милиция. А может, и госбезопасность. Заинтересовались массовыми скупками, да ещё за золото и ювелирку, вот и появились. Чёрт, окружили со всех сторон, обнаружил я их на границах работы Взора, когда уже был окружён. Надо что-то делать. И надо сказать, сделал.

Этот склад был соединён стеной с другими складами. Прикрыв створки, я бросился внутрь (сам склад уже был пуст), убрал часть стены в Хранилище и, перейдя в соседний, вернул эту часть стены на место, гвоздями забив проём, чтобы кусок не выпал. Цепь остановилась, держа территорию. Пришлось убрать очередной участок стены, метр на метр, переходя в следующий склад. Так я миновал шесть складов, почти все были забиты вещами и товарами. Цепь осталась позади. Выбравшись наружу и отряхнув одежду, я быстрым шагом направился прочь. Поймал попутку на окраине складских территорий и укатил в центр Минска.

В городе я первым делом зашёл в столовую, где отлично поел, а после, уже сытый, можно сказать, осоловевший, направился на рынок. Сегодня двадцать первое число, я планировал покинуть город, но нужно совершить ещё некоторые покупки. Сперва я заглянул к местному еврею-ювелиру и смог продать несколько ювелирных украшений, заработав четыре тысячи рублей, больше у того при себе не было. И вот тот же Колхозный рынок. Сегодня он был заполнен не так, как обычно, часть рядов были пусты. Ещё бы, продавцы везли свой товар ко мне на склад, а не на рынок. Первым делом у знакомого торговца (тот меня тоже узнал) я купил пять палаток. У него оставались не проданными три взводные палатки: большие, новенькие, неиспользованные ещё; как упаковали на фабрике, так и хранились. Ну и две командирские: одна большая, штабная, другая десятиместная, для сна.

После этого я купил крепкую повозку и двух справных коней со всей сбруей, они так и продавались вместе. На руки получил расписку о продаже. На повозку покупки сгрузил. Потом приметил, где продавали верховых, и купил отличного коня с седлом и уздечкой, со средствами ухода за ним. Буду учиться ездить верхом. Коня пока к задку повозки привязал.

Кроме палаток я купил шесть ковров, отличных, толстовязаных, маленьких и больших. Приобрёл также посуду: котлы разных размеров с треногами, сковороды, чайники. Два складных стола и с десяток стульев. Два сундука для хранения вещей. Шесть бидонов с керосином взял да коробки со свечами, три керосиновые лампы. Приобрёл патефон с запасом игл и пластинок.

Потом прокатился по столовым и чебуречным, закупая пироги, пирожки и чебуреки. Купив в хозмагазинах несколько фляг, смог приобрести около двухсот литров молока, которое ещё не успели распродать в магазинах. Вот масла тут мало, а сметаны совсем не было. Ладно, и так неплохо.

Укатив к парку и убедившись, что лишних глаз не было, я весь груз с повозки убрал в Хранилище, а следом и повозку с лошадьми; пока они мне не нужны. А сам, поправив одежду, направился по одному адресу. Там мотоцикл с коляской продавали, хозяин уезжал из Минска в Москву. Он на рынке стоял с табличкой. Хорошо, я увидел вовремя, перебил цену у другого покупателя, и мы договорились с хозяином техники. Мотоцикл тяжёлый, редкий в частных руках, модель ПМЗ-А-750. Чёрный. Хозяин пообещал помочь с оформлением, были знакомые для этого. Сегодня всё сделают.

Меня уже ждали, и я сразу осмотрел мотоцикл. Владелец не солгал: аппарату три года, а выглядит как новенький, накат всего полторы тысячи километров. К нему шли некоторые запчасти и инструменты (довольно солидная сумка), которые были загружены в коляску. Я уплатил полную сумму (как раз хватило), хозяин мотоцикла отдал деньги жене, и та унесла в дом (тут было частное подворье), а мне выдали расписку. Хозяин мотоцикла предложил также защитную амуницию (мы были одной комплекции), в которую входили кожаный шлем, очки, кожаная куртка и перчатки с защитой до локтей. Остатки налички я тратить не хотел, и тот согласился уступить всё за солидный мужской перстень, без камня, но золотой.

После сделки мы доехали от отдела милиции (я был за рулём, раз уж купил), и началось оформление. Работа неспешная, поэтому я прогулялся до парикмахерской, которую приметил напротив госучреждения. Виски и затылок мне почти обрили, лишь сверху осталась шапка волос с чёлкой, смотрелось стильно и красиво. Вернувшись, я получил документы на владение транспортным средством и небольшой чёрный госномер, который сразу и прикрепил.

Попрощавшись с бывшим хозяином моего мотоцикла, я покатил к выезду из города. Остановился лишь на заправке. Как ни странно, но на весь город только здесь была колонка для заправки мотоциклов. Запчасти с инструментами я уже убрал из коляски, а в неё сунул флягу. Залил полный бак, флягу и канистру и после этого покинул город, направившись в сторону Белостока.

Ехал через Барановичи. Карты не было, а тут основная трасса, надеюсь, не заблужусь. Как мне сообщили, от Минска до Белостока было триста пятьдесят километров. Сомневаюсь, что доберусь до наступления темноты, но надежда умирает последней. Минск я покинул в три часа дня.

Гнал я где на тридцати, если дорога плохая, а где и на скорости пятьдесят километров в час. В основном как раз на пятидесяти. Хорошо, что не на машине, растрясло бы, а мотоцикл ямы пролетал только так. Ну, или объезжал, он манёвреннее машин. Часто колонны встречались, попутных не меньше было, дорога забита, пыли много. Сам я был в защитной амуниции, купленной у бывшего хозяина мотоцикла, и надо сказать, не зря. Нормально ехал, пылью правда покрылся, но за три часа преодолел около ста пятидесяти километров. Последние двадцать минут под восемьдесят гнал: участок дороги после ремонта был, позволял увеличить скорость, вот и проверил машину, как она себя ведёт на высокой скорости. Мне понравилось. Я считаю, что повезло.

До Барановичей чуть-чуть не доехал, решил, что пора остановиться. Одну заправку делал, но это мотоциклу, теперь сам поем и мотоцикл дозаправлю. Тут слева у посадки встала колонна крытых грузовиков. Не знаю, что везли, но охраняли бойцы НКВД, серьёзно, не подойти. Так мне грузовики и не нужны, а вот чуть в стороне с десяток бойцов у костра готовили ужин, к ним я и свернул, заглушив хорошо потрудившийся мотор и докатившись на остатке скорости. Мотоцикл остановился как раз метрах в пяти от костра. Бойцы с интересом за мной наблюдали. Вперёд вышел командир с кубарями в петлицах, сержант госбезопасности, как я понимаю. Я уже проштудировал книжицу с местными знаками различия и устав. Напридумывали – как сами не путаются? Или это чтобы врага сбить с толку?

Пока я слезал с седла, снимал очки и шлем, стягивал перчатки, сержант подошёл и, кинув руку к виску, представился:

– Сержант госбезопасности Караваев. По какому делу к нам?

– Да поужинать решил. В Белосток еду, надеюсь успеть засветло. Не прогоните?

– Нет, присоединяйтесь.

Изучив мой паспорт, он вернул его и кивнул, предложив поучаствовать. Я достал из коляски вещмешок, скинув куртку, подошёл к бойцам и стал доставать снедь. Простая, но сытная деревенская еда им понравилась, так что мы отлично поужинали. Мне налили горячей похлёбки, а я чебуреками к чаю поделился.

После ужина, пока бойцы собирались, я попрощался, заправил мотоцикл и, выехав на дорогу, начал нагонять колонну, которая только что прошла мимо. Догнал и обогнал, проехал Барановичи и, к своему удивлению, уже в восемь вечера был в Белостоке. До наступления темноты оставалось чуть больше часа. Узнал, где тут заправка, она у железнодорожного вокзала находилась. Заправил технику, пустую канистру и ещё одну флягу залил для запаса. Хорошо, литраж не учитывают, а то вряд ли столько выдали бы в одни руки.

Пока заправлялся, приметил, что у вокзала собирается народ, слушая какого-то командира. Подъехал к ним, скинул с себя куртку, шлем, очки и перчатки, убрав всё в багажник коляски, отряхнулся щёткой от пыли и, подойдя поближе и ввинтившись в первые ряды, стал слушать майора, даже не политработника, по эмблемам он артиллеристом был. Мускулистый здоровяк-красавец, сверкая гагаринской белозубой улыбкой, объяснял людям, что войны не будет, что это всё чепуха. Ну и всё такое. Мол, слушайте партию, она плохого не посоветует. А народ явно тревожился, чуял скорое начало войны.

Я приметил, что майор, разглагольствуя, всё поглядывал куда-то в сторону. Я заинтересовался и, приподнявшись на цыпочках, вытягивая шею, проследил за его взглядом. Теперь понятно, перед кем он мускулами играет, красноречием и зубами сверкает. Там стояла девушка, вся в моём вкусе, той ангелессе могла фору дать. Блондинка, примерно моих лет, лицо красавицы, грудь – явная троечка, прямая осанка, великолепное тело. Красивое платье длиной чуть выше колен облегало фигурку. Хмыкнув, я вышел вперёд. Надо заткнуть майора.

– Можно мне слово? – громко спросил я.

– Конечно, – улыбаясь, ответил майор. – Кто таков будешь, представься.

– Легко.

Подойдя ближе, я повернулся к людям лицом и громко сказал:

– Разрешите представиться, Максим Тихонович Гусаров. В недавнем прошлом комсорг на Минском сталелитейном заводе. Работал молотобойцем. Получил травму и был вынужден уволиться. Я устроился в редакцию газеты и теперь работаю внештатным корреспондентом. А теперь о причинах моего тут появления… Я должен сделать кадры бомбёжки Белостока и железнодорожного вокзала немецкими бомбардировщиками. Да, товарищи, начальство хорошо знает, что завтра начнётся война и в три часа пятнадцать минут утра германцы нанесут удары по всей западной границе.

– Ты что несёшь?! – в ярости прошипел майор. – Этого не будет никогда!

– Завтра и увидим, недолго ждать, – полуобернувшись, ответил я ему и продолжил объяснять гражданам: – Поймите, разведка столько разных дат сообщала командованию, что им перестали верить, поэтому сверху спустили преступный приказ: «Не поддаваться на провокации». Честно говоря, необходимо было бы эвакуировать граждан из приграничных территорий, вывезти семьи комсостава. В ином случае командиры будут не воевать, а спасать свои семьи, им они роднее, и о защите Родины вопрос даже не встанет. Людям придётся отступать по дорогам, под постоянными бомбёжками и расстрелом с воздуха. Немцы не делают различия между военными, некомбатантами и гражданским населением, убивать будут всех. Поэтому уходите не основными дорогами, а второстепенными, лесными и полевыми, так шансов выжить больше. На этом, простите, всё, мне нужно устроиться в гостинице, чтобы встать пораньше и заснять бомбёжку.

Отойдя от взбешённого майора, я прошёл через толпу, отметив, что девушка куда-то исчезла. Сам я быстро сел на мотоцикл, даже защиту надевать не стал, запустил не успевший остыть мотор и рванул с места, а то в мою сторону уже направлялся патруль, науськанный майором. Вот так вскоре я покинул город. Хорошо, успел удрать, а то быстро привлекли бы за антисоветчину. Надеюсь, кто-то задумается после моих слов.

Город окружали леса, так что, укатив километров на пять и добравшись до ближайшей опушки, я съехал с дороги. Там, скрывшись за кустарником, убрал мотоцикл в Хранилище и, уже когда начало темнеть, прогулялся дальше пешком. Взор, дальность работы которого за это время увеличилась до двухсот семидесяти трёх метров, показывал впереди лесное озеро.

Вода в озере была кристально чистой. Подумав, я решил, что иметь запас воды не помешает: это тут, в Белоруссии, с источниками воды проблем нет, а что если занесёт в пустынную местность? В общем, зачерпнул двадцать тонн. Потом достал коней с повозкой, расседлал, напоил, помыл, заодно и сам накупался в ледяной воде, и оставил пастись на ночь, пусть отдыхают.

Сам я пробежался в сторону, Взор на границах дальности показывал, что там что-то есть. И действительно, обнаружил в лесу армейский склад: ящики какие-то, всё масксетями и брезентом укрыто. Взор показал, что это явно тяжёлое вооружение. На ограде была колючая проволока, и охрана стояла в виде взвода, часть в палатке, другие охраняют. Вообще, интересно, завтра наведаюсь сюда. Кажется, там миномёты и крупнокалиберные пулемёты. Склад тяжёлого вооружения. Стоит отметить, что оружие-то есть, а вот боеприпасов к ним с гулькин нос, у въезда складированы ящики с минами и патронами, но мизер.

Палатку ставить не стал, а чуть подальше от озера (на берегу слепни заели), уже когда стемнело, расстелил шкуру и, устроившись на ней и завернувшись в одеяло, вскоре уснул. Одежду и обувь снял, в трусах и майке спал. Ранее, после того как с лошадьми закончил, я постирал верхнюю одежду, покрытую дорожной пылью, и повесил её сушиться, а сам надел сменку. Вот так и вырубился. Как же я устал.

* * *

Проснулся я от звуков бомбёжки и рёва авиационных моторов над головой. Сел, зевая, и посмотрел на лошадей, те тоже ушами крутили, прислушиваясь. Встал и занялся делами: умылся, позавтракал, почистил зубы и оделся, лошадей и повозку отправил обратно в Хранилище, верхового только оставил и оседлал. И всё прикидывал, правильно ли я сделал, не сообщив о том, что знаю? Особой вины за молчание я не чувствовал: ведь ничего бы не изменилось. Правительство и генералы даже своей разведке не верили, кто я им? Только внимание привлеку. Нет уж, правильно сделал, не хочу, чтобы обо мне знали. Тихая, спокойная жизнь мне больше по нутру.

Особо торопиться мне смысла не было: пока немцы наших отсюда не выбьют, замкнув в колечке массу войск, собирать военное имущество не стоит, оно пока ещё считается чьим-то. Есть вот такие временные склады в лесах, но на них пока не сунешься: там охрана в усиленном режиме, стреляют на звук. Поэтому я решил пока потратить время на то, чтобы собрать координаты по другим складам, какой где находится и что там хранится. Потом, когда охрана разбежится, будет проще всё в Хранилище убрать. Так я и сделал. Проверил свой склад тяжёлого стрелкового вооружения (охрана была на месте) и, со второй попытки забравшись на коня (опыта верховой езды у меня мало), неторопливой трусцой двинул прочь, выискивая маршрут благодаря Взору.

Работал я весь день. Дважды пришлось стрелять: на сбитых немецких лётчиков наткнулся, в разных местах. Брал их неожиданно на прицел, заставлял снять с себя всё и расстреливал обнажённых. Ничуть не жаль было, и сомнений в этом деле не испытывал. Война идёт, сами напали. Трофеи отправил в Хранилище. Наткнулся также на разбитый немецкий бомбардировщик в лесу и, используя инструменты, которые с мотоциклом достались, открутил три целых зенитных пулемёта, они в хвосте были и потому уцелели. В самолёте нашёл двоих погибших, забрал у них документы и личное оружие. Посмотрел обувь – отличная обувь, у одной пары мой размер, её тоже забрал. Очки с зеркальным напылением у одного были, прихватил. Все боеприпасы, которые нашёл, тоже прибрал.

А вообще, свой замысел я выполнил: таких временных складов в лесу вокруг нашёл огромное количество, но охрана была везде. Меня интересовали винтовки, желательно СВТ, захламлять закрома «мосинками» не буду, если только снайперскими. Нужны пистолеты-пулемёты, пулемёты, что ручные, что станковые, что крупнокалиберные, особенно зенитные. На том складе, который я первым обнаружил, такие вроде были. ДШК, миномёты, пушки, полевые кухни, грузовики и танки, топливо – это всё меня интересовало. Склад продовольствия – тоже. На складах я нашёл почти всё, кроме техники и танков.

Вот так и закончился первый день. Ночь я провёл у того, первого склада. Людей практически не видел, только цепи, прочёсывающие леса. Оба раза это были армейцы, видимо, искали кого-то, возможно даже, немецких лётчиков, раз их тут так шустро сбивают.

Утром двадцать третьего июня, позавтракав, я сбегал посмотреть на склад. Охрана на месте, и ещё грузовик появился, стоял у въезда. Обычная полуторка с открытым кузовом; кажется, завтрак привезли. Вернувшись, я оседлал коня, делал это уже уверенно. Не обращая внимания на боль в ногах (попробуй с непривычки столько времени в седле провести), снова забрался на него и уже уверено, стегнув поводьями по бокам коня, поскакал прочь. Вскоре выйдя к дороге на Белосток, я стал двигаться по лесу параллельно трассе, обходя болотца и озёра. Приметив, что на обочине стоит танк (Взор указал), а дорога опустела (обед), я вышел к нему. Он с воздуха не виден, под деревьями стоял. Новенькая «тридцатьчетвёрка» радовала глаз. Пулемёты, похоже, сняты: стволов не видно. Люки закрыты, фара одна спереди. Видимо, танк брошен. Следы гусениц рядом, как будто его сюда отбуксировали. Охраны нет, бери кто хочет. Однако подходить я не стал, изучил конструкцию Взором: похоже, коробка переключения передач полетела, металл не выдержал. Нашёл я поломку. Не стал забирать боевую машину. Может, сюда ремонтники прибудут, отремонтируют, и та будет решающим фактором в каком-нибудь бою? Нет, я так наших подвести не могу. Вот уйдут, всё побросав, тогда другое дело.

Ближе к вечеру, когда как раз поужинал, я услышал стрельбу неподалёку: несколько выстрелов, вроде винтовки, и дудукнул короткой очередью пулемёт. Рядом был мой конь, которого я назвал Огонёк. Он любил скорость, я по лесным дорогам уже галопом скакал. Но только один раз: чудом удержался в седле, поэтому больше не рисковал. Так вот, Огонёк на звуки стрельбы тоже насторожился, вслушиваясь и поводя ушами. Быстро прибравшись, поскольку возвращаться сюда не планировал, я убрал коня в Хранилище и побежал в сторону места стрельбы, сжимая рукоятки наганов.

Уже через пятьдесят метров Взор показал мне лесную дорогу, на которой застыла командирская «эмка», убитого водителя, свешивающегося из открытой двери, и одиннадцать нападавших. В данный момент те тащили в лес девушку, лапая её и срывая одежду. Похоже, та была пассажиркой в машине. Семь в лесу, двое на подстраховке, ещё двое машину осматривают. Убитого водителя уже вытащили и, бросив у машины, снимали ремень с подсумками, из машины достали карабин Мосина. Кстати, остановили их просто: доска с гвоздями была на дороге. Хорошие шипы, машине хватило. Жаль, двигатель прострелен: видимо, когда водилу убивали, зацепили.

Моё появление на дороге стало полной неожиданностью для бандитов. Судя по разным элементам формы и гражданской одежды, работали поляки. Я сразу же с двух рук выстрелил; пулемётчик и часовой, которые охраняли своих, были готовы. Первый уткнулся лицом в приклад своего оружия, а второй повалился на траву. После этого я резко развернулся, вставая на одно колено, и открыл огонь по тем двум, что были у машины. Одного сразу наповал, а второй перекатом попытался уйти, я три патрона потратил, пока его достал. От основной группы сюда уже бежало пятеро, а двое остались с девушкой: один держал её за руки, а второй снимал штаны, пристраиваясь у неё между ног. Странно, тут бой идёт, а они её трахнуть хотят. Неужели такое впечатление произвела?

На ходу перезарядить оружие, особенно такое, трудно, так что я убрал наганы и достал два вальтера. Они мне с убитых лётчиков достались, парабеллум и три вальтера. Я их уже изучил, разобрал и смазал, хорошее оружие; жаль, патронов маловато. Пропустив тех пятерых стороною и сделав крюк, я вовремя оказался рядом с не состоявшимися насильниками. Выстрелил в того, который уже пристроился возле девушки, а после и по второму. Первого пуля не убила, добил подранка и стащил его с девушки.

– О как! Знакомые всё лица, – весело хмыкнул я, изучая уже знакомую мне красавицу с железнодорожного вокзала Белостока.

Да, не удивительно, что поляки так на неё возбудились, мужики есть мужики, какой бы нации они ни были. С трудом отведя взгляд от обнажённого тела, я сказал:

– Уходим, сейчас остальные вернутся.

Мы не успели. Пока я поднимал пребывавшую в шоке девушку, Взор показал, что оставшиеся поляки уже бегут обратно, среагировав на выстрелы в тылу. Зло ругнувшись, я бросил девушку там, где она лежала, закрывая руками прелести, а сам, сорвав с плеча убитого бандита ремень карабина Мосина, встал за ближайшее дерево и, вскинув ствол, почти сразу выстрелил. Бандиты меня ещё не видели, но Взор их видел вполне, показывая удобную траекторию для выстрела. Первая же пуля попала в живот одному из пятёрки, и тот упал, оглашая лес криками и стонами. Быстро открыв затвор, выбивая стреляную гильзу, я дослал новый патрон и выстрелил по другому бандиту. Тот забирал сильно правее, обходя, и пуля попала ему в грудь. Тоже подранок, тяжёлый. Потом пробегусь, добью. Следующий выстрел попал в голову вожаку, именно он отдавал команды.

А вот оставшиеся двое, развернувшись, побежали обратно к дороге. Одного я успел свалить пулей в спину, за вторым пришлось побегать, через километр только смог достать. Подошёл, добил, собрал трофеи и пробежался по остальным. Оружие убитого водителя тоже забрал, трофей, снятый с поляков. Из «эмки» я достал чемодан, видимо, принадлежащий девушке, и направился с ним обратно. Неподалёку послышался рёв моторов нескольких грузовиков. Подбежал к девице, которая уже успела прийти в себя и заполошно подпрыгнула, когда я появился у неё за спиной и дунул ей в ухо. Она уже успела вооружиться германским карабином, снятым со второго трупа. Пришлось перехватить ствол рукой, чтобы не пристрелила.

– Спокойно, это я. Все бандиты уничтожены. Вот, видимо, твой чемодан, оденься, если есть во что.

Сам я отвернулся, а девушка, поблагодарив, скрылась в кустах. Колонна грузовиков, на которых везли раненых, как я видел (дальность Взора была уже триста шесть метров), остановилась у расстрелянной «эмки». Со стороны колонны вышли два командира и несколько красноармейцев из водителей с винтовками в руках. Я с помощью Взора с интересом за всем этим наблюдал. А когда вернулась девушка в уже знакомом мне платье с вокзала и в туфельках, я сказал:

– Там на дороге наши. Автоколонна с ранеными. Они тебя заберут.

– Спасибо ещё раз, – сказала та и подошла, клюнув губами мои губы. Неожиданно.

Нет, так дело не пойдёт. Ухватив девушку, которая была на полголовы выше меня, под попку и прижав её к себе, я впился поцелуем в её губы, быстро обнаружив, что целоваться она совершенно не умеет; вот и пришлось устроить экспресс-урок. Заметив, что у колонны забегали и, похоже, сейчас уедут, я с сожалением оторвался от податливых сладких губ и сказал:

– Бежим, а то колонна уйдёт.

Подхватив чемоданчик, я взял девушку за руку, и мы побежали к опушке. Там, не выходя, укрывшись за деревом, я крикнул:

– Эй, у колонны! Не стреляйте!

– Кто такие? – последовал вопрос.

– Со мной девушка из легковушки. А я так, мимо проходил.

– Выходи, стрелять не будем.

Мы вышли и направились к машинам. Водилы тревожно изучали лес, сжимая оружие, а я слушал объяснения девушки.

– Мы с этой колонной ехали, у них что-то сломалось. Думали, доедем до главной трассы и там присоединимся к какой-нибудь колонне. А водителя отца убили, – вздохнула та.

– Бывает.

Передав девушку медикам, которые, похоже, её знали, я услышал адресованный мне вопрос одного из них, который, судя по трём кубарям в петлицах, был старшим военфельдшером:

– Это ты всех бандитов уничтожил?

– Пришлось.

– Сколько их было?

– Одиннадцать. Все легли.

– Хм, и один всех? – удивился тот, после внимательного изучения возвращая мой паспорт.

– Да, я охотник, а они в лесу, как стадо слонов. Несложно было… Тихо! – Я замер и закрыл глаза, делая вид, что слушаю лес, а после добавил: – Там дальше кто-то к нам идёт. Я сбегаю, посмотрю.

Уже через две минуты я пинками выгнал на дорогу двух немецких лётчиков, которые шли с поднятыми руками, передал их оружие и документы старшему колонны, тому самому старшему военфельдшеру. Мы попрощались, поскольку уже темнело, и они торопились. Так незнакомка с ними и укатила. Ну ладно, хоть один поцелуй был, но мой.

Колонна, в которой было девять машин, без зенитного прикрытия, ревя моторами, укатила, а я побежал к тем двум несостоявшимся насильникам, поскольку только с них трофеи снять не успел, хотя карабин девушка мне отдала. Снял с них подсумки, по карманам прошёлся и задумался. Они без вещмешков были, а так не должно быть, значит, мешки где-то неподалёку укрыты. Проверил Взором – ничего. Стал накручивать круги, и через полчаса – есть сигнал. В овраге их вещи были схоронены. Быстро пробежался, снял мину, что там была поставлена, выкинул всё ненужное, а остальное убрал в Хранилище. Боеприпасов было много, одна мина нажимного действия и три ручных гранаты. Оружие разное, пулемёт вообще чехословацкий ZB-26, британцы пользуются его клоном под названием «Брен». Но хоть такие трофеи. Вскоре я уже бежал прочь от этих мест.

Обнаружив ещё один склад, похоже, ГСМ, я запомнил, где тот находится, устроился неподалёку на ночёвку и вскоре уснул.

Всю ночь мне мешал спать рёв движков на складе: отправляли очередную колонну с топливом. Запасы склада стремительно сокращались: их, видимо, вывозили или отправляли в части, где была необходимость в топливе. После завтрака я занялся чисткой оружия, своего и трофейного, два часа на это убил. Немало времени занимало незнакомое оружие, с которым по ходу дела разбирался, изучая, но всё почистил, зарядил и приготовил к бою. После этого, собравшись, побежал прочь, двигаясь параллельно границе в сторону Бреста. Решил сегодня добираться на своих двоих, всё же поездки верхом меня доконали, болели мышцы и натёртые места.

Хутора встречались мне до этого не один раз, вот и тут очередной пропустил мимо по правому боку. Но не успел удалиться и на два километра, как Взор засёк машины. Остановившись, я изучил стоянку техники. Похоже, там овраг, и в овраге стоят друг за другом три грузовика. Два ЗИС-5 с открытыми кузовами, гружённые бочками, не пустыми, похоже, что с топливом. И полуторка с крытым кузовом, а в ней – ящики с патронами. Полный кузов, машина аж присела.

Подбежав к схрону, который, я был уверен, принадлежит ближайшим хуторянам, я убедился, что машины с бою взяли (следы пуль видны), но они на ходу, в баках было топливо. В бочках – авиационный бензин, на них и маркировка авиационных частей была. А вот патроны в полуторке, судя по маркировкам, пулемётные. Всю технику с грузом я отправил в Хранилище, это теперь моё. После этого побежал обратно к хутору, проверяя окрестности на возможные схроны. И не ошибся, метров через пятьсот наткнулся на законсервированное убежище с запасом продуктов и оружия. В принципе, ничего интересного там не было, но не поленился, спустился и всё забрал, особенно порадовали три ящика с патронами к моему трофейному пулемёту. После этого поставил растяжку на замаскированный люк: поднимут – подорвутся.

Когда добежал до хутора, обнаружил, что его охраняют собаки. Пришлось ползком подбираться и исследовать всё Взором. Находки были: оружие и три схрона, в одном из которых двенадцать жителей хутора, из них четверо взрослых мужчин и старик, видимо хозяин, держали троих пленных. Вообще, я немало хуторов видел, местные жители нормальные, белорусы вообще мирные люди, бандитов среди них крайне мало, но вот «повезло» нарваться на таких. Что ж, будем прижигать, как нарыв с гноем.

Тянуть я не стал, достал винтовку Мосина, у неё бой неплохой, и, прицелившись, выстрелил. Почти сразу выбил гильзу, досылая следующий патрон, и снова выстрелил. Двое, что смолили подвешенную на балке свинью, упали рядом. Вот так, пользуясь неожиданностью, с двухсот метров уничтожил двух бандитов, мужчин в самом расцвете сил. Стоял я за деревом; упав на землю, отполз подальше, хотя по мне не стреляли, и, отбежав, стал обходить строения с другой стороны. Хутор окружён лесом, это было мне на руку. Жаль, двухсотметровая полоса с оградами вокруг не давала работать ближе, но и так неплохо.

Вот старик, скрываясь в глубине дома, пытается рассмотреть, что происходит снаружи, в руках у него бинокль. Выпущенная мной пуля попала ему прямо в грудь. Следующая – в мужчину, который подскочил к старику. Мужчину я убил наповал, а старик ещё жив. Его женщины утащили и спустили в подпол, там ещё детей прятали. Последний защитник хутора, с ручным пулемётом Дегтярёва в руках, когда пытался пристроить его в сенях, откуда отличный вид на двор был, словил от меня пулю в голову. Две женщины подняли винтовки, но я выстрелил, положив пули рядом с ними, намекая бросить оружие. Не вняли, два выстрела – ещё два трупа.

Взяв в плен выживших, которые сразу сдались, я загнал их в сарай. Старик ещё дышал, поэтому добил его. После этого начался сбор трофеев. Забирал я почти всё, что приглянулось: тушу свиньи и требуху, ливер, печень, сердце, которые в тазу лежали. В одном из схронов было множество ящиков с советской тушёнкой, по маркировке – выпуск этого года, тут грузовика два будет. Во втором – множество товаров, явно из магазина. Всё забрал. По дому прошёлся, постельное бельё чистое из сундуков и шкафов прибрал, пригодится. Дров поленницу. Потом только освободил пленных. Из оружия я забрал пулемёты, это были тот ДП из сеней и такой же чехословацко-британский «Брен», что мне ранее попался. Что радовало, патронов к обоим хватало: тут, на хуторе, к чехословацкой машинке ещё пять ящиков нашёл. Запасливые бандиты. Даже два ящика ручных гранат были, советских, РГД-33.

Пленные оказались интересными. Двое сотрудников НКВД, один из них – лейтенант госбезопасности, судя по капитанской шпале, второй – простой боец. Избиты так, что с трудом держались на ногах. Третий ещё интереснее, аж полковой комиссар. Похоже, бандиты отбирали самых ценных пленных, за которых, при передаче их немцам, могли получить разные блага. Комиссар тоже был помят. Я помог им подняться наверх, попутно рассказав о бое с бандитами и о том, что выжившие заперты в сарае. В сундуке я нашёл сотню красноармейских книжек и командирских удостоверений, в том числе и документы освобождённых мной, и отдал им все. Пленные вооружились винтовками, которые грудой лежали во дворе, и сразу обрели уверенность. Я оседлал коня, запряг его в телегу и отправил их по дороге в сторону трассы, там они встретят наших.

Сам же прибрал в Хранилище с десяток кур, пять коз, шесть свиней, трёх коров и бычка, а также одного из двух оставшихся коней, да ещё велосипед. Оружие я облил керосином и поджёг (мне оно без надобности), после чего покинул хутор, выпустив перед этим из сарая выживших хуторян.

Выбежав на узкую лесную дорогу, я достал свой мотоцикл и погнал дальше. Решил в Кобрин наведаться. О постах и встречных, надо сказать, редких, колоннах, узнавал заранее и уходил в сторону. Потом возвращался на трассу и так, всю ночь потратив на дорогу, добрался до немцев. Уже под утро я рассмотрел вдали дорогу на Кобрин, забитую брошенной советской техникой, там стояли на ночёвке немецкие войска. Ну, наконец-то, теперь поработаем. Там, я вижу, и танки есть, включая несколько исполинских силуэтов КВ-2. Кстати, час назад Взор перешёл отметку работы в четыре сотни и два метра.

Однако сдвинуться с места я не успел, округа осветилась, рядом со мной завис ангел и знакомым голосом Михаила сообщил:

– Нам нужно поговорить.

– Отобрать умения хотите?! – сразу вызверился я. – Хрена! Всегда так: только всё хорошо, и нате вам мордой об стол! Все авторы альтернативок этим грешат.

– Нет, я по другому поводу, – мягким голосом остановил мою вспышку ярости Михаил.

– Да? Тогда ладно. Кстати, то, что ты нас тут на холме подсветил, не опасно?

– Меня видишь лишь ты.

– Ты Михаил?

– Я его аватар. Мы не спускаемся с Чертогов.

– Копия, значит? Ладно, копия, говори, чего нужно, – пробурчал я, осматривая окрестности.

До рассвета с полчаса, до Кобрина, по моим прикидкам, недалеко, вроде его огни на горизонте, так что я там, где нужно. Дороги пусты, немцы на ночёвке стоят, хотя по ночной трассе Кобрин – Минск изредка пролетали мотоциклы, пару раз патрули, две-три машины, трижды посыльные на одиночках. Были видны огни костров тех частей, что встали на ночёвку рядом с дорогой. Тут были только немцы, наших я не видел. Опция «Кошачий Глаз» отлично помогала осматриваться с холма. Именно этим я и занимался и как раз приметил какое-то движение слева: по полю вдоль дороги в мою сторону, то есть в сторону советских территорий, шли несколько человек. Но рассмотреть подробно я не успел, Михаил появился, аватар его.

Ангел предстал в виде крупного мускулистого мужчины с золотистыми локонами, в белой тунике и при белоснежных крыльях. Висел, не двигая крыльями, метрах в трёх от земли, светясь вокруг метров на сто. Меча и нимба не было. Надо узнать, что ему нужно, так что я стал ожидать ответа.

– Никто твои новые умения отбирать не будет, только ты сам можешь отказаться от них. Причём это должен быть осознанный отказ, фактически крик души.

– Не дождётесь, – с холодком в голосе пообещал я.

– Догадаться было не сложно. Но причина моего тут появления всё же именно в них. Наш артефакт-аналитик, Глас Господа, дал сорокапроцентную вероятность того, что ты уничтожишь этот мир: он схлопнется. А это очень много: уже при двадцати процентах вероятности стоит волноваться, а тут – сорок. Такое уже происходило четырежды, тысячелетия назад, пока мы не разобрались и не приняли меры, впоследствии не раз купируя подобные случаи. В основном виноваты были маги: строят порталы и перемещаются на Землю в разных её вариациях – она многомерна, параллельные миры, если тебе так понятнее. Маги, появляясь в этих мирах, творили что хотели. Кто мирно жил, изучал и уходил, а кто к власти рвался. Последние и доводили миры до такого коллапса.

– А я чем повредить могу?! – удивился я.

– Ты в разных вариациях, которые скомбинировал Глас Господа, помогал Советскому Союзу в войне. Перекидывал Хранилищем целые части, отправляя в тыл к противнику, а также припасы для них, благодаря чему победа стала ближе и не такой кровавой. Но. Всегда найдётся противодействие: немцы, усиливая поиски, призывают разные сущности, могут даже вызвать Инферно. Ты и есть тот дестабилизирующий фактор. Если бы не твоё появление, защита изнанки мира не истончалась бы, и такое было бы невозможно.

– И как этого избежать?

– Ответ один: не связывайся с политикой. Живи как хочешь, но не привлекая к себе внимания.

– Да, в принципе, я так и хотел. Мысли о заброске танковых частей в тыл противника – это лишь так, отголоски мыслей и идей, серьёзно я об этом ещё не думал. Скажи, Михаил, теперь во всех мирах, где я появлюсь как Путник, я буду становиться таким дестабилизирующим фактором?

– Нет. В данном случае то, что ты стал им, наша вина, – признался Михаил.

– О как? А подробности?

– Это сложно объяснить. Тебя должны были отправить в этот мир по форме «Ноль шесть – У», а отправили по форме «Ноль шестнадцать – У». Это наши бюрократические заморочки.

– Я уже понял. И в чём разница?

– При первой форме ты лишь путешественник, не наш клиент. При второй ты тоже путешественник и не наш клиент, но отмечен как аватар Демиурга.

– Э-э-э… И что это?

– Версий в мирах Земли много. Кто-то считает, что Демиург – это творец, тот, кто изготавливает вещи, работник. Жители Древней Греции называли его свободным ремесленником, и, согласно мифам, это божество, которое создает Вселенную из беспорядочного вечного хаоса. В действительности же это создатель физического мира с начальными элементами зла и грехопадения. А с точки зрения идеалистов, Демиург предстаёт как духовное создание, безупречное начало, творящее Вселенную.

– Это что, я ношу частичку Бога?

– М-м-м, нет. У нас с адом одна бюрократия, и копия ушла к ним. Если ты начнёшь творить громкие дела, для них это будет как красная тряпка для быка. Они начнут раскачивать мир.

– А им это зачем? Они-то что теряют с потерей мира?

– Только приобретают. А тут законный повод вмешаться.

– То есть мне нужно не лезть, не звучать, громкие дела не совершать.

– Это можно, громкие можно. Не нужно только совершать дела, влияющие на историю. Ты можешь воевать сам, стать известным, но никакого вмешательства с помощью твоих умений.

– Я хочу набрать брошенного имущества и использовать его в той части, где буду служить. Желательно интендантом. План такой.

– Это сколько угодно. Не используй Хранилище для переброски войск. С этого всё и начинается, как показывает Глас Господа.

– Не совсем понятно, какое-то однобокое объяснение. Получается, сам я могу делать, что пожелаю, набрать полное Хранилище имущества и по-тихому использовать. Но одно дело, когда какая-то армейская часть в тылу советских территорий получает неизвестно откуда оружие и технику, и другое – когда часть, находящаяся, по данным немецкой разведки, в тылу советских войск, вдруг появляется уже в тылу у них и громит всё, что видит, а потом исчезает непонятным способом.

– Всё так.

– Хм, ясно. А не проще просто сменить эту форму?

– Бюрократия… – протянул Михаил.

– Охренеть. Им проще меня в рамки загнать, чем бумажку переписать. Лень и до вас добралась?

– Тут дело в другом. Пока всё будет оформлено, ты тут лет сто прожить успеешь, если мир раньше не схлопнется.

– Захотели, так сделали бы. Ладно, что вы мне дадите за согласие?

– О чём ты?

– Ещё одно умение подарите, и, считай, мы договорились.

– Я не Михаил, я аватар, и находимся мы не в Чертогах. Тут серые пространства, проявление Божественной благодати очень затруднено.

– То есть нет?

– Нет. К сожалению, отблагодарить мы тебя не сможем.

– Ладно, чувствую себя святым и дарю вам такое своё решение. Должен же я вас как-то отблагодарить. Тем более и так были планы не высовываться.

– Благодарю, Виталий. Надеюсь, мы ещё увидимся.

– Как-то не особо и хочется, – пробормотал я, когда аватар исчез, и всё вокруг снова погрузилось во тьму. – Появился, испортил настроение и исчез. Гад святой, ничего святого у тебя нет. Мне такого счастья во второй раз не нужно… Хм, и почему у меня такое чувство, что меня надурили?

Включив опцию ночного зрения, которая была отключена (не работала рядом с аватаром, ослепляло), я осмотрелся. То, что нас не видели, было ясно: всё вокруг дышало спокойствием. Никакой тревоги. Те неизвестные, что шли в мою сторону, приблизились, и я смог их рассмотреть. Похоже, наши, окруженцы. Пехотинцы, несколько фуражек пограничников мелькало, раненых несли на самодельных носилках. Пока мы с аватаром общались, они подошли, а когда тот исчез, как раз проходили мимо меня у подножия холма. Всего триста семнадцать бойцов и командиров насчитал. Командиров вроде трое. Их легко опознать: вырядились, как петухи, отличная цель для снайперов. А так я с пограничниками их путал, они меня своими фуражками сбивали с толку.

Ожидая, пока они пройдут, я проанализировал разговор с аватаром: мне явно многое не сообщили, но ведь я и сам планировал не высовываться, так что последую данному мною слову. Мотоцикл я уже убрал, так что, свернув в сторону, забрался в большой стог сена и вскоре уснул. Уже светало, а следующей ночью много работы предстоит, нужно отдохнуть.

Когда стемнело, я достал в качестве средства передвижения велосипед с хутора, оседлал его и покатил с холма, притормаживая на кочках, чтобы не полететь кувырком, и двигаясь на большой скорости, разгоняясь на склоне. Выкатив на слабо укатанную полевую дорогу, больше похожую на тропинку, я по ней добрался до шоссе. Там убрал велосипед, потёр ладони друг о друга и приступил к делу. Давно пора.

Честно сказать, благодаря Взору я уже видел, что целых находок мало, но мне хватит и того, что есть. Стараясь двигаться так, чтобы меня не засекли немцы, я быстрым шагом, да почти бегом, на ходу изучал встречающуюся технику сканерами Взора, определяя, что стоит брать, а что нет. Таким образом, помощь Взора сильно сокращала мне время на исследование находок. Подбегая, я уже знал, что брать, так что, редко когда останавливаясь, на ходу убирал находки в Хранилище и бежал дальше.

Вот впереди подбитая машина, повреждения в основном нанесены авиацией, не врали хроники. Взор уже показал, что там полный кузов ящиков с винтовками СВТ, несколько верхних ящиков вскрыто, оружие пропало: видимо, немцы из пехоты забрали. Находка интересная.

Кроме ящиков с оружием я также забирал в Хранилище продовольствие, боеприпасы, обмундирование, после чего бежал дальше. Вот так, потихоньку, и подчищал дорогу от всего ценного. Всю ночь работал, пока утро не наступило.

Когда рассвело, я уже километров на сорок, снова двигаясь на велосипеде, удалился от Кобрина. За это время я смог собрать немало из брошенного военного имущества, ранее принадлежавшего Красной Армии, а теперь, соответственно, мне. В принципе, позднее я почти всё, что собрал, верну в войска. Только это произойдёт, когда я сам вступлю в ряды РККА. Хочу заметить, что в армию тут призывают с двадцати лет, я этого не знал и был сильно удивлён. Видимо, ситуация с потерей территорий была настолько плоха, что планку призыва начали снижать. Вон, Москву семнадцатилетние пацаны защищали. Так что, думаю, и до моего возраста дойдёт. Но это когда я уже в Москве буду, я планирую именно там призываться. Куплю домик, оформлюсь, и потом попаду под призыв, планы такие. Но нужно, чтобы перед отправкой в столицу у меня закрома полные были. Да и насчёт дома я загнул: я ведь чисто городской житель, так что только квартира. Коммуналку не хочу. Договорюсь как-нибудь.

Так вот, по списку. Из бронетехники, причём и целой, и такой, которую можно быстро восстановить, я взял следующее: два КВ-2 на ходу и три таких, которые можно будет вернуть в строй; четыре КВ-1 на ходу и шесть, подлежащих восстановлению; девять Т-34 на ходу и восемь таких, которые можно будет отремонтировать. Сильно повреждённые и сломанные танки я не брал, поэтому было у меня ещё четыре Т-28, восемь Т-26, семь БТ-7, один артиллерийский БТ-7А, четыре БТ-7М и двенадцать Т-38. Все они были на ходу, с полными боекомплектами, но без топлива. Почти на всех частично или полностью были сняты пулемёты – видимо, экипажами. Там была сборная солянка разной техники, но я брал однотипную. Заправлю потом. Из бронемашин (тоже брал только те, что на ходу) было девять БА-10, восемнадцать БА-10М и четыре БА-20. Были там ещё какие-то бронемашины, но их я не брал. А вот эти вполне неплохи, пусть будут.

Из линейки артиллерийских тягачей у меня было двенадцать лёгких тягачей «Комсомолец», все на ходу, без топлива, плюс восемь с поломками; три тяжёлых тягача «Ворошиловец» на ходу и ещё два сломанных; два средних гусеничных тягача «Сталинец-2», оба без топлива; семь гусеничных тягачей СТЗ-5-НАТИ на ходу плюс два повреждённых. Ещё можно отнести к грузовикам два автотягача с полуприцепами. Я такие машины тут и не видел, настоящие дальнобойщики. Оказалось, это ЗИС-10. Хорошо, что прицепы присутствуют. У одного скаты прострелены, но сам на ходу, это просто отлично. Также к тягачам я отношу и тракторы, а именно одиннадцать тракторов «Сталинец-65» на ходу плюс два сломанных и три трактора «Сталинец-60», все на ходу, с топливом – видимо, бросили, когда немцы стремительно нагнали.

Из автотехники моими находками стали тридцать шесть грузовиков ЗИС-5. Некоторые из них были брошены целыми, с полными баками, другие – с пустыми. У многих был груз в кузовах, но о нём потом. Ещё было сорок три полуторки, шесть специализированных бензовозов (эти целые, но сожжено было больше), восемь ГАЗ-ААА, девять «эмок», четыре ГАЗ-А, фаэтон. Был ещё один пикап, я нашёл его брошенным в кустарнике в стороне от дороги, рядом с автоколонной. Почти два десятка машин в ней было, две трети в Хранилище ушло. К автотранспорту отнесу и мототехнику, тем более, нашёл её мизер. Из целой, не расстрелянной и не подавленной, было шесть лёгких одиночек трёх разных моделей и типов, четыре тяжелых М-72 с колясками и два таких же МПЗ, как тот, что я купил и оформил на себя. Вот и всё. Вся техника в цвете хаки.

Что по артиллерии? Начну с зенитной. Не особо мне на неё везло, поэтому всего восемь уцелевших единиц. Начну с тяжёлых. Это две 85-миллиметровые зенитки, которые стояли на обочине в транспортном положении, прицепленные к двум артиллерийским тягачам «Сталинец-2». Они были комплектные, даже прицелы на месте. В одном тягаче мехвод винтовку свою забыл. Снарядов к этим орудиям за ночь я так и не нашёл. Потом были четыре 37-миллиметровые зенитки. Явно батарея, они были прицеплены к четырём ЗИС-5. Тоже всё брошено и комплектно, только стояли не у дороги, а на опушке рощи в полукилометре от трассы. Хорошо, зрение помогло, рассмотрел. Да и бинокль, найденный в разбитой машине, использовал. Увидел, скатался и прибрал. Вот там, у зениток, стояли три полуторки со снарядами к ним. Топлива не было ни капли; видимо, слили в другие машины и драпанули. Потом я нашёл отдельно стоявшую зенитку, тоже 37-миллиметровую, вроде найденных ранее. Она стояла прицепленная к ЗИС-5 на улице деревни, в которой находились немцы и которую я незаметно пересёк. Видимо, советских зенитчиков застали врасплох: тут тоже всё комплектно было. А вот из зенитных пулемётов мной на трассе были обнаружены всего четыре единицы, причём две повреждены – не починишь, ещё один сгорел вместе с машиной, так что достался мне целым только один – счетверённые пулемёты в кузове полуторки. Нашёл на той же улице, где и одиночную 37-миллиметровую, и прихватил.

Теперь по самой артиллерии. Четыре сверхтяжёлых гаубицы Б-4, на гусеничном ходу, 203 мм – не шутки. Их, видимо, тоже застали на дороге и захватили целыми вместе с тягачами «Ворошиловец». Тут же было пять ЗИС-5 со снарядами для гаубиц и два грузовика с бочками дизтоплива. Всё это охранялось отделением немецких солдат. Я их уничтожил: снял тихо ножом часового (непростое это дело оказалось), а потом и остальных. Вообще странно, что я в лесу с теми польскими бандитами так легко разобрался: очень профессионально действовал, не ожидал от себя такого. Но там Взор серьёзно помогал, а тут совсем другое – ножом. Но справился, хотя потом минут десять отходил. За ночь я ножом не раз пользовался, и с каждым разом мне было всё проще это делать. Да и некоторого опыта набрался.

Так вот, по артиллерии. Следующие установки – девять единиц 152-миллиметровых гаубиц. Это были новейшие орудия М-10. Некоторые стояли с тягачами, другие – без. Да и не в одном месте находились, а в разных. Потом было четыре орудия, я их так вместе и нашёл; думаю, одна батарея, МЛ-20, тоже 152-миллиметровые гаубицы. Я тут в брошенной «эмке», в которой явно ранее передвигался артиллерийский командир, нашёл методички с описанием разных артиллерийских систем, так что теперь разбирался в моделях.

Следующей моей находкой стали шесть 122-миллиметровых пушек А-19, с тягачами в походном транспортном положении. Их так на дороге и захватили. Тягачи пулями покоцаны были, следы боя вокруг, но трупов уже не было, убрали. А технику не успели, и она досталась мне, как и колонна в десять грузовиков со снарядами к ним. Были также 122-миллиметровые гаубицы М-30, аж четырнадцать штук, плюс ещё две повреждены в ходе боя, но можно починить. К ним всего два десятка ящиков со снарядами. Вся артиллерия, что мной была найдена, судя по направлению движения, двигалась в сторону фронта.

Следующий тип орудий, отправленных мной в Хранилище, это Ф-22, 76-миллиметровые дивизионные пушки в количестве двадцати двух единиц. Не ожидал, что столько их тут найду. И это в целом состоянии, раздавленных и расстрелянных было больше. Не все орудия были с прицелами и замками, так я снимал их с разбитых, если уцелели, и ставил на целые. Был ещё тип УСВ, тоже 76-миллиметровый, тут всего восемь уцелевших единиц и порядка десятка уничтоженных. Расчёты не всех орудий бросали свою технику: во многих местах при стремительном приближении противника они разворачивались и отбивались, там всё было перерыто снарядами. Да и авиация свою лепту вносила.

Следующая партия орудий – батальонные и полковые. Тут всего семнадцать «трёхдюймовок», причём только шесть имели возможность буксироваться за грузовиками, остальные – только гужевым транспортом. В разбитых машинах я нашёл немало снарядов к ним, порядка трёх боекомплектов.

Теперь по противотанковым орудиям. 57-миллиметровая противотанковая пушка ЗИС-2 в трёх экземплярах. Было четыре, но одну раздавили танком. Танк недалеко укатил, а «четвёрка» стояла метрах в ста от него и до сих пор дымилась. По следам гусениц было видно, что это её работа. Снарядов было мало, всего три ящика осколочных, судя по маркировкам. В кузовах полуторок, к которым они прицеплены были, по ящику лежало, видимо НЗ. Ну и, конечно, самая известная «сорокапятка», их я собрал аж двадцать семь единиц, больше всех остальных типов. И снарядов в брошенных машинах или даже складированными на обочине нашёл порядка двухсот ящиков. Некоторые пушки были к лёгким тягачам «Комсомолец» прицеплены, другие – к грузовикам, две – к убитым лошадям, а несколько просто брошены. Кстати, пока бегал, собрал и убрал в Хранилище около пятидесяти артиллерийских коней, которые бродили вокруг по полям. Немцы их пока не ловили – ночь же.

Что касается миномётов, то тут находок было не так уж и много. Начну с полковых. Три 120-миллиметровых орудия образца тридцать седьмого года. Они буксируемые, так и были прицеплены к полуторкам, когда я их нашёл. А вот мины к ним, всего двадцать ящиков, нашёл в кузове ЗИС-5, да и то в другом месте. Батальонных миномётов в 82 мм было восемь штук, нашёл их в кузовах трёх грузовиков, мин к ним не было совсем. Ну, и ротные миномёты в количестве девятнадцати единиц, в 50 мм, образца сорокового и сорок первого годов, они тоже были найдены мной в кузовах машин. Только один был установлен на боевой позиции и, видимо, вёл огонь, рядом лежали тела двух убитых миномётчиков. Сам миномёт уцелел. Рядом стоял ополовиненный ящик с минами. Этих бойцов я похоронил: поднял кусок земли, убрав в Хранилище, спустил их вниз и вернул землю на место. Убитых советских воинов и беженцев было много, я проходил мимо, только документы собирал, если были, но эти двое чем-то зацепили.

Теперь по пулемётам и стрелковому оружию. СВТ всего одна машина была, та самая, о которой я упоминал. Ручные пулемёты ДП я нашёл в количестве восьми штук, брошенные, Взор на них, лежавших в траве, указал. Так как танковых пулемётов было мало, я снимал уцелевшие с разбитых машин, если они там были и не горели; к горелым не подходил, смысла не было. Вот семнадцать пулемётов ДТ таким образом и снял, да все диски к ним; за всю ночь только это успел. В танки пока не ставил, в Хранилище убрал: не до них, потом время будет, сделаю. К моему удивлению, нашёл два пулемёта, которые я принял за немецкие МГ-34, но они оказались прототипами ручных пулемётов на базе станкового «максима» и назывались МТ. Оба в порядке, имели по три банки с пятидесятипатронными лентами. Весили они около двенадцати кило, имели сошки и деревянные приклады. Ну не знаю, по-моему, ДП легче и ухватистее. Нашёл ещё восемь станковых пулемётов ДС-39 и шесть новеньких «максимов». Крупнокалиберных почти не было, только два, которые нашёл в остатках кузова сгоревшей машины. Брать не стал: сильно повреждены огнём. Вот и всё.

По пистолетам и пистолетам-пулемётам. Последних нашёл восемь в целом виде: пять с дисковыми барабанными магазинами и три с рожковыми. Патронов к ним восемнадцать ящиков было. Я говорил уже, что собирал документы с тел павших, и если оружие было на месте, снимал его с ремнями и портупеями с танкистов и командиров. Собралось сорок восемь пистолетов ТТ, шестьдесят три нагана, два пистолета Коровина, три маузера. Кстати, к наганам тоже патронов было немало, двенадцать ящиков нашёл в брошенных машинах. Винтовки и карабины не брал, мне СВТ больше нравились, по колонне собрал только четыре СВТ и две винтовки Мосина с оптикой, и всё.

Теперь по хозимуществу. Две новенькие полевые кухни, ещё в консервационной смазке, гнали их откуда-то с тыла к фронту. Охраняли их аж по двое немецких часовых, но я смог их снять и забрать трофеи. Видимо, немцы тоже оценили такие кухни, их-то все на деревянных колёсах. Я успел насмотреться на такие на местах немецких ночёвок, их лошадьми буксируют. А наши прицепное устройство кинули к крюку грузовика – и буксируй знай. Кухни были трёхкотельные, с духовками, в которых находилось по два противня. Котлы чугунные, надолго хватит. Модели КП-3–37. Но уж больно они тяжёлые, ЗИС-5 с трудом их буксировал. Полуторки точно не потянули бы. Также была одна хлебопекарня на базе полуторки.

Из инженерного имущества были кирки, лопаты, топоры, ломы, шесть рулонов колючей проволоки. Ещё два крана на базе автомашины ЯГ-6, один на ходу, второй можно починить. Один бульдозер на ходу. Два экскаватора, оба рабочие, шесть понтонов в кузовах буксирующих машин. Также две машины со взрывчаткой и подрывным имуществом, три машины с минами: одна с противотанковыми и две с противопехотными.

На этом по оружию и технике всё. Кроме этого были два десятка телефонных аппаратов и двенадцать катушек с кабелем, сотня комплектов новенькой командирской и красноармейской формы: сапоги, ремни, шинели да головные уборы. Палаток было немного: с десяток взводных и столько же штабных и командирских, четыре санитарных. По санитарным частям скажу так: два санитарных автобуса и медикаменты в одном из грузовиков. На этом всё. Теперь точно всё. Лишь авиации тут не было, хотя в трёх машинах с эмблемами лётных частей я нашёл бочки, полные топлива.

Когда рассвело, я, налегая на педали, отъехал от трассы километра на три: хотел в овраге в кустарнике схорониться и выспаться, всю ночь на ногах всё же, без отдыха. Однако нашёл бункер старый, похоже, польский, смог вскрыть дверь (хорошо была замаскирована, не знал бы, за что потянуть, не открыл бы) и там, осмотрев всё, только бензогенератор прихватил и шесть телефонных аппаратов. Тут, видимо, командный пункт был, но склады пусты. Я устроился в офицерской спальне, постелив своё бельё (тут была кожаная обивка), разделся и вскоре уснул.

Проснулся я за два часа до наступления темноты. Быстро позавтракав прямо тут же, в помещении, где дневал, я прикинул свои планы на эту ночь и неожиданно хихикнул. А дело в том, что я вспомнил вчерашнюю ночь. Нет, сбор брошенного советского имущества, техники и оружия у дороги – это одно, но ведь я и немцев без внимания не оставил. Грабить их оказалось настолько просто и забавно, что утащил я немало, столько, что просто диву даёшься. Причём брал только новенькое, технику с растраченным ресурсом игнорировал.

В результате за всю ночь из разных частей я уволок по списку (извините, не по системам и моделям) следующее. Четыре зенитных орудия «ахт-ахт» с тяжёлыми гусеничными тягачами. Новенькая батарея, видно, только недавно сформирована. В комплекте с ней шёл прибор управления зенитным артиллерийским огнём, он в штабном автобусе находился, я его тоже прихватил. Два «ганомага»: один командирский, укороченной версии и с хорошей радиостанцией, у него был один защитный пулемёт МГ-34, и второй со спаренными зенитными пулемётами МГ. Также были два тяжёлых мотоцикла БМВ с пулемётами на колясках и один гусеничный мотоцикл, трёхместный. Два лёгких посыльных одиночки. А ещё легковой офицерский автомобиль «Опель», полевая кухня, одиннадцать тяжёлых грузовиков «Мерседес» со снарядами плюс ещё четыре с топливом. В основном дизельным, но в одном было топливо для бронетехники, легковушки и мотоциклов – у них был бензин.

Хм, а кухня была интересной. Она была размещена на раме грузового автомобиля «Опель-Блиц». Тут было четыре котла, место для походной пекарни и две духовки. Классная вещь, тоже взял. Не знал, что у подвижных соединений вермахта такое обеспечение. Правда, у других частей, включая танковые и моторизованные, я таких кухонь не нашёл. Там всё те же кухни с гужевым транспортом. Чуть позже посмотрю: может, она самодельная? Есть такое подозрение.

Откуда тут взялась тяжёлая зенитная батарея, я знал: после встречи с нашими танками КВ и Т-34 их быстро перекинули в передовые порядки. Только они могли бороться с этими танками, да ещё издалека. Ну да ладно. Что-то я в подробности с этой батареей влез, но она реально новенькая. Снял часовых, да и забрал всё (палатки с расчётами не трогал), убрал в Хранилище и покатил дальше. Так я набрал восемнадцать полевых армейских кухонь (ту, что у зенитчиков взял, не считаю) и ещё две, советские, которые уже вовсю использовались немецкими поварами.

Кроме кухонь взял тридцать семь бронетранспортёров «Ганомаг» со всем вооружением, у шести стояли зенитки в кузовах: у двух – пулемётные, у четырёх – одноствольные автоматические мелкокалиберные пушки. Вообще, бронетранспортёров было больше, но эти самые новые, остальной хлам я не брал. Потом девять тягачей, семь тяжелых трёхосных восьмиколёсных вездеходов «Мерседес» и двадцать шесть легковых автомобилей. Из них девять очень дорогие, генеральские, «Хорьх» или «Мерседес», такого типа. Один раз красная двухместная «астонмартин» попалась во дворе одного из деревенских домов, явно личное авто было, тоже прихватил. Сорок семь тяжёлых мотоциклов БМВ и «Цундапп» с вооружением. Семнадцать одиночек и восемь тяжёлых гусеничных мотоциклов, у двух небольшие прицепы были с бочками для топлива на полтонны. И ещё взял четыре радийных автомашины и пять штабных.

Прихватил четыре противотанковых 37-миллиметровых пушки, просто для ознакомления, вместе с машинами и снарядами, которые с ними были. Четыре лёгких полевых гаубицы, этих без транспорта, их лошадьми буксировали. Снарядов набрал прилично. Из танков пятнадцать новеньких «четвёрок» (больше не было, остальной хлам не интересовал) и семнадцать «троек», причём две в командирском варианте. Это значит, что вместо пушек у них муляж, чтобы в башнях свободнее было, также у них улучшенная оптика и мощная радиостанция. Ну и две «двойки», тоже для изучения. Были ещё «чехи», их изучил визуально, но брать не стал. А вот самоходки прихватил, «Штуг-3»; только двенадцать из двух десятков, что я видел, были в порядке, их и взял. Ну и снаряды, благо с «четвёрками» у них один калибр. Однако главное, что я прихватил, это, конечно, зенитные средства, а именно зенитные мобильные автоматические пушки в 20 мм. Было четыре счетверённых машинки (страшные штуки, как я понимаю), девять двуствольных и семь одноствольных. Плюс три 37-миллиметровые одноствольные. Все их я прихватил, как и боеприпасы, а также и средства буксировки.

Скажете, не мог я это успеть за ночь? А я успел. Катил на велосипеде и делал, нимало не сомневаясь. Неудивительно, что я вырубился от усталости, едва голова коснулась подушки. И да, я прекрасно понимал, что пропажа техники немцев сильно насторожит, поэтому устраивал шухер, чтобы списали на него. Все части, которые я грабил, стояли не одни; используя взрывчатку и бикфордовы шнуры, я минировал, поджигал (часовые к тому времени уже уничтожены были, трофеи взяты) и, налегая на педали, бесшумно катил прочь. Обычно успевал на километр удалиться, прежде чем танки и машины со снарядами и топливом рваться начинали, а в такой шумихе и панике обычно не до подсчёта техники. А утром поди знай, куда она делась, спишут, и всё.

Я так и делал. Одну часть грабил и после взрывы устраивал, следующую мимо проезжал, там просыпались от шума, а вот за ней обычно снова тихо; так и вытворял свои дела. Надеюсь, немцев не насторожу. Да и не собирался я это повторять, просто силы свои пробовал. Больше двух сотен германских солдат лично на тот свет отправил, как часовых, так и тех, кто в машинах спал, да разводящих, а сколько погибло при взрывах? То-то и оно. Ладно, завтрак закончил, можно продолжить. Скоро стемнеет, выберусь наружу.

Тут я Взором засёк, что к бункеру направляется два десятка неизвестных. Вооружены германским оружием. Немцы, да при офицере. К счастью, они просто прошли сверху, похоже, не подозревая об убежище, и ушли дальше, куда-то в сторону полей. Я провожал их Взором, тот уже четыреста шестьдесят метров брал, дальность повышается. Чую, через месяц километр будет, миномётами можно будет работать, такая точность, считаю, станет неприятной неожиданностью для противника. Ведь я буду видеть, где разрываются мины, и смогу корректировать огонь. Хм, может, ротные использовать? Мины к ним есть, обстрелять немецкие подразделения ночью, чтобы мёдом им война не казалась? Стоит подумать. Как я видел, явное усовершенствование шло. На двухстах метрах дальности Взора открылась опция ночного глаза. Думаю, следующая откроется на четырёх или пяти сотнях, это логично. Так что будем качать и ждать.

Тут немцы снова меня отвлекли. Их группа увеличилась на троих человек, которые шли с поднятыми руками. Понятно, кто-то им сдался в плен, ну или они сами взяли. Выстрелов не слышал, но это и не мудрено: я находился на глубине пяти метров, тут звукоизоляция серьёзная, вполне мог не услышать. Поглядывая на немцев и изучая их оружие, я только хмыкнул. Личного стрелкового я тоже набрал вчера ночью немало. Одних автоматов линейки МП сто семьдесят шесть штук плюс тридцать два пулемёта МГ-34, снятых с разных мест. Ну и пистолетов с кобурами триста двенадцать. В основном танкисты всем поделились. У пехоты пулемёты набирал, боеприпасы к ним и шестнадцать карабинов Маузера с оптическими прицелами. Вот такие дела.

Немцы прошли, а я, закончив изучать бункер Взором, направился в помещение с перископом. Ранее я его не приметил, когда сканером дистанционно осматривал помещения, а тут обнаружил. Надеюсь, работает. Тот действительно работал. Правда, не сразу дёрн удалось проткнуть, но вот он поднялся, и я осмотрелся. С одной стороны слепило солнце, которое уже почти коснулось горизонта. На дороге пусто, движения практически нет, только редкие колонны с обеспечением пролетают, немцы на ночёвку встают. А так вроде всё как обычно.

Когда окончательно стемнело, я покинул бункер и, достав из Хранилища велосипед, покатил к Кобрину. Немцев я не трогал: вон как часовые насторожены, секреты и патрули появились. Видимо, вчера я хорошо потрудился, попугав их. Да и они, прошлой ночью общаясь по рациям, определили, куда движется группа, устраивающая диверсии. Даже пытались устроить засаду, но я засёк это дело и объехал их. Сейчас с немцами трудно стало: часовые нет-нет да и пускают осветительные ракеты, так что моё преимущество с ночным зрением тут уже не плясало. Прошлой ночью они так не делали.

К Кобрину я подкатил к трём часам ночи, под утро. Он оказался дальше, чем я предполагал, налегать на педали практически без отдыха оказалось тяжело, но пятьдесят километров за спиной я оставил, почти всё это время двигаясь на максимальном ходу. Пару оврагов и ручьёв пересёк самостоятельно, вдали от охраняемых мостов, наши их даже уничтожить не успели. Только в одном месте была понтонная переправа, кстати, работающая даже ночью.

Проехав полпути, я всё же смалодушничал и поработал у немцев. Брошенную советскую технику я тут уже осматривал ранее и всё ценное прибрал, а вот немцы были интересными. Мне понравилась одна оборудованная палатка, в которой на койках спали два офицера – это был фактически брезентовый домик. Немцы тут, видимо, недавно, ещё непуганые. Службу несли обычно, а не в авральном режиме, как другие. Это не первая часть из новичков, что себя так вела. А палатка – шик и блеск, с окнами из плёнки с двух сторон. Внутри две койки, стойка с полками, письменный стол, обеденный, несколько стульев, софа, сборный шкаф. Всё это разделено пологами на помещения. Было также отверстие в стене под трубу печки-буржуйки. Самой печки не было, но я приметил её в кузове грузовика «Опель-Блиц», в котором, видимо, это всё великолепие и перевозилось. То, что в палатке был патефон, – это уже так, бонусом шло. Как и небольшой бензогенератор, снабжающий палатку электричеством. Там была тумба с радиостанцией, антенна высоко поднята.

А вообще, думаю, это какое-то отдельное подразделение. Встали в стороне от другой германской части. Да и было там всего два автомобиля, грузовой и легковой. Кстати, легковой был кабриолетом модели «Мерседес». Может, там генерал? Я смог снять часового (сделал это легко, ещё бы, столько опыта) и осмотрел спавших офицеров. Полковник и майор, мои будущие коллеги-интенданты. Вместе с палаткой отправил их в Хранилище, разберусь с ними потом. Туда же оба автомобиля. Рядом, прямо на траве, завернувшись в одеяла, спали ещё трое, унтер и двое рядовых. Думаю, это водители и охрана офицеров, а может, и денщики. Также, чтобы не нашуметь, отправил их в Хранилище. И труп часового туда же. Убедился, что следов не осталось: пусть другие немцы думают, что эти укатили ночью незаметно и тихо. И вообще, пусть сами версии придумывают, как всё произошло, а то я устал за них это делать.

Ну а дальше – Кобрин. В город я проник через огороды. Моя цель – какой-нибудь генерал. Я хотел золотую медаль Героя получить, это серьёзно поднимет мой статус, так что почему бы и нет? Может, генералы тут и были, только найти их впопыхах я не смог. Стащил шесть легковых автомобилей и большой вездеходный бронеавтомобиль улучшенной комфортабельности (понравилась компоновка) и едва успел удрать из города.

Одет я был в гражданскую одежду, так что, особо не обращая внимания на поднимающееся светило, так и давил на педали по направлению к Белостоку. Километров десять проехал, но, видя, что слишком много немцев вокруг, стал искать место для днёвки. Насчёт генерала я не передумал, просто сейчас не время. Буду переходить линию фронта, там и возьму, а потом передам командованию советскими войсками на том участке фронта. Потому что, если взять сейчас, будут его расспрашивать, а он вспомнит только, как спать ложился в Кобрине, две недели назад, месяц или два, смотря сколько времени пройдёт. Это будет странно, как я думаю. Так что погодим.

Приметив вдали силуэты самолётов, я сообразил, что вижу советский военный аэродром, по-видимому, захваченный противником. Отлично, ночью навещу, такая техника тоже может пригодиться, если целой будет. Поменяю её у интендантов ВВС на что-нибудь необходимое мне. Только брать нужно новые системы. А вообще, стоит взять тех немецких офицеров, которые занимаются сбором и учётом захваченной советской техники, особенно ВВС, они и сообщат координаты, которые следует посетить. Точно, так и сделаю. Но это чуть позже, а пока спать.

Велосипед убрал и стал устраиваться на ночёвку на дне оврага: тут кустарник отлично разросся, в нём и посплю. Пока я уезжал от Кобрина, дороги ещё пусты были, но к семи утра движение началось, тут я и свернул с полевых дорог и нашёл вот это отличное место для сна.

* * *

Вздохнув, я присел, изучая с помощью Взора территорию временного склада тяжёлого вооружения, расположенного в лесах неподалёку от Белостока. Две недели меня тут не было, и вот я вернулся. Немцы уже закончили добивать войска, которые тут в котле оказались, и сейчас проводили сборные мероприятия, в том числе по технике и вооружению, не только по многочисленным пленным. Кажется, их тут взяли несколько сотен тысяч. Склад тяжёлого стрелкового оружия был пуст, ни немцев, ни наших, а вот содержимое – на месте. Так что я двинул вперёд, и скоро сто десять миномётов в 120 мм, семьдесят шесть батальонных в 82 мм, сорок семь ДШК на пехотном станке, семьдесят два на зенитном плюс небольшое количество боеприпасов у входа отправились в закрома Хранилища, заполненного уже на восемьдесят процентов. Да, именно так, техникой я затарился до неприличия. Покинув пустой склад, я поскакал верхом на Огоньке к следующему, ручного оружия, там СВТ были, пять тысяч, и ручные пулемёты со станковыми. Надеюсь, склад на месте.

Пока я двигался по лесу, неспешно (не хватало глаза выколоть), то прикинул, как поработал эти две недели. Моя идея поискать и допросить тех, кто занимается сбором и учётом трофейной советской техники, оказалась золотым попаданием. Нашёл я таких знающих офицеров уже через два дня. Допросил пленных, и они указали на того, кто мне нужен. Тот аэродром у Кобрина (видно, что полевой) я посетил. Техника там старая, сильно побитая, но два «ишачка», на вид целые, я прибрал.

После того как я взял знающих интендантов (они мне очень пригодились, особенно их карты с отметками и записями), сбор техники и отправка в Хранилище оказались делом быстрым и довольно простым. Больше всего времени я тратил на дорогу.

От интендантов я узнал, что внезапно, в первый же день войны, был захвачен советский аэродром, где базировались истребители. Там был высажен десант. Полк был захвачен ранним утром двадцать второго, всего за полтора часа. Истребители новейшие, Як-1. Пятьдесят в сборе, выстроенные в линеечку, и двадцать в ящиках. Там же запас топлива, боеприпасов и снаряжения для лётчиков. Этот полк я посетил, немцы пока изучали истребители и не вывозили: как я понял, они им не особо и нужны. Это танкисты или пехота используют трофеи, а люфтваффе пользуется только своей техникой, произведённой в Германии.

Потом я посетил другие аэродромы, охраняли их слабо, так что работал по ночам легко. Так моими трофеями стали сто шесть истребителей Як-1, часть из них я нашёл на одной из железнодорожных станций, ящики с ними в пакгаузах были, посетил и забрал. Кроме них тридцать один истребитель МиГ-1, шестьдесят шесть МиГ-3, половина в ящиках. Восемнадцать ЛаГГ-3, тоже в ящиках. Сорок восемь уцелевших штурмовиков Ил-2, треть в ящиках, ещё не собраны. Пикирующих бомбардировщиков Пе-2 аж восемьдесят девять. Ну и двадцать два У-2. По самолётам это всё, старьё я брать не стал.

Прихватил немного топлива, бомб и боеприпасов (на один вылет хватит), две сотни парашютов, костюмы, очки и шлемофоны. Шесть топливозаправщиков, четыре масло- и водоналивные машины из аэродромной техники. Семнадцать зениток и все четырёхствольные пулемёты. По авиации всё.

Однако были пункты сбора другого оружия, артиллерии, танков и автомашин. Я их также посетил, координаты сборных пунктов у меня были. В результате в закрома отправились сто шестьдесят три танка Т-34, из них сто девять на ходу: заправить, боеприпасы загрузить, установить пулемёты и хоть сейчас в бой. Остальные требовали ремонта. С одной из железнодорожных станций я утащил шестьдесят три двигателя В-2, те самые танковые дизеля, новенькие, с завода, так что будет на что менять. Такая же ситуация и с КВ. Теперь у меня пятьдесят шесть КВ-2, причём двадцать из них новенькие, прибыли из Ленинграда, будучи захваченными немцами, на железнодорожных платформах, а я захватил уже у них, даже снять их не успели. Есть ещё восемь КВ-2 не на ходу, требуют ремонта, в основном по ходовой, она у них слабая. И восемьдесят семь КВ-1 плюс ещё двенадцать не на ходу. Ремонт несложный; технику, требующую сложного ремонта, я не брал, пусть немцы мучаются.

Ну и пополнил запасы артиллерии: зенитной взял сотню единиц, и особенно противотанковой, две сотни грузовиков, самые ходовые, ЗИС-5 и полуторки, тридцать шесть полевых армейских кухонь, и на этом всё. Разве что ещё боеприпасов к танкам набрал по два-три боекомплекта, брал только бронебойные и не очень много, чтобы для другого оружия и имущества место осталось. Как раз для складов в лесу. Вот так и вышло, что у меня теперь занято восемьдесят процентов места. Причём эти две недели я качал Хранилище; понемногу, но увеличивал объём, догнав до четырёх тысяч кубов. Доставал тяжёлые танки и убирал их, доставал и убирал во время отдыха. Так и накачал. Немного, но хоть что-то, лишняя полусотня танков войдёт.

С другими умениями тоже всё отлично. Взору осталось два метра до дальности в семьсот метров. Надеюсь, что откроется какая-нибудь опция, на пятистах ничего не было. Исцеление я прорабатывал слабо за эти две недели: усталость в мышцах, потёртости, мозоли, синяки да сломанная рука, когда упал с мотоцикла, – я его разбил. Ну и огнестрельное ранение в ногу от случайных окруженцев. Но подтянул и тут знания, прокачивая это умение. Открылись ещё три опции, теперь у меня их семь. Из новых «Малое кожное исцеление», работает по ожогам, теперь не страшно, если обгорю как уголёк. Главное, чтобы хватило энергии для использования. Потом «Малая диагностика головы». Она специализируется на диагностике всего, что находится в голове, в том числе глаз. Третья опция – «Малое лечение глаз, органов слуха и обоняния». Я использовал две последние опции, сперва диагностику (оказывается, стандартная многое не видит), и после лекарскую. Теперь у меня отличные слух, зрение и обоняние. О последнем иногда жалею, особенно когда нахожусь рядом с недавними местами боёв, где разлагаются тела непогребённых советских солдат. Конечно, иногда хоронил, но на всех меня точно не хватит.

Я прямо скажу, всей той новейшей техники в Белоруссии вот так не собрать, так что я частично побывал и на территории Украины, их сборные пункты трофеев посетил. Два Т-35 увёл, как экспонаты для себя. Двигался когда на автомобиле (у немецких авто мягкий ход, я в кабриолеты влюбился), а когда на мотоцикле. Также и обратно вернулся. Привык я к ночной жизни. Днём сплю, ночью работаю. И как считаете? Вот я думаю, на год мне таких запасов хватит. Ну, или той части, где я служить буду. Дальше легче станет: заводы на Урале заработают.

Кстати, я посетил и немецкие военные аэродромы. Два сжёг, устроив тарарам. Прихватил шесть новеньких «лаптёжников», двенадцать «мессеров», три специализированных разведчика и три связных самолёта «Шторьх». Это так, баловства ради; если для чего важного места не найдётся – без сомнений выкину. Тех немцев, что я взял в плен, поместив в Хранилище, я допросил, избавил от вещей и пристрелил, мне они без надобности. Даже полковника. Ничего, ещё добуду, даже получше. А вот документы их все сохранил, мало ли.

Об этом всём я и размышлял, пока двигался по лесу. По пути к складу со стрелковым оружием было ещё три, два пропустил, там боеприпасы были, мне они без надобности: запасы, пусть и небольшие, есть. А вот у одного тормознул. Склад ГСМ. К сожалению, сожжён, так что двинул дальше. На складе, к которому я направлялся, хозяйничали немцы, там стояло отделение при двух пулемётах. Была ночь. Не удивившись такой небольшой охране (тут много складов, солдат не хватит их все охранять), я убрал коня в Хранилище и, закончив изучать расположение постов, пробежался к опушке. Перебрался за ограду (там была щель, сканер помог) и уничтожил сначала одно пулемётное гнездо, забрав оружие в Хранилище, а после и второе. Ну и кинул гранату в палатку к оставшимся немцам, добив выживших из автомата. Нашуметь я уже не опасался. Убедившись, что живых не осталось, стал собирать оружие в Хранилище. Остались только винтовки и карабины Мосина. Ладно, пять сотен карабинов взял и пятьдесят винтовок Мосина с оптикой, остальное оставил. Тут ещё было две сотни автоматических винтовок АВС и две тысячи пистолетов-пулемётов ППД, последние – большая редкость, их тоже забрал.

Покинув этот склад, успел навестить ещё один; к моему удивлению, тут никого не было. Склад продовольствия, немцы первым делом должны были его под контроль взять. Было видно, что тут чужаки побывали (по краям расхватано), однако это не помешало мне за остаток ночи опустошить его весь, только часть испорченного оставил: тут и люди, и влага постаралась, так как пару раз дожди шли, а брезентом не всё закрыто было.

В следующие две ночи я посетил все разведанные мною места расположения таких складов, треть из них была уничтожена огнём. Видимо, наши постарались. Остальное уцелело, и почти всё немцы уже прибрали к рукам, мне встретились лишь два склада, где я их не обнаружил. Одно плохо: что днём, что по ночам тут, в лесах, то немцы носятся, как тараканы, то наши бегают. Последних, правда, всё меньше и меньше становилось. Ещё я посетил два склада ГСМ, прибрав их, один склад лёгкого стрелкового вооружения, склад продовольствия и закончил складом медикаментов. Всё, загрузка стопроцентная. После этого я и стал думать, как выбираться. Эти места немцы пасут очень серьёзно, залезть-то я смог, теперь уходить нужно.

Когда рассвело, я уже спал, но тут прозвучал звонок: Взор среагировал на нарушение охранного контура. А, да, когда дальность работы сканера перешла черту в семьсот метров, открылась вторая из пяти опций. Я же говорю, тут всё логично построено. Значит, следующая откроется на полутора тысячах или на двух. Так вот, открывшаяся опция оказалась «Сигнальной сетью». Настройка проста: в пределах дальности работы Взора задаёшь размер территории, которую хочешь взять под охрану, и активируешь опцию. Пересекли контур – идёт сигнал. Причём сканер может определять, кто пересёк контур: на мелкую живность не сработает, только на людей и опасных зверей. У меня стоял на двести метров. Вот и сработал.

Проспал я к тому времени всего два часа. Поэтому, зевая, сел и всмотрелся, кто там мне дневать мешает. Похоже, наши, по оружию вижу, хотя несколько единиц было и немецких – видимо, трофеи. Сам я в гражданской одежде был, она уже слегка поистрепалась, но была чистой, стирал я её часто. На поясе – ремень немецкий, кобура с вальтером, подсумки с магазинами к МП-40, нож-тесак, пара немецких гранат, фляга. Ранец немецкий при мне, не пустой. Я был похож на партизана, а по сути, им и являлся: я же не военнослужащий, по конституции воевать с врагом не имею права, но раз долг зовёт – воюю. Я тут подумал: группа небольшая, три десятка, двоих на носилках несли. Может, стоит присоединиться? Так и выйду к нашим, легализуюсь.

Хотя, с другой стороны, никто не знал, что я на оккупированных территориях оказался. Точнее, мало кто знал. Так что, выбравшись, можно тишком добраться до Москвы и там уже заняться собой, своим обустройством. Ту же квартиру получить, пусть небольшую, но желательно со всеми удобствами и отдельную. Можно и так сделать, но, думаю, не стоит. Мне же нужно как-то легализовать трофеи, а раз я не был на оккупированных территориях, так откуда они? Значит, присоединяемся. Я вообще при прорыве к нашим планирую награду заработать. Орден мне очень серьёзно в легализации поможет, особенно в столице. Нужно этим воспользоваться, пока они не обесценились. Это потом, при наступлении, после сорок третьего, их будут давать любому, даже за то, что просто рядом с командиром стоял и морально его поддерживал. И до такого маразма дойдёт.

Спал я в палатке. Место неудачное попалось: болото рядом, комаров много. Поставил её, бросил шкуру медвежью (привык на ней спать), сверху одеяло на себя натянул, ну и подушку под голову. Вот так и спал обычно. Сейчас же я быстро оделся, оружие на себя, палатку убрал и скорым шагом направился наперерез группе окруженцев. До наших немало топать, несколько сотен километров, те уже под Могилёвом, но ничего, думаю, справимся. Я вот не раз на посыльном мотоцикле под видом немца в форме ефрейтора вермахта катался по дорогам, пристраиваясь к колоннам, и никто особого внимания не обращал. Сотен пять километров так намотал, а тут что, не справимся? Угоним пару грузовиков и сократим себе путь до наших. Тут, главное, с командиром сговориться. Не сговорюсь с этим – договорюсь с другим. Вот так, встав у них на пути (вроде вокруг больше никого), я и заявил достаточно громко:

– Стой! Стрелять буду!

Стрелять по мне не стали, даже от неожиданности. Видимо, то, что я говорю на русском языке, их немного успокоило, потому как почти сразу услышал ответный окрик:

– Кто такой?

– Гражданин Советского Союза. Партизаню тут понемногу в одиночку.

– Выходи, поговорим.

– А вы стрелять не будете?

– Это ты нас пугал. Выходи.

В общем, я вышел, прижимая к боку локтем автомат, чтобы не качался. Осмотрев окруженцев, сразу понял, что тут сборная солянка, даже двое танкистов были, три лётчика и два пограничника. Остальные из стрелков и артиллеристов. Ан нет, вот один боец НКВД и военврач стоят рядом. Две женщины, медики, рядом с военврачом идут, там же носилки с ранеными. Три командира было, военврача я не считаю. Пожилой капитан-артиллерист, кавказских кровей, это с ним мы перекликались, старлей-стрелок и младший лейтенант, тоже артиллерист. Подойдя, я поздоровался:

– Доброго утра.

– Партизан, значит? – спросил капитан, осмотрев меня с ног до головы.

– Партизан. Вчера мину поставил на дороге, грузовик подорвался, сегодня склад поджёг ночью. Бывший наш, сейчас его уже немцы охраняют. Больше двух десятков немецких солдат перебил за два последних дня и трёх офицеров. Сейчас направляюсь к нашим. Далеко идти, немцы Могилёв в осаду взяли. Уже больше десяти дней как. В окружении наши держатся.

– Брешешь! – воскликнул капитан.

– Сам сводку Совинформбюро слышал. Минск пал ещё двадцать восьмого июня, это мы тут в котле варимся.

– Где ты сводку слышал? – насторожился капитан.

– Тут штаб дивизии неподалёку стоял, там рация работала. Дивизия уже снялась и на прорыв пошла.

– А ты чего?

– Толпой на пулемёты? Нет уж, спасибо. Тем более я не военнослужащий. Мне всего восемнадцать лет, я лучше тихой сапой проберусь между немецких постов и пойду к нашим.

– А сможешь пробраться?

– Пф, – только с презрением фыркнул я на такой глупый вопрос, – легко. Я тут с боевыми интендантами по немецким тылам две недели бегал, творил что хотел, немцы меня поймать не могли. Тут тем более не поймают.

– А нас провести сможешь? – спросил капитан с надеждой.

– Честно говоря, это сложно. Одно дело – одному, другое – такую толпу вести. Хотя да, смогу. Я возьмусь вас провести, если только будете слушаться меня, что и как делать. Вы, товарищ капитан, – командир, тут сомнений нет, а я проводником буду, проводников слушать требуется.

Пока мы общались, остальные устроились на отдых, упали там, где стояли. Было видно, что люди вымотались: похоже, они ещё часть ночи шли, возможно, с вечера. Мы тоже присели на мох, и капитан сказал:

– Возражений не имею. Проводник нам нужен. Мы тут полночи вокруг болота ходим, никак обойти не можем, вымотались все.

– Да, болото тут глубокое. Я в него немцев заманить хотел, жаль, не утопли. Однако пара тропок через него есть, можно сократить путь.

– Какой, вообще, план? Я артиллерист, по таким делам не сведущ, а ты, вижу, бывалый.

– Это точно, боевые интенданты меня натренировали хорошо за эти две недели.

– Кстати, что за интенданты такие, не пойму?

– О-о-о. Это просто звери, как боевые хомячки, – сказал я, протянув. Заметив, что вокруг меня начинают собираться бойцы, поставив двоих на охрану стоянки, я продолжил: – Знаете, раньше я мечтал стать танкистом, ну или лётчиком. Хотя понимал, что лётчиком мне не стать никогда. Здоровьем я крепок, но у меня аэрофобия.

– Это что? – спросил один из бойцов.

– Боязнь высоты в острой форме, – пояснил я, и ничуть не шутил, для меня перелёты по разным странам в прошлом теле были мучением, я никогда не брал места у окон, потому и увлёкся йогой и медитацией, это помогало. – Так вот, раньше я мечтал получить такую известную профессию, но когда началась война, и я повстречал боевую группу интендантов, я влюбился в них. Я хочу стать интендантом, и когда меня призовут, а я думаю, порог для призывников снизят, скоро и восемнадцатилетних призывать будут, то я точно пойду по пути интендантов. Не тыловиков, а боевых. То, что начнётся война, я знал, за два дня узнал, двадцатого, ещё в Минске от генералов слышал. Решил к границе поближе перебраться, интересно же, как наши вломят немцам. В Белостоке на железнодорожной станции митинг был, майор один убеждал людей, что войны не будет, ну я и вылез, взял слово…

– Стой, так это тебя мы всю ночь искали? – возмутился старлей и пояснил, когда остальные на него взгляды перевели: – Я из комендатуры Белостока.

– А где я не прав был? Началась война в указанное время? Так какие ко мне претензии? – спросил я, на что старлей промолчал. – Ну вот, я понял, что меня могут арестовать, и сбежал. Ночевал за городом, вот так войну и встретил. Направился в сторону Кобрина и вот там ночью наткнулся на группу наших бойцов. Восемь ровным счётом. Причём все оказались командирами. Это и были интенданты. Я не знаю их фамилий, они пользовались позывными и звания носили армейские. Командиром был капитан Минск. Я произвёл на них впечатление точностью стрельбы, поэтому они приняли меня в свою группу. Я с восьмисот метров положил три пули точно в головы трём мотоциклистам. Они на посту были, на перекрестке. С них сняли форму, мужики переоделись под немцев, грузовик немецкий уже был, и вот так начали творить.

Вы наверняка заинтересовались тем, что мы творили? Думаете, диверсии? Тут вы будете и правы, и нет. Кто такие интенданты? Они занимаются обеспечением наших войск. Однако, чтобы что-то получить, чтобы пушки, снаряды или танки отправили им, а не в другую часть, таких отправляющих нужно ещё уговорить, нужно смазать шестерни военной бюрократической машины. Обычно это спиртное или какие-нибудь подарки. Не морщитесь, это правда жизни, именно так тылы и работают. Когда началась война, в цене стали трофеи, пистолеты, автоматы, мотоциклы и машины. Только откуда их взять, когда немцы наступают, а те, кто прорывается к нашим, приносят мизер, да и его ещё поди сменяй.

Вот в чью-то светлую голову и пришла идея создать боевые группы из интендантов и начать таскать трофеи самим, благо на передовой слоёный пирог: непонятно, где наши, а где немцы. Создали три группы и отправили, и пошло дело. Атаковали мелкие отряды, захватывали машины. Вон, командарму на день рождения подарили фрицевский кабриолет. Трофеи пошли, наша армия начала получать множество военных грузов со складов. Лётчики первым делом прикрывали армию от налётов, решилась проблема с нехваткой боеприпасов и вооружения. Поэтому начали создавать ещё группы, вот с одной такой я и повстречался. Интенданты с помощью армейских разведчиков создавали безопасные коридоры, находили, где нет немцев, и перегоняли технику к нашим. Даже танки были. Я сам за эти две недели совместной охоты поучаствовал в захвате и перегоне двадцати семи легковых автомобилей, сотни грузовых с грузами, бронетехники и танков. Танков мы всего три захватили, а вот бронетранспортёров почти два десятка. Это немецкие. Не меньше мы советской техники отправили: находили брошенную без топлива на дороге, заправляли и отправляли.

К тому времени мы перегонами уже не занимались, были созданы перегонные команды из танкистов и водителей. Мы отправляли технику и трофеи в отстойники, а те их оттуда забирали к нашим. За время работы с группой капитана Минск мы уничтожили порядка двух тысяч немецко-нацистских захватчиков. Сотня моя. Немало захватили и угнали техники и вооружения, но не меньше уничтожили, устраивая диверсии, мосты взрывали. Мы действовали на дороге Кобрин – Минск, это территория работы нашей группы.

Так вот, расстались мы с группой случайно. Фронт далеко отодвинулся, но капитан Минск получил приказ наведаться к Кобрину. Не скажу, зачем, извините, информация секретная, но задание мы выполнили. Возвращаясь, гнали по полевой дороге на найденном ГАЗ-А, на фаэтоне, уходили от преследования. Нас в машине аж десять рыл уместилось, а колдобины были такие, что я не удержался и на очередной кочке улетел в кювет. Отряд не заметил потери бойца. Хорошо, что немцы, гнавшиеся за нами на шести мотоциклах и двух грузовиках, не заметили мой кульбит. И мне повезло, что не поломался, хотя синяков изрядно нахватал. Я замер на обочине, в траве, а немцы проехали мимо, стреляя по нашим на ходу. Потом я стал уходить в леса. Дошёл за три дня до Белостока, у меня тут схрон оборудован был, и вот встретил вас. Такая у меня история. СВТ жалко, в машине осталась.

На этом я замолчал, с интересом изучая, как слушатели переваривают мой рассказ. Это я пока пробно обрисовал боевых интендантов. Пусть сказка, не было такого, но надо же мне на кого-то списывать появление у нас глубоко в тылу всей этой техники, которая, судя по номерам, должна была быть захвачена немцами. На мой взгляд, отличная идея, вот и отрабатывал её на первых слушателях.

– Интересная история, – пробормотал капитан. – Подробности ваших действий можно узнать, или это тоже закрытая информация? Кстати, ты ведь интендантом хочешь стать?

– Да.

– Тогда назначаю тебя также замом по тылу.

– Хм, неплохо. Будет опыт. А то я собирался начать карьеру с ротного старшины и дальше двигаться по карьерной лестнице. Работа с вами будет моим первым опытом. Надеюсь, рекомендацию потом дадите? О наших приключениях я расскажу позже, время будет, хотя историй много, а пока займусь своей работой. Мне нужно знать, что необходимо отряду, чего не хватает.

– Да… всего.

Оказалось, действительно всего, от продовольствия, проблема с которым уже остро стоит, до боеприпасов и медикаментов. Некоторым бойцам детали униформы нужно сменить, никакой ниткой с иголкой не починишь, обувь у некоторых каши просила. В общем, работы мне предстоит много. Начал я с того, что в блокнот записал по всем данные, включая ВУС. ВУС – это военно-учётная специальность. Поваров не было, но был боец с хлебопекарни, я его на котёл и поставил.

Сегодня мы никуда уже не пошли, ночью двинем, как стемнеет, но перешли в другое место: мол, там рядом мой схрон. После этого я стал бегать в кусты, доставать из Хранилища и приносить всё необходимое. Сначала медикаменты и патроны, а то с ними совсем была беда, потом принёс котёл на десять литров и ведро, за ними – продовольствие. Тут же был разожжён костёр, и начали готовить похлёбку и печь лепёшки на сковороде. Постепенно, бегая к «схрону», но не показывая его местоположения, я вот так оснастил всю группу. Даже сухпайки каждому выдал на три дня. Судя по лицам бойцов и командиров, я на должности зама по тылу прижился вполне. А рассказать о делах группы «боевых хомячков», то есть группы боевых интендантов, я не успел: все вырубились после сытного обеда. Ночью двинем дальше, так что нужно набраться сил. Я раскинул сигнальную сеть и вскоре сам уснул, завернувшись в плащ-палатку, про которую сказал, что она тоже в схроне была. Такие же плащи я выдал всем командирам. У меня же теперь ещё и планшетка на боку была, и я вёл записи.

Проснулись по подъёму, приказ капитана – подъём в восемь вечера, выдвигаемся в девять. Повар и его помощник встали на полчаса раньше, так что когда нас разбудили, в котле уже булькала похлёбка, припасов как раз на завтрак и хватило. В ведре закипала вода для чая. Что не выпьем, то разольём по фляжкам. Лепёшки были вчерашними, их достаточно напекли. После подъёма я сбегал к болоту, там был угол чистой воды, поплескался, умылся и вернулся обратно, оставив там ещё с десяток бойцов принимать водные процедуры.

Я уже интересовался: основная масса бойцов отходила от границы и всего шестеро – из самого Белостока: старлей с тремя бойцами из комендатуры да двое зенитчиков оттуда же. Я прикинул: похоже, никто из группы на немцев не работал, могли быть засланцы, но тут, видимо, чисто. Правда, с капитаном поговорил, и тот назначил младшего сержанта из пограничников ответственным за внутреннюю безопасность, а в помощники ему дал второго пограничника и бойца НКВД.

После завтрака (у меня свой котелок был), когда уже темнело, был дан приказ на выход, и мы, подняв раненых, направились в путь, к тропке по краю болота. Мне её Взор показал, и пару раз этой тропкой я уже пользовался. А иначе больше десяти километров пришлось бы обходить. Я двигался впереди; отстав метров на десять, за мной шли остальные.

Раненых вчера перевязали, сделали необходимые уколы, раны обработали, даже вроде почистили, и сейчас те себя получше чувствовали, в сознании были. Их перед выходом тоже покормили. Военврач сказал, что несложную дорогу они переживут, хотя оба относились к тяжёлым, ранения были серьёзные. В отряде было ещё четверо лёгкораненых, которые могли передвигаться самостоятельно, их раны тоже вчера обработали.

Вот так мы вышли к кромке болота. Слегу я уже срезал и, велев идти след в след, ступил на зыбкую тропу. Каждого из раненых пришлось нести уже не четверым, а двоим, выбрали самых крепких. Два часа убили, вымокли все по пояс, но болото преодолели. Передохнули полчаса, вылили воду из сапог и уже через час вышли на лесную дорогу.

Вообще, тут дорог было мало, в основном болота, озёр много, почва была пропитана влагой, поэтому немцам не составило труда перерезать основные дороги, заперев тут уйму войск и множество техники. Вот и на этой дороге стояло немало брошенных автомобилей. Кроме нас тут никого не было, ни наших, ни немцев. Посоветовавшись с капитаном, решили объявить привал на час. Пока другие отдыхали, я и ещё четверо осматривали технику на предмет ценного: припасов, патронов и всего, что могло пригодиться. Я приметил новенькую зелёную «эмку», этого года выпуска, аж блестела краской, да и в салоне пахло новьём. Я даже застонал от отчаянья: хочу эту машину. Она относилась к вездеходным, модель ГАЗ-61. Таких «эмок» у меня было всего три, эта четвёртая. Даже топливо в баке было, её просто бросили, как и остальную технику на дороге.

Пока бойцы осматривались вокруг, я отбежал в сторону, где между деревьев было свободное место, и стал доставать и убирать обратно десять КВ, качая таким образом Хранилище. За полчаса накачал аж пять кубов. Даже странно, что так много.

Вернувшись, я убрал «эмку» в Хранилище и пробежался по дороге. Следом отправились два ГАЗ-ААА с зенитными счетверёнными пулемётами в кузовах. Потом я приметил три мотоцикла-одиночки и один тяжёлый, их тоже отправил в Хранилище. Ценного было много: шесть биноклей в чехлах, восемь стереотруб в штабном автобусе, планшетки, множество другой мелочи, но ничего крупногабаритного я больше не брал – некуда.

Мы пообедали сухпаем, не разжигая огня, и отправились дальше. Успели пройти едва ли метров триста, когда я Взором засёк движение. Отреагировал не сразу, дал приблизиться и после, остановившись, сообщил:

– Слышу шум движения. – Я указал рукой направление: – Там. Дальность триста-четыреста метров. Группа небольшая. Не думаю, что немцы, они малыми группами не ходят, да и ночью боятся.

Движение моей руки в темноте уловили, и Бабин (такова была фамилия капитана) отправил погранцов глянуть, кто там. Мы же остались ждать вестей. Я наблюдал дистанционно, как они встретились с нашими окруженцами (их пятеро было) и уже вместе с ними вернулись к нам. Окруженцы оказались бойцами одной из дивизий, дислоцированных тут, и пробирались к своим. Четверо друг друга знали, они были из штаба, старшим являлся лейтенант, начальник финчасти. А вот пятый к ним прибился вчера днём. Я попросил сержанта-погранца его проверить: мол, подозрительный, может засланцем быть. Ничего подозрительного я в бойце не видел, но пусть поработают. К моему удивлению, раскололи те его на раз. Он действительно работал на немцев, и это была его первая группа. Ещё пять дней назад он в лагере военнопленных сидел, согласился работать на нацистов, прошёл небольшую подготовку, и вот он тут. Вышел на эту группу и работал, его задачей было вывести их на засады. Командиры всё это выслушали и, надо сказать, были изрядно злы на предателя. Расстреливать его не стали, ножом погранец сработал, а труп в озеро сбросили.

Вот так наша группа, увеличившись на четырёх человек, двигалась до самого рассвета, пока не вышла на опушку. Здесь открывался вид на широкий луг: ни справа, ни слева края не видать. До противоположной опушки почти километр, после – ещё километров пятнадцать лесом, и начнутся поля. Там я планировал захватить две немецкие грузовые машины и на них, в темноте пристроившись к какой-нибудь тыловой немецкой колонне, приблизиться к фронту. Да, немцы ночью не воюют, с боевыми частями это так. Однако службы обеспечения и ночами гоняют колонны, если где что не успели. Редко гоняют, но бывает. Вот я и надеялся найти такую, пристроиться в хвост и проехать с ней хотя бы часть пути. Эти колонны у регулировщиков значатся, проверять их не будут, так что шансы проскочить велики.

Бабина в этот план я пока не посвящал. А сейчас лежал, прислонившись плечом к стволу берёзы и, покусывая травинку, рассматривал луг. Без бинокля, он был мне не нужен, хотя и висел на груди. Тут раздался шорох, и Бабин, ловко двигаясь по-пластунски, подполз ко мне. Сбив фуражку на затылок, изучая пустое пространство перед нами, он спросил:

– Что-то не так? Вроде пусто.

– Всё не так, – вздохнул я. – Метрах в трёхстах от нас пулемётная позиция, ствол направлен в нашу сторону, справа и слева от этой позиции ещё пулемётные точки на дистанции четырёхсот-пятисот метров. Обложили, твари. Сунемся – сразу положат. Там дальше, видимо, наши пытались прорваться нахрапом: если принюхаться, можно почувствовать вонь разложения. Немцы трупы не убрали, они им, должно быть, не мешают.

– Хм, это ты мне намекаешь, что атаковать смысла нет? Тут я согласен. Есть идеи, как пройти цепь заслонов?

– Думаю пока. Запасной план: дойти до болота, оно большое, границы его километрах в трёх. Вряд ли немцы его контролируют, а тропка там есть. Сложная, но есть. Это запасной план, не хочу лезть в болото, но как иначе тут пройти, пока не знаю. Разве что ночи дождаться, взять пулемётчиков в ножи и уйти дальше. Тут свои плюсы и минусы. Чтобы пройти заслон, нужно ждать ночи, а болотом, хоть и сложно, днём пройти можно.

– Безопаснее болотом?

– Да.

– Терять людей я не хочу. Идём болотом. Бойцы уже отдохнули, выходим немедленно. Веди.

– Хорошо.

Это болото оказалось даже тяжелее, чем я думал. Мы полдня убили на его прохождение. Отдыхали на двух поросших камышом островках, на одном из которых даже произошла интересная встреча. Выйдя на другой берег, передохнули четыре часа и углубились в лес. До противоположной опушки не дошли, встали на отдых, немцев тут не было.

А на островке мы обнаружили нашего лётчика, которого сбили девять дней назад. Он на островок на парашюте спустился, сунулся в разные стороны – топь, вот и остался там. Исхудал: ел корни камыша, ловил рыбу, даже лягушек, готовил их (зажигалка у него была) и ел. Так и выживал, пока мы не появились. Он капитаном оказался, командиром истребительной эскадрильи. Находился в разведывательном вылете, когда его зажали «мессера» и сбили. Он не смог сдержать слёз, когда мы встретились, отчаялся уже, а тут мы. После он сильно удивился, когда мы ему тропку показали: он тут всё истыкал лесиной, но не нащупал тропу, везде топь. Да и не тропка это была, а, скорее, корни, по ним мы и шли. Накормили мы его и с собой забрали.

Разбудили меня вместе с поваром. Котёл и ведро у нас с собой были, я повару припасы выдал и, пока тот готовил, пробежался вокруг. Неподалёку нашёл схрон польских бандитов. Когда мы дошли до него, ещё не стемнело, было пять часов дня. Я объяснил, чей это схрон: мол, польский бандит координаты выдал. Мы забрали все припасы, патроны, кто-то одеяло прихватил, скатав, чтобы спать на нём, и затем двинули дальше, пока к вечеру не вышли на опушку леса. На поле стояла битая советская техника: грузовики, несколько горелых Т-26. Работали немецкие трофейщики и несколько групп наших военнопленных, которых немцы использовали на подобных работах по расчистке.

Наш небольшой отряд остановился в лесу, метрах в двухстах от опушки. Повар готовил сухпаи: костёр разжигать ему запретили. Пообедаем, и с темнотой можно будет покинуть лес. А мы с Бабиным, оставив остальных в лесу, лежали на опушке и изучали происходящее на поле.

– Что скажешь? – спросил капитан.

– Скажу, что нам повезло, товарищ капитан. Это трофейщики. Собирают битую и горелую технику, металл отправят на свои заводы в Германию, на переплавку. Целой техники я тут не вижу, похоже, уже утащили, остатки подчищают. Вон там, у бывшего полевого стана, у них стоянка и склад собранного металла. Вижу три грузовика, тягач и, кажется, трактор. Причём наш «Сталинец». Видимо, для буксировки используют. Немцев я вижу с два десятка. Это немного, мы вдевятером и больше в ножи брали, работа привычная. Если найдутся среди наших подобные умельцы, не откажусь от помощи. Как стемнеет, направимся к стану и уничтожим солдат противника. Нужно всё сделать тихо. Больше немцев вокруг я не вижу, но рисковать и шуметь всё же не стоит. У стана пулемётная точка, обложенная мешками с песком. Нужно будет взять её.

Значит, так: захватываем машины, водителей переодеваем в немецкую форму. У нас их шестеро, включая меня, можно выбрать любой комплекции, главное, захватить форму целой. Потом садимся в машины и двигаемся в сторону трассы. Ночью изредка немецкие колонны обеспечения в сторону тыла или фронта идут, я надеюсь встретить такую. Пристроимся в хвост, в темноте они не будут нас изучать: по силуэтам машин поймут, что свои. Попытаемся проехать с ними как можно дальше. Таков мой план. Мы с парнями-интендантами не раз так делали. Дело в том, что немецкие постовые, регулировщики и фельджандармы осведомлены о прохождении таких колонн, даже примерное время знают, поэтому одним нам двигаться нельзя, сразу влипнем. А вот если пристроимся к такой колонне, шанс есть, и немалый. Главное, чтобы они двигались как можно дальше в сторону фронта. Надеюсь за остатки ночи полпути проехать, а остальную часть – за следующую ночь. Я даже планирую к нашим на машинах выехать. При немецком наступлении это возможно.

– Хм, интересный план, добро, поглядим, что выйдет. В захвате техники тебя старшим назначаю.

– Есть, товарищ капитан, – шутливо кинул я руку к виску.

– К пустой голове руку не прикладывают.

– Учту.

Мы вернулись к группе, а за немцами отправили наблюдать одного из погранцов. Позднее он сообщил, что наших пленных куда-то увели под охраной, видимо, к месту содержания на ночь. После обеда я отошёл в сторону и продолжил качать Хранилище: нужно иметь свободное место; тягач и трактор – вещи нужные, прихвачу. Брать с собой мы их не будем, нам пары грузовиков хватит. На прокачку я потратил почти час, накачав за это время десять кубов – очень солидно. С места мы не снимались, наблюдали со стороны, ожидая, пока немцы угомонятся и отойдут ко сну.

Вернувшись к месту стоянки, я пообщался с добровольцами. Было их четверо, но после проверки троих я забраковал: энтузиазма хватает, а опыта нет. Напарником со мной пошел младший сержант пограничник, опыт тихого передвижения и бросков у него имелся, отработан. Коллега же его, молодой боец, такого опыта пока не имел. Обговорив с Бабиным сигналы, мы направились в путь. Пока шли, обсудили детали.

– Часовых двое: один у техники и палатки прогуливается с карабином на ремне, второй в пулемётном гнезде у пулемёта бдит. Я работаю пулемётчика, потом – часового. Извини, твоих возможностей я не знаю, а в себе уверен, десятки раз таких часовых снимал. Потом вместе заходим в палатку, у них взводная стоит, наша. Твои те, что слева, мои те, что справа. Договорились?

– Ты старший, – подтвердил сержант.

– Добро.

При приближении план пришлось подкорректировать: там ещё одна палатка стояла, где, видимо, офицер спал. Так что я снял часовых, в том числе пулемётчика, с которым был его второй номер, спал под ногами, – сработал обоих. После сержант к офицеру скользнул, а я – в большую палатку. Работал тихо: зажимал рот и в сердце клинок всаживал. Как тот переставал дёргаться, так следующего. Всего в палатке девятнадцать солдат оказалось. Когда я вышел, подошедший сержант шепнул:

– Ну как?

– Девятнадцать было. Живых нет. У тебя?

– Двое. Офицер и денщик. Денщик в ногах спал, я споткнулся об него. Хорошо, упал и придавил, тот не успел заорать. Потом офицера, крепко спал.

– Это ты молодец. Ладно. Я отмываться в озере – испачкался, потом переоденусь. А ты мигни фарами ближайшей машины, подай нашим сигнал.

– Хорошо.

Подошедшие бойцы и командиры занялись сбором оружия, водители осматривали машины и примеряли форму. В кузове одной из машин нашлись три бочки с бензином. То, что на одной из машин, на головной, я еду, было известно, так что место мне оставили. Рядом со станом было озеро, скорее, даже пруд, и я там отмылся. Мне три комплекта формы принесли, я выбрал форму ефрейтора, для унтера я возрастом не вышел. Переоделся, документы проверил, оружие перевесил. Свою мокрую одежду забирать не стал: уделал её всю кровью, так что бросил на берегу.

Вернувшись, я убедился, что все устроились, и мы отъехали, но вскоре остановились. Я вернулся в стан под предлогом, что хочу заминировать его. Там убрал в Хранилище трактор, тягач и мотоцикл. Тягач был немецким, а вот трактор и мотоцикл – нашими. Туда же, в Хранилище, отправил восемь бочек, стоявших под навесом, в них было дизтопливо и бензин – запас трофейщиков. Под трупы подсунул гранаты, три штуки, и бегом вернулся к порыкивающим на холостом ходу грузовикам.

Забрали мы все три автомобиля «Опель-Блиц», вот на них и покатили прочь. Всего в сорока километрах оказалась трасса на Минск. Подъехав, мы встали в двухстах метрах от трассы и заглушили двигатели, ожидая попутной колонны. Наши водители сидели за рулём незнакомой техники, но моё экспресс-обучение позволило им узнать машины, а в дороге ещё и полностью их освоить. Я же сидел на месте пассажира.

Открыв дверь и спрыгнув на траву, я вдохнул чистого ночного воздуха. Рядом хлопнула дверца кабины второй машины, и ко мне подошёл Бабин. Форма офицера на него не налезла, её надел сержант-пограничник, а вот форма унтера оказалась впору, в ней он и был, надел поверх своей формы. Придерживая такой же автомат, как у меня, Бабин заметил:

– Никак моторы слышны?

– Да, вон на горизонте отсвет фар. Но это встречные немцы, нам они неинтересны.

– Это точно. Как думаешь, когда появится нужная колонна?

– Если она вообще появится. Немцы не любят по ночам ездить, тут ведь ещё и дикие русские стреляют. Может появиться в любой момент, а может, и на следующую ночь. Но вот это нежелательно, ждать нам нельзя, – сказал я и, отстегнув клапан чехла бинокля, достав оптику, стал всматриваться в сторону чужаков, появившихся справа по борту от нашей автоколонны. Неизвестные шли от границы в сторону фронта.

– Что там?

– Похоже, наши. Кажется, лётчики. Комбинезоны мешковатые, шлемофоны. Точно лётчики, девять человек. Идут небольшой группой по полю.

– Как ты всё видишь? Я с трудом контуры их различаю.

Тут мимо нас стала проходить немецкая колонна в два десятка машин. Я определил, что везут раненых, то-то так медленно двигаются, да и местные дороги к скорости не располагают. Мы тоже двух раненых везли и из-за них вынуждены были снижать скорость. Думаю, это раненые с Белостокского выступа, с фронта проще в Минск везти.

У нас было две машины с крытыми кузовами и одна без, в ней мы везли бочки с топливом. Кроме водителя и пассажира там больше никого не было, все уместились в двух других. Я был уверен, что Бабин лётчиков не бросит. Правильный мужик. С пополнением нам придётся потесниться, но всё равно двух машин хватит на всех.

– Где они? – уточнил капитан.

Указал, и он направился к машинам, чтобы отправить посыльного за летунами. Я посоветовал сухпай приготовить, наверняка те голодные.

Попутная колонна появилась только через час. Мы за это время успели привести к машинам летунов, покормить их (те сутки были не евши), пообщаться. Они были из одного экипажа, с тяжёлого дальнего бомбардировщика. Командир борта майор Гургузов попытался взять командование над группой, но Бабин его отбрил: мол, как мы на небесах окажемся, так пусть и берёт под своё начало, а на земле он командир. Тому и сказать нечего, подумал и согласно кивнул.

Когда я рассмотрел отсвет фар, то велел садиться по машинам. Все поторопились закончить отливать, да и другие свои дела. Понимали, что двигаться будем, пока колонна не встанет или не рассветёт, так что придётся терпеть. Мы съехали на трассу и, проехав немного, не глуша двигатели и оставив гореть фары, остановились. Я с парой бойцов в немецкой форме вышел, и мы стали осматривать задние колеса у передней машины со стороны проезжей части. Проходящая колонна не остановилась, проехала мимо, ревя двигателями. Лишь с головной, где шёл бронетранспортёр охранения, нам посигналили, а мы им в ответ, когда нас фарами осветило, руками помахали.

Как только колонна прошла мимо, мы сели в машины и, скоро нагнав её, пристроились в хвост. Так и ехали. Надо сказать, было на удивление скучно. Двигались немцы неспешно, из-за бронетранспортёра больше тридцати километров в час скорость не развивали, хотя для нас это было хорошо, всё же раненых везём. Было лишь два момента, временно развеявших скуку: большой понтонный мост, где нас пропустили почти сразу, долго стоять не пришлось, и попавшееся стадо коров, которые запрудили дорогу и испуганно мычали, пока их растаскивали погонщики. По-видимому, это было стадо, которое наши гнали в тыл, а немцы перехватили и гонят в тыл уже к себе.

Третьей возможностью развеять скуку для меня стало изучение Взором всего того, что везли в колонне. А везли топливо, снаряды для танков, продовольствие, патроны и разную мелочовку. Тридцать шесть грузовиков было в колонне и один бронетранспортёр охранения. Совсем ничего не боятся. И ведь не тронешь. Нам по-тихому нужно двигаться, немцы тоже не останавливались, даже чтобы оправиться. Точнее, они это делали, но в безопасных местах. У того же моста, например, пока пропускали встречную колонну, отбегали, а так двигались без остановки.

Выехали мы в час ночи, пристроившись к ним, и к рассвету проехали почти сто километров. До Минска не доехали, пришлось сворачивать на днёвку. Укрылись в овраге. Всё прошло удачно, нас не обнаружили, и к полуночи следующей ночи мы смогли примкнуть к ещё одной немецкой колонне тылового обеспечения. Но и с ней не доехали, до фронта оставалось чуть больше ста километров.

Отличное качество дорожного полотна поражало водителя моей машины. Было видно, что по дороге недавно проходил грейдер, и я наблюдал немецких дорожников, что ночевали со своей техникой чуть в стороне от дороги. Вы представляете себе, у них даже имеются ремонтные службы, которые восстанавливают дорожное полотно чуть ли не сразу за наступающими войсками. У нас разве может такое быть? Да лучше вездеходные грузовики придумать и клепать. Это после войны будет.

В общем, на вторую ночь пути мы проехали Минск, до Могилёва немного оставалось. Боевые части вермахта уже дальше ушли, к Смоленску, пока они ещё наступают. Колонна, к которой мы пристроились, свернула в сторону, как раз к Могилёву и ушла, а мы проехали пару километров прямо и на первом же попавшемся повороте свернули на просёлочную дорогу. Километров пять проехали и, загнав машины под прикрытие деревьев в какой-то роще (на картах трофейщиков этих мест не было), заглушили хорошо потрудившиеся моторы. Народ сразу же разбежался по кустам, да и мне было надо.

Потом мы сменили место стоянки, перебравшись туда, где было почище, и стали привычно готовить лагерь на днёвку. Пока водители осматривали и заправляли машины, повар готовил ужин. Роща была пуста, я проверил Взором, поэтому был спокоен. Однако с другой её стороны кое-что находилось, нужно бы глянуть. На границах просматривалось нечто напоминающее ограду. Что она ограждает?

А так место для отдыха было подобрано отлично, тут даже вода была, пусть не озеро или пруд, а ручей, но в одном месте он на пять метров разлился. Глубина по пояс, вполне можно помыться и постираться. Женщин, медсестёр примерно лет тридцати, отправили купаться первыми, потом остальные на очереди.

Все при деле, Бабин командует. Ну а я, раздав указания, отлучился, перед этим выдав повару припасы из тех, что мы взяли вместе с грузовиками. Забор оказался оградой военных складов, а левее (я аж застонал) в линеечку стояли в три ряда новенькие на вид советские танки Т-28. Шестьдесят четыре штуки, как подсказал Взор.

– Качать не перекачать, – ругнулся я, Взором изучая территорию, на которой уже хозяйничали немцы, примерно взвод, изучая захваченное. Деловито рылись, как в своём.

Прикидывая, я считал, сколько мне потребуется качать, чтобы наработать резерв для этих танков. Да, я знаю, что они уже считаются устаревшими; знаю, что слабая броня и вооружение, но под Москвой они нам очень пригодятся. В общем, берём, решено. Отойдя вглубь рощи и убедившись, что мне никто не мешает, я стал качать Хранилище. По моим прикидкам выходило, что понадобится часов восемь, чтобы накачать нужный объём. Однако это только на танки, а ведь те законсервированы, многое с них снято и находится на складах, те же прицелы, пулемёты. Запас там солидный, он мне тоже пригодится, так что ещё и для него место потребуется. В общем, придётся нам задержаться здесь на двое суток. А пока, два часа активно поработав и накачав за это время двадцать кубов, я вернулся к своим. Почти все уже спали, умаялись с дороги. Мне оставили каши, сдобренной мясом. Поев, я подошёл к Бабину.

– Командир, прошу разрешения задержаться группе здесь на пару суток.

– Причина? – насторожился тот.

Привлечённые нашим разговором, к нам подошли майор-лётчик и старлей из комендатуры Белостока. Я же мялся, делая вид, что не знаю, как сказать.

– Да говори уже! – не выдержал Бабин.

– Орден хочу.

– Чего? – удивился тот.

Остальные были ошарашены не меньше.

– Орден хочу заработать, – громче сказал я. – Вас вывести – это не то, за это награды не получить, это моя обязанность советского гражданина – вывести вас к нашим. А вот если возьмём в плен немецкого генерала, обязательно наградят. И не только меня. Тут неподалёку немецкий штаб корпуса, там генералов – как собак нерезаных. Ночью утащим одного, и к нашим. Может, документы какие прихватим.

– Сказочник, – фыркнул майор.

– Погоди, – остановил его Бабин. – Мы парня тоже считали вруном, когда он про боевых интендантов рассказывал. Я тогда едва сдержался, чтоб не рассмеяться, и сейчас не жалею. Он у нас быстро порядок в хозяйстве навёл, потом по тропе нас через болота провёл. А как в одиночку немцев резал, мне мой зам по безопасности рассказал. Я после сам посмотрел: полная палатка уничтоженных немцев. Ты так сможешь? Я – нет, а вот этот парнишка восемнадцати лет сделал. Так что стоит его послушать, боевым опытом и смекалкой он не обделён, мы не раз в этом убеждались. Говори.

– Я хочу ночами вокруг штаба поползать. Узнать, где генералы ночуют, какая у них там охрана. Ну, и увезти. Группу можно тут оставить, место пустое, вряд ли немцы им заинтересуются. Главное не шуметь и не дымить костром. А мне бы парочку помощников на завтра: одному пленных тащить тяжело.

– Добро. Когда выходите?

– Как стемнеет. Я в стороне на ночь устроюсь.

Отойдя подальше от группы, я два часа качал Хранилище, добавив ещё двадцать кубов объёма. А после, возвратившись к своим, завернулся в плащ-палатку, да так и уснул в немецкой форме. У нас тут всё вперемешку: и наше, и трофейное.

Разбудили меня, как я и просил, через шесть часов, этого времени мне хватило, чтобы выспаться. Было три часа дня, я быстро позавтракал сухпаем и ушёл в рощу, где до наступления темноты продолжал качать Хранилище. Для танков места уже хватало, но я не останавливался. Обедал и ужинал сам, из своих запасов, и снова качал.

Наши, кстати, разведку провели; я поглядывал на них с помощью Взора, тот уже до семисот сорока метров брал. Видел, как они осмотрелись вокруг, заметили и склад, и стоянку техники. Приметили и немцев, так что, не привлекая внимания, ушли. Теперь Бабин знает о складе у себя под боком. Чёрт, он будет уверен, что и я о нём знал, а ему не сообщил. Ладно, отбрехаюсь.

Закончив кач, я под покровом ночи покинул рощу. Склад не тронул, иначе своих подставлю. Выйдя на укатанную полевую дорогу, достал мотоцикл-одиночку, с одного удара по заводной ножке запустил мотор и покатил прочь.

Раз я собрался похищать генерала, нужно сначала узнать, где что находится. Надеюсь, фельдполицаев найду и от них узнаю, а Бабину скажу, что сам разведку проводил. Трёх полицаев с тяжёлым «цундаппом» и при пулемёте я нашёл на перекрёстке. Взял их, мотоцикл с оружием и форму прибрал, как и переносную рацию, которая здесь была. Старшего допросил. Выяснил, что никакого штаба корпуса поблизости не было, передовая далеко, но у Могилёва имелся, и координаты я получил, после чего покатил обратно.

Я успел вернуться за четыре часа до рассвета, убрать в Хранилище танки со складских территорий и опустошить два склада со всем необходимым, там даже запасные двигатели были. А вообще, танки тут, похоже, модернизовали: половина из них имела навесную броню, это были так называемые экранированные танки. У половины пушки – прототипы «трёхдюймовок», так себе против бронетехники и танков, у других калибр пушек в 76 мм. Танковые. Кажется, Л-10. Всё это я и забрал. Добравшись до наших, велел подниматься тем, кто ещё спал.

– Почему так долго? – первым делом спросил Бабин. – Нашёл?

– Да, штаб сорок шестого мотокорпуса у Могилёва, успеем до рассвета. А рядом не штаб, это интенданты остановились. Ошибся я. Ещё я взял фельдполицаев, узнал координаты штаба и где на дороге находятся посты, у нас их два будет на пути. Зная, как объехать их, мы теперь и без колонны сможем добраться.

– По машинам! – скомандовал Бабин и, повернувшись ко мне, добавил: – Смотри, я на тебя надеюсь. Не подведи.

– Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

– Увидим. Ты почему о складе не сообщил?

– Склад как склад, – пожал я плечами. – Я его уже заминировал. Рванёт под утро.

Тут я не приукрашивал, действительно рванёт, и нам хорошо бы поскорее убраться отсюда как можно дальше. Чёрт его знает, когда этот бикфордов шнур прогорит, там запаса на час примерно. А склад с боеприпасами, и большой. Рванёт сейчас – нас с этой рощей сдует. Так что задерживаться мы не стали и, покинув рощу, покатили к дороге. Едва на трассу выехали, как на горизонте, как раз над рощей, встал огненный гриб взрыва. Хорошая вспышка была – ослепила. Проморгались, пока круги в глазах не исчезли, и покатили дальше. До Могилёва километров пятьдесят было, но до штаба немецкого корпуса – едва ли тридцать. Доехали мы до наступления темноты.

– Только добровольцы, – заявил я.

Вызвались почти два десятка, причём были и лётчики. Вот ведь авантюристы. Я отобрал обоих пограничников и двух крепких артиллеристов. В артиллеристы, видимо, одних только здоровяков берут: мне вон шестерым из них приходилось выписывать полуторную порцию пищи, а ещё двоим – двойную. Пятым я взял танкиста, сержанта, командира танка, крепкого и ловкого малого. Собрал их и повёл.

В темноте они не видели ничего и потому бежали за мной гуськом, держась за ремни друг друга. Выбежав на окраину большого села, я направил нашу группу к дальнему огороду. Там не было ни постов, ни патрулей. Через огород мы выбрались на улицу, забитую техникой. Тут я взял часового, артиллеристы держали его, засунув ему в рот кляп, а я начал шёпотом допрашивать, сразу предупредив, что будет орать – зарежу. Ну и поинтересовался, есть ли тут где немецкий генерал на постое. Выдернул кляп и услышал ответ. После этого снова запихал кляп и прошипел своим:

– Так, бойцы, я дал слово комсомольца, что не убью этого немца, потому он так легко всё и рассказал. А ты, Акимов, такого слова не давал, так что сверни ему шею. Их сюда никто не звал.

Отходя, я услышал тошнотворный хруст позвонков: боец понял меня буквально и просто свернул часовому шею, как кутёнку.

Мы пробежались и, перебравшись через дощатый забор, оказались на дворе местного дома, видимо, из зажиточных. Здесь стоял легковой «мерседес» военного образца, такие кабриолеты со сложенной крышей выпускали для высшего военного командования Третьего рейха. Рядом стоял «ганомаг», видимо, охраны, и полуразобранный мотоцикл сопровождения – не успели закончить ремонт.

Работали тихо. Солдаты охраны были на сеновале, мы их там на тот свет и отправили. Точнее, это сделал я. Пришлось схитрить. Подняться на сеновал так, чтобы не нашуметь, было невозможно, вот и пришлось думать, как всё провернуть. Я поднялся на чердак, подсвечивая себе фонариком и шёпотом спрашивая у сонных немцев о некоем Фрице: мол, я его ищу. Мне отвечали проклятиями и просили не светить в лицо. Вот так, обходя и по очереди их касаясь, я отправлял всех в Хранилище. Да, чтобы отправить в Хранилище, мне необходимо касание. Потом я доставал их по одному и сразу наносил удар ножом, так что теперь они лежали на сеновале в самых живописных позах и мёртвые. Двое бойцов, поднявшись наверх после меня, быстро собрали оружие, а остальные в это время, вскрыв защёлку, проникли в дом. Внутри кроме генерала было ещё трое, видимо, денщик, адъютант и кто-то ещё, но не хозяева, те спали в сарае.

Денщика мы прирезали, а вот трёх офицеров – аж генерал-лейтенанта, полковника и обер-лейтенанта – взяли в плен. Разбудили их, безоружных, зажгли керосиновую лампу и заставили надеть форму. Документы я забрал. Мы с сержантом-пограничником были в немецкой форме, но остальные – в красноармейской, так что немцы понимали, что происходит. Несмотря на сильное возмущение, всех троих связали, вставили кляпы, забрали все бумаги, портфели и карты и отнесли к бронетранспортёру. После этого сержант-танкист сел за руль «ганомага», а я – за руль легковушки. Генерала посадили сзади, рядом сел сержант-пограничник в офицерской форме. Я вырулил первым, а позади меня двигался бронетранспортёр, оглашая своим рёвом всё вокруг.

И всем по фигу: проводили нас взглядами, патруль на выезде отдал честь, когда мы проезжали. Вот так и покинули село. Бронетранспортёр ревел сзади. Проехав три километра, я помигал фарами на подъезде к нашим, чтобы не подстрелили, и показал обрадованному Бабину генерала. Кляп мы у него уже вытащили, и генерал оглашал округу матами. Два других офицера были в бронетранспортёре, бумаги и карты находились там же.

Выезжая, мы пропустили бронетранспортёр вперёд, следом ехал я на легковушке, и грузовики за нами. Как раз начало светать, когда мы покатили прочь, в сторону Днепра. Нам предстояло пересечь мост. Когда мы подъехали к мосту, уже рассвело. Внаглую объехав длинную очередь на переправу, мы присоединились к артиллеристам, которые переправлялись на ту сторону. Сразу нас не пустили, регулировщикам плевать на чины, но как полк прошёл, так и нас пропустили. Надо сказать, я беспокоился. У генерала машина с одними тактическими знаками, а наши три грузовика – с другими, вообще, кажется, от охранной дивизии. То-то немцы на них с недоумением поглядывают. В общем, палево, нужно сваливать. Поэтому, как только проехали мост, мы сразу ушли на второстепенную дорогу и сделали рывок на пятьдесят километров параллельно линии фронта в сторону Украины. В пути останавливались на час, чтобы поесть. А в шесть вечера встали уже на днёвку, потому что все вымотались. Выставили часовых, охрану для пленных и отправились спать. Хорошо, что тут Бабин командует: пока он это делает, я отдыхаю.

Подняли нас в полночь. Наскоро поев, мы снова погрузились в машины. Топливо к концу подходило, ещё на сто километров хватит, и встанем. Залили остатки. Не успели проехать и восьми километров, как я остановил «мерседес». Сидевший рядом на месте пассажира Бабин сразу спросил:

– Что?

– Кажись, наши. Идёт стрелковая колонна. Вижу сорокапятки, обоз. Отступающая часть. Люди вымотаны, еле идут. Точно наши.

– Нужно посыльных для опознания отправить. Если на этих машинах подъедем – расстреляют.

– Это точно. Тем более рёв движка нашего бронетранспортёра те уже слышали. Ускорились и двух всадников к нам направили, явно на разведку. Заслон создают с одной пушкой.

– Сколько до них?

– Полтора километра будет. Мы на возвышенности стоим. Хорошо, без фар идём, на подфарниках, а то издалека бы заметили.

Мы действительно крались, пока ехали эти восемь километров. Пришлось объезжать три стоявшие на ночёвках немецкие фронтовых части. А тут выехали на дорогу – и наши. Неужели проскочили? Отправленные навстречу разведчикам пограничники вступили в голосовую перекличку и, пообщавшись, направились обратно с одним из всадников, второй к своим поскакал. Это оказалась стрелковая дивизия, которая организованно отступала на следующие позиции.

Вот так двадцать четвёртого июля мы и вышли из окружения. Штаб дивизии уже передал информацию в штаб 13-й армии о пленении командира 46-го мотокорпуса генерала Фитингхофа. Нам сразу выдали сопровождающих и довели до штаба армии, который стоял в каком-то крупном селе. Встретил нас командующий, был он невыспавшимся, с красными глазами и набухшими веками, но при этом лучился радостью и довольством.

Мы привели себя в порядок, я скинул немецкую форму и надел гражданский костюм. Все построились, немцев тоже вывели, специально осветили фарами, несмотря на опасность ночного налёта. Бабин вышел вперёд и доложился. О выходе отряда из окружения, о захвате техники и о пленении командующего корпусом. Вышедший вперёд бригадный комиссар, начальник политуправления армии, пообещал, что никто не будет забыт и ничто не будет забыто.

– Не жмись ты, Павел Иванович, знаю же, что держишь в запасе награды. Доставай, это как раз тот случай, – сказал командующий, проходя вдоль строя и всматриваясь в лица бойцов и командиров, пока не остановился около меня. – Значит, это он генерала брал?

– Спланировал и осуществил вместе с бойцами, товарищ генерал, – подтвердил капитан. – Во время совместных операций комсомолец Гусаров лично уничтожил не менее сорока немецких солдат и офицеров. В основном с помощью ножа. Сам лично видел убитых. Также он помог захватить всю технику, включая бронетранспортёр и генеральский автомобиль. Я считаю, что комсомолец Гусаров как никто другой заслуживает награды и нашей благодарности за вывод из окружения.

– Что ж, вы правы, товарищ капитан, таких героев нужно награждать.

Немцев уже увели в здание штаба, видимо, допрашивать, захваченные документы тоже унесли. Фары выключили, нас распустили, там начали работать особисты. Нас же командующий велел доставить в штаб. Не всех, а только тех, кто участвовал в захвате командующего германским мотокорпусом. Нас провели в школьный класс. Подошедший штабной командир попросил документы, у кого есть, я протянул свой паспорт. Командир, собрав документы, ушёл, а мы стали описывать, что и как было, писари записывали за нами, составляя рапорты.

Бабин ушёл к генералу и о чём-то с ним шушукался. А когда они вышли, я чуть челюсть не уронил: Бабин был в генеральской форме, слегка не по размеру. Может, командующий свою одолжил? Да нет, не свою, комплекции разные. Видимо, кого-то из штабных командиров ограбил. То, что Бабин – генерал-майор, я не знал. Уверен, бойцы, которые были с ним, об этом прекрасно были осведомлены, один я тут в дураках. Мог бы догадаться: за сорок, а капитан, я думал, что разжалованный, а тут вон оно что.

Бабин взглянул на меня и, улыбнувшись одними глазами, слегка кивнул. Кивнув в ответ, я стал ожидать, что скажет командующий. Тот поздравил нас с пленением высшего военного чина противника и сообщил, что все мы представлены к наградам, и награждение состоится прямо сейчас.

– А вот ваш командир, генерал-майор Алавердов, будет представлен к высшей награде, с вручением в Кремле.

Я на это улыбнулся и кивнул своему командиру. Заслужил. Нет, честно: палки в колёса не ставил, внимательно выслушивал, анализировал, я им был доволен.

Началось награждение. Все парни получили орден Красной Звезды, я подозреваю, что других орденов тут и не было. Наконец очередь дошла до меня.

– Наш юный товарищ проявил смекалку и отвагу в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Не являясь военнослужащим, он без сомнений встал на защиту Родины, – сказал командующий.

После него взяли слово комиссар дивизии и начальник военного совета. Мне прикрепили на рубаху орден Красной Звезды. Однако это ещё не всё. Орден дали за генерала, как и всем, а вот за захваченную технику и уничтоженных немцев мне дополнительно вручили медаль «За отвагу». Я так понял, это максимум из того, что мне могли дать здесь и сейчас. Искренне улыбаясь, я пожал командующему руку и поблагодарил его за награды. Нас ослепило двумя фотовспышками, и на этом торжественное мероприятие завершилось. Мне выдали две оформленные наградные книжечки и вернули паспорт.

Бывший Бабин ушёл с начштаба армии, в штабе возникла какая-то нервозность: похоже, пленные генерал и полковник что-то рассказали, и это что-то сильно озаботило штабистов.

Поэтому осмотревшись и убедившись, что на меня не обращают внимания, я незаметно покинул здание штаба (похоже, это была сельская школа) и, приметив, что к отъезду готовится санитарная колонна из пяти грузовичков, а также то, что наш военврач, медсёстры и оба раненых там же (а Взор их структуры запомнил), подбежал и попытался договориться со старшим, чтобы меня подкинули до железнодорожной станции. Тот не взял, ссылаясь на инструкции.

Машины ушли, а я задумался. Потом плюнул и, присев на лавочку у ворот какого-то подворья (тут дома высокими дощатыми заборами огорожены были), снял награды и убрал их вместе с наградными книжками в Хранилище, паспорт тоже. После этого достал новенькую полуторку с полным баком, запустил движок и на подфарниках покинул село. Пост на выезде пропустил меня беспрепятственно; как я понял, проверяют только въезжающих.

Вскоре я догнал санитарную колонну, которая шла без зенитного прикрытия, хотя вот-вот должен был наступить рассвет. Я дождался, когда они проедут деревянный мост через речку и, обогнав их по обочине, рванул дальше. Вообще, после почти двух суток без сна меня изрядно мотало, очень хотелось спать. Я мог бы Исцелением убрать все симптомы, но потом наступит расплата: пару дней спать буду. Я это уже проходил, тогда, правда, сутки спал, но от этого не легче.

Так я и катил на подфарниках, подсветка мне была не нужна. Всё чаще стали встречаться войска, стрелковые колонны шли, редкие противотанковые батареи, обозы и немногочисленные автоколонны с грузами. Решив, что сил доехать до железной дороги мне не хватит, я свернул на обочину, убрал машину в Хранилище, устроившись под деревом, сделал лежанку и вскоре уснул, спать очень хотелось. А поесть я поел, когда в машине ехал: буженину со свежим хлебом из минского магазина и потом горячий чай из термоса. Отлично поужинал, и пускай на ходу, но даже ни капли не пролил, хотя ехал не по автобану.

Проснувшись, я несколько минут лежал, вслушиваясь в тишину. Ни тебе грохота канонады, ни стрельбы, как у Могилёва; знай, пичужка какая-то свои трели выводит… Вот зараза, разбудила. Ишь, как надрывается. Сев, я откинул полу одеяла и хмуро взглянул на ветви берёзы над собой, но птичку не заметил, лишь Взор показал мне, где она сидела. Осмотрелся. На горизонте пыль стоит и доносится гул моторов: там дорога, по которой я ехал ночью, специально подальше от неё лагерем встал. Посмотрел на трофейные, дорогие швейцарские часы, определив время как полдвенадцатого. Нормально поспал, где-то часов семь.

Сегодня горячего захотелось, поэтому, свернув лежанку, я выкопал ямку, развёл бездымный костерок из сухих веточек и поставил на него обычный армейский котелок с водой. Ушицы захотелось, черноморской. Достал кефаль (живую, билась в руке) быстро почистил её, разделал и бросил в кипящую воду. Нарезал на разделочной доске овощи и, когда рыба была почти готова, бросил их в котелок. Вскоре вокруг стал распространяться аромат ухи. Я съел половину армейского котелка, остальное оставил на вечер. Обедать решил пельменями, ну или макароны по-флотски сделаю, ещё не решил. Попил чаю с мёдом и, собравшись, задумался.

У меня было два способа добраться до Москвы: железной дорогой или своим ходом, благо техники теперь было более чем достаточно. У обоих способов передвижения были свои плюсы и свои минусы. Стоит подумать, что выбрать. Подумал и выбрал личный мотоцикл, тот, что в Минске купил. Пофиг, что до Москвы почти пятьсот километров, доеду. Документы на себя и на него у меня есть, скажу, что в столицу еду, пусть попробуют что-нибудь сделать. Мотоцикл не отберут, его только по месту жительства могут забрать, да и то выдав справку о том, что он направлен на нужды армии, с возвратом или заменой (в случае утери) после войны.

Достал я мотоцикл, обслужил, заправил, канистру запасную проверил, надел защитный кожаный доспех, опустил на глаза очки и, запустив движок и стронувшись с места, покатил к дороге. Та была забита, как, впрочем, и ночью, но чем дальше я удалялся от фронта, тем свободнее становилось. Ближе к трём часам дня заметил налёт вражеской авиации, те обстреливали дорогу. Далеко от нас, но дымы в той стороне дали понять, что налёт был успешным.

А где-то к пяти часам вечера, поднявшись на холм, я остановил мотоцикл. Внизу, на перекрёстке, находился пост, причём не армейский (их я уже три видел, меня не останавливали, хоть и провожали глазами), а НКВД. Достав бинокль, я под урчание мотора, удерживая машину на тормозах, педаль под ногой, стал изучать пост, отметив, что там изучают в бинокль уже меня. Вот один с жезлом повелительно махнул рукой, приказывая спускаться. Что-то я стремаюсь. Это не зашуганные армейцы, с этими не договоришься.

И не свалишь: зенитный счетверённый пулемёт на одной из двух полуторок направлен на меня, между нами метров девятьсот будет, пулемёт достанет. Чёрт. Убрав бинокль, я отпустил тормоз и стал самокатом катиться вниз, притормаживая. Взор у меня работал уже на восьмистах шестидесяти. Это точно не наши. Хотя пост выглядел как обычно. Одна полуторка стоит с открытым кузовом, там боец с пулемётом ДП, сошки на крыше кабины стоят, ствол на меня направлен, метрах в двадцати ещё один грузовик, но уже с зениткой. Там два бойца расчёта. Десяток бойцов, один командир… и два трупа, прикопанных неподалёку. Ещё девять диверсантов, укрытых в норах вокруг, с двумя пулемётами и двумя снайперскими винтовками. Снимут легко. Я им не опасен, пока ничего не подозреваю.

А ведь как сыграли на психологии. Ладно, форма госбезопасности, сейчас им в таких делах не особо доверяют: не то наши, не то немцы. Но открытое поле вокруг, не спрятаться – это и вызывает доверие и уверенность, что засаду тут не устроить. Я мог бы предположить, что те двое были дезертирами или диверсантами, которых шлёпнули на месте. Только ведь такие вещи суд решает. Конечно, время военное, но тут не передовая. В общем, тухло всё это пахнет, а пост всё ближе. Катил я уже неторопливо и судорожно искал возможность выбраться из этой западни.

– Надо было на поезде ехать, – бормотал я сам себе. – Думай голова, думай, шапку куплю.

Идея пришла не сразу, но пришла. На грани фола. Если получится, живых мне оставлять нельзя, свидетелей обычно убирают. Я успел прикинуть, проанализировать и понять, как немцы работают. Несколько нор, в которых засадники лежали (наверное, ночью рыли), были пусты. Думаю, пост работает тихо, без выстрелов. В ножи и внезапно, или берут под прицел, разоружают и тоже в ножи. Тела в машину грузят, и один из тех, чья лёжка сейчас пустой осталась, перегоняет технику. Думаю, в тот лесок, что тёмной полоской на горизонте виднеется. Почему эти два трупа тут, в одной из лёжек, не знаю, но могу предположить, что места в машине не хватило. Или в мотоцикле, что тоже вероятно. Ещё одно: у тех, кто в засаде сидел, было не только наше оружие. Оба пулемёта – это МГ. Что тоже свидетельствует о том, что это немцы.

Когда до поста оставалось метров двести, я начал действовать, другого шанса всё равно не будет. У поста меня положат быстро. В общем, я переключил мотоцикл на нейтраль и хлопнул по баку ладонью, отправляя его в Хранилище, сам ушёл в управляемый перекат, а рядом со мной появился трёхглавый стальной бронированный монстр. Кормой к немцам и передком ко мне. Да, идея была такая: раз тут чистое открытое поле и укрыться негде, нужно достать своё укрытие, а из всех танков у меня только один был готов к бою, я на нём ранее даже покатался. Этот танк был брошен без топлива, со снятыми пулемётами. Пулемёты я вернул, боекомплект пополнил, заправил, покатался и убрал. Теперь он мне пригодится.

Т-28 стоял во всей своей красе. Я вскочил на ноги и, рванув, мигом преодолев два метра, рыбкой нырнул в открытый люк мехвода. Несколько пуль запоздало ударили по броне с визгом рикошетов, по ноге как палкой врубили (достали всё же), но я был уже в танке. Похоже, мне перебило кость. Подволакивая ногу, я закрыл люк и запустил Исцеление. По броне длинными очередями била зенитка, но танк экранированный, ему пофиг. Кость срослась полностью, но заряд закончился, и кровь хлестала. Отвлекаться времени не было, у танка все люки стрелков были открыты (хорошо, башня закрыта), так что, закрыв их, я вернулся на место мехвода и, запустив двигатель, погнал прочь. Ко мне бежали немцы, один грузовик стронулся с места, со второго ещё зенитка стреляла, а я, убедившись, что танк катит к холму, от которого я приехал, наконец дотянулся и накинул ремень выше раны, в виде жгута, и стянул, чтобы остановить кровотечение.

Танк как раз карабкаться на холм начал. По мне стреляли, потом зенитка замолчала (боезапас закончился), работал только ручной пулемёт. Меня уже не преследовали, немцы спешно грузились в машины, явно собираясь бежать. Остановив танк, я, работая рычагами и педалями, развернул его и полез в башню. Устроившись на месте наводчика, прицелился в уже начавшую двигаться полуторку, в которую на ходу взбирались последние немцы, и выстрелил.

Снаряд рванул прямо под передком грузовичка, отчего его подбросило и положило на бок, колёсами ко мне. Возиться с перезарядкой я не стал и второй грузовик расстрелял из спаренного с орудием пулемёта. Перезарядить зенитку немцы не успели, а двигатель я сразу достал снарядом, так что никуда они не уедут. Остатком диска прошёлся по начавшим дымиться обломкам первого грузовика, особенно в районе кузова. Видел, как разлетались человеческие фигурки после разрыва. Пулемёт замолк: диск закончился, а он тут объёмный, на шестьдесят три патрона. Я снял отстрелянный и, достав из ниши снаряжённый, на его место убрал пустой, а новый поставил, взвёл затвор и продолжил прицельный огонь. На границе Взора я видел, что выжили четверо, один тащил раненого. Зная, куда расползается противник, прочесать те места из пулемёта было нетрудно, что я и сделал. Вот и всё, метки живых погасли.

Перезарядив пушку и пользуясь тем, что места здесь было побольше, чем у мехвода, решил наложить повязку.

– Сволочи, отличный сапог испортили, – проворчал я.

Пуля действительно ударила в ногу чуть выше щиколотки. Кость срослась, но сапог покорёжился. Достав нож, я срезал голенище, снял сапог, размотал мокрые от крови портянки и осмотрел рану. Да уж, выглядит страшно. Засыпал её стрептоцидом и начал наматывать бинт из индивидуального пакета. Заряда в Исцелении процента три набралось, я всё пустил на лечение. Крови меньше стало, но до полного заживления далеко. Открыв верхний люк, я выкинул портянку и сапог и вернулся на место мехвода: одна нога в сапоге, а другая, окровавленная, без. Стронув с места продолжавший урчать на холостом ходу танк, покатил мимо горевших обломков одной полуторки и изрешечённой пулями второй в сторону леса. Вот и глянем, у кого дубинка больше. Уверен, остальные диверсанты там.

Были. Пока я доехал, они давно свинтили. Должно быть, видели в бинокли, что тут произошло, и что танк к ним катит по дороге на сорока километрах в час, тоже видели. Это предел скорости; чудо, что смог и такую выжать на полевой дороге. В леске рядом с опушкой я Взором обнаружил четыре машины – две легковых, автобус и грузовую, а также два мотоцикла. Думаю, больше было: на чём-то же немцы уехали, бросив всё это. Тут же были тела убитых советских граждан и солдат, десятка два.

Въехав под прикрытие леса и заглушив двигатель, я с трудом выбрался из танка и убрал его в Хранилище. Допрыгав до ближайшего дерева, сел, прислонившись к стволу. Вытерев выступивший на лице пот, достал флягу и жадно напился, очень пить хотелось после всего произошедшего. На технику, захваченную немцами, я не смотрел, не интересовала: старьё и рухлядь, хотя и на ходу. Проверил бинт: кровавые пятна есть, но не увеличиваются. Достал из Хранилища свой мотоцикл, и тот из-под моей руки покатил дальше, уткнувшись в кусты. Дело в том, что когда я отправляю в Хранилище технику, которая в этот момент движется, то она продолжит это делать и тогда, когда я её достану. Хорошо, машина повреждений не получила, так, пару царапин на крыле. Выехав задним ходом, я покинул лесок и покатил на другую его сторону. Не хватало ещё, чтобы кто-то нашёл этот отстойник и обнаружил рядом меня, да ещё окровавленного.

На другой стороне этого небольшого леса протекала речушка, вот на её берегу я и устроился. Прыгать на одной ноге было трудно, так что палатку ставить не стал, а устроил лежанку, лёг и стал есть утреннюю уху. Мне жидкость нужна, а такая наваристая особенно. Мотоцикл убирать не стал, поставил под деревом в тени. Поев, я завернулся в одеяло, время где-то шесть было, вечер. Рана, кровопотеря, стресс – всё сказалось, так что уснул я почти сразу.

Проснулся я от писка сигнального контура. Перед тем как уснуть, я не забыл поставить сигнализацию, всё те же двести метров вокруг. Осмотревшись Взором, определил, что это наши, рощу прочёсывают. Идут наискось от меня, но краем цепи заденут. Два с половиной часа прошло, как я уснул, солнце сесть не успело, но вот-вот закатится. Похоже, ложный пост опознали, нашли отстойник и вот теперь прочёсывают лес. Я даже порадовался: быстро сработали. Сбежать не получится, дороги, думаю, перекрыты, так что будем ждать. Исцеление поднялось до пятидесяти семи процентов, и я их все ухнул в излечение. Повязку снимать не стал: залечил так, что внутри почти всё зажило, а снаружи рана осталась. Ну и документы приготовил.

Когда несколько бойцов вышли на опушку (другие дальше пошли), они увидели вполне мирную картинку: разбитый лагерь, мотоцикл чёрный стоит, костерок горит, на нём котелок подвешен, рядом лежанка, и я на ней босой, сапог еле снял, сил не хватало после кровопотери. На ноге повязка и закатанная окровавленная штанина – это так, будни войны. Ко мне подошли пять красноармейцев и старший сержант.

– Кто таков? Что тут делаешь? Где ранение получил? – зачастил он.

– Максим Гусаров, еду в Москву, раз Минск захватили. Обстреляли меня сегодня тут, недалеко.

– Да? – заинтересовался сержант, изучая мой паспорт и документы на мотоцикл. Отправив бойца за начальством, он присел рядом. Я как раз щепотку заварки в котелок бросил, чаю захотелось. – Расскажи, как ранили?

– Да странно всё было. Еду, никого не трогаю. На холм поднялся, внизу увидел пост, начал спускаться, и тут меня наш танк обогнал. Перепугал, надо сказать, я его не слышал. Бойцы с поста начали спешно грузиться в машины, ещё несколько человек поднялись с земли, я и не видел, где они лежали. Обе полуторки с места тронулись, а тут зенитка, и ручной пулемёт ударил из кузовов по танку. А попали по мне, как палкой со всей дури по ноге. Чудом мотоцикл не задели. Я дальше плохо помню, боль жуткая была. Танк остановился и из пушки выстрелил, одна машина аж кувырком пошла, и потом ещё из пулемёта стрелял по обеим. А после дальше покатил.

– Не остановился?

– Нет, сразу уехал.

– Куда?

– Да куда-то в эту сторону, к лесу. Я сапог срезал, портянку размотал – рана страшная. Наложил жгут и до разбитой машины доехал. Там убитые бойцы НКВД были, у одного индивидуальный пакет нашёл, вот повязку и наложил. Сам раньше не озаботился.

– Да, бинт немецкий, – подтвердил сержант. А то я не видел, как он на него косится. – Потом что?

– Трудно было, но доехал до леса, сил едва хватило. Устроился тут и разбил лагерь. Сложно на одной ноге прыгать, но справился. После уснул, проснулся от жажды, решил чаю горячего попить, а тут вы. Кстати, чай готов, доставайте кружки, на всех хватит.

– А что за танк был? – спросил сержант.

– Т-двадцать восемь. Трёхбашенный. Вроде экранированный.

– Ты говорил, один пулемёт работал. Это точно?

– Да, точно, – подтвердил я, разливая чай.

Вскоре под приближающийся рёв мотора показался нос полуторки, которая двигалась вдоль берега речушки: тут было метров двести до дороги, скрытой кустарником. Подъехав, машина остановилась, двигатель заглох, из кузова вылезли три бойца НКВД, а из кабины вышел лейтенант госбезопасности и, не закрывая двери, направился ко мне. Мы как раз чай пили. Бойцы и сержант вскочили, вытягиваясь, лейтенант махнул рукой, отпуская их, после чего уже сам внимательно и вдумчиво меня расспросил. Изучив мои документы, он поинтересовался, нет ли у меня оружия.

– Всё, что найдёте, ваше, – сделал я широкий жест рукой.

Видимо, это было для них как разрешение: мотоцикл и поклажу мигом тщательно осмотрели, но ничего не нашли. Потом лейтенант сказал:

– Очевидно, это наш танк, шёл из рембата, заблудился – иначе я не могу объяснить, как он там оказался. Видимо, обнаружил немецких диверсантов, которых мы давно ищем, и атаковал. Экипаж неполный, возможно, два человека. После этого танк проследовал к месту стоянки захваченной техники… Хм, там следы бронемашины теряются. – Взглянув на меня, он добавил: – Теперь хотя бы стало ясно, кому принадлежат тот разорванный окровавленный сапог и портянка.

Закончив записывать мои показания, мне дали расписаться, в который уже раз уточнив, что танк был без номера, только звезда, свежеокрашенный, а это значит, что точно из рембата шёл, после чего предложили отвезти до ближайшей больницы. Не в госпиталь, а в больницу, как гражданского. Отказываться я не стал, это было бы подозрительно. Оказалось, что эта районная больница просто ближе, чем ближайший армейский госпиталь или медсанбат. Вещи мои собрали, помогли сесть в люльку, раненую ногу я наружу выставил, и мы покатили к больнице. Мы – это я и один боец, остальные на полуторке куда-то в другое место укатили.

Когда мы, проехав километров семь, въехали в село, уже окончательно стемнело, но жизнь здесь ещё не замерла. Несколько мальчишек со свистом преследовали нас, двигаясь бегом позади мотоцикла, в свет фары попались несколько местных жителей и милиционер. Было немало беженцев, они спали у заборов, скарб был при них. Мы подъехали к больнице, похожей на бывшую дворянскую усадьбу. Здесь народу тоже хватало, многие лежали на матрасах под деревьями в саду, а врачи и медсёстры обходили их, кого-то уносили на процедуры.

– Пострадавшие от налётов вражеской авиации, – пояснил боец в ответ на мой вопросительный взгляд.

Мы въехали на территорию через открытые ворота. Здесь была небольшая стоянка, на которой разгружались два армейских ЗИС-5 и стоял санитарный автобус с полуразобранным мотором, без какого-либо намёка на скорый ремонт. Боец, доставивший меня, быстрым шагом ушёл, я же, убедившись, что нахожусь в тёмном месте, покинул коляску, прихватив вещмешок, и убрал мотоцикл в Хранилище. А то чую, ему быстро ноги сделают. Когда я допрыгал до борта ближайшего ЗИС-а, кузов которого уже освободили от раненых, как раз вернулся боец НКВД, привёл двух санитаров с носилками. Меня погрузили и понесли к больнице.

– А где мотоцикл? – осматриваясь, спросил боец.

– Я попросил местного жителя его забрать. Вернёт, когда вылечусь. А то быстро уведут.

– Ясно. Ну, бывай.

Он развернулся и ушёл в темноту, я провожал его Взором. А меня санитары занесли в здание и положили в очередь на перевязку. Уставшие до не могу врачи всё ещё работали, но очередь двигалась медленно. Носилки забрали, посадив меня на стул в коридоре, вот так я и дожидался своей очереди. Медсестре, которая меня регистрировала, пришлось дважды напоминать, чтобы паспорт вернула: тоже уставшая была.

А боец ушёл недалеко, метров на сто, и вошёл в здание: видимо, там их служба располагалась. Чуть позже и знакомая полуторка туда же подъехала. Лейтенант вышел, пообщался с подчинёнными и направился к больнице. Мне как раз делали перевязку, врач ещё рану чистил, найдя там обрывки ниток от портянки. Ох я и поорал: на живую драли, бинт даже не смочили. Почистив, наложили новый и вынесли в сад, положив на комкастый матрас. Уже в саду я наблюдал Взором, как лейтенант пообщался с врачом, который мной занимался, и ушёл. Видимо, проверял. Ну а я воспользовался Исцелением и, снова потратив весь заряд, практически залечил рану, остались лишь небольшие кожные повреждения. Вскоре после этого я вырубился, подложив вещмешок под голову.

Утром, когда меня разбудили, вокруг бегали санитарки и несколько женщин в обычных платьях – видимо, помощницы из беженцев. Мне дали попить воды. Задерживаться в больнице я не хотел. Народу тут много, больница переполнена, так что, думаю, главврач будет не против моего отъезда. Да-да, я хочу получить справку о ранении и уехать на своём мотоцикле. Нечего тут койку занимать, она кому-нибудь другому пригодится.

Дожидаться завтрака я не стал. Прихватив свой сидор, я попрыгал на одной ноге; на полпути получив от санитарки костыль, дохромал с ним до дежурного врача, поскольку главного не было, и изложил свою просьбу. Мол, знакомый едет в тыл, возьмёт меня с собой, я хотел бы уехать и прошу справку о ранении. Врач без вопросов выдал мне справку, поставив печать и расписавшись.

После этого я сговорился с дедом, который на телеге привёз продукты на кухню больницы, и тот вывез меня за пределы села, высадив на обочине. Кстати, костыль я вернул, это ведь подотчётное имущество. Деду я объяснил, что тут колонна машин будет проходить, и меня заберут, он и уехал. А я стал ждать. Но дорога и не думала пустеть, а поскольку свидетели мне были не нужны, я, босой, с сидором за плечами, с сапогом в одной руке стал уходить в поле, сильно хромая. Больно всё же.

Исцеление за ночь полностью зарядилось, так что я снова его использовал. Ушло где-то сорок процентов, раны на ноге больше не было, остался лишь шрам, почти незаметный. Специально оставил: вдруг узнают, что у меня ранение было. Срезал бинт, помыл ноги из фляжки, переоделся, сменив одежду и сапоги и, достав мотоцикл, занялся его обслуживанием. Провёл осмотр, бак оказался практически пуст, так что залил под пробку. Позавтракав, я выехал из неглубокого оврага на дорогу и покатил прочь.

Дорога до Москвы заняла у меня три дня, двигался я практически всё светлое время суток. Заметив, что тылы армии далеко и посты прекратили встречаться, я сменил мотоцикл на чёрную «эмку» и катил уже с комфортом. Никто меня не останавливал, и вечером двадцать девятого июля я добрался до окраин столицы.

Хотя вряд ли кто-то заинтересовался бы парнем в гражданской одежде, въехавшим в город на новенькой, хоть и сильно запылённой «эмке», но рисковать не хотелось. Поэтому въезжать в город я не стал, а, объехав тяжёлую крупнокалиберную зенитную батарею стороной, свернул к речке, где и остановился на ночёвку. Разжёг костёр и повесил над ним котелок с водой, а сам начал отмывать машину. Пока та сохла, блестя в лучах заходящего солнца, я достал мотоцикл, тоже его помыл, обслужил, заправил. После поужинал и поставил палатку. А когда стемнело, убрал машину в Хранилище.

Ночью меня разбудили звуки бомбёжки, причём где-то рядом. Выбравшись из палатки, я увидел вспышки от разрывов авиабомб в городе и услышал звуки канонады, в небе разрывались зенитные снаряды, шарили в темноте прожектора. В столице начались пожары. Стоявшая неподалёку, в километре всего, зенитная батарея, которую я проезжал по пути сюда, стреляла полузалпами, оглушительно громко из-за близости.

Зябко передёрнув плечами, поскольку тут, у воды, было свежо, и хлопая себя по разным местам (комары заели), я вернулся в палатку и вскоре снова уснул. Проснулся уже на рассвете, в тишине. Сегодня я готовил на завтрак яичницу с колбасой, на сковороде, молоком запивал, а потом и чаёк. Я как раз помыл посуду и, искупавшись, чистил зубы, когда приметил, что ко мне идут двое военных, вроде с той зенитной батареи. Взор их заранее показал, так что у меня было время закончить чистку зубов, прополоскать рот и собраться. Когда гости подошли, они увидели, как я убираю в коляску мотоцикла последние вещи: тюк палатки и вещмешок.

– Доброе утро, – подходя, поздоровался молоденький лейтенант.

С ним был сержант, оба без вещмешков, налегке, оружие только у лейтенанта.

– Доброе, – кивнул я.

– Вы тут рядом с нами ночевали, вот мы и хотели узнать, что за гости под боком. Документы ваши можно?

– Да я уже уезжаю, – протягивая документы, пояснил я.

– Тут ещё машина легковая была, не вижу её.

– Ночью уехал, а я тут встал после того, как стемнело.

– Ясно. А что в Москве делаете?

– На постоянное место жительства еду. Минск захвачен немцами, и я решил в столице обосноваться, уж её-то они не возьмут. Здесь же призовусь в армию. Кстати, не знаете, восемнадцатилетних уже призывают?

– Насколько я слышал, да, начали призывать.

Мне вернули документы, справку о ранении я не стал показывать: уже не актуальна, шраму на вид год, не меньше. Военные отправились обратно, а я, развернув тяжёлый для меня мотоцикл, запустил двигатель и покатил по тропинке к дороге, а потом и к окраине города. Сперва проехал район с частными домами, а потом как-то внезапно пошли двух- и трёх-, редко четырехэтажные дома, это уже был город. Изредка попадались на глаза высокие трубы предприятий и заводов.

То, что нужно покупать дом, я уже решил, в пути было время подумать. Мне нужна столичная прописка. Пусть я чисто городской житель, но, думаю, недолгое проживание в таком доме я выдержу. В баньке буду мыться вместо ванны с горячей и холодной водой. Я ведь всё равно скоро в армию уйду, а после войны видно будет. В доме пока квартирантов поселю, пусть живут. Осталось только найти дом. А кто может подсказать, где что можно найти? Правильно, старушки. Уж те насоветуют.

Помощь старушек не потребовалась, да и с домом ничего не вышло. Точнее, до него просто дело не дошло. Я купил в киоске «Союзпечать» газету с объявлениями и, найдя там телефоны и адреса домов, выставленных на продажу, решил их объехать. С телефона на углу позвонил по первому адресу и попал на местного риелтора. Точнее, он был нотариусом, но занимался и продажей домов. Вскоре я прибыл к нему в контору. Купить карту города тут было практически невозможно, но язык у меня имелся, я поспрашивал, мне объяснили, куда ехать, вот так и добрался.

У нотариуса был клиент, и мне пришлось подождать. Воспользовавшись свободным временем, я навестил парикмахерскую неподалёку, а то оброс за полтора месяца: последний раз стригся ещё в Минске. Мне даже помыли голову и побрызгали одеколоном. Вернувшись, я прошёл в кабинет к юристу.

– Значит, вы желаете приобрести дом? С удобствами? – уточнил тот.

– Я бы, конечно, квартиру выбрал, но раз это невозможно, придётся дом брать.

– Почему же невозможно, милейший? – изумился нотариус, вполне себе еврейских корней. – Ещё как возможно. Правда, квартиры подороже домов будут, но вполне возможно.

– Заинтересовали.

– Скажите, товарищ… э-э-э…

– Максим.

– Скажите, Максим, вы пришли по объявлению в газете и никакой рекомендации не имеете. Однако такие вопросы без рекомендации решить сложно. Вы точно не связаны с милицией?

– Это незаконно? – не понял я.

– Господь с вами, Максим, никакого криминала, всё честно. Но вы должны понимать, что для милиции главное, чтобы человек был, а дело найдётся. Могут мошенничество пришить. Кому нужны такие проблемы?

– Я не связан с милицией. Я только сегодня утром прибыл в Москву. Кстати, удивлён: восемь утра, понедельник, а вы уже работаете.

– А куда деваться, Максим? Голодные дети хотят кушать, приходится много работать.

– Понимаю. Чтобы развеять сомнения, покажу вам награды. Я у Минска не просто драпал, как наши славные воины, но и воевал, хотя и гражданский. Да так, что наша группа взяла в плен немецкого генерала. Меня наградили за это орденом, я орденоносец. Надеюсь, это сломит ледок недоверия?

– О, я читал об этом в газетах и видел фотографии. На жителей Москвы статья произвела большое впечатление. Можно посмотреть орден?

Я достал орден и медаль, и нотариус с детским любопытством изучил их, лежавших на моей ладони. После того как я их убрал, он изучил и мои наградные книжицы, и после этого мы уже перешли к конструктивному диалогу.

– Мне нужна отдельная квартира, не коммуналка. С удобствами, желательно со свежим ремонтом. Просторная комната и кухня. Можно однокомнатную, можно и двух. В центре города.

– Такая квартира обойдётся вам в довольно значительную сумму, – осторожно подбирая слова, сказал нотариус.

– Не проблема. Я уничтожал немцев и у одного солдата в ранце нашёл русские рубли. Пачки. А право трофея для меня священно. Так что деньги есть.

– О-о-о, так это совсем другое дело. Вдова комдива Виноградова, погибшего в финскую, решила уехать к сестре в Омск, а сдавать квартиру она не хочет. Ей нужны деньги, чтобы купить дом там, на месте.

– Кстати, а как будет проведена процедура передачи?

– Все квартиры принадлежат государству. Это дома можно купить, а квартиры выдают по ордеру. Если вы получили её через завод, то после увольнения или отъезда квартиру придётся вернуть. В нашем случае будет проще: хозяйка выписывается, а вас официально прописывают, и вы становитесь хозяином квартиры, вот и всё. Или, как правильно сказать, арендатором. Оплата коммунальных платежей оформлена на старую хозяйку, но я оформлю на вас, это моя работа. Хозяйка с деньгами отправляется к сестре, а вы проживаете в своей квартире, и выписать вас смогут только по суду.

– Или после смерти.

– Можно и так.

– Ясно. Что за квартира, есть описание? И есть ли другие предложения.

– Вы желали просторную, со свежим ремонтом, и такая у меня на примете только одна – та, которую я вам предлагаю. Это двухкомнатная квартира: спальня, зал, большая кухня, дровяная плита, но отопление паровое. Ванная комната и туалет раздельные. Имеются балкон и кладовка. Квартира продаётся со всей мебелью, она личная, а не государственная. Дом не военным принадлежит, в нём кто только не живёт, от художников до музыкантов и инженеров.

– Что ж, остаётся посмотреть и узнать цену вопроса.

– Двадцать тысяч, и без торга. Поверьте, вам понравится то, что вы увидите.

– Хм, сумма солидная, но сначала посмотрим то, что вы предлагаете. Я на колёсах, мотоцикл стоит у входа. Доедем с ветерком.

– Буду через пять минут.

Через полчаса я уже прогуливался по квартире, с интересом изучая её, и слушал хозяйку, которая ту нахваливала. А квартира действительно была хороша: светлая, красивая и просторная. Надо брать, сомнений нет. За работу нотариуса платила хозяйка. Я выдал ей половину суммы и получил расписку. Сначала нотариус пропишет меня, потом я передам оставшуюся сумму, и тогда он выпишет хозяйку.

Два дня я ютился в съёмной комнате коммуналки, но наконец всё необходимое было сделано, и через три дня я уже один проживал в своей квартире. Вдова уехала, сам посадил её на поезд. Теперь можно обживаться. Мотоцикл я убрал в Хранилище и пользовался общественным транспортом. Вдова познакомила меня с управдомом, так что тут тоже всё было в порядке. Теперь военкомат нашего района, завтра с утра я его навещу: нужно самому идти, пока за мной не пришли. Шучу.

После отъезда хозяйки в квартире был небольшой бардак, оставшийся после сборов, поэтому я переоделся в домашнюю одежду, майку и лёгкие брюки, и принялся за уборку. Всё отмыл, переложил так, как мне удобно, после чего принял душ и, устроившись на диване в гостиной, стал читать газету. Московскую. В газете было описание подвига, как его называли, с пленением вражеского командующего. Ни на одной из фотографий меня не было, только на общей видно плечо, ухо с виском и краешек губ, остальное в кадр не попало. Не страшно, главное – дело сделано, дальше будем работать самостоятельно. Генерал Алавердов, бывший капитан Бабин, тоже был тут, о его награждении было написано в газете. Если новое назначение не получил, то, думаю, скоро он появится в Москве.

Наступил вечер. Пройдя на кухню, я растопил печь (не совсем удобно по сравнению с газовой, но меня всё устраивало) и, когда огонь стал достаточным, поставил полную кастрюлю воды, пусть закипает, хочу сварить уху. Буду держать её в Хранилище и доедать горячую и свежую, когда желание появится. Потом поставил рядом чайник и сковороду, на неё – кусок сливочного масла, и стал взбивать яйца в тарелке. Сделал омлет с молоком, засыпал нарезанными перьями зелёного лука и пожарил. Отлично омлет с молоком пошёл, я потом его чайком дополнил. Уху я час варил, а когда закончил, накрыл кастрюлю крышкой и убрал в Хранилище. На сегодня дел хватит. Одевшись, я отправился гулять по ночной Москве, комендантского часа ещё не было, и нужно было этим воспользоваться.

За эти три дня, пока нотариус занимался оформлением квартиры, я не сидел сиднем в снятой комнате. Купил себе несколько комплектов одежды, от домашней, включая халат, до выходных костюмов, в которых даже в Кремле не стыдно будет показаться.

А ещё я искал клады, оставшиеся с Гражданской. Искал в подвалах, печных трубах, а больше всего на чердаках. Взор тут рулит. За три дня я только в нашем районе вскрыл и прибрал сорок восемь находок. Бумажными царскими деньгами всю квартиру можно обклеить, ну и других ценностей хватало, включая оружие. Кроме того, случайно я нашёл в катакомбах под Москвой несколько заброшенных и спрятанных оружейных складов; в основном, стрелковка, но были и пулемёты. Но это ладно, просто развлёкся, оружейные склады я не трогал, мне они не интересны.

На третий день я взял свои документы, фотоплёнку, распечатанные фотографии (сам печатал, с два десятка трофейных фотоаппаратов и три фотолаборатории у меня было) и отправился в редакцию «Комсомольской правды».

Там главный редактор (дошёл и до него) с двумя журналистами и замом выслушали мою историю и посмотрели фотографии, которых было около сотни. Фотографии в основном запечатлели меня, тренога и замедление помогли. Рассказ получился длинный, за мной конспектировали, а фотографии я предоставил в качестве доказательства. История о боевых интендантах – это, конечно же, сказка, я бы даже сказал фарс, сам ржу не могу, в такое не особо поверишь. Однако, описывая хотелки интендантов по трофеям, я внёс уточнения в рассказ. Что якобы не сами они по тылам ползали, хотя некоторые из них вроде как и были в боевых группах. Нет, они договорились с командирами разведбатов, и те создавали разведгруппы, которые и утаскивали всё к нашим. В общем, попытался добавить достоверности, хотя тоже хрень полная.

Однако журналисты, в отличие от военных, которые слушали меня с насмешливыми улыбками на губах и не верили, всё серьёзно восприняли. Тем более фото пленного генерала у меня было. Меня сфотографировали, когда я в форме немецкого ефрейтора сидел по-турецки у костра и с ложечки кормил связанного генерала. На самом деле это постановка была, потом его развязали, и он нормально поел. А уже следующей ночью мы вышли к нашим.

Я, конечно, выдумал боевые действия с этими якобы интендантами, но то, как эти группы атаковали немцев на дороге Кобрин – Минск, описывал подробно. Как часовых резали, пленных офицеров брали, машины на руках укатывали, миномётами места стоянок накрывали, мосты жгли и взрывали. Тем более что немцы подтвердят, они на той дороге немало потерь понесли. Пусть разово, за одну ночь, но было же.

Причиной моего поступка было желание легализовать вооружение и технику, которую я буду передавать РККА. Одно дело, когда сам рассказываешь и видишь, что тебе не верят и готовы на смех поднять, другое дело – серьёзное издание. А они напечатают. После всех этих отступлений, потерь территорий и городов очень нужны позитивные новости, и эта как раз из таких. И к тому же её даже добывать не нужно: источник сам пришёл, информацию принёс вместе с доказательствами, четыре вещмешка немецких удостоверений личности предъявил, порядка двух тысяч. Там же были солдатские письма и фотографии, которые немцы на местах боёв делали, их можно перепечатать, да ещё мои фотографии.

На одной из них я на фоне горящего танка, из люка башни «четвёрки» вырывается пламя. На броне лежит танкист в горящем комбинезоне, а я стою с СВТ, лежащей на локте, и смотрю в объектив. Видно, как позади меня встают разрывы снарядов. Хорошее, чёткое фото, это я на Украине снял. На всех фотографиях я был не в военной форме, а в гражданской, но вооружён, с подсумками.

На другой фотографии я лежу и стреляю из ручного пулемёта по колонне пехоты, которая шла по дороге метрах в ста от позиции; я открыл огонь за секунду до того, как щёлкнула камера, стоявшая на замедленной съёмке. Поэтому в кадре было хорошо видно, как вырывается дульное пламя из пулемёта, отлетают гильзы, а на дороге падают убитые немцы, и пехотная колонна была отчётливо видна. Жаль, лицо моё не полностью попало в кадр: практически со спины снимок сделан, лишь сбоку чуть видно, и можно понять, что это я.

На ещё одной фотографии я держу на прицеле МП-40 трёх фельджандармов с поднятыми руками, которые, встав у своего мотоцикла, сложили оружие. Четыре дубля пришлось сделать, пока нормальное фото вышло, так что знаю, что говорю. Таких фотографий у меня хватало, их я и показывал работникам газеты. С руками оторвали, им как воздух нужны статьи о том, как советские граждане бьют немцев. Были также фотографии запечатлённых мною немецких зверств: расстреливаемые с воздуха беженцы, колонны пленных, рвы с расстрелянными красноармейцами, лагеря военнопленных с их жуткой теснотой и описаниями, как там содержат и чем кормят. Для подъёма патриотизма это всё нужный материал, так что меня поблагодарили и отпустили. Завтра газета должна выйти.

Утром, позавтракав, я собрался, награды на рубаху прикрепил и направился к военкомату, документы все при мне были. Накануне поспрашивал у управдома и выяснил, что наш район закреплен за центральным городским военкоматом столицы, так что двинул туда. Это оказалось недалеко, минут десять пешком; как дойти, я узнал заранее. Народу тут было немало, тысячи две, не меньше, к дверям здания можно было пробраться с трудом. В основном призывники, но больше всего гама было от их родственников и других провожающих.

Подойдя к затурканному уже с утра уставшему дежурному, я поздоровался и сказал:

– Я в Москве недавно, живу на улице Советская. Мне к какому работнику обратиться по поводу призыва? Сам я раньше в Минске жил.

– Прописан? – спросил дежурный, с интересом взглянув на награды, при этом отвечая на звонки сразу двух телефонов.

– Да, всё как положено. Улица Советская, дом сорок два, двадцать шестая квартира.

– Кабинет номер восемь, первый этаж. Капитан Власов, это его район.

– Благодарю.

Дежурный этого уже не слышал, положил одну трубку и стал отвечать на звонок другого телефона.

Быстро найдя нужный кабинет, я встал в очередь из шести человек, призывников, как и я. Двигалась она довольно быстро, так что уже через час, постучавшись, я зашёл в сильно прокуренный кабинет, который даже настежь открытые окна не спасали от клубов табачного дыма.

– Кто такой? Где воевал? – спросил хозяин кабинета.

Судя по табличке на двери, это и был капитан Власов.

– Максим Тихонович Гусаров. С недавних пор прописан на Советской улице города Москвы, дом сорок два, двадцать шестая квартира. Ранее проживал в городе Минске, был комсоргом завода. Награды получил месяц назад за боевые действия в тылу противника и участие в пленении генерала вражеских войск. Как только устроился на новом месте, решил попытать счастья и вступить в ряды Красной Армии.

– Даже так? – заинтересовался капитан и велел сидевшему за соседним столом лейтенанту: – Оформи личное дело на призывника Гусарова, а потом ко мне, хочу услышать, как генерала взяли, а то в газетах только в общих чертах.

Оформление много времени не заняло, тем более две фотографии нужного формата при мне были, их вклеили в личное дело. Кстати, номера наград в личное дело тоже внесли. Потом мы с Власовым пообщались, я рассказал ему о своих приключениях, в том числе и про боевых интендантов, что заставило его неверяще похмыкать. Под конец я сообщил, что хочу стать интендантом, а начать хотя бы с ротного старшины.

– Тут я тебе помочь не могу, – пустив в потолок очередное облако табачного дыма, сказал Власов, куривший, кстати, ядрёный самосад. – Мы занимаемся призывом и отправлением в запасные полки на учёбу, если призывник не служил, или в боевые части, если ранее служил и имеет специальность. Есть ещё учебные военные училища, могу туда тебя отправить. Ты грамотный, десять классов, комсоргом был, учёбу вытянешь.

– Нет, товарищ капитан, это не вариант. Мне бы побыстрее в часть попасть, постараюсь выбить должность ротного старшины. Начну карьеру с низов.

Тянуть два года, находясь в училище, я не хотел: пока вся техника и оружие в Хранилище современное, нужно их использовать, а через два года уже новые системы будут. Тем более становиться профессиональным военным, что и предполагает обучение в училище, я не собирался. После окончания войны сразу демобилизуюсь, так что никаких училищ. Это я и сообщил Власову.

Пока мы сидели, очередь из призывников снаружи не скапливалась, ими лейтенант занимался, тут же в кабинете, он нам общаться не мешал. Почти час мы с капитаном проговорили, он сказал, что раньше чем через неделю меня не призовут, выдал бланк для прохождения медкомиссии, сообщил номер больницы, где её проходят, и на этом мы попрощались.

Я немедленно отправился в больницу и к двум часам дня прошёл всех врачей. Заполненный бланк (годен без ограничений) отнёс обратно в военкомат и направился домой. По пути забежал на рынок, купил комплект инструментов в ящике и два врезных замка, нужные размеры я уже посмотрел ранее. Вернувшись домой, пообедал и начал менять замки на входной двери. Мало ли у кого ключи от моей квартиры, а должны быть только у меня и управдома, так положено: вдруг, пока меня не будет, воду прорвёт или ещё что, а он отвечает за это дело.

Я как раз сменил верхний замок и извлёк нижний, когда послышались шаги и ко мне на лестничную площадку третьего этажа поднялись двое. Оба в форме НКВД. Оба сержанты госбезопасности.

– Товарищ, не подскажете, где проживает гражданин Гусаров?

Выплюнув два шурупа на ладонь, я ответил:

– Гражданин Гусаров – это я.

– Вам придётся проехать с нами.

– Это так спешно? Мне минут десять нужно, замок сменить.

– Время есть.

Работал я быстро, вставил новый замок, закрепил, замазал щели оконной замазкой, прикрепил накладки, ручки закрепил, проверил, как замки закрываются. Потратил не десять минут, а все пятнадцать, потом переоделся в костюм, вскоре мы выехали на чёрной «эмке» и доехали до Лубянки. Я был спокоен (если что, сбегу), сопровождающие вели себя корректно, были вежливы, так что проблем я не видел.

Проблем действительно не было, хотя задержался я у следователя на четыре часа, отпустили меня уже вечером. Прогулялся пешком, рядом всё, и полвосьмого был дома. Даже успел зайти к управдому, отдать ключи и сообщить, что поменял замки.

Адрес мой сдали работники «Комсомолки», и первую из ряда планируемых статей обо мне пока попридержали: приказ сверху. Заинтересовал их мой рассказ, вот следователь в чине капитана госбезопасности и решил со мной пообщаться. Я ему рассказал то же самое, что и журналистам, поставив подписи на бланках опроса. Все удостоверения военнослужащих вермахта и люфтваффе, которые я оставил журналистам, были тут же, стопками на столе сложены, как и мои фотографии. В общем, следователи НКВД всё это изучили.

Отметили, кстати, что часть военнослужащих, документы которых тут были, служили в частях, воюющих на Украине. Я подтвердил: группа капитана Минск была и там, ну и я с ними. На вопрос, что мы там делали, пояснил, что спасали семью командарма, подготовили аэродром и ночью вывезли их самолётом. При попытках выйти на тех, с кем я воевал, объяснял, что связь с группой капитана Минск потеряна, больше никого не знаю.

В итоге первую статью обещали выпустить через пару дней, когда закончат изучение предоставленных мною документов и фотографий. А насчёт группы капитана Минск следователь мне сказал, что надо мной зло подшутили: скорее всего, работали профессиональные диверсанты и выполняли какие-то свои задачи. Боевые интенданты – это миф. На этом меня отпустили, сообщив, что всё, что нужно, они узнали, и больше я им не требуюсь.

Уже дома, после душа, сидя на кухне в одном халате на голое тело, ужиная картофельным пюре с котлеткой, я размышлял. Главное, слух пущен, газеты его ещё больше разнесут, так что под прикрытием этого дела работать мне станет легче, я так понимаю. Чем больше ложь, тем охотнее люди в неё верят, это ещё Геббельс заметил. Так что лет через двадцать боевые интенданты будут восприниматься как реальный факт.

В военкомат соваться больше не буду, как придёт повестка, так и отправлюсь, а пока стоит предложить свои услуги каким-нибудь командирам. Рокоссовскому, например, буду его интендантом. Скоро меня разрекламируют, думаю, проблем с этим не возникнет. К известным генералам попасть сложно, нужно узнать, какие части под Москвой и в Москве формируются, и попробовать устроиться туда. Тут как повезёт. Судя по газетам, уже сформировано несколько отдельных полков и дивизия народного ополчения, и, похоже, заканчивать с этим не собираются, ещё две дивизии начали формировать. Можно туда попытаться, но опять-таки смотря кем.

Закончив ужин, я завёл патефон, поставив пластинку с Утёсовым, и продолжил размышлять. Похоже, завтра придётся побегать.

В десять часов утра я в своём лучшем костюме, с наградами на пиджаке направился к зданию Генштаба РККА, где, пройдя проходную, обратился к дежурному, сидевшему за конторкой у входа. Объяснив, что хочу, и вызвав немалое удивление, я был направлен к дежурному командиру по Генштабу, имевшему звание генерал-майора, Апраксину. Я изложил: мол, хочу стать интендантом в любой боевой части, достану всё, что будет нужно. Тот меня внимательно выслушал, посмеялся, сообщил, что интендантское управление вполне справляется со своими задачами, и выставил. Хорошо, с лестницы не спустил.

Та же ситуация повторилась в Главном управлении ВВС Красной Армии. Тут меня даже слушать не стали. В два часа дня, пообедав в ближайшей столовой, я отправился в Главное интендантское управление Красной Армии. И чего я сразу сюда не сунулся? Пообщался с дежурным по управлению в звании интенданта первого ранга, это вроде подполковника. Когда объяснил, что я хочу, тот задумчиво на меня посмотрел, поиграл пальцами по столешнице рабочего стола и сказал:

– Ты сюда, парень, не за должностью пришёл, работа ротным старшиной тебя вряд ли прельщает, ты за званием пришёл, не так ли?

– Допустим, угадали.

– Конечно. Если ты так стремишься к чинам, это можно устроить. Говоришь, вы у немцев много трофеев взяли?

– Было дело.

– «Мерседес» с откидывающимся верхом, генеральский, есть?

– Есть, – с протяжной ноткой задумчиво ответил я и добавил: – И не один. На любой вкус.

– Ну, вот видишь, парень ты понимающий. За одну генеральскую машину звание дадим, за вторую – хорошую должность. На выбор, на любой вкус, – усмехнувшись, ответил он мне моими же словами.

– Я только за. Когда всё устроим?

– Погоди, не торопись. Ты каким военкоматом призываешься?

– Центральным, капитан Власов куратор. Вчера медкомиссию прошёл, велели повестки ждать.

– Отлично, сделаем всё быстро, официально тебя к нам направим, дадим звание. Это сложно, но для нас нет ничего невозможного. Получишь звание техника-интенданта первого ранга. Извини, больше не смогу, дальше сам должен выслужить и опыта набраться. У тебя ведь его нет, опыта?

– Нет.

– Ну а чтобы проблем не было, начальнику управления тоже стоило бы трофейную машину подарить. Найдётся?

– Пошукаем. «Хорьх» подойдёт?

– Ого, а ты, я смотрю, на винной бочке сидишь? Не смотри так, это наша интендантская шутка, значит, что ты богач: у кого спиртное – у того всё есть.

– Хм, я запомню.

Интендант созвонился с военкоматом, пообщался с Власовым и велел ждать бумаги: мол, интендантское управление забирает меня к себе, переводом. Закончив говорить и положив трубку, он повернулся ко мне:

– Через два дня подойдёшь, получишь документы на техника-интенданта второго ранга, форму сам выправишь. Это лейтенант, если на армейские звания переводить. В принципе, на должность начальника тыла полка тянешь, ставили уже людей с такими званиями, хотя по штату там интенданты третьего ранга стоят. Пока в резерве будешь, направим тебя на две недели в формирующийся полк Московского ополчения, поможешь ПНШ-пять, заодно наберёшься опыта в работе, знакомствами обзаведёшься. У нас без этого никуда.

– Понял. Когда первую машину подогнать?

– У нас, как у Ильфа и Петрова. Читал?

– «Двенадцать стульев»? Конечно.

– Вот и тут: машина сейчас, звание потом.

– Добро. Куда подогнать?

– А она что, тут?

– В окрестностях. Через час тут будет.

– Да ко входу и подъезжай, я выйду встретить.

– Есть проблема с машиной: она ни по каким документам не проходит.

– Вот это как раз решаемо. Ты, главное, пригони, мы всё сделаем.

– Спасибо, товарищ интендант первого ранга.

– Не сглазь, потом поблагодаришь.

Покинув кабинет, а потом и здание, я поехал трамваем на окраину. Взор показывал, что слежки не было. И ещё кое-что показал. Я стоял у кабины водителя трамвая, поэтому, наклонившись к нему, сказал:

– Я видел, как у девушки кошелёк вытащили. Останови, но двери не открывай.

– Понял.

Подозвав кондуктора, я описал ей всё, что видел, указав на жертву и грабителя – парня воровской наружности, примерно моих лет. Трамвай был переполнен, вечер всё же, народ по домам спешит, поэтому действовать было затруднительно. Парень наши манёвры заметил и кошелёк сбросил, кондуктор это видела.

Трамвай остановили, сознательные граждане скрутили воришку и передали его постовому милиционеру на перекрестке. Следом и жертва шла, кошелёк несла, по моему совету, завёрнутым в платок, чтобы отпечатки пальцев не стереть. Мои слова под сомнения не ставили: награды всё так же были на пиджаке, так что показания орденоносца и воришки даже не равнялись.

Свидетелей хватало, добровольцы отправились с задержанным и милиционером в ближайший отдел, а я, отговорившись срочными делами, проехав дальше, ушёл в тенистый парк. Зря, народу тут было много. Пришлось в промышленный район уходить, там мест, скрытых от глаз, было куда больше. Нашёл я такое, Взор точно показал, что меня никто не видит. Я достал из Хранилища «Мерседес-Бенц-W-21», кабриолет, в красивом голубом цвете. Ключ уже был в зажигании, я вообще старался брать машины вместе с ключами. Устроившись на сиденье водителя, нажал кнопку стартера на приборной панели, мотор сразу схватился. Включив первую скорость, я мягко тронул автомобиль, и тот, плавно сглаживая неровности почвы, покатил к выезду из промышленного района.

Надо сказать, глазели на меня все: машина была красавица, конфетка. Никто не остановил, постовые лишь провожали взглядом. Я доехал до нужного мне здания и, остановившись, посигналил. В окне кабинета интенданта первого ранга Рогова, с которым мы и общались, мелькнуло его лицо и исчезло. Вокруг начали собираться любопытные. Я покинул салон и начал платком отряхивать крылья и лобовое стекло, пока не появился сам Рогов в сопровождении командира со шпалой в петлицах (это интендант третьего ранга для полковой должности).

Рогов долго изучал машину, садился за руль. Машине года не было, декабрь сорокового выпуск. Наконец, велев оформлять на него, предложил мне пройти с ним в кабинет. Там, устроившись за столом, он выдохнул:

– Знаешь, я ведь не верил, что ты трофейную машину пригонишь, да ещё с неснятыми немецкими военными номерами. Можно сказать, я сорвал банк. Сколько у тебя ещё таких машин?

– У меня ни одной. А у тех, у кого я эту взял, много, с три десятка будет. Мне они должны, так что дарят, им машины без надобности.

– Любопытно. Ладно, пообщаемся позже, все прошлые договорённости в силе. Адрес оставь, где проживаешь, чтобы знать, где тебя искать, если вдруг срочно понадобишься. Держи, тут методички по нашей работе, штатные составы армейских частей, от полка до армии. Изучай. Нет, не так – запоминай.

– Хорошо.

Убрав всё в планшетку, выданную Роговым, я покинул кабинет и здание (машины у входа уже не было), и направился к себе. Четыре остановки на трамвае, пять минут пешком, и вот я дома. Время семь часов. Ужин, душ, а после, устроившись за столом в зале, проверив предварительно затемнение на окнах, я включил торшер и стал разбирать бумаги. Прежде всего изучил организационные хозяйственные структуры стрелкового батальона, танкового, полка и дивизии. Вскоре мне в стрелковый полк придётся отправиться, вот и узнал, сколько у того подчинённых.

Не так уж и много, если прикинуть. В полку должность интенданта капитанская, называется ПНШ-5. Расшифровывается как помощник начальника штаба, ну и порядковый номер. В комендантском взводе полка хозотделение с полевой кухней для штаба полка и других подразделений. В каждом батальоне хозвзвод, ну и ротные старшины. Все они отвечают за обеспечение тыла и питание. Однако, как я понял, ПНШ-5 отвечает только за себя и свою сферу. То есть хозчасти подчиняются начальнику штаба полка или дивизии, а интендант ответственен только за то, чтобы всё было вовремя доставлено и выдано. Вот так.

Получается, ротные старшины или бойцы хозвзводов просто не поймут, если я приду и буду их строить, у них для этого есть командир начштаба. Хотя тут тоже от командиров зависит, могут эти обязанности на интендантов скинуть. Должность полкового интенданта больше бюрократическая, бухгалтерская: забрать со складов столько-то, выдать в такие-то и такие-то подразделения то-то и то-то в таком-то количестве. Интендант прежде всего снабженец, а не хозяйственник. В общем, это именно то, что мне нужно.

Что-то рыбки захотелось, так что, достав из Хранилища вяленую черноморскую камбалу, я стал её чистить, продолжая изучать бумаги. А интересно, между прочим. Бросая очистки на поднос (и такая нужная вещь в квартире нашлась), я вдруг услышал дверной звонок. Телефона в квартире не было, когда-то был, но отключили.

– Кто это? – удивился я.

Бросив рыбку на поднос, я зашёл ванную, быстро помыл руки горячей водой из крана, вытер одним из моих новеньких армейских, со складов, полотенцем и, подойдя к двери, спросил:

– Кто?

– Рогов.

Хмыкнув, я открыл замок и распахнул дверь. Кто там стоит на лестничной площадке, я и так знал (Взору спасибо за работу), а спросил, просто отдавая дань традиции. Внизу стояла роговская «эмка», за рулём скучал водитель. А вот «мерседеса» не было. Рогов в ответ на мой широкий приглашающий жест прошёл в прихожую.

– Проблемы с нашей договорённостью? – поинтересовался я.

– Проблем нет. Скорее изменение сроков. Машину у меня забрали: сказали, что не по чину. Но ты не волнуйся, за машину я своё получил. Договорённость у нас остаётся. Более того, держи.

Я взял протянутую красную книжицу командирского удостоверения, открыл его. Мельком изучив, вслух прочитал:

– Удостоверение выдано технику-интенданту первого ранга Гусарову Максиму Тихоновичу. Действительно с шестого августа тысяча девятьсот сорок первого года. Завтра? Первого ранга? Это же старший лейтенант, если по армейским званиям считать?

– Всё верно. Тебя уже призвали, сейчас внесут в архив и в списки личного состава. Завтра утром прибудешь на Воробьёвы горы, там казармы, будет приведение к присяге, пройдёшь его с другими призывниками, чтобы в журнале твои данные были, и с этой минуты ты действующий командир Красной Армии. Что касается звания, тут решал не я.

– Пройдёмте в зал?

– Нет, я спешу.

– Подобные дела просто так не делаются. Что я должен?

– Четыре автомобиля, желательно завтра утром. Вот список моделей. Цвет не важен.

Мельком я изучил список, там были «Хорьх-830», два автомобиля «Мерседес-Бенц-G4» и один «Мерседес-Бенц-777», лимузин. Такие машины у меня были, это неудивительно, учитывая, что я утащил у немцев порядка пяти сотен легковушек. Некоторые машины у меня были не в одном экземпляре, разных типов. Поэтому, изучив список, я посмотрел на Рогова и сказал:

– Хм, думаю, машины будут. Мне нужен номер вашего телефона. Утром поставлю машины на одной из улиц, позвоню вам, вы приедете и заберёте их. Устроит такая схема?

– Более чем, сам хотел её предложить. Я приеду с помощником. Он завтра тебя везде повозит, чтобы в очереди не ждать. Ты паспорт сдавал в военкомат?

– Нет.

– Нужно сдать. Потом присяга, а на следующий день отправишься на стажировку к ополченцам, я договорюсь. Формой сам озаботься. Могу дать адрес ателье, где её подгонят по размеру или сошьют из хороших материалов.

– Хорошо.

Получив адрес и номер телефона, я, щёлкнув замком, закрыл за Роговым дверь, после чего вернулся в зал и задумался, изучая удостоверение. Недооценил я местных интендантов, вон как загорелись. Такую аферу с присвоением звания провели: ведь, не имея никакого образования, я не мог его получить. Но всё решают большие начальники, и они решили. Стоило мне это четырёх машин. Стыдно было за это? Нет, даже тени сомнения не было. Как интендант я позабочусь, чтобы бойцы той части, где я буду проходить службу, ни в чём не нуждались. Именно для этого мне всё и нужно. Проблем со снабжением точно не будет. Если склады пусты, буду использовать запасы из Хранилища, так что им останется только воевать, остальное – на мне. Кстати, фотографии в удостоверении не было, какое широкое поле деятельности для шпионов и диверсантов. Ладно, займёмся формой.

Рано утром меня поднял будильник, оставшийся от прежней хозяйки квартиры. Быстро позавтракав и собравшись, я на велосипеде (он не шумит мотором), ещё затемно покатил в соседний район. Приметил телефонную будку, проверил ее: аппарат работает, гудок есть. Пока не было свидетелей, достал из Хранилища машины, все четыре, и припарковал у тротуара. Две из них имели серую армейскую раскраску, ещё одна была чёрным лимузином, а последняя – белая. Это был «хорьх».

Звонить было ещё рано, так что я, устроившись на мягких сиденьях в салоне лимузина, стал пришивать петлицы к командирской форме. По три кубаря я уже привинтил, как и эмблемы. Они не интендантскими назывались, а «военно-хозяйственный и административный состав всех родов войск». У меня были большие запасы фурнитуры всех родов войск, так что посещать военторг не потребовалось. Фуражку выбрал обычную, с пехотным околышем, синие бриджи, шерстяной комсоставский френч. Отличные сапоги и шёлковое бельё, это уже трофейные. Ремень командирский, портупею, кобуру с ТТ; если оружие не выдадут, его ещё вносить в удостоверение нужно. В общем, всё имеется. Шинель командирская – тоже. Нужно только петлицы пришить, хорошо ещё, нарукавные шевроны не нужны, это у стрелков.

Вот так я закончил с гимнастёркой, подворотничок не забыл, в фуражку звёздочку вставил, ровно стоит. Потом за шинель принялся. Всё закончил, когда рассвело, и убрал форму. Я в гражданской одежде был, форму надену уже после присяги. На улице стали появляться люди, они подходили, останавливались и изучали машины, милиционер неподалёку прогуливался, заложив руки за спину, тоже любопытствует. Я вышел из машины, подошёл к телефонной будке, отстоял очередь из трёх человек и позвонил Рогову. Тот сразу взял трубку. Я назвал ему улицу, номер дома, и он сообщил, что выезжает.

Прибыл он уже через полчаса. Сам с помощником на легковушке, а за ним – ЗИС с бойцами. Я передавал машины, а бойцы, которые стали их водителями, возможно, только перегонными, осваивали технику. После этого они укатили. ЗИС во главе ехал, Рогов – в кабине, чтобы не отобрали ценное приобретение. А оставшийся со мной капитан, то бишь интендант третьего ранга, велел садиться в машину: мол, пора делом заняться. Честно сказать, была опаска, что кинут. Оплату получили, выкинут из машины и посоветуют забыть. Или вообще грохнут.

Но нет, всё честно. Сначала съездили в военкомат, где завершили все призывные процедуры. Моё звание в личное дело внесли, номер удостоверения записали, паспорт я сдал, а больше ничего и не требовалось. Власов только уточнил номер комсомольского билета, его не внесли в личное дело. Я пояснил, что билет уничтожил мой начальник на минском заводе: поругались, тот и порвал его. Власов посоветовал восстановить. После доехали до казарм на Воробьёвых горах, пришлось час ждать, пока началась процедура присяги. Понаблюдал, как другие дают, тоже зачитал и расписался. На этом всё.

Мы направились к зданию интендантской службы, где капитан передал меня Рогову. Тот, похоже, лично решил вести со мной дела, не передавая другим. Уточнив насчёт формы и узнав, что она готова, сегодня же в ней начну привыкать ходить, он сообщил:

– Я договорился, отправляешься не завтра, а сегодня. Там ПНШ-пять помощь требуется, рук не хватает, поможешь. Потом решим, куда тебя отправить. Предпочтения есть?

– Стрелковые, танковые и авиационные войска, любые.

– Учтём.

– У меня вопрос по оружию.

– Получишь, когда прибудешь в свою часть.

– Я не о том, товарищ интендант первого ранга. Оружие у меня есть. Как внести его в удостоверение?

– Идём в кадровый отдел.

Он лично сопроводил меня к нужному работнику, который взял удостоверение, уточнил номер пистолета, вписал и поставил штамп с подписью. Вот и всё. После этого, взяв координаты полка ополченцев, я распрощался с Роговым, договорившись встретиться с ним через две недели, после моей практики.

Покинув здание, я отправился домой. Время было обеденное, так что поел готовой ухи, надел форму, полюбовавшись на себя в зеркале на дверце шкафа в спальне. На новенькой форме блестели награды. Поправил фуражку, кобуру передвинул набок, носить её над правой ягодицей мне не нравилось. На другом боку висела планшетка, в ней – блокнот, циркуль, карандаш и линейка. Тяжёлая кобура, в которой лежал почищенный и снаряжённый пистолет, слегка оттягивала ремень. Я проверил, удостоверение было в кармане, как и выданное мне Роговым командировочное с временным направлением в полк Московского ополчения, где я должен поступить под командование местного снабженца.

Полк формировался в городе, так что ночевать планировал дома. Я запер квартиру и, спустившись вниз по лестнице (дом у нас четырёхэтажный, квартира моя на третьем этаже, а лифта тут не было), столкнулся на выходе с управдомом.

– Доброго дня, Остап Андреевич.

– Ох, Максим, носишься, как сайгак. Ты почему в форме? Призвали?

– Да, сегодня форму надел.

– Вижу, что командир, а кем, не пойму.

– Интендант я.

– Значит, отбываешь? Квартиру опечатать?

– Нет, я пока на курсах по повышению квалификации, назначения в часть ещё не получил. Ночевать тут буду. Когда получу назначение, я сообщу.

– Хорошо. Да, тут тобой участковый интересовался, не застал дома, хотел вечером зайти, познакомиться.

– Я не знаю, когда вернусь, могу и ночью. Я теперь не властен над собой, есть старше званием командиры, они мной командуют.

– Это да.

Ещё немного пообщавшись, мы разошлись. Я прошёл в соседний двор, там, за кустарником, достал из Хранилища свой мотоцикл и, запустив двигатель, покатил к выезду со двора в сторону нужных казарм, располагавшихся на окраине.

* * *

Я с трудом разогнул спину, отрываясь от очередного наряда (рядом целая стопка лежала), и переспросил:

– Что, товарищ интендант третьего ранга?

Вошедший в кабинет ПНШ-5 повторил:

– Всё, закончилась твоя учёба. Полк наш отправляют на фронт.

– Обещали две недели, а прошло всего одиннадцать дней, – с удовольствием расправляя спину и потягиваясь, сказал я.

– Тебе хватило. Давай командировочное, подпишу.

Мне действительно хватило. Снабженец московского полка ополченцев так обрадовался моему появлению, пусть и временному, в качестве ученика, что просто сбросил на меня всю бюрократию, а сам ездил по складам и выбивал нужное, последнее он особенно любил. Я лишь пару-тройку раз прокатился с ним для ознакомления, а так с утра до вечера копался в бумажках. То боец винтовку повредит, да так, что приходится списать, то машина с моста навернётся, тоже под списание. Всё я. Но зато теперь я знал всю хозяйственную и снабженческую кухню изнутри, и новичком меня уже было сложно назвать. Основы получил, теперь практику нарабатывал. Местный снабженец был разговорчив и щедро делился своим личным опытом.

Передал ему все наряды, он принял. Я наблюдал, как полк начал выходить из казарм, направляясь к станции, для погрузки на эшелоны, им выделяли четыре. Первый эшелон уходит чуть ли не в полночь.

Распрощавшись со знакомыми командирами, с которыми эти две недели работал и общался, я отправился к себе на квартиру. Девять дней я благополучно ездил со службы домой. Однажды ко мне пришёл участковый, мы познакомились, и тот узнал о наличии у меня личной техники. Пришлось её перерегистрировать и получить местные номера. А два дня назад участковый пришёл с приказом от исполкома. Мотоцикл мой забирали на нужды армии, обещая вернуть после войны. Вернут они его, как же. Однако квитанцию я сохранил.

Сегодня четырнадцатое августа, Киев ещё не окружили, месяц до этого оставался. Пора навестить Рогова, надеюсь, он на месте. Покинув железнодорожную станцию, попрощавшись со снабженцем полка ополченцев, я ушёл за пакгаузы и достал зелёную армейскую «эмку». Надоело мне пешком ходить. Не зря я в штабе полка работал, бюрократию познавал, вот и сделал документы на эту машину, приписав её к полку ополченцев. Причём эта машина в списках состава полка числится, она по номеру полный двойник машины командира полка. Я выписал на себя разрешение на управление этим транспортным средством, на две недели, считая со вчерашнего дня. Бланков у меня таких с печатями и подписями хватает, буду периодически продлевать период пользования машиной, потому что большой срок будет казаться подозрительным.

Машина взревела мотором и, с пробуксовкой стронувшись с места (тут гравий был), полетела по улочкам. К зданию я не подъезжал, не хотел машину светить. Оставил её на соседней улице, запер и направился к Главному интендантскому управлению РККА. Хм, а ведь Рогов, с тех пор как я передал те четыре машины, так обо мне и не вспоминал, я эти одиннадцать дней спокойно проработал. Тяжело с непривычки было, но освоился.

Десять дней назад в «Комсомолке» начали печататься мои мемуары, вызвавшие большой ажиотаж по всей стране. Газета ежедневная, но статьи обо мне выходили через день, с тремя-четырьмя убойными фотографиями, видимо, чтобы подогреть интерес, и это работало. Всего должно было быть семь статей, пять уже вышли, сегодня шестая должна быть, а я ещё не успел купить пару экземпляров на память. В полку, где я учился, только один снабженец и понял, кто я, сам спросил, и я подтвердил. Других интересующихся не было, и на улицах меня не останавливали, да и как, если я с рассветом уезжал и с темнотой возвращался, засыпая как убитый? Выходных у меня не было. Так что нормально всё шло, как я думаю.

Я вошёл в здание, козыряя всем командирам (ниже меня званием тут и не было), записался у дежурного в книге регистрации, спросил о Рогове и только сейчас выяснил, что тот погиб. На Западном фронте, семь дней назад. Вот чёрт, плохо. У дежурного узнал, как это произошло: Рогов улетел проводить ревизию на складах и был сбит на подлёте к фронту, охотники поработали.

Я отправился в отдел кадров, там мне закрыли командировку и пообещали решить вопрос насчёт получения нового назначения. Я подарил сидевшему в кабинете интенданту второго ранга вальтер с кобурой и запасом патронов с просьбой отправить меня в боевую стрелковую часть. Тот обещал похлопотать, велел вечером зайти, а если не будет новостей, то завтра утром.

Покинув здание управления, по пути козыряя старшим чинам, я прогулялся до машины и, сев за руль, задумался. Домой не хочется. Скатаюсь-ка я на речку, искупаться. Есть тут пляж, в первые дни приезда в Москву я там пару раз купался, и мне понравилось. Запустив двигатель, я развернулся, благо улица была почти пуста, и покатил к речке. В пути у трёх киосков «Союзпечати» останавливался, но свежих номеров «Комсомолки» не было. Раскупили, я опоздал.

Приметив спорткомплекс «Динамо», большой, со стадионом, свернул к нему, припарковал машину у входа. Захлопнув дверь и заперев машину, я вошёл. Старик-вахтёр, не интересуясь целью моего прибытия, сказал:

– Ваши уже прошли, поторопитесь, товарищ командир, нагоните.

– Вообще-то я сам по себе, вы меня с кем-то спутали. Ищу боксёрскую секцию.

– А, похоже, действительно ошибся. Боксёры в том крыле. Второй поворот направо. Там увидите. Не заблудитесь.

– Благодарю.

Вахтёр оказался прав, я уже по запаху пота понял, что иду в нужном направлении, и вскоре вошёл в боксёрский зал. Довольно большой, тут работали сразу с десяток боксёров плюс три тренера. Я их сразу вычислил опытным взглядом. Один из них направился ко мне.

– Вас что-то интересует, товарищ командир? – поинтересовался тот.

– Да, я хотел бы узнать, есть ли возможность сдать на мастера спорта, с получением значка и грамоты.

– В боксе? – на всякий случай уточнил тот.

– Да.

– Какой у вас разряд?

– Не имею. Занимался на дому, но с профессиональным боксёром международного класса. Тренировал он меня по кубинской системе и по кубинскому боксу.

– Любопытно. Вам нужно поговорить с главным тренером сборной, он как раз тут. Я его позову.

– Я могу разогреться?

– Конечно.

Отойдя к лавкам у стены, я снял ремни, положил фуражку, планшетку, ремни с кобурой, стянул френч через голову и снял сапоги, оставшись босым, в нательной рубахе и синих командирских бриджах. Вот так, босиком, я сначала разогрел мышцы и связки, а когда убедился, что мышцы готовы, поработал бой с тенью: перчаток не было, чтобы с мешком потренироваться. Потом взял скакалку и где-то полчаса прыгал.

Наконец вернулись тренеры, и меня пригласили в кабинет к главному, где собрались и остальные тренера и несколько боксёров, по виду маститых. Последний месяц я тренировался не филоня, даже когда учился на интенданта, час утром и час вечером обязательно на тренировку пускал, так что формы не потерял, укрепил даже. До идеала ещё далеко, но в себе я был уверен. Главное, скорость движения подтянул до высокого уровня, я на это и ставил, на скорость и убойные удары. Главный тренер (где-то я это лицо видел, хотя фамилия незнакомая), осмотрел меня и поинтересовался:

– Значит, мастера хочешь получить? Ты знаешь, что для этого нужно? Комиссия наркомата по спорту. Очень долгая и нудная процедура.

– С бюрократией знаком не был. Что ж, времени у меня нет, поэтому извините, что побеспокоил.

– Подожди. Игорь тебя узнал, говорит, о тебе в газетах писали. Я смотрю, лицом действительно похож. Ты Гусаров?

– Да. Извините, забыл представиться. Гусаров. Максим.

– В газетах правду писали о боевых интендантах?

– Да, я сам теперь им стал, в интенданты пошёл.

– А я думал, это шутка, – хмыкнул главный тренер. – Расскажешь?

– Почему и нет?

За час я рассказал многое из приключений как своих, так и якобы группы капитана Минск. Интересных моментов было много, так что боксёры слушали меня внимательно. Ну а после один из тренеров предложил провести учебный бой, чтобы увидеть, чего я стою, да что за кубинский бокс, они с ним незнакомы. Я не возражал. Мне выдали эластичные бинты, перчатки по размеру, капу, вышли мы на ринг с тем тренером, и я его вторым же ударом на четвертой секунде отправил в нокаут.

Все замерли в шоке. Тренера оттащили, привели в чувство, но взгляд у того плавал, так что его оставили лежать. А против меня вышел один из маститых, потом второй, третий. Один из тренеров пытался попрыгать, но я атаковал и, пользуясь более высокой скоростью, отправил того в сон. Защита вообще никакая. В это время у входа в зал раздалось несколько громких хлопков – аплодисменты. Обернувшись, я увидел трёх старших командиров, от капитана до полковника, и двух в штатском, они и хлопали. Главный велел мне заканчивать, поскольку уровень мой уже понял, а сам направился к гостям.

В душ я не пошёл: всё равно искупаться хотел. Пока гости сидели в кабинете у главного, я собрался, оделся и, поправляя на ходу фуражку и махнув на прощание боксёрам, покинул зал. Дойдя до машины, сел на место водителя, вскоре вырулил на улицу и покатил к пляжу. Время семь вечера, жары уже нет, самое то.

На пляже я пробыл меньше часа, покупался, позагорал и направился обратно в управление. А там меня ждали новости. Интендант третьего ранга, которому я пистолет подарил, ещё не ушёл домой, вот он и сообщил:

– Пришла заявка на двадцать шесть наших специалистов, Юго-Западный фронт. Большие потери среди личного состава тыловых подразделений. Боевые части, ты сам хотел.

– Должность?

– Направляю как снабженца полка.

– Устраивает. Оформляйте.

Тот взял моё удостоверение и стал оформлять назначение. За десять минут всё сделал, сбегал куда-то печати и подписи поставить и вскоре, вернувшись, протянул мне документы. Тут же были проездные и довольствие. Направляли в службу тыла фронта, штаб которого размещался в Киеве, дальше те уже сами назначат.

– Тебе необходимо прибыть в часть в течение пяти дней. Иначе – дезертир.

Попрощавшись, я зашёл в отдел довольствия, получил всё, что мне полагалось. Тут не только вещевое, но и продукты питания, полный вещмешок вышел. Дойдя до машины, я поехал на квартиру. Там быстро собрался, известил управдома, что отбываю на фронт, чаю с ним попили, и я отправился спать. Не ночью же мне отправляться, а завтра, время ещё есть.

Утром, законсервировав квартиру, я на вызванном таксомоторе поехал на Киевский вокзал, так как «эмку» свою ранее уже в Хранилище убрал. Прибыв на место, направился к военному коменданту узнать насчёт возможности отправки в Киев. Ближайший грузовой эшелон уходил через два часа, он вёз боеприпасы. Как-то стрёмно: немцы властвуют в воздухе, могут и разбомбить. Уточнил, какой будет следующий состав, оказалось, воинский эшелон, через пять часов. Вот это хорошо, на это я согласен, так что получил место в командирском вагоне. Пусть не купе, плацкарт, но я всё равно рад.

Оставаться на вокзале я не хотел, поэтому решил шикануть. Вещи в Хранилище, выгляжу представительно. Поехал в ресторан. Облом. Все они закрыты, открываются поздно, а в столовые я не хотел. Решил прогуляться. Шёл, улыбаясь девушкам и находясь в лёгком, приподнятом настроении, когда вдруг с проезжей части засигналил автомобиль. Обернувшись, я увидел, как из «эмки» выходит Бабин. Тьфу ты, генерал-майор Алавердов. На груди у него сверкала новенькая медаль «Золотая Звезда». Да и орден Ленина явно новый.

– Максим? Тебя не узнать, в форме взрослее стал, выправка. Молодец, отлично смотришься, да ещё при наградах.

– Здравия желаю, товарищ генерал!

– Ты куда пропал после награждения? Начали искать, не нашли, только узнали, что с санитарами уехал, а те доложили, что тебя с ними не было. Я ведь тебя, Максим, искал. Так где ты был?

Подойдя, он обнял меня, довольно крепко, потом отстранился и ещё раз внимательно осмотрел. Смущённо улыбаясь, я пояснил:

– Решил вас не отвлекать и отправился в Москву. Добрался, вот смог к интендантам устроиться. Вчера получил назначение, отбываем в Киев, в одну из дивизий, буду в стрелковом полку снабженцем. В каком, не знаю, на месте должность получу.

– Когда отбываешь? – нахмурившись и о чём-то задумавшись, спросил генерал.

– Уже через четыре часа.

– Ясно. Как ты смотришь на то, чтобы служить под моим началом? Мне отдали приказ принять под командование шестьдесят первый стрелковый корпус. Он погиб под Могилёвом. Корпус я буду формировать сначала тут, в Подмосковье.

– Крайне положительно, товарищ генерал. Тем более мы с вами хорошо знакомы. Хотя я думал, что лучше.

– Ты про мой маскарад? Так было надо. Ладно, едем в интендантское управление и меняем тебе направление на мой корпус. Думаю тебя тоже на полк поставить, позже решу, в какой. Остатки дивизий ещё направляются к Москве.

Вот так мы стояли и общались на тротуаре, после чего генерал, видимо, чтобы я не передумал, усадил меня в машину, и мы покатили не к зданию Генштаба, куда он направлялся, а к управлению интендантской службы армии. Там в кадровой части мне быстро поменяли направление, и теперь я значусь за тыловой службой 61-го стрелкового корпуса второго формирования. Как-то всё это быстро произошло, и я очнулся, когда уже садился в машину Алавердова, убирая изменённые документы в нагрудный карман френча.

– М-да, быстро всё. – Я посмотрел на Алавердова, с невозмутимым видом сидевшего рядом со мной на заднем сиденье машины. – Товарищ генерал, думаю, со мной вы вытащили ваш приз. Я уже в курсе, что снабжение частей вооружением, артиллерией и бронетехникой сильно срывается, не хватает. У меня таких проблем нет, так как у моих источников всё это имеется. Вы их знаете, это те самые интенданты, с которыми я у Кобрина работал. Хотите дивизию танковую сформировать? Не проблема, сотню КВ и сотню «тридцатьчетвёрок» дивизия уже через неделю получит. Хотите артиллерию? Два полка гаубиц в сто двадцать два миллиметра будет, с тягачами и тракторами. Нужны грузовики? Четыре сотни без проблем. Оружие и легковые машины – тоже. Есть даже тридцать истребителей Як-один, наши их отбили на одной из станций. Они до сих пор в ящиках, собирать нужно. Истребительного прикрытия не допросишься, а тут свой полк будет. Подумайте. Для своего корпуса я достану, а чужакам не отдам. Пусть сами у немцев обратно отбирают, а тут частью моя доля.

– Останови машину, – велел генерал водителю и, когда тот остановился, приказал ему выйти, оставив нас.

Пока боец прогуливался неподалёку, генерал решил пообщаться:

– Балаболом ты никогда не был. Я могу надеяться, что ты говоришь правду?

– Даю слово.

– Так, меня вызывают в Генштаб, чтобы обговорить штаты корпуса. Если я смогу убедить командование, что техника и вооружение будут, то думаю, я смогу получить добро на формирование этих частей. Насчёт авиационного полка не уверен.

– А вы, товарищ генерал, скажите, что вся техника и истребители ваши снабженцы достанут, а вам нужны лишь бойцы с командирами и приказ на формирование. Также и с танковыми частями.

– Дивизию сформировать не дадут, а вот пару отдельных полков – вполне, плюс по батальону можно ввести в штат стрелковых дивизий, тем более они и так по штату положены.

– Неплохо. С зенитной защитой тоже проблем не будет, дивизии их получат в полтора штата, а то её вечно не хватает. Можно будет сформировать пару отдельных зенитных дивизионов. Ещё отдельный артиллерийский полк. Понтонную часть.

– Откуда всё это появится?

– Товарищ генерал, поверьте, всё будет. Только сразу говорю: если решат отобрать, мол, сдайте летунам или танкистам, будут искать всю жизнь и не найдут. Своё не отдаю. Нам и самим истребители пригодятся. Вечно их нет, когда они нужны, а тут свои будут.

– Подождёшь меня, пока я буду в Генштабе.

– Товарищ генерал, это ваша машина?

– Выдали временно из гаража Генштаба. Штаб корпуса уже формируется, несколько командиров, включая начальника штаба, уже назначены, но я там ещё не был.

– Тогда я пока решу вопрос с машиной для вас. Будет постоянной, – сказал я и, махнув рукой водителю, чтобы возвращался, поинтересовался: – Какую хотите? Нашу или трофейную? Есть вездеходы, или штабные автомобили. С рациями.

– Давай наш вездеход. Намаялся в грязи.

– Сделаем, – кивнул я, и машина, стронувшись с места, покатила к цели назначения.

Мы остановились среди десятка таких же машин, водитель достал газету и стал читать, а генерал ушёл. Подумав, я попросил отвезти меня на окраину. Более того, сообщил бойцу, что генерал в его услугах больше не нуждается, может возвращаться в гараж. Водитель отвёз меня и уехал.

Место было пустынное. Убедившись, что никого нет, я достал новенькую ГАЗ-61–73, ту самую вездеходную «эмку», и, запустив движок, вернулся к зданию Генштаба. Припарковавшись с краю, поскольку все козырные места были заняты до меня, и заглушив двигатель, я вышел и стал прогуливаться рядом, с интересом изучая стоявшие машины.

Привлекал внимание трёхосный тяжёлый открытый вездеходный «мерседес», уже перекрашенный в стандартный цвет хаки, принятый в РККА, с красными звёздами на передних дверцах, в жёлтой окантовке. Две такие машины я передал Рогову. Водители, сидевшие в других машинах, собирались группками, что-то обсуждая, а водитель «мерседеса» сидел в кабине и дремал. Верх был поднят, так что это, считай, кабриолет. Машина радиофицирована, и водитель был не один: на корме сидел младший политрук, если я правильно определил по звёздам на рукавах, с наушниками на голове и слушал эфир. То есть хозяин машины всегда на связи. Интересно, кому же её отдали? Сейчас поинтересуюсь. Судя по радисту, кому-то из братии политсостава.

Оставив свою «эмку» (такая вездеходная, кроме моей, была ещё одна, остальные обычные), я направился к трофею. Пройдя к «мерседесу», я остановился у водительской дверцы, на водителя упала тень, отчего он проснулся и, прищурившись, посмотрел на меня.

– Тоже хотите посмотреть трофей, товарищ старший лейтенант?

– Нет, старшина, чего я тут не видел? Эту машину я угнал у немцев. Когда угонял, по мне стреляли. Машина целая, но один пулевой след от рикошета на ней есть: сзади снизу на левом крыле полоса. Если наклониться, то можно увидеть. Та пуля колесо пробила, пришлось запаску ставить.

– Точно, – обрадовался тот. – Есть след. Я его закрасил, когда машину перекрашивал. И запаску латал.

– Эту машину я отдал интендантскому управлению, их там две таких было. Кому эта ушла?

– Начальнику политуправления.

– Начальник политуправления… – задумчиво запрокинув голову, я пытался вспомнить, кто это.

– Товарищ Мехлис.

– А, ну да. Я вспомнил.

– А вторая машина у товарища Ворошилова. Я с его водителем общаюсь, советами по машинам обмениваемся. А я вас узнал по фотографиям в газетах, вы товарищ Гусаров, да?

– Всё верно. Кстати, если запчасти какие нужны, обращайся. Наша группа несколько десятков таких машин у немцев угнала, некоторые пулями побило, на разбор оставили, так что на запчасти разобрать можно. Я в шестьдесят первом стрелковом корпусе снабженцем служу.

– Понял, товарищ старший лейтенант, – с серьёзным видом кивнул тот. – Пригодится. Любая техника ломается. Мы думали, какая из двух машин первой сломается, та на запчасти и пойдёт.

Младший политрук, сдвинув наушники, с интересом к нам прислушивался, но в разговор не встревал. Вдруг он насторожился и стал что-то слушать в эфире, а ко мне подбежал запыхавшийся капитан, которого я уже видел, он что-то у других водителей спрашивал.

– Техник-интендант Гусаров? – уточнил он.

– Да, товарищ капитан.

– Пройдёмте со мной.

Развернувшись, капитан быстрым шагом направился к входу. Пришлось мне, тоже поторопившись, идти за ним. У дежурного меня внесли в журнал посещений, таковы правила, и мы поднялись на второй этаж, где капитан ввёл меня в большой зал для совещаний. Тут было с два десятка командиров из высшего начсостава, из них трое – политработники. Я узнал Мехлиса, маршала Шапошникова и ещё двух генералов, тут же присутствовал и Алавердов, стоял у стола. Капитан вошёл, доложился о выполнении приказа и встал у двери. Козырнув, я также доложился о прибытии и замер, ожидая. Несколько секунд длилось молчание: генералы и маршалы – их было двое – с интересом изучали меня.

– Так вот ты какой, боевой интендант, – сказал Шапошников и вдруг рассмеялся, остальные его подержали.

Хохот продолжался недолго, я слушал его с невозмутимым видом. Смейтесь-смейтесь. Наконец Шапошников одним движением руки прекратил веселье и поинтересовался:

– Мы тут с товарищем Алавердовым обсуждали штаты корпуса, и хотя они уже были согласованы, от него поступило несколько предложений по усилению боеспособности вверенного ему подразделения. Что вы на это скажете, товарищ техник-интендант первого ранга?

– Товарищу генералу виднее, – с некоторой насторожённостью ответил я.

Мой Взор сейчас работал на тысячу сто семьдесят шесть метров, и на полуторке, как я предполагаю, откроется следующая опция. Пока неизвестно, какая, описания не было, но название, а оно уже было известно, говорило само за себя – «Дальнее ухо». Думаю, можно будет издалека прослушивать разговоры. Мне бы эта опция сейчас пригодилась, чтобы прослушать совещание и знать, чего от меня хотят. А то стоишь тут и только гадаешь, чем вызван такой интерес. Хотя и так понятно: будут интересоваться, откуда я вооружение и технику возьму. Смехом те уже дали понять, что в боевых интендантов не верят. Я уже и сам жалею, что эту байку запустил, но раз газеты распространили информацию, придётся играть до конца, чисто из упрямства. Пока же будем тянуть время, пусть сами обозначат свой интерес.

– Ты мне не крути тут, – велел Шапошников. – Откуда ты возьмёшь танки, артиллерию и истребители?

– У боевых интендантов. В газете всё правильно написано, – глядя ему в лицо честными глазами, сообщил я.

Шапошников неожиданно улыбнулся. Он сидел на стуле, как, впрочем, и остальные, это мы с комкором, парой командиров и капитаном стояли. Но тут маршал встал и, подойдя ко мне, сказал:

– Не нужно мне лгать, не люблю. Не бывает боевых интендантов.

– Я тоже подозреваю, что капитан Минск мне не всю правду сказал, но работали они точно на интендантов.

– Вот это возможно. Итак, откуда техника?

– Отбита у немцев, вывезена с оккупированных территорий. Вы, товарищ маршал, если не верите, то проверьте. Это же несложно. Например, автомобиль товарища Мехлиса. Данный экземпляр как раз угнан мной лично у немцев. При этом по мне стреляли, на крыле след рикошета. Таких авто, разных типов, – штабных, радийных, бронированных для высшего командования – было угнано несколько сотен. Всё это вывезено в окрестности Москвы и хорошо укрыто, причём среди обычных складов или техники. Сделайте заявку, и я вам это всё пригоню.

– Например… роту КВ?

– «Единицы»? «Двойки»? – с готовностью уточнил я.

– Пусть будут вторые.

– Легко. Могу я воспользоваться радиостанцией на машине товарища Мехлиса, а потом телефоном? Через два часа я уже буду знать, где стоят танки, сможем съездить. Это в пригороде, и вы посмотрите на них лично.

– Делайте. Пока свободны.

– Есть, – козырнул я.

Тот же капитан сопроводил меня к «мерседесу», и я, взяв наушники у младшего политрука, настроив радиостанцию, выдал в эфир несколько слов наобум, вроде как кодовых, а также произнёс «роту КВ хочу», после чего вернул наушники хозяину. Капитан ушёл, я для видимости отъехал на своей «эмке», сделал несколько кругов по соседним улицам и вернулся. Моё место уже было занято, пришлось на другом припарковаться. Вернулся в здание штаба, и капитан провёл меня в кабинет. Всего час прошёл с моего ухода, бумаг на столе прибавилось, и было видно, что совещание подходит к концу. Я вошёл и в ответ на вопросительные взгляды выдал:

– Товарищ маршал, ваша просьба выполнена, десять танков КВ-два ожидают в пригороде передачи их Красной Армии в дар от боевых интендантов. Меня просили передать вам личную просьбу. Она звучит так: больше не разбрасываться бронетехникой.

– Нахал, – покачал головой Шапошников. – Собираемся. Поглядим, что нам этот сказочник показать хочет. Потратим время, хотя у нас его и нет.

Начались сборы, я с капитаном вышел в коридор, отметив, что один из полковников и полковой комиссар помогали Алавердову собирать бумаги. Когда все вышли и направились вниз к машинам, я сообщил комкору:

– Товарищ генерал, ваша просьба выполнена, машина вам доставлена, новенькая вездеходная «эмка». Пока я за рулём.

Алавердов, покосившись на меня, как мне показалось, недовольно, поинтересовался:

– Насчёт обещанных танков ты уверен? Тут всё поставлено на кон.

– Можете не волноваться. Меня больше беспокоит, что мы можем застать на месте тех, кто туда танки перегоняет, а не то, что танков может не быть.

– Подведёшь ты нас, парень, под монастырь своим враньём, – проворчал полковой комиссар.

– Кстати, знакомьтесь… – сказал генерал.

После этого он представил мне тех, что шли с нами. Полковник оказался начальником штаба корпуса Буниным, а полковой комиссар – начальником политуправления по фамилии Фриман.

Мы дошли до машин, генерал сел сзади с начштаба, а комиссар – рядом со мной. Машина им понравилась, видно было, что новая. Я сообщил, что это тоже трофей, её оформить нужно, но начштаба отмахнулся: сделают, запишут её за генералом, водителя назначат, люди в корпус уже начали поступать. Как я понял, предполагалось, что в штат корпуса будут входить две стрелковых дивизии и всё, плюс подразделения самого штаба корпуса. Но теперь, с моими предложениями, от которых командиры генштаба не отказывались (кто же будет против усиления части), может быть больше.

Сев за руль, я завёл машину и, выехав, встал, ожидая, пока остальные выезжают и встают в колонну, показывая куда ехать. Вскоре я катил к выезду из Москвы, а за мной ехало пять авто, включая вездеход Мехлиса. Пока ехали, общались, знакомились. В основном я убеждал малознакомых командиров, что всё, что я обещаю, я делаю, и ставить мои обещания под сомнение не стоит.

Мы покинули Москву и свернули с трассы. Взором я искал место, подходящее для того, чтобы достать танки так, чтобы этого не видели командиры. Наконец попалась подходящая роща. Подъехав к опушке, я остановил машину и сообщил своим пассажирам:

– Приехали.

– Что-то я не вижу танков, – ехидным тоном сказал Фриман, покидая салон.

Заглушив двигатель, я вышел, осматриваясь.

– Приметы верные, вон перекрёсток полевых дорог, кривой указатель с названием деревни. Роща на месте. Тут они должны быть. Я пробегусь, мне кажется, мы не с той стороны к роще подъехали, они с другой стоят.

Пока остальные машины подъезжали и останавливались, я бегом скрылся в роще. Добежав до другого её края, стал поспешно доставать из Хранилища танки, выстраивая их не в линеечку, но похоже. Рядом поставил тяжёлый трактор «Сталинец-65» с прицепленными к нему тросами, как будто это он буксировал сюда танки. Между прочим, они не на ходу. Жаль, следов от буксировки на земле нет, но надеюсь, прокатит. Всё из-за спешки. Последним я достал командирский вездеход, такой же «мерседес», как и у Мехлиса, и побежал обратно, где ожидали недовольные командиры. Подбежав, я козырнул и доложился:

– Товарищ маршал, всё точно, мы встали не с той стороны рощи. Товарищи боевые интенданты оставили трактор, которым буксировали танки, а вам лично – такой же радийный вездеходный автомобиль, как у товарища Мехлиса. Это подарок.

– Поехали, поглядим, – велел тот.

Все снова погрузились в машины, я сел за руль нашей «эмки», и мы объехали рощу, подъехав к стоянке танков. Лицо Алавердова светилось, пока генералы и маршалы осматривали технику. Водитель Шапошникова уже изучал «мерседес», тот был в немецкой раскраске, с их тактическими знаками и даже номерами. Я же показывал танки. С нами был генерал от бронетанковых войск, который явно заберёт технику себе, по взгляду ясно. Он, слушая описание, что я давал маршалу, встрепенулся:

– Как это не на ходу?!

– Поломки мелкие, за пару дней танки можно привести в порядок, тем более они некомплектные: экипажи, бросая их, снимали пулемёты. А так они в порядке, орудия – тоже. У некоторых даже боекомплект полный. Другие, по следам попаданий снарядов видно, бывали в бою. А у тех двух опознавательные знаки, означающие, что их взяли трофеями танкисты генерала Гудериана.

– А своему корпусу отдашь целые и справные машины, – скорее утвердительно сказал, нежели спросил с интересом слушавший маршал.

– Конечно, а как иначе?! – изумился я.

На это те ничего не ответили. Видимо, не нашлись что сказать.

– Принимай, Андрей Аркадьевич, технику, раз нам её с барского плеча дарят, нам пока не до жиру. А вам, товарищ техник-интендант первого ранга (мы ещё выясним, как вы это звание получили), стоит передать истребители представителям ВВС.

– Какие истребители, товарищ маршал? – сделал я большие глаза. – Нет у меня никаких истребителей.

– А тридцать штук для создания отдельного ИАП, корпусного подчинения?

– Товарищ маршал, для моего корпуса, то есть того, где я служу, я всё достану, а у других частей – свои интенданты, их теребите. Пусть они шевелиться начнут, а моя шея ещё и их работу не выдержит. Боливар не вынесет двоих. У меня есть куда силы прикладывать.

– Вот что, тут уже отставим шутки в сторону. Ты понимаешь, как нужны эти истребители на фронте? Что творят немцы? Истребители нужны как воздух.

– Товарищ маршал, – прижал я руки к груди, – я как никто другой это понимаю, но что я могу сделать?

– Ты свяжешься со своими знакомыми, не знаю, кто они, и передашь им мой приказ: доставить «яки» представителям ВВС.

– Товарищ маршал, вы сейчас о тех тридцати истребителях, которых я комкору обещал? – сделал я слегка непонимающий вид.

– Именно.

– Ах, о них? Так причём тут мои знакомые? Конкретно эти тридцать машин принадлежат мне, это моя доля за работу в тылах немцев, и я сам решаю, куда их направить.

– Так, – мгновенно сообразил маршал, – если эти тридцать – твоя доля, значит, у твоих знакомых ещё есть боевые самолёты?

– Да, так, – я сделал вид, что говорю о чём-то несущественном, – сотня-другая.

– Конкретно! – рыкнул тот и отослал подошедших к нам командиров, чтобы мы остались вдвоём и никто нам не мешал.

– Сотня «яков», сотня «мигов» двух типов, двадцать «лаггов», пятьдесят «илов», штурмовиков, сотня «пешек», – мгновенно вытянувшись, быстро оттарабанил я и, чуть помедлив, добавил: – Простите, товарищ маршал, я плохо помню общие списки. Там ещё трофейные самолёты были, мы два фронтовых аэродрома захватили, я участвовал в захвате одного, а на втором другие группы работали. Аэродромная техника, наша и немецкая. И ещё, наши самолёты, они наполовину в ящиках. Собирать надо.

– Сволочи, – зло сказал маршал. – Войска воют без нашей авиации, а они скрывают технику. Чтобы немедленно всё было передано!

– Товарищ маршал, прошу прощения, но я не могу это вот так сделать. Вы не сердитесь, я сейчас на вас буду учиться торговаться, опыта у меня мало, набираю пока. Уговорить парней передать всё это нашим лётчикам нетрудно, они и сами хотят это сделать, только не знают, как. Это я у них глас народа, их голос, сами они светиться не хотят. Только просто так я уговаривать не могу. Вы разрешите в нашем корпусе ИАП сформировать, и чтобы его потом не отобрали, а я кровь из носу, но за неделю всё, что к авиации относится, даже трофеи, передам нашим соколам. Слово даю.

Шапошников несколько секунд задумчиво глядел на меня, потом неожиданно улыбнулся и сказал:

– Уговорил. Мне нравится, как ты за свой корпус радеешь. А если я прикажу сформировать в штате корпуса танковую дивизию? Справишься?

– Если ещё пару отдельных танковых полков, так совсем хорошо будет.

– Вот как? Я хочу иметь на руках списки всего того, что вы вывезли с оккупированных территорий. Списки трофеев – тоже.

– Это ж на сутки работы, товарищ маршал. Или вычесть то, что в корпус будет передано?

– Всё. Чтобы завтра к трём часам дня списки у меня были.

– Есть, – козырнул я.

Вид я имел по-прежнему невозмутимый, а в действительности был очень рад. Избавлюсь от всего, что скопил, да ещё нашим помогу и себя среди командиров поставлю как человека слова и больших возможностей.

Генерал Алавердов, стоя у нашей машины в компании своей свиты, с некоторой тревогой наблюдал за нашим интимным общением с командующим и особенно заволновался, когда Шапошников разозлился: со стороны это было хорошо заметно, все видели. Когда мы разошлись, и маршал велел возвращаться в город, Алавердов сел сзади и, пока машина выезжала на дорогу, спросил у меня:

– Как всё прошло?

– Товарищ маршал потребовал передать всю захваченную и отбитую у немцев авиацию нашим лётчикам и за это согласился поспособствовать созданию в нашем корпусе своего авиационного полка. Обещал, что не отберут, полк будет работать по нашим заявкам. Ещё намекнул о танковой дивизии и двух отдельных танковых полках, которые будут формироваться в нашем корпусе. Велел мне составить списки того, что вывезено с оккупированных территорий из нашего военного имущества и немецкого и завтра в три часа дня передать готовые списки ему.

– В штабе выделю тебе кабинет и машинистку с печатной машинкой, – пообещал начштаба. – Потом проведём всё через секретный отдел.

– Товарищ полковник, я не знаю всего, что вывезено, мне нужно быть на связи с парнями. Машинка печатная у них своя есть, да не одна, трофейные. Я уеду к ним, работы много, но за сутки мы должны всё успеть сделать. Думаю, к трём часам дня закончим, и я отвезу списки товарищу маршалу.

– Пиши в двух экземплярах, я тоже хочу их видеть, – приказал генерал. – Эту машину пока себе оставь, для разъезда.

– Сделаем, – пообещал я.

Мы вернулись к зданию генштаба, командиры ушли наверх, чтобы закончить с планами по формированию корпуса, а меня отпустили: мол, езжай, начинай работать. У подаренных танков остался тот генерал бронетанковых войск, он уже туда кого-то вызвал. Машину, подаренную маршалу, забрали, сюда её один из полковников из свиты командующего доставил, а сейчас вон водитель как раз в гараж погнал.

Я отъехал на километр от генштаба и, припарковав машину, задумался. Нет, слежки, как ни странно, ещё не было, хотя по идее должна быть: двое командиров из свиты Шапошникова точно из госбезопасности были, пусть форма обычная, армейская, но уж больно взгляды кидали вокруг характерные. Успел насмотреться, не спутаю.

А задумался я по другому поводу. Стремительно наступая, немцы много чего захватили, среди их трофеев были и боевые знамёна: полковые, дивизионные. Плюс три я стащил у немцев, предполагаю, у них там серьёзная паника была. Вот я и думал, что надо бы их передать нашим, а то, к стыду своему, я о них как-то подзабыл. Достал четыре вещмешка и стал прямо в машине сворачивать знамёна и убирать в мешки. Семнадцать советских знамён и четыре, хотя я почему-то помнил о трёх, немецких. В четыре вещмешка не вошло, в девять уместилось. Завязав горловины, я развернулся и погнал обратно. Припарковал машину, не запирая её (народу из водил тут хватает), крикнул трёх бойцов, вручил им по два вещмешка и побежал ко входу. Два вещмешка – на левом плече, лямки третьего – на правом. Бойцы за мной.

– Срочно к командующему, – сообщил я дежурному. Тот не успел ничего ответить, как, к счастью, я увидел знакомого капитана, который сопровождал к выходу пожилого седого адмирала. – Товарищ капитан, мне срочно нужно попасть к маршалу Шапошникову.

– Идёмте.

Он сразу принял серьёзный вид, извинился перед адмиралом, и мы побежали, реально побежали наверх. Капитан по отношению ко мне командиров понимал, что я не простой интендант, и если так тороплюсь, значит, для этого есть причины. Быстро войдя в тот же зал, он вскоре вышел и пригласил меня войти. Бойцы вошли за мной, встав за спиной. Командиров в зале было уже куда меньше: кроме маршала и Алавердова с подчинёнными было пять командиров, от полковника до генерал-лейтенанта. Мехлиса со свитой не было.

– Что-то случилось? – спросил у меня Шапошников.

Мой встрёпанный вид его сильно встревожил.

– К теме нашей прошлой беседы это не имеет отношения. Товарищ маршал, когда я с ребятами из боевых интендантов бегал, то случались разные истории. И произошло то, что на войне случается. Мы отбили у немцев два захваченных советских боевых знамени. Товарищ маршал, я клянусь, я был уверен, что все знамёна уже переданы нашему командованию, но оказалось, нет. Когда я созвонился с парнями, они попросили передать все освобождённые флаги, тут и другие группы работали, и плюс передать вам четыре немецких флага, три полковых и дивизионный. В этих мешках семнадцать советских флагов и четыре немецких.

Подскочивший капитан, сняв с левого плеча два вещмешка, положил их на стол и начал развязывать горловины. Бойцы оставили вещмешки и покинули зал. Вскоре флаги были извлечены и расстелены на столе, один из командиров начал записывать номера частей и родов войск. Было одиннадцать полковых, два стяга погранотрядов, три дивизионных и флаг Пинской флотилии. Ну и четыре немецких. Осмотрев знамёна, маршал, не обращая внимания на входивших в зал других генералов, в том числе и из политсостава, повернулся ко мне и сказал:

– Это как минимум Героя тебе и ордена всем остальным участникам.

– Товарищ маршал, парни просили не афишировать их участие в этом деле. Они не за награды их вернули, а чтобы славные традиции этих частей не умерли с потерей их символов – боевых знамён. Да и я поучаствовал в освобождении лишь двух из них и то в составе группы в качестве штатного снайпера. Мы освободили вот это полковое знамя и вот это дивизионное. Остальные я, как и вы, вижу впервые.

– Техник-интендант первого ранга Гусаров! – громко скомандовал Шапошников.

– Я! – вытянувшись, ответил я.

– Выношу вам мою личную благодарность за возвращение боевых знамён. Также прошу генерал-майора Алавердова, как вашего командира, представить вас к боевой награде. Я подпишу приказ.

– Есть, – отозвался тот.

– Служу трудовому народу! – гаркнул я в ответ.

– Можете идти.

Чётко развернувшись, я направился к выходу, посмотрев на начштаба нашего корпуса и взглядом показав ему на дверь, на что тот едва заметно кивнул. Встав в коридоре у дверей, я дождался, когда полковник выйдет, и мы отошли в сторону, к окну, чтобы не мешать: у зала, откуда мы только что вышли, царило столпотворение, все туда стекались.

– Что хотел?

– Списки писать надо, но если я напишу всё, корпусу может мало достаться. Я предлагаю сегодня вечером передать часть техники и вооружения вам, а в списках я это не укажу. Оно же теперь корпусное. Только всё это оружие и вся техника числятся списанными или потерянными в бою. Нужно будет её как-то в штат ввести. Легализовать.

– Это не проблема, – в явном нетерпении отмахнулся он. – Что предлагаешь?

– Что тут замышляете? – как гром среди ясного неба вдруг прозвучал требовательный голос генерала Алавердова.

Мы подскочили, как мальчишки, застигнутые врасплох. У меня чуть сердце не выскочило: нельзя так подкрадываться. Взор следил за залом, я не акцентировал внимание на комкоре, вот и произошла такая ситуация.

– А я смотрю, перемигиваются, вот и решил посмотреть, чем вы заняты. О чём шептались?

Переглянувшись с полковником, я описал ситуацию. Мол, когда стяги забрал у парней, рассказал им, о чём Шапошников просил, и попросил их перегнать часть трофеев нашему корпусу. Мол, в списки внесено это не будет. А то могут и не дать.

– И что ты попросил перегнать? – уточнил генерал.

– Немного, товарищ генерал. Тридцать армейских советских полевых кухонь вместе с буксирующими машинами ЗИС-пять. Пятьдесят зениток в кузовах машин, туда входят двенадцать буксируемых автоматических 37-миллиметровых пушек. Дивизион выходит. Остальные пулемётные, включая ДШК. Дивизион, двенадцать орудий, 122-миллиметровых гаубиц, к ним тягачи, радийная машина, штабная, десять грузовиков со снарядами. Двадцать полковых миномётов, сорок батальонных. Сто грузовиков ЗИС-пять, у десяти прицепы, плюс десять топливозаправщиков на базе ЗИС-шесть. В кузовах грузовиков будут ящики с ручным оружием: две тысячи СВТ, тысяча ППД и двести ДП. Сто «максимов» и пятьдесят ДШК. Всё оружие без боеприпасов.

Десять легковых автомобилей «эмка», десять лёгких мотоциклов-одиночек для посыльных и десять тяжёлых с ручными пулемётами на колясках. Десять штабных автобусов, десять штабных радийных машин. Десять пушечных броневиков для охраны штабов и колонн обеспечения. Тридцать ящиков с истребителями Як-один, аэродромная техника в количестве восьми единиц.

Все наличные танки Т-двадцать восемь, а это без малого почти девяносто единиц. Из них штук тридцать в разном состоянии, некоторые были в бою, нужно обслуживать, пробоины заварить, а шестьдесят четыре – со склада хранения под Минском. Наши про них даже и не вспомнили, когда драпали. Две группы, уничтожив немецкую охрану, утащили их, те до сих пор находятся в состоянии консервации. Я думал эти танки в стрелковые дивизии направить, тем более танковые батальоны там по штату положены. Потом для ремроты десять тракторов, пять тягачей, четыре ремонтных «летучки». Это всё, что до вечера они успеют доставить. Уже начали буксировку и разгрузку. Я хотел взять канал для связи по рации. Сообщу товарищу полковнику, и он с бойцами приедет и примет всё под охрану. Начнёт осваивать на нужды корпуса.

Генерал как-то судорожно осмотрелся, не подслушивает ли кто, и быстро негромко сказал:

– Добро.

Полковник сообщил, что штаб корпуса пока радиостанции не имеет, и дал номер телефона штаба. После этого оба торопливо ушли. Кабинет для совещания сменили, им нужно закончить работу. Ну а я направился к выходу.

В этот раз, отъезжая от здания Генштаба, я засёк аж три машины, которые меня сопровождали, а потом вычислил ещё две. Взор меня в этом здорово выручал. Пришлось отрываться, и промышленный район мне в этом помог, удалось сбросить хвост. Те от меня такой шустрой езды не ожидали, да и машины у них были обычные, за мной в грязь не рискнули лезть, вот так я и ушёл.

Покинув Москву, я отъехал километров на тридцать и встал. Здесь было просто шикарное место для стоянки техники. Время шло к пяти часам дня, так что я заторопился. Однако сперва поужинал, а то со всеми этими делами пропустил обед. Я ведь сегодня должен был отправиться в Киев, а нахожусь тут.

После ужина и приступил. Место действительно шикарное: вдали от населённых пунктов, неподалёку трасса, луг не заливной и рядом роща, где можно немало техники спрятать. Вот так я и начал доставать из Хранилища пушки, в том числе зенитные и пулемётные. Потом автотехнику, радийную. Закончил танками. Пришлось побегать, размещая грузы по кузовам грузовиков. Убедившись в том, что всё обещанное мною генералу Алавердову на месте, вспомнил, что нет противотанковых пушек. Достал сорок полуторок с полными кузовами снарядов, с сорокапятками на прицепе. Вот теперь порядок. Техника стоит ровными рядами, аккуратно.

Прыгнув в салон своей «эмки», я рванул к ближайшему селу, тут километров семь будет. Подъехал к сельсовету и, пройдя в здание, спросил у ближайшей работницы:

– Где у вас телефон? Позвонить нужно.

– У председателя, – сообщила та, а потом и проводила, уж больно вид у меня был боевой.

К обычной моей экипировке добавились фляжка на ремне, нож в ножнах, чехол с дисковым барабанным магазином и ППД на плече. Постучавшись, я прошёл в кабинет председателя.

– Что вам, товарищ?

– Мы тут неподалёку на лугу стоянку боевой техники устроили. Временно, скоро уберём. Предупредить вас решил. Ещё бы хотел телефоном воспользоваться.

– Пожалуйста.

Я дозвонился до Москвы, там телефонистка переключила на нужный мне военный городок, где дислоцировался штаб корпуса, и вскоре полковник Бунин взял трубку. Я сообщил ему координаты: мол, не доезжая села семь километров, поворот налево, я там ждать буду. На этом разъединились.

Председателю колхоза, который меня узнал, я подарил парабеллум с патронами, попрощался с ним и вернулся к стоянке. Взор показал, что чужаков пока нет, да и колея была только от моей «эмки». Я встал на повороте и задумался. Может, на танке погонять, наделать колеи? Я так и сделал. За тот час, что наши сюда добирались, я хорошо луг испортил, а потом стал ждать на повороте.

Когда показались три полуторки, полные бойцов, я вздохнул свободнее. Они подъехали, притормаживая, и остановились. Бунин покинул кабину передового грузовичка и, осмотревшись, вопросительно взглянул на меня. Я указал на разбитую колею, заверив, что всё рядом. Грузовички проследовали за мной, и вскоре, за рощицей, открылся вид на стоявшую технику и орудия. Бунин, довольно щурясь, подозвал интенданта первого ранга Рыбина, который являлся главным интендантом корпуса. Не мешкая, пользуясь тем, что было пока светло, они начали обходить технику и вести опись имущества, пока прибывший с командирами лейтенант, командир комендантского взвода, распределял бойцов на охрану техники. За час всё обойти было нереально, но за два управились. Закончили, когда уже стемнело.

– Товарищ полковник, парни мне все данные передали, так что мне удобнее в штабе работать. Машинистку организуете?

– Конечно. Рыбин тут сам справится, а мы возвращаемся. Кстати, я себе «эмку» уже выбрал, так что едем.

Колонна выстроилась солидная: три штабных автобуса, три радийных машины, пять «эмок», пять пушечных броневиков, четыре машины с пулемётными зенитками в кузове, одиннадцать грузовых. Оказалось, из всех бойцов только половина осталась для охраны, остальные были водителями, они и перегоняли технику к штабу. Возглавлял колонну я и довёл её до военного городка самым коротким маршрутом.

Пока водители под командованием начштаба расставляли технику на стоянке, я отправился к зданию штаба. Мне быстро организовали рабочее место, и дежурный командир вызвал машинистку, она военнослужащей была. Началась работа: я диктовал, машинистка печатала, и машинка постоянно трещала. Листы списка укладывались в две стопки: как я и обещал, готовилась копия комкору.

Работали всю ночь, утром нам принесли завтрак, и мы продолжили. В десять зашёл генерал. Взяв уже напечатанное, он стал читать, присев тут же, на подоконнике, поскольку начальник секретной части, в звании майора, просил не выносить документы из кабинета. Даже часовой снаружи стоял. Закончили мы в одиннадцать часов дня, солидная папка вышла. Секретчик сам её прошил, опечатал, вызвал фельдъегеря и отправил маршалу Шапошникову. Я думал, мне придётся самому нести, оказалось – нет, всё продумано, для того и существуют секретные отделы в частях.

– Отпустить тебя я пока не могу, могут вызвать наверх, – сказал генерал. – Тебе в казарме место выделили, в комнате для комсостава, выспись.

– Есть, – козырнул я и, стараясь не показывать усталость, не горбиться и не шаркать сапогами, отправился к одной из казарм.

Мою «эмку» уже мыл боец-водитель, все двери были распахнуты. А вот техники, которую я корпусу передал, тут было не так и много. Зенитную батарею счетверённых пулемётов уже обживают зенитчики, но видно, что людей для полных расчётов пока не хватает. Та же ситуация и со штабными машинами. Из радийных только одна работает: поднята антенна, и через открытую дверь видна голова радиста в наушниках. Машины, кстати, были наши, немецкие я пока не передавал.

Приметив начштаба, шедшего мне навстречу, я поинтересовался у него, где остальное. Оказалось, всё там же, на лугу. Усилили охрану, поставили палатки, пусть там будут, так оно спокойнее. А всё, что необходимо для нормального функционирования штаба корпуса, уже доставили, так что по факту он укомплектован полностью. Только зенитную батарею поменяют на 37-миллиметровую, так как необходим калибр побольше, но это позже.

В стороне я приметил три полевые армейские кухни, машины рядами стояли. А вообще, действительно, не так много прибавилось к тому, что мы ночью пригнали. У выезда, рядом с воротами, стоял пушечный броневик. Похоже, экипаж только для него собрать успели, бойцы скучали у машины в своих комбинезонах и шлемофонах. То ли на охране они, то ли кого сопровождать будут. Генерал явно куда-то ехать собрался, машину ему готовили. У некоторых бойцов я приметил СВТ, несколько раз ППД мелькнули.

Перед тем как разойтись, начштаба сказал, что со мной начальник Особого отдела корпуса пообщаться хотел. Штаты потихоньку пополнялись, и его только сегодня утром назначили, вот он сразу в работу и погрузился. Мы с ним разговорились, и он ввёл меня в курс дела по корпусу.

Одна из дивизий, а точнее, остатки её, уже прибыла, скоро будет размещена в казармах и начнёт стремительно пополняться людьми и техникой. А то в ней едва пятьсот человек личного состава осталось, костяк по факту. Эта 110-я стрелковая дивизия и раньше состояла в 61-м корпусе. Командир её, полковник Хлебцев, на своём посту. Вторая стрелковая дивизия в пути, она тоже обескровлена: оставила фронтовым войскам все остатки тяжёлого вооружения и вот направлена к нам. Будет танковая дивизия второго формирования, её знамя я передал Шапошникову. А вот отдельных танковых полков не будет, а будут отдельный автобат, истребительный авиаполк, отдельный зенитный дивизион и отдельный тяжёлый гаубичный дивизион.

Выслушав полковника с его приятными новостями, я попрощался и отправился к казарме. Душевая не работала, дежурный боец на улице полил меня из ведра, чтоб я омылся, и сопроводил в комнату отдыха. На койке было свежее бельё, я разделся, автомат повесил в изголовье, вещи разложил и вскоре уснул. Даже обеда не дождался.

Проснулся не сам, разбудили: потрясли за плечо, причём крепко, видимо, на лёгкие толчки я не реагировал. Поднял голову, взглянув на дежурного по казарме, и спросил, зевая:

– Чего тебе, сержант?

– Товарищ техник-интендант первого ранга, вас срочно вызывают в штаб корпуса.

– Сейчас буду. Кстати, что за шум?

– Это дивизия полковника Хлебцева прибыла, в нашу казарму заселяются бойцы четыреста двадцать пятого стрелкового полка, – пояснил сержант. – От всего полка едва сотня бойцов и два командира осталось, – добавил он тихо.

– Прибыли, значит? – широко зевнув, протянул я и начал одеваться.

Сержант, который не торопился уйти, поделился ещё одной новостью:

– Начальник охраны на воротах сообщил, что корреспонденты приехали, вами интересуются.

– Ясно, благодарю за информацию. – Достав из кармана галифе сушёную корюшку, икристую, я вручил её сержанту. – Черноморская рыбка.

Пока тот с любопытством её обнюхивал, я собрался. Автомата и чехла с запасным диском уже не было: ещё когда спать ложился, убрал в Хранилище. Покинул комнату вместе с топавшим за мной дежурным и вышел к бойцам стрелкового полка, которые обживались на первом этаже.

– Ба, кого я вижу?! – громко воскликнул я, ухмыляясь.

Невысокий подвижный младший сержант в сильно поношенном обмундировании, имевший отличительную черту для опознания – уши-локаторы, поднял голову от пустого вещмешка и заулыбался, воскликнув:

– Максим! То есть товарищ старший лейтенант! А говорили, что не служите, – подходя, сказал он.

Мы крепко обнялись: всё же целые сутки воевали вместе в районе Лиды. Он был пулемётчиком, остался прикрывать отход своих, а тут я появился, вот мы и развлекались вместе, играя в прятки с немцами. Потом сержант ушёл своих нагонять и, как я теперь вижу, нагнал, а я дальше сбором занялся. Хорошо мы тогда повеселились.

– Вот, парни, это тот самый Максим, с которым мы немцев в хвост и в гриву гоняли, а вы мне не верили, – сообщил он сослуживцам.

Чуть в стороне стоял один из командиров.

– Так я и не служил, форму только две недели назад надел. Интендант я. Ладно, держи черноморскую корюшку, посолись. И не теряйся, позже пообщаемся. Я при штабе корпуса числюсь.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

Развернувшись и осмотревшись, я окликнул дежурного:

– Сержант, где тут выход? А то я, когда заходил, спал уже, не помню ничего.

Следуя указаниям дежурного, я вышел из казармы и направился к штабу корпуса, отвечая на приветствия встречных бойцов и козыряя старшим командирам. Дежурный на входе направил меня в кабинет комкора. Судя по данным Взора, там находились четверо: генерал, комиссар и двое неизвестных мне, мужчина и женщина. Последняя чем-то знакома, эту ауру я уже где-то видел. Адъютант генерала доложил обо мне (вчера адъютанта не было, а был молоденький лейтенант, на пару лет старше меня нынешнего), и я прошёл в кабинет.

– Товарищ генерал-майор, техник-интендант первого ранга Гусаров по вашему приказу прибыл.

Тот поморщился на моё приветствие, но быстро взял себя в руки и сообщил:

– Вот, товарищ Гусаров, к вам прибыли два корреспондента из «Пионерской правды», товарищи Гусев и Пархоменко.

Посмотрев на гостей, я отработанным движением слегка приподнял в удивлении левую бровь, опознав ту красотку из Белостока, которую я спас от польских бандитов. Та тоже изучала меня… несколько странным взглядом. В руках её были блокнот и карандаш.

– Доброго дня, товарищи корреспонденты. Или вечера? Честно сказать, немного запутался.

– Вечера, – ответил генерал и пояснил корреспондентам: – Товарищ Гусаров, выполняя важное поручение, не спал более суток и два часа назад был отправлен отдыхать…

Договорить он не успел, зазвенел стоявший на столе телефон. Сняв трубку и узнав, с кем его соединяют, генерал немедленно встал и вытянулся.

– Да, товарищ маршал, я слушаю… Он здесь, с корреспондентами «Пионерской правды» общается… Есть… – Алавердов протянул трубку мне. – Командующий.

Подойдя к нему, я взял трубку.

– Гусаров у аппарата, товарищ маршал.

– Товарищ Гусаров, ночью на фронт срочно уходят два эшелона, а зенитная защита у них недостаточная. Подразделения практически не имеют защиты от атак с воздуха. Когда можно выделить им зенитные установки? Список у меня уже есть, двенадцать счетверённых «максимов» и шесть ДШК.

Мельком глянув на наручные часы и отметив, что секундная стрелка стоит, я встряхнул их и приложил к свободному уху – стоят. Стал заводить, одновременно сообщая командующему:

– Успею за час, товарищ маршал. Принимающие пусть ожидают на перекрёстке у села Орехова, в десяти километрах от окраин Москвы.

– Отлично. Завтра в десять утра ожидаю вас у себя. Представлю вас вашим кураторам от ВВС, управления артиллерии, интендантского управления и автобронетанковых войск. Они всё и будут принимать.

– Понял, товарищ маршал.

– На этом всё.

Положив трубку на аппарат, я посмотрел на генерала и сообщил:

– Мне нужно ехать.

– Я слышал, динамик громкий. Бери разъездную машину и езжай.

– Но как же интервью? – встал корреспондент, которого мне представили как Гусева.

– Вы торопитесь? – поинтересовался я. – Можете прокатиться со мной, заодно и пообщаемся.

– Мы согласны, – за обоих ответила девушка.

Покинув кабинет генерала, мы вышли на улицу. Алавердов распорядился, и дежурный по штабу уже подготовил машину, обычную зелёную «эмку» из тех, что я вчера передал корпусу, её уже поставили на службу. Извинившись перед гостями, я сбегал к радийной машине, отправил в эфир белиберду, добавив, сколько зениток нужно, и вернулся. Подойдя к «эмке», я решил поближе познакомиться с журналистами, а то генерал назвал только фамилии. Для начала представился сам.

– Геннадий Васильевич, – представился в ответ Гусев.

– Анна Феофановна, – представилась и красавица.

– Хорошо звучит, – похвалил я девушку и открыл перед ней дверь машины.

Гусев сидел впереди, в основном вполоборота, а я – рядом с Анной, и, признаться, пушил перед ней хвост. Надо сказать, она принимала мои комплименты и лёгкие ухаживания вполне благосклонно. Водитель, узнав, куда ехать, направился к выезду из города; правда, пришлось показывать дорогу: он не москвич и местности не знал. Сам я общался с корреспондентами. Подтвердил, что всё напечатанное в «Комсомолке» – правда, и сказал, что сегодня последняя, седьмая статья обо мне выйти должна. Они стали задавать вопросы по моей биографии, про порванный комсомольский билет и корочки кандидата в члены партии, ну и о том, кто порвал: пусть страна знает своих героев. Насчёт восстановления документов я думал, да всё некогда было, в ближайшее время обязательно займусь, комиссар корпуса обещал похлопотать. Вот так мы и общались, корреспонденты конспектировали, а я изредка отвлекался, объясняя водителю, куда ехать.

– А вы меня так и не вспомнили? – спросила Пархоменко.

– Анна, прелесть моя, ну как вас можно забыть? Конечно, помню. Я вас ещё на вокзале Белостока приметил, а потом случайно в лесу повстречал, когда на выстрелы прибежал.

– Расскажите, как вы спасли нашу Анну, она об этом не очень охотно рассказывает, – сказал Гусев.

– Неприятные воспоминания, – заметила девушка.

Кивнув, я довольно красочно всё рассказал, обойдя вниманием только то, что девушка была обнажена. Сказал, что в порванном платье была. Оказалось, в моём рассказе и для неё многое было внове.

Потом зашёл разговор о цели поездки. Я объяснил, что являюсь единственным посредником для передачи всего того, что было отбито у немцев, шокировав обоих журналистов. Ну а что, с меня расписки о неразглашении не брали; может, для этого начальник Особого отдела корпуса и хотел со мной встретиться, да не успел. На этом мы интервью закончили.

На перекрёстке никого не было, мы проехали дальше, пока я не велел водителю остановиться. Дорога ныряла в лес и была плохо укатанной, разбитой, с лужами. Уверен, дальше поедем – сядем. Да нам туда и не нужно. Я велел водителю и пассажирам ожидать меня в машине, пообещав, что технику они увидят, но сначала я должен убедиться, что всё на месте. Взор показывал, что две машины слежки, которые я приметил ещё при выезде из части (сбросить хвост я и не пытался), остановились метрах в семистах за поворотом под прикрытием кустарника. Один из соглядатаев вышел из машины и наблюдал за нами в бинокль.

Пройдя вдоль опушки, я стал доставать грузовики, в кузовах которых стояли зенитные пулемёты: и счетверённые, и крупнокалиберные. Выстроил их ровненько в линеечку. После этого вернулся за корреспондентами. На машине сюда не проехать – встанет, а пешком недалеко. Привёл их на место и дал полюбоваться военной техникой, после чего мы сделали несколько общих фотографий на служебный фотоаппарат Гусева. Вернувшись к машине, покатили к перекрёстку. Там нас уже ждали два ЗИС-а с тремя десятками бойцов в кузовах. Машина остановилась, и я вышел. Пока водитель разворачивал «эмку», разбрызгивая грязь из-под колёс (тут, видимо, дожди недавно прошли, а вот в Москве было сухо), я подошёл к грузовикам.

– Капитан Волгин, – представился идущий мне навстречу старший командир, протягивая руку.

– Техник-интендант Гусаров.

– Да, нам сообщили, да и по фотографиям в газетах узнать можно. У нас этими статьями зачитываются.

– Приятно слышать. Время тратить не будем, поедем. Технику уже перегнали, получите, и я домой поеду, спать очень хочу. Больше суток на ногах. У меня вообще-то свободное время, отгул дали, да вот вызвали.

– Понял, задерживать не будем.

Он направился к своей машине, а я подошёл к «эмке». Так мы проехали километра два до леса. Тут я покинул легковушку, вскочил на подножку со стороны водителя передового грузовика и стал показывать, куда ехать. Хрустя кустарником, тот проложил дорогу, за ним, аккуратно двигаясь, следовала вторая машина, и вскоре мы выехали на небольшую поляну, окружённую кустарником.

– Отлично, – с удовольствием осматривая технику, сказал капитан. – Думаю, успеем перегнать в Москву и загнать на платформы эшелонов. Они все на ходу?

– Мне сказали, что да, но лично я не проверял, – ответил я. – Давайте проверим, заодно всё примете.

– Так и сделаем.

Капитан распределил бойцов, которые оказались водителями, по машинам, и те начали проверять технику и готовить её к выезду. У двух машин скаты оказались спущены, в кабинах трёх нашли винтовки, что вызвало удивление. Я объяснил, что машины не осматривали, пригнав от немцев, так что там могут быть ещё сюрпризы, пусть будут внимательны. Сами зенитки оказались в порядке, их проверкой занимались два сержанта и лейтенант. Семь зениток были заряжены: нажми на спуск, и те сработают. Их разрядили. Да и чистки все они требовали, видно было, что после стрельбы ими не занимались. Принимающих это не сильно расстроило, главное, что всё в порядке. Все грузовики уже тарахтели на холостом ходу, баки оказались не пустыми, да и в кузове одного из грузовиков, на котором приехали принимающие, была бочка с топливом. Видимо, на всякий случай.

Распрощавшись с капитаном, который выводил машины на дорогу, я с корреспондентами вернулся к нашей машине, и мы поехали в столицу. Сотрудники «Пионерской правды» тоже присутствовали при передаче техники: мы позировали, а они снимки делали. Капитан хвост распушил перед Анной, но я намёком дал понять, что место занято. Тот понимающе улыбнулся и отступил. На Анну я глаз положил, так что будем брать крепость, пока та не выкинет белый флаг.

Когда мы вернулись в город, уже начало темнеть. Гусев вышёл у редакции газеты, а Анна после долгих уговоров (мне кажется, она играла, а сама была не прочь провести время в неплохой компании) согласилась на приятный вечер. Мы завезли её домой переодеться, а меня водитель доставил ко мне на квартиру. Я предупредил управдома, что не уехал, поскольку моя часть формируется и пополняется тут, в Москве, сорвал бумажку (дверь уже опечатали), вошёл и направился в ванную. Принял душ, сменил нательное бельё, форму почистил и выгладил, сапоги надраил. После этого, спустившись вниз, разбудил задремавшего в машине водителя и велел ему везти меня за девушкой. В пути сунул ему пару черноморских рыбёшек, пусть посолится. Водитель обрадовался: он был, оказывается, большим любителем этого дела.

Анна спустилась к нам, как только машина посигналила, и мы поехали в ресторан. В городе царило затемнение, поэтому ехали на подфарниках. Я выбрал «Метрополь», тут было неплохо. Сунул швейцару банкноту, и нас проводили к свободному столику, а найти их в такое время довольно сложно. Девушка вела себя на удивление свободно; видимо, подобная ситуация была ей не внове. Ух, надеюсь, она не гулёна какая, шалавой её язык не повернётся назвать, слишком красива. Сделали заказ и стали ожидать. Вскоре принесли лёгкое вино для Анны и лимонад мне. Я пояснил, что не любитель спиртного, да и если выпью, меня мгновенно развезёт с усталости и недосыпу. Она спокойно приняла мои объяснения.

Мы сидели так, общаясь, около часа, лёгкие закуски и салатики пролетели легко. После я себе ростбиф заказал, а Анна – рыбу. Мы общались, узнавали друг друга, рассказывали о своих интересах и предпочтениях, о том, какую музыку любим. Я нынешних, кроме Утёсова, и не знал никого, так что был в затруднении. Во время нашей беседы подошёл иностранец, англичанин, что сидел неподалёку от нас. Он огонька спрашивал, никто из посетителей его не понимал, а я, зная английский, немного пообщался с ним и дал ему прикурить. Анна сразу заинтересовалась моим знанием иностранного языка. О других я ей не сказал, но, играя в таинственность, сообщил, что знаю больше двух иностранных языков.

Весь вечер я сыпал шутками и анекдотами из будущего, тут они шли на ура, Анна хохотала над ними. Причём делала это красиво и изящно, а не так, как многие бабищи, считающиеся тут эталоном красоты. Я типаж колхозницы-крестьянки никогда не любил, а тут он был эталоном. Вот Анна – красавица, и я не раз ей это сказал.

В ресторане играла живая музыка, изредка выступал исполнитель, бывало, на заказ. Мы пару раз станцевали. В общем, было пол-одиннадцатого вечера, пора было закругляться, когда я услышал за спиной то, что заставило меня забыть усталость, сделать круглые глаза, глядя на Анну, и медленно повернуться:

– …да я боевой интендант, мы немцев резали под Минском. Ты знаешь, что я с тобой сделаю?!.

Обернувшись, я увидел пьяного командира в форме интенданта второго ранга, майора по армейской градации. Пошатываясь, отчего живот забавно колыхался, он орал на интеллигентного вида мужчину, сидевшего за соседним столиком с двумя прелестно выглядевшими женщинами лет тридцати. Отреагировал я мгновенно: плавно скользнув со стула, сделал быстрый шаг к интенданту и, приобняв его, спросил, не понижая голоса, поскольку к нам и так было привлечено всеобщее внимание:

– Братуха, я тоже из боевых интендантов. Группа капитана Минска. Ты в какой группе работал? На каких территориях?

Тот явно немного растерялся, да и не так уж пьян был, просто хотел приключений. Я подумал было о подставе, но нет, вероятней всего, действительно случайность. Наблюдатель от органов сидел за три столика от нас, с дамой.

Интендант всё же ответил:

– У Минска мы воевали.

– О, там только две группы действовало: старшего лейтенанта Бреста и капитана Лиды. Ты в чьей группе состоял?

– Э-э-э… Лиды.

Отстранившись, я хмуро осмотрел его с ног до головы, после чего с заметным холодком спросил:

– Тогда почему я тебя не помню? Мы с группой капитана Лиды брали фронтовой аэродром немцев. Уничтожили половину самолётов и весь тех- и лётный состав огнемётами живьём в казармах сожгли. Захватили полтора десятка «лаптёжников». Тебя там точно не было. Потом ещё одна совместная работа была, через пять дней: уничтожив охрану, освобождали временный лагерь военнопленных… Ты кто такой?

– Вы что себе позволяете? – спросил тот угрожающе.

Что-что, а командный голос у него хорошо был поставлен.

– Знаете, в Москве сейчас нет капитана Лиды, он в командировке, но тут находятся старшие лейтенанты Гродно и Слуцк. Гродно комплектовал группу капитана Лиды людьми и всех знает. Им будет интересно с вами пообщаться. Пройдёмте.

– Никуда я с вами не пойду!

– Не пойдёте – вынесут с перебитыми ногами. Мои товарищи очень не любят, когда присваивают их ратные подвиги. Идёмте.

Ему всё же пришлось пойти: а куда деваться, если руку взяли на излом и выводят полусогнутым из ресторана. Мой наблюдатель почти сразу рванул за нами, однако я уже шёл обратно: этот урод, интендант, уже сидел в Хранилище. Я лишь мельком глянул на работника органов, отряхивая руки, а тот сделал вид, что покурить вышел, и мы вернулись в ресторан. Там меня встретили овациями: безобразная сцена, устроенная интендантом, никому не понравилась.

Чуть позже мы с Анной покинули ресторан, и водитель, заснувший в машине в ожидании нас, отвёз девушку домой. Мы долго разговаривали под окнами её квартиры, потом я проводил её до самой двери, и тут мы не менее долго целовались, после чего, наконец, расстались, договорившись встретиться в ближайшее время, если получится, всё же служба. Водитель отвёз меня на квартиру и отбыл в часть. Завтра в девять утра он меня заберёт. Вот так в половине первого я и завалился спать.

Проснулся я от стука в дверь, зевая, и глянул на часы. Было пять минут десятого, а за дверью ждал водитель. Поставить будильник я вчера, конечно, забыл. Я встал, подошёл к двери и велел водителю ждать меня в машине: мол, сейчас спущусь. Быстро привёл себя в порядок, оделся, почистил сапоги, форму уже ранее нагладил, как новая выглядит, всё же в Генштаб еду. Позавтракаю позже, ресторанный ростбиф ещё не переварился. После этого я запер квартиру и спустился вниз.

Садясь в машину, я с интересом отметил, что за нами наблюдает наш управдом. Всё же за простыми командирами машин не присылают. Какие мысли относительно меня ему в голову придут, даже не знаю. Интересно, он пускал в мою квартиру сотрудников органов для обыска или нет? Там вроде всё на месте.

Водитель повёз меня к Генштабу. Кстати, Взор я продолжал качать, и он уже прошёл отметку в тысячу четыреста метров, так что открылась опция «Дальнее ухо». Я ещё учусь им пользоваться, но, похоже, его действительно можно использовать для прослушивания. Причём фона при прослушке нет: если мы проезжаем мимо дома, в котором общаются, то я слышу разговоры, а не звук машины и общий шум. Классная опция.

Остановив машину на парковке, водитель начал кидать изюм в рот (я ему пакетик сухофруктов дал за то, что он догадался меня разбудить), а я ушёл в здание. Там отметили моё прибытие, и сопровождающий провёл меня в приёмную Шапошникова. Пришлось подождать минут пятнадцать: у него было совещание. Когда командиры разошлись, меня пригласили в кабинет.

– О зенитках знаю, они уже отбыли на фронт. Сейчас подойдут командиры, с которыми ты будешь работать, я немного изменил время совещания. Желательно, чтобы всё по списку было передано в течение недели. Успеешь?

– Думаю да, товарищ маршал.

– Хорошо. И чтобы больше ничего не передавал корпусу, мы его сами пополнять будем. Я всё знаю, до последней машины и танка, что ты им передал два дня назад. Чтобы такого своеволия больше не было. Ясно?

– Да, товарищ маршал.

– Приятно, что ты так для своего корпуса стараешься, потому и не сержусь. Обещание я тоже выполняю: приказ на формирование авиационного полка отдал, с фронта вывели сильно потрёпанный авиаполк, он и войдёт в состав вашего корпуса. Скоро прибудет и начнёт сборку машин. «Яки» они знают.

– Спасибо, товарищ маршал.

– Скажи, почему в списках нет продовольствия? Небольшие запасы боеприпасов есть, особенное спасибо от танкистов за бронебойные снаряды. А вот продовольствия нет.

– Я об этом тоже спрашивал, товарищ маршал. Мне показали неприличный жест и велели забыть. Сказано это было таким тоном, что я понял: к этой теме возвращаться больше не стоит.

– Допустим…

Что он ещё хотел сказать, я не узнал: после стука секретарь пропустил в кабинет четырёх командиров разных родов войск.

Мои списки уже были размножены, так что командиры изучали, что в них было, и требовали именно по их направлению передавать как можно быстрее. Однако решал тут именно Шапошников. После долгого совещания, длившегося почти сорок минут, было решено, что сначала всё получат танкисты и лётчики, остальные на очереди.

Случайно я узнал о заслуженном мною кредите доверия: оказывается, сильно потрёпанные танковые и авиационные части уже снимаются с фронта, сдавая остатки техники другим частям, и направляются сюда, принимать танки и самолёты, которые я ещё не передал. Это дорогого стоило. Конечно, в боевых интендантов особо не верили, но то, что я передаю технику, своими глазами видели и поняли, что своё слово я держу.

Решение было принято, теперь всё зависело от меня: когда я смогу обеспечить первые поставки. Во время обсуждения я тихой мышкой сидел и слушал, не издав ни звука с момента, как меня представили генералам. Сейчас, когда все на меня вопросительно посмотрели, я поправил форму и сказал:

– Товарищи командиры. Вчера, догадываясь, о чём пойдёт речь на этом совещании, я взял на себя смелость договориться с парнями о том, чтобы начать перевозку техники и подготовить её к передаче. Честно скажу, я думал, решение будет в пользу авиации, а не танкистов, поэтому готовили только самолёты и аэродромную технику. Сегодня утром мне передали, что все бомбардировщики уже перевезены и ожидают передачи, а это восемьдесят девять Пе-2. А также пятьдесят истребителей. Модели не знаю, это или «миги», или «яки», потому что «лаггов» всего два десятка, да и то в ящиках. Аэродромной техники хватит на три полка, также выделено десять зенитных пулемётных установок для защиты аэродромов. Это на первое время. Где сосредоточена эта масса самолётов, я пока не знаю. Готов выехать, выяснить и вызвать товарища генерал-майора для первой передачи. Считаю, что на сегодня этого хватит.

– Нужно выезжать немедленно, – согласился генерал-авиатор.

– Что по танкам? – спросил у меня генерал по автобронетанковым войскам.

– Сегодня передам парням, за ночь они всё сделают, и завтра обеспечим передачу бронемашин вам. С чего начнём? С КВ или «тридцатьчетвёрок»?

– Всего, и побольше, – усмехнулся тот. – В списках есть лёгкие танки БТ, Т-двадцать шесть. Их мы тоже возьмём, после средних и тяжёлых.

– У меня вопрос к товарищам генералам. Когда передавать трофейную технику?

Ответил за всех Шапошников:

– Когда с нашей закончим, тогда и трофейной займёмся. Кстати, часть трофейных легковых машин нужно будет сдать в гараж Генштаба, список уже накидали, остальное передать на баланс автобронетанкового управления. Пока все свободны. Да, я отдал приказ, и вы, товарищ Гусаров, временно прикомандированы к Генштабу, в моё распоряжение.

– Есть, – козырнул я.

На этом совещание было закончено, мы впятером вышли, а в кабинет уже другие командиры заходили: у маршала начиналось следующее заседание. Спускаясь по лестнице, я обговаривал детали с генералом-авиатором и вторым, танкистом.

– Завтра до обеда танки передаю, а после обеда – оставшиеся самолёты и аэродромную технику. Парни за ночь должны успеть подготовить.

– У тебя там полк работает? Как они успеют? – спросил генерал-танкист.

– Интенданты, чувство локтя у нас присутствует. Успеют. Тем более, большая часть техники и так там стоит, вывезут лишнее, и знай передавай. Так что работы куда меньше, чем кажется на первый взгляд.

На этом мы расстались. Поскольку свою машину я отпустил, генерал ВВС, подойдя к своей машине, велел водителю отдать автомобиль мне. Дал также канал для связи и сказал, что будет ждать, когда я выйду на связь и сообщу, куда им нужно прибыть. Так же и с танкистом, но его радисты будут ждать вызова завтра утром.

Машина была знакомая, ГАЗ-61, полноприводная. Покинув Москву, я съехал с трассы на полевую дорогу, поглядывая на видневшуюся позади на горизонте точку мотоциклиста-одиночки: нисколько не сомневался, что за мной будут следить. Невозмутимо продолжил крутить баранку. Бак полный, далеко уеду. В этот раз я покинул Москву с другой стороны: все прежние передачи техники происходили со стороны Волоколамска, а сейчас я был неподалёку от трассы на Ярославль. Рядом проходила железная дорога, я видел дым идущего паровоза, хотя сам состав – нет: деревья скрывали.

Подходящее место пришлось искать долго, я час проколесил, пока не нашёл то, что нужно: ровная длинная опушка леса, полевая дорога рядом с ней, и почти вплотную к опушке – золотистое пшеничное поле. Уборку ещё не начали, но, похоже, ждать осталось недолго. От мотоциклиста я смог оторваться. Проехал речушку вброд и, пока он там переправлялся, ушёл на скорости.

Загнав машину под деревья, я вышел и, убедившись, что рядом никого (Взор это подтвердил), начал доставать технику. Сначала аэродромную: топливозаправщики, радийные, штабные, зенитки, потом пошли «пешки». Они с трудом умещались под деревьями, всё же довольно массивные конструкции. Вся аэродромная техника, которую я планировал отдать, и шестьдесят бомбардировщиков уже были размещены в линию под деревьями, когда Взор дал понять, что из глубины леса в мою сторону идут двое. Похоже, подростки, да ещё девчата. Неопасно, но лучше их отправить обратно. Достав ещё три машины, я повесил на плечо автомат и побежал навстречу грибникам, думаю, это они. Так и оказалось: две девчушки лет тринадцати шли с корзинами мне навстречу.

– Стой! Кто идёт?

– Ой! – только и услышал я, подходя к девчатам.

– Доброго дня, девочки.

– Здравствуйте, дяденька военный.

– Девочки, тут запретная зона. На опушке военная часть разместилась, вам придётся возвращаться.

Те спорить не стали, покивали и отправились обратно. Кстати, корзины у них полные были. Я Взором поглядывал – аж бежали, бедняжки. Неужели я так их напугал?

Вернувшись, я продолжил доставать из Хранилища «пешки» и расставлять их на опушке. Закончив, начал работать с «яками». Пятьдесят штук разметить было не так и трудно, это не бомбардировщики. Я вернулся к автомобилю, до которого пришлось идти два километра, открыл радийную машину и запустил двигатель. Нашёл нужную волну и начал вызывать Синицу. Радист генерала отозвался почти сразу. Сообщив координаты и подтвердив количество техники, я стал ожидать. Машину я выгнал из-под деревьев и поставил на дороге, перегородив её. Как найти, описал, теперь ждём.

К моему удивлению, гости появились уже через пятнадцать минут. Мотоцикл с коляской и двое седоков. Это не наблюдатель, тот явно меня потерял, да и мотоцикл тяжелее. Оба вооружены карабинами. Выйдя к дороге, я стал изучать, кто едет. Оказалось, сотрудники милиции; заметив машину и меня, они притормозили, но потом проехали дальше. Я сдвинул автомат, чтобы висел горизонтально, и изучал непрошеных гостей. Те уже рассмотрели самолёты на опушке: блестели кабины и моторы с винтами. В общем, было ясно, что тут воинская часть. Подъехав ко мне, водитель заглушил мотор и пояснил, не поздоровавшись:

– Девчонки прибежали, сообщили о военном. А я знаю, что тут частей не может быть. В район уже сообщил, решил ещё сам проверить. Откуда вы тут появились?

– По воздуху, – усмехнулся я.

Тут раздалось жужжание, и показался У-2. Судя по ауре, пассажиром был генерал. Смотри-ка, не вытерпел, сам прилетел. Я знал, этот генерал не верил в технику, которая берётся из ниоткуда, как он считал. Этажерка прошлась низко над полем, генерал явно рассматривал самолёты, которые со стороны поля было отлично видно.

– Сержант, – попросил я, закончив изучать маленький самолётик и повернувшись к милиционерам, – не в службу, а в дружбу. Тут где-то автоколонна должна быть, лётчики, голубые петлицы, как бы не заблудились. Поищи, покажи дорогу. Они со стороны столицы должны быть.

– Покажем, – согласился тот.

В это время У-2 пошёл на посадку, сбрасывая и так небольшую скорость. Милиционеры поспешили уехать, а биплан, ревя мотором, прокатившись вдоль опушки, то есть по всей стоянке техники, встал метрах в ста от меня. Мотор заглох, а вскоре и винт остановился. Первым из кабины выбрался генерал, а затем и лётчик, который стал осматривать свой самолёт. Тут как раз я подъехал на машине. С удовольствием осматриваясь, генерал велел везти его к стоянке «яков», которая располагалась на другой стороне.

Вскоре и два десятка грузовиков прибыло. Похоже, сюда весь БАО с ближайшего аэродрома перекинули, так что техники и лётчики довольно быстро всё осматривали. Взлететь отсюда бомбардировщикам невозможно, это ещё на истребителе можно попробовать, да и то если дорогу бульдозером разровнять. Так что вывозить будут, вероятнее всего, на грузовиках. Хвост в кузов – и пошла буксировка. Это проблемы летунов, они сделают, сам генерал это проблемой не считал.

Мы почти три часа занимались приёмом-передачей, пока не закончили. Вдруг, ревя моторами, в небо с дороги поднялось два «яка». Проследив, как они стремительно лезут на высоту, я повернулся к генералу:

– Ладно я псих, но то, что среди вашего брата таковые имеются, не знал. На непроверенных машинах в воздух подниматься.

– У нас опытные механики. Если дали добро, значит, можно, – несколько рассеяно ответил тот, наблюдая, как пара резвится в небе, выполняя какие-то фигуры.

– Ясно. Тогда до завтра.

– Я могу надеяться, что завтра после обеда вся оставшаяся техника будет передана?

– Что-то я сомневаюсь. Завтра, скорее всего, передадим то, что в сборе: штурмовики и оставшиеся истребители. Потом то, что в ящиках.

– Добро. Тебя в город отвезти? Машину-то ты вернул?

– Нет, вон там «эмка» стоит, я пока на ней поезжу, потом сдам в гараж Генштаба.

– Хорошо.

Попрощавшись, я дошёл до «эмки» и только сел в неё, как меня позвали радисты. Добежав до их машины, взял наушники. Мне велели заехать в Генштаб. Подтвердил приём сообщения, вернул наушники и поехал в столицу. По пути заехал на речку, минут десять покупался, а то плавлюсь в тёплой форме на этой жаре. После этого поехал в Генштаб.

Помощник дежурного проводил меня к Шапошникову. Тот меня осмотрел, отметив, что форма пыльная, и сказал:

– Про передачу бомбардировщиков и истребителей знаю, доложили. Молодцы, выполняете обещание. На вечер ничего не планируй, едем в Кремль. Информация до самого дошла. За боевые знамёна, за спасённое вооружение тебя представили к «Золотой Звезде» с вручением ордена Ленина. В восемь вечера жду тебя здесь. Приведи себя в порядок, парадную форму справь.

– У меня есть, товарищ маршал.

– Хорошо. Жду в восемь.

Козырнув, я покинул кабинет, а потом и здание Генштаба. Вернулся в свою машину, поправил лежавший на сиденье автомат и поехал домой. Время уже три часа дня, есть хочется, так что сейчас ушицы поем, она у меня готовая в Хранилище. А то с летунами как-то не до этого было. Пока ехал, автомат и диск к нему убрал в Хранилище. Это в пригороде оружие лучше под рукой иметь, а в городе его показывать не стоит, хватит и пистолета.

Заехав во двор, я припарковал машину так, чтобы её было видно из окон управдома: он присмотрит. Пошатываясь от усталости, на ходу потирая лицо ладонью (что-то меня морило, нужно душ принять, не помогло купание), я зашёл в подъезд и двинулся к лестнице, когда на меня накинулись двое. Ещё трое стояли в стороне. Отреагировал я мгновенно, на автомате: ушёл рывком в сторону от захвата и отработал двоечку. Да так, что челюсть вдребезги. Бил в полную силу, нокаут. Досталось и второму.

– Стоять! – заорал один из трёх оставшихся.

Пришлось замереть под дулом пистолета, это был ТТ, не попрыгаешь. Один из оставшейся тройки, подскочив, зашёл со спины, а потом – резкая боль в затылке и темнота. Похоже, вырубили. Опасаются, и это правильно.

Очнулся я в темноте. Было очень холодно и воняло немытыми телами, парашей, грязью и, особенно, свежей и застарелой кровью. Знакомый запах. Быстро осмотревшись, определил, что я в камере. Хм, а нападающие были в штатском. Я у ментов или в гостях у госбезопасности? Я вообще думал, что это бандиты, решил поиграть – и оказался тут. Широкие нары, полтора десятка человек в камере, все спят. Мест на нарах всем не хватило, трое спят на соломе на полу, я – четвёртый. На мне галифе, исподнее, и всё. Сапог нет, ноги босые, фуражка, френч и остальное отсутствует. Избит, и сильно, похоже, долго вымещали злость на бессознательном теле. Лицо практически в кровавую кашу превратили. Это всё поправимо, но лечить я пока не стал. То, что не военные тут замешаны, это ясно, вот и будем на это давить, пусть разбираются, кто посмел. Слегка убрал температуру и подлечил воспаление не знаю откуда взявшейся рваной раны на руке, а то могло заражение начаться. Остальное выглядит страшно, но не критично.

По-видимому, снаружи уже ночь, серьёзно меня приголубили. Думаю, Шапошников уже ищет меня со всеми собаками. Будем ждать. Было холодно, но ничего из одежды я доставать не стал, слегка прибавил температуру тела, чтобы не дрожать, и решил поспать. Но не спалось, поэтому стал изучать диаграмму показаний диагностики. Колено ещё разбили, сволочи, то-то так болит. В остальном не так уж критично: колено, рана на затылке (чуть череп не проломили, рваная рана), ну и ушибы внутренних органов. Похоже, бившие были уверены, что им за это ничего не будет. Вот я бы так не был уверен, мстить всегда нужно. Ну или, если кто слово «месть» не любит, есть его полный синоним – кинуть ответку.

Закончив изучать результаты диагностики, я стал вспоминать момент, когда меня брали. Взор работал, и кто где находился, я знал. А ведь оперативников я за жильцов принял и их гостей. То, что управдом был в курсе, это ясно: те трое из его квартиры появились, а значит, он навёл. Чую, у нас будет новый управдом. О нет, никакой заявы. Просто вышел человек и пропал. Возможно, бандиты зарезали, а тело спрятали. Никто не узнает, что с ним стало. Но это потом, а пока спать. Нужно сил набираться.

Однако не дали. Взор показал, что к нам спускаются трое, остановились у нашей камеры. Хотя камер тут было с десяток, едва ли половина была занята, но те, что заняты, были переполнены. Вот такое воздействие на умы сидельцев, психологический прессинг. В замочной скважине ржаво заскрежетал ключ. Многие из моих сокамерников на этот звук зашевелились. Один из троих пришедших остался у двери, а двое других, подхватив на руки одного из арестантов, понесли его к выходу. Тот был изрядно бит, и как я понял, эта тройка собиралась продолжить начатое. Дверь захлопнулась, и снова всё замерло.

Сокамерники, шушукаясь, вскоре снова начали засыпать. Мой же сон пропал и возвращаться не хотел: видимо, времени отдохнуть у него было достаточно, пока я был без сознания. Поэтому, активировав опцию «Дальнее ухо», я стал подслушивать, что творится наверху. Здание было двухэтажное, это точно не Лубянка. Подслушав дежурного по отделу, отвечавшего на звонок, я понял, что нахожусь в районном отделении города Москвы. Причём район не мой, не тот, где моя квартира находилась, а другой, соседний.

Наверху были дежурный и четверо сотрудников милиции. Один в кабинете на втором этаже что-то писал, а те трое, что забрали одного из нас, занимались зарядкой. По-моему, буцкающие звуки доносились и сюда. Один сидел за столом и смотрел, двое били. Тот, что смотрел, время от времени советовал что-то подписать, но неизвестный отказывался. Крепкий мужик оказался. Вообще, я думал, что милиция тут нормальная, а подобный беспредел на Лубянке творят, однако увиденное мигом развеяло иллюзии о хороших сотрудниках милиции. Надо быть реалистом. Нет, возможно, днём, в светлое время суток, это нормальный отдел, с нормальными сотрудниками, но по ночам – явно филиал ада. А вообще, странный этот арест: я военнослужащий, а мы, военные, вообще вне их юрисдикции, если только я кого не убил и меня не застали над трупом, да и в этом случае должны передать военной прокуратуре. Что-то тут не связывается.

Тут тот неизвестный, который что-то писал, с бумагами спустился в дежурку, где дежурный принимал срочную телефонограмму. Вот что я услышал:

– Товарищ старший лейтенант, тут срочный запрос, поднимать отдел, начать поиски и патрулирование улиц. Срочно разыскивается военнослужащий, техник-интендант первого ранга Гусаров. О нахождении немедленно доложить. Пропал в городе Москва. Идут широкомасштабные поиски, привлечены все силы, включая столичный гарнизон.

– Обзвони всех, у кого есть телефоны, отправь посыльных к остальным. Что мне тебя учить действовать по стандартным процедурам? Машину за начальством не забудь послать… Погоди, Гусаров? Что-то знакомое… Посмотри в журнале, не доставляли ли некоего Гусарова. Кажется, он в форме был.

– Не знаю, товарищ старший лейтенант, это до меня было, я вечером на дежурство заступил… Точно, есть такой. Доставлен опергруппой Ларина. Написано, что задержан по подозрению в убийстве, тут без подробностей. При задержании нанёс тяжёлые травмы двум сотрудникам.

– Поработали над ним серьёзно, там мясо, а не человек. Похоже, Ларин был уверен, что проблем с ним не будет, списали… Ну, что смотришь, сержант, звони начальству, пусть сам решает.

Взором я видел, что тот мой сокамерник всё же подписал, что ему дали: забили, не выдержал.

Когда прибыл капитан, начальник отдела, он быстро всё решил. Приказал удалить все записи обо мне, меня самого обработать под жертву банального ограбления со смертельным исходом, а тело выкинуть как можно дальше, не в их районе. Мою судьбу решили пятеро, остальные не в курсе. Нет, я всё понимаю, за место и должность держатся, но такой беспредел разве можно творить? Сдал бы своего старшего опера и всех делов, так нет, решил прикрыть его. Да и Ларин этот (аура знакомая), один из той тройки, как раз тот, что в меня целился, был с ним солидарен. На Ларина и взвалили, чтобы сделал со мной то, что было задумано.

Отреагировал я мгновенно, пробежался и всех сокамерников отправил в Хранилище. Потом натянул комбинезон танкиста, шлемофон, лицо материей замотал, на ноги ботинки, вооружился, за ремень засунул два парабеллума, в руках МП-40, на ремне подсумки. Так что когда дверь открылась, и в помещение вошёл Ларин с тремя подчинёнными, я не думал ни секунды, автомат забился в руках, очередями полосуя бандитов в форме. Добив подранков, я выскочил наружу и рванул наверх. Там выстрелы слышали, уже бежали к оружейке, некоторые доставали бывшее при них табельное оружие. Поднявшись по лестнице, я заминировал дверь толовой шашкой, переждав взрыв внизу, после чего, снова поднявшись, швырнул две «лимонки» за угол, где готовились к штурму шесть милиционеров, тут их много собралось, вызванных по тревоге. Потом выскочил, добил подранков и начал зачищать кабинеты один за другим. Взор здорово помогал, пустые кабинеты я не брал и всегда сначала кидал по две гранаты, а после разрывов добивал. Шансов у местных не было никаких. Пленных я не брал, только того сокамерника, который лежал в углу кабинета в луже крови, убрал в Хранилище, он был ещё жив.

Второй этаж я штурмовать не стал. Выскочив на улицу, расстрелял двух сотрудников милиции в форме, которые бежали к зданию, наповал обоих, и стал из МГ расстреливать окна на втором этаже, а в те кабинеты, где были люди, закидывать противотанковые гранаты. От их разрывов здание дрожало, и я серьёзно опасался, что оно сложится, как карточный домик. Ну вот, в живых остались только сидельцы в остальных камерах, до которых, если честно, дела мне не было.

Я достал из Хранилища БА-10 и погнал к своему дому. Моей машины, которую я припарковал перед арестом во дворе, не было. Чужаков – тоже. Если меня и искали, то тут все розыскные мероприятия уже были закончены. Одним ударом ноги я выбил дверь в квартиру управдома, вырубил его жену, а его самого, крепко связав, вытащил на улицу. Руки привязал к арматуре, торчавшей из стены, где раньше труба водостока крепилась, а ноги – к крюку бронемашины. После этого газанул и дёрнул, разорвав урода пополам. Точнее, руки оторвались, но и так неплохо. Я был очень на него зол. Отвязал, бросив на месте, и погнал прочь.

Я старался двигаться по тем улицам, где не было поисковых групп, Взор их показывал. На одной из тёмных улиц высвободил сокамерников, сложив на тротуаре, многие начали просыпаться. Сам покатил к больнице. Там всё убрал в Хранилище, оставшись в окровавленных галифе и нательной рубахе. Добредя до крыльца больницы (это была обычная городская больница), лёг на новенькие носилки и накрылся белой простынёй, предварительно постучав в двери. Рядом лежало тело того мужика, которого избивали в кабинете, он в тяжёлом состоянии был, и ему требовалась срочная медицинская помощь. Здание милиции в это время ярко полыхало, так что его дело точно сгорело.

На крыльцо вышла сонная санитарка, ещё бы, два часа ночи. Обнаружив нас, она быстро подняла тревогу, вскоре выбежали врач и медсестра, видимо, тоже дежурные. Занялись сначала мной, поскольку я уже на носилках лежал, отнесли в палату. Потом на моих же носилках принесли и второго бедолагу. А носилки припрятали, вещь ценная. Дальше был осмотр, моего напарника увезли в операционную, у него травмы были серьёзные. Сам я в сознание не приходил. Исцеление у меня развивалось, сейчас было открыто шестнадцать умений из ста, и пятнадцатое называлось «Живая смерть». Имитация смерти, но можно слабую версию использовать, это уже кома. Так я и сделал. Я всё слышал, всё видел, но для врачей находился в коме и не реагировал на раздражители.

Меня отнесли в процедурную и долго надо мной колдовали. Отмыли от крови и наложили семнадцать швов на рваные раны, три их было. Окровавленные тряпки, бывшие остатками формы, куда-то унесли; меня, обнажённого, накрыли простынёй. Судя по разговорам, о нас уже доложили куда нужно и вскоре ожидали прибытия сотрудников органов. Пока не известно, каких именно. Возможно, внутренних. После процедур меня отнесли в шестиместную палату. Четыре койки были заняты, пятая – моя, на последнюю свободную положили моего товарища по несчастью. Хорошо ещё, что места есть, всё же больница, а не госпиталь.

Гости прискакали уже через два часа. Двое в форме сотрудников милиции, чуть позже прибыл сотрудник НКВД. Он довольно долго изучал нас обоих, но лица были в таком состоянии, что опознать было практически невозможно. Чуть позже в зоне работы Взора появилась знакомая аура. Это прибыл капитан из Генштаба, помощник Шапошникова, или адъютант, я так и не понял, кто он. Он тоже долго изучал меня, а на второго даже и не смотрел: мужику за сорок, я моложе.

Кроме больных в палате было трое: врач, который утром пришёл, тот сотрудник НКВД, следователь, лейтенант госбезопасности, как я понял, и капитан.

– Вроде он, – не совсем уверенно выдал капитан, не спеша разгибаться и продолжая изучать меня. – Только лицо так опухло, синяки, вы ещё бинтами всё замотали, непонятно. Когда он очнётся?

– В сознание не приходил, – ответил врач. – Всё что могли, мы сделали, будем надеяться, что молодой организм выдержит, и парень придёт в себя.

– Я уже распорядился, его перевезут в армейский госпиталь, в палату для командиров, – сообщил лейтенант.

– Погодите, – остановил его капитан. – Какого рода травмы?

– Его сильно избили. Есть травма головы. Возможно, это и является причиной того, что он всё ещё не пришёл в себя.

– И надолго это?

– Возможности человеческого мозга исследованы недостаточно хорошо, чтобы ставить диагнозы. Он может очнуться в любую минуту или не очнуться никогда.

– Мне так начальству и доложить?

– Мы сделали всё, что в наших силах, – развёл руками врач.

Так общаясь, они покинули палату. Вскоре меня вынесли, погрузили на санитарную машину и повезли в госпиталь. Новая палата оказалась неплохой: похоже, для высшего командного состава, одиночная. Так что тянуть я не стал и на следующее утро, когда вошёл врач для осмотра, я сделал вид, что очнулся: судорожно вздохнул и открыл глаза. Тут же все забегали, и вскоре меня осматривал ведущий хирург госпиталя, который констатировал, что я пришёл в себя.

За эти сутки я, пока лежал, восстановил колено, убрал трещину в черепе и внутренние органы подлечил. Дважды разряжал Исцеление, но внутри я теперь в порядке, повреждения остались только на коже: темно-багровые синяки, красноватые шрамы со швами, опухоли от травм. Даже четыре зуба, которые шатались (чудо, что их вообще не выбили), привёл в порядок и порванную зубами с внутренней стороны губу залечил. До обеда ко мне никого не пускали, манной кашей с ложечки кормили, хотя я уверял, что и сам могу. Всё это время в приёмной находилась знакомая аура, это была Анна. Пустили ко мне только капитана (всё же это был адъютант Шапошникова, как я подслушал в приёмной).

Мне подняли выше подушку, и я полусидел, когда он вошёл в палату. Врач вышел, чтобы нам не мешать. Почти сразу за адъютантом маршала зашёл следователь НКВД и предъявил удостоверение. Следователь оказался капитаном, то есть подполковником, если на армейские звания переводить, по виду матёрый. Парни поздоровались и сели на стулья, сдвинув их к кровати. Начал капитан:

– Скажите, товарищ…

– Можно просто Максим, мы не на службе. Да и ситуация не располагает общаться по чинам.

– Хорошо. Скажи, Максим, что ты помнишь?

– Да плохо. Помню, подъехал к дому, припарковал машину под окнами управдома. Зашёл в парадную, и тут на меня накинулись двое. Я на автомате отработал обоих, я ведь боксом занимаюсь, оба в нокауте. Одному вроде челюсть раскрошил.

– Первому челюсть, а второму скулу своротил. Это не считая сотрясений. Оба в больнице лежат, – сообщил вдруг следователь и велел: – Продолжайте.

– Да что там продолжать? Трое других выскочили из квартиры управдома. Один взял меня на прицел пистолета, пришлось руки поднимать. Другой зашёл со спины, помню боль в затылке. Очнулся уже тут.

– Больше ничего? – уточнил следователь.

– Ничего.

– Они представлялись? Показывали удостоверения?

– Какие у бандитов удостоверения? Это управдом навёл, я видел, как он из квартиры выглядывал. Прибью тварь.

– Ясно. Ну, у меня всё, – сообщил следователь капитану.

Он, попрощавшись, ушёл, а капитан вопросительно посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

– Это сотрудники милиции были. Знаешь такого Филатова?

– Хозяин Минска? Раньше знал.

– Он успел до окружения города сбежать, в Москве по партийной линии занял должность заместителя начальника столичной милиции по воспитательной работе.

– Генеральская должность.

– Да. Вот он и приказал тебя задержать по подозрению в убийстве некоего Демидова.

– Так вот откуда ветер дует… Да не видел я Демидова после увольнения. Это он мне простить не может то, что я на дочке его отказался жениться, вот и мстит.

– Это не всё. Следствие ещё идёт, но говорят, что тебя бросили в камеру, сильно избитого. А потом весь отдел, поднятый по тревоге, был перебит. Использовали автоматы, пулемёты и гранаты. Выживших нет. Всё происходило в центре города. Когда тревожные группы и ближайшие патрули прибыли, увидели только полыхающее здание. А тебя нашли на крыльце больницы. Потом уже сюда перевезли.

– Ясно.

– Похоже, ты знаешь, кто атаковал горотдел, – сделал вывод капитан. – Это ещё не всё. Сейчас слышал от следователя, что управдома твоего тоже… Это было похоже на казнь.

– Ой, да что там могут посчитать казнью? – хмыкнул я, стараясь не шевелить лицом, поскольку оно было опухшее и тянуло. – Вот мы с группой капитана Минск однажды застали взвод немцев, которые уничтожили наш медсанбат, попавший в окружение. Они убили весь медперсонал, оставили только молодых медсестёр и забавлялись с ними. Вот там была казнь. Взвод мы перебили, а офицера привязали к машине и тащили за собой. Мы тогда пятьдесят километров проехали за ночь. От него одни руки, голова и часть позвоночного столба остались. Вот это была казнь. А тут что? Вздёрнули, небось. Но хоть поделом, ничуть не жалко.

– Говорят, его машиной пополам разорвали, – тихо сообщил капитан.

– А-а-а. Тогда ладно.

– Это всё?

– А что я ещё могу сказать? Кстати, сколько я уже тут? Какое сегодня число?

– Сегодня двадцать второе.

– Это что, я два дня прохлаждаюсь? У меня же работа по передаче техники стоит.

– Значит, все договорённости в силе?

– Конечно, – я с удивлением посмотрел на капитана. – Это не взаимосвязано. Вот что, пока я тут лежу, там на фронтах парни гибнут без авиационной поддержки и танков. Так что давай, машину мне найди, я делом займусь. Надо успеть сегодня хоть что-то передать.

– Ты не в том состоянии, чтобы ходить. Врачи запрещают.

– Я знаю, что я смогу. Машину!

Мне удалось уговорить капитана, да тот и не сильно против был. Сложнее оказалось с врачами, но и они отпустили. Я смог встать и самостоятельно пройтись, даже почти не шатало. Мне принесли командирскую форму, мой размер, новенькая, но без знаков различия, а также сапоги, тоже моего размера. Я оделся, ремень пустой застегнул. Пока я одевался, капитан звонил начальству. Судя по разговору, с самим маршалом общался, передал основное: мол, договорённости прежние, сегодня первая передача. Видимо, это их волновало больше всего. Капитан и авиаторов предупредил, чтобы ждали сообщения по тому же каналу с тем же позывным. А с Анной мне пообщаться не дали, вывели из здания во внутренний дворик, где и стояла машина. Я сел за руль и покатил к выезду из города, прикидывая, как сбросить хвост, преследующий меня на трёх машинах. Две из них были вездеходные – подготовились…

* * *

Повернувшись на кровати, я ударил по кнопке будильника, заставив его замолчать, и потянулся. Встал и прошёл в ванную. В зеркале отобразилось пятнисто-жёлтое чудо. Синяки и опухоль почти сошли, но всё же вид был так себе. Я получил отпуск по болезни (это так записали), и уже неделю как отдыхаю. За эту неделю я передал нашим всю технику, даже трофеи ушли, особенно были рады полевым кухням, немецкие в пехоту передали. Пока шла передача техники, я ночевал в госпитале, в своей палате: утром уезжал, вечером приезжал. Анна за мной ухаживала, сиделкой стала. Чёрт, похоже, я влюбился, окончательно и бесповоротно. Когда закончил передачу, вернулся в квартиру и вот уже вторую неделю живу дома. Да, сегодня седьмое сентября.

О случае с милиционерами все забыли, и я не стал напоминать. Хотя тех, кто уничтожил отдел, ищут до сих пор, меня не трогают. Да и какой спрос, если я без сознания был? В квартире внизу уже новый управдом появился, с семьёй. Бдит. Точно, на органы работает. Анна ко мне и сюда бегает, ухаживает, комплект ключей у неё теперь свой. Как я ни пытаюсь перейти к более серьёзным отношениям, она ни в какую, дальше поглаживаний и поцелуев дело не идёт. Мне достаточно ясно дали понять, что пока кольца на пальце не будет, ничего больше я не получу. Это шантаж. Пока думаю. После шести браков не хочу новых разочарований.

Думаю, следователи уверены, что отдел уничтожили мои знакомые, боевые интенданты. Да не думаю, знаю: внаглую подслушал. Однако им запретили меня трогать, тем более я лично в этом не виноват, алиби имею. На то, что это боевые интенданты сделали, я сам намекнул. Ведь по логике мои награды, документы, табельное оружие – всё сгорело в райотделе. А я уже на следующий день вернул свои награды на новенькую форму, да и кобура не пустая, и про документы сообщил, что восстанавливать не придется, мне их вернули. Адъютант маршала тогда как бы между прочим поинтересовался, откуда они у меня, я и ответил, что парни вернули. Больше мы к этой теме не возвращались.

С вручением награды в Кремле пока пролёт. Маршал сказал, что пока лицо не восстановится, появляться там не стоит. Но награждён буду, всё уже оформлено, осталось только вручить. Корпус мой уже практически полностью сформирован, сейчас учения идут, обучение, скоро на фронт отправят, и я с ним. Сам я числюсь в отделе снабжения корпуса, нас там трое сотрудников (начальник Рыбин и двое подчинённых) и писарь. Один из сотрудников – я, но я пока филоню по уважительной причине. А так дивизии полнокровными стали, в том числе и танковая, вооружение по штату. Да и отдельные подразделения тоже сформированы. Похоже, большая часть того, что я передал, пошло на корпус. Дополнительно смогли сформировать ещё два танковых полка, оба уже на фронт отправлены. Сейчас части формируют по военным штатам, которые только недавно вводить начали, а не по довоенным, так что хватило.

Из моих самолётов был сформирован авиакорпус, он только вчера отбыл на Ленинградский фронт. А вот истребительный авиационный полк в нашем корпусе остался, обещание своё Шапошников держит. Пообщавшись с нашим комиссаром, который получил звание бригадного комиссара (это уже генерал по факту), описал ему ситуацию с комсомольским билетом и корочками кандидата в члены партии. Тот быстро собрал комсомольцев и коммунистов, и уже через два дня я получил комсомольский билет и корочки стажёра. Стать коммунистом я должен ещё заслужить.

Про Филатова я помнил, но тот высоко сидит, тронь его – слишком много вони будет. Подожду, когда немцы под Москвой будут, тогда дело обстряпать проще. Странно, что замяли дело с милиционерами. Думаю, под сукно положили, и если понадобится, достанут быстро. Без меня вряд ли обойдутся, ведь я единственная ниточка к тем, кто совершил это якобы злодеяние. Да и опасаются: напали на райотдел в центре столицы, могут атаковать Лубянку или Генштаб. Понятно, что менты сами виноваты и получили за дело, об этом даже Шапошников говорил своим доверенным людям, я подслушал, но мало ли что в голову придёт таким отморозкам, как мои знакомые. В общем, к ним теперь явно относятся с насторожённостью и опаской. Про меня пока забыли: с тех пор, как я всё передал, перестал нужным быть, так и оставили в покое. Из квартиры я редко выхожу, личиком стараюсь не светить.

По поводу «передал всё» я, конечно, несколько преувеличил. Небольшие запасы техники и оружия оставил. Например, оба танка Т-35 и тот Т-28, на котором диверсантов ложного поста уничтожал. Они в списки внесены не были, о них не знают. Как и все запасы продовольствия, которые я на Чёрном море закупил. Кроме танков два новеньких грузовика, ЗИС-5 и полуторка, обе машины с крытым кузовами, а у «захара» ещё автоприцеп. Одна легковушка, ГАЗ-61, тоже новенькая, сохранил её для себя. Из мототехники один мотоцикл-одиночка и тяжёлый М-72. Две танкетки Т-38, обе на ходу и в полном порядке, на каждом по одному пулемёту ДТ. Их я оставил, несмотря на слабую броню и вооружение, только из-за возможности плавать. Они могут преодолевать водоёмы, глядишь, пригодятся. Из техники ещё тяжёлый трактор «Сталинец-65», на всякий случай. Остальное всё отдал.

Из авиации оставил один «шторьх» и два И-16, оба пушечные истребители, их ещё нужно привести в порядок. Из оружия и артиллерии у меня осталась сотня винтовок СВТ, из них десять с оптическими прицелами. Двадцать автоматов ППД, пять ручных пулемётов ДП и два пулемёта Максима. Два крупнокалиберных пулемёта ДШК на пехотных станках и два на зенитных. Ещё одна зенитка счетверённых пулемётов Максима, не на машине, на треноге, и патроны к ним. Двадцать ящиков гранат, в основном оборонительных. Из артиллерии одна сорокапятка и одна 57-миллиметровая противотанковая пушка. И если к сорокапятке у меня был тройной боекомплект, то к этой я ещё не заимел снарядов. Ничего, найду. Больше пушек не было, но имелось два батальонных и два полковых миномёта, к каждому орудию по десять боекомплектов. Тут я не экономил.

Осталась одна немецкая полевая кухня, почти новенькая. Сотня комплектов красноармейской формы, моего размера, столько же сапог и всего носимого снаряжения. Десять комплектов командирской формы, тоже мой размер. Десять комплектов зимней командирской и десять комплектов зимней красноармейской формы, с полушубками, валенками и шапками-ушанками. Это всё было взято со складов у границы, которые наши бросили в начале войны. Две взводные палатки, одна командирская и ещё та, немецкая, которую я у Кобрина взял: с комнатами, буржуйкой внутри и всем оснащением. Было ещё небольшое количество вещей, чтобы обставить палатки, и всё что нужно для комфортной жизни в походе, к примеру, те же ковры.

От интенданта из «Метрополя» я ещё три дня назад избавился: влил в глотку бутылку водки и отправил гулять по ночной Москве; пусть объясняет, где он пропадал. Загруженность Хранилища с тем, что осталось, сейчас составляла семнадцать процентов. Я ведь отдал и авиабомбы, и снаряды к танкам, и топливо, находившееся в бочках. А что из подземных цистерн прямо в Хранилище заливал, авиационный бензин, просто бензин и дизтопливо, это всё со мной. Из семнадцати процентов загруженности Хранилища топливо занимает десять процентов, остальное – вышеперечисленное имущество, из которого две трети – продукты.

Вот этим всем я и занимался последние две недели. В данный момент я разжёг кухонную плиту и поставил чайник. В это время защёлкал замок в прихожей, это пришла Анна. Хм, за ней всё тот же топтун ходит, а за моей квартирой, сменяясь, двое следили. Встретив Анну и чмокнув её в губки, я сообщил:

– Ко мне парни заходили, свежей черноморской рыбы принесли. Ещё живая, бьётся.

Я взял ее лёгкое пальто и пока вешал, она уже ускакала на кухню.

– Ого, – ахнула Анна, изучая рыбу, которая забилась прямо на столе.

– Я чищу, а ты готовишь. Идёт?

– Идёт.

Общаясь, мы занялись делами. Анна была просто восхитительной девушкой и, возможно, как супруга будет на своём месте, вот только нет у меня к ней доверия. Умерло. Три дня назад я впервые напился, пусть свежим немецким трофейным пивом, но всё же. И подслушал, как Анна, покинув мою квартиру, в машине описывала своему куратору в органах, что происходило в тот день, пока мы были вместе, ничего не упустила. Куратор требовал, чтобы она выяснила всё по боевым интендантам и вывела на них. А мне-то пела, как влюбилась, как искала своего спасителя. И ведь я верил, она была очень убедительной. Сейчас уже не верю. Типичная медовая ловушка. Жениться на ней, чтобы банально трахнуть, тем более я уверен, что она ещё девственница – это как-то не по мне.

С тех пор я троллил и её, и наблюдателей. Последние внимательно за квартирой следили, но зная, что мои парни навещали меня, гостинцы приносили, так ни разу их и не засекли. Как же их это бесило. Впервые я о парнях упомянул на следующий день после того, как напился. Мол, пива принесли, рыбы сушёной, вот мы и посидели. Позавчера уже вина домашнего черноморского, Анне оно понравилось, вкусное. Вчера были пирожные, купленные ещё в Минске, последние остались, с заварным кремом. Сегодня вот живая рыба, да ещё семейства осетровых.

Я почистил и разделал рыбу, а Анна начала её жарить. Половину рыбины она отложила, чтобы взять домой. Я о ней всё знал: она жила с матерью, а отец её, генерал, воюет. Я как раз руки в ванной отмывал с мылом, когда раздался стук в дверь. Вытер их на ходу и, забросив полотенце на плечо, как был, в обычных домашних штанах, рубахе, тапках, подошёл к двери и открыл. За дверью стоял знакомый мне боец, посыльный из штаба корпуса.

– Товарищ техник-интендант первого ранга, вам приказ, – он протянул мне бумагу.

Я быстро пробежал её глазами, кивнул посыльному и, сказав, что завтра утром буду в части, закрыл за ним дверь и направился на кухню.

– Кто это был? – обернулась Анна, переворачивая на сковороде кусок рыбы.

– Посыльный. Завтра моя часть на фронт отбывает, и я тоже. Приказ пришёл. Закончился мой отпуск по болезни.

Мы позавтракали рыбой, а после Анна ушла. Домой торопилась, говорила, что мать приболела, но я знал, что она лжёт. Я же надел парадную форму со всеми регалиями и поехал на трамвае к Генштабу.

Шапошникова не было, будет через несколько дней, но был капитан. Я объяснил ему ситуацию: отбываю на фронт, а награды так и не получил. Капитан обратился в политуправление, по их предложению представление к награде было. Мехлис тоже отсутствовал (в Крым отбыл), но был его зам, который как раз в Генштабе находился, он всё и решил. Созвонился, переговорил с секретарём Сталина, который вопрос курировал, и сообщил, что сегодня вечером состоится награждение, неофициальное. Всё же моё лицо не до конца восстановилось, чтобы им светить. Награждение за закрытыми дверями, вот как это называется. Состоится оно в семь вечера, за мной на квартиру машину пришлют. При этом можно быть не одному, поэтому я на Анну приглашение оформил.

Покинув здание Генштаба, я заехал к Анне, порадовал её новостями, а после отправился домой. Переоделся в повседневную гражданскую одежду и, сбросив хвост из двух топтунов, направился на Колхозный рынок. Там купил большой заплечный мешок для покупок. За час, проведённый на рынке, мешок заполнялся раз пятьдесят, но всё из него отправлялось в Хранилище. Я покупал грибы, сушёные и солёные в бочонках. Яйца, как свежие, так и варёные. Купил шесть грузовиков картошки, свежей, только выкопали. Для картошки пришлось арендовать склад, там всё разгрузили, и я убрал в Хранилище. Овощей взял немало, сала солёного и копчёного. В общем, хорошо закупился. Трофеев у меня после работы в немецком тылу было немало, среди них и советские рубли, где-то два с половиной миллиона, и тридцать ящиков с золотом, тут и монеты, и слитки. Немцы вывозили их из захваченного банка, не знаю из какого, мы на дороге повстречались, я и отбил.

Вот так до вечера делами занимался. Потом поехал к себе, принял душ и как раз переодевался в парадную форму, когда подошла Анна, с которой договорились у меня встретиться. За нами прислали машину и отвезли в Кремль. Оружия я не брал, так что проверку на входе прошли быстро. Вёл меня тот армейский комиссар второго ранга, зам Мехлиса, он выступал представителем от командования.

В небольшом зале, при малом скоплении народа, всего человек двадцать, седой старичок по фамилии Калинин вручил мне медаль «Золотая Звезда» и орден Ленина. Фуршета не было, даже без фотосессии обошлись: куда с моей-то рожей. Домой вернулись в девять часов, но Анна приятную ночь мне так и не подарила. Динамила вполне себе профессионально, испытывала моё терпение. Пришлось провожать её. Долго мы целовались под окнами, пока её не позвала мать, которой я, кажется, не нравился. После этого я отправился к себе. Нужно было собраться и подготовить квартиру к моему долгому отсутствию.

Утром Анна пришла, и мы вместе позавтракали. Она на квартире осталась, решила прибраться, а я подхватил шинель, сидор и небольшой чемоданчик и покинул квартиру. Сомневаюсь, что мы сегодня отправимся, но лучше держать вещи при себе. Остальное всё в Хранилище, а это на виду должно быть, а иначе как так и без вещей?

С двумя пересадками на трамвае я добрался до казарм. Там прошёл охрану на въезде и направился к штабу. Народу хватало. Прибыл я вовремя, совещание только через час. Успел убрать вещи в нашу интендантскую полуторку и пообщаться со знакомыми, принимая поздравления за получение высокой награды. На все намёки обмыть отвечал положительно, вечером будет фуршет, я с поварами договорюсь. Вино черноморское, чача.

Во время совещания решались в основном организационные вопросы по отправлению эшелонов: какие полки и подразделения идут первыми. Я узнал, что корпус отправляется на Юго-Западный фронт, под Киев, и четыре человека летят туда на транспортном самолёте. Они будут заниматься встречей и размещением. От снабженцев лечу я, так решил главный снабженец корпуса.

Обмывка награды обломилась, так как до самого вылета я получал задачи по своему направлению. Правда, некоторые командиры всё же поймали меня, полчаса времени у нас было, так что мы всё успели: и обмыть, и проститься. Анне я за два часа до вылета сообщил, с какого аэродрома улетаю. Телефон был у соседей, позвонил, они её позвали. Уже на аэродроме, где я стоял у машины со всеми вещами в ногах, подбежала Анна и обняла меня. Мы поцеловались и стали торопливо прощаться. Заметив, что я кому-то машу, она спросила:

– Кто это?

– Парни знакомые. Охрана моя. Следят, чтобы со мной больше ничего плохого не случилось.

– Да? Я не видела, чтобы за тобой следили, – закрутила головой Анна, высматривая несуществующих личностей.

– Да ты даже топтуна не замечала, которого куратор поставил за тобой следить, не то что парней. Да, Анна я всё о тебе знаю, о твоих ежедневных беседах с куратором – тоже. Знаешь, я долго думал и решил, что вместе нам не быть, доверия друг к другу нет. Я знаю, ты искала меня, чтобы поблагодарить за спасение, опознала по фотографиям в газетах, хотела встретиться. На тебя вышли сотрудники НКВД, ты не отказалась им помогать и стала агентом. Не очень красиво с твоей стороны, поэтому я решил, что мы расстанемся. Так что не нужно слёз, прощай.

Анна молча отдала ключи от квартиры. Обнимать её я не стал, подхватил вещи и быстрым шагом направился к самолёту, где уже заканчивалась погрузка. Анна смотрела, как я ухожу, и, кажется, в глазах у неё блестели слёзы.

Из-за того что в самолёте я оказался последним, мне досталось самое паршивое место, у двери, а там дуло. Самолёт небольшой, одномоторный, я на таком в Сочи летал. Было шесть пассажиров и несколько мешков с почтой. Сев на боковую лавку, я вытянул ноги, положив их на чемоданчик, сидор сунул под лавку. А вот шинель не только надел, но и застегнул на все пуговицы: лётчик посоветовал, сказал, что холодно на высоте. После недолгого разбега мы начали набирать высоту, это сразу почувствовалось: перестало трясти. Подняв воротник, я поглядывал на попутчиков. Трое знакомых, командиры из штаба корпуса, а вот двое просто с нами летели попутным бортом. Один майор НКВД, второй вообще гражданский, в костюме, мёрз, кутаясь в пиджак. Видимо, не сказали ему, что на высоте холодно, да и погода не летняя. Нет, пока вполне тепло, но только не ночами.

С Анной давно перегорело, так что единственное, что я чувствовал – это облегчение от того, что всё наконец закончилось. Возвращаться к этой теме не хотелось, прошло и прошло, умерло и умерло. Я был хорошо одет, форма новая, пистолет в кобуре. Между коленей, прикладом в пол и стволом в потолок, стоит ППД, чехол с запасным диском на ремне. Одним словом, я лечу на фронт и готов к этому. Подумав, награды снимать не стал, пусть будут на положенном месте, хотя опаска потерять была. Я так медаль «За отвагу» чуть не потерял: она к планке тонким колечком крепится, вот колечко и не выдержало. Хорошо, спохватился вовремя и Взором нашёл. Если знать, что искать, проблем с этим нет. «Золотая Звезда» так же крепилась. Будем поглядывать. Самолёт гудел мотором, убаюкивал, поэтому неудивительно, что я начал проваливаться в сон. Летели часов пять, я то дремал, то просыпался от тряски, и окончательно проснулся, когда мы пошли на посадку. Особо не трясло, полоса оказалась бетонной. Мы приземлились на центральный аэродром Киева.

Нас уже ждала машина, полуторка. Наш старший сел в кабину, а мы, покидав вещи в кузов, устроились на них. Так и покатили в город. Пока ехали, я узнал, что наш корпус будет находиться в резерве, а подчиняется он лично командующему фронта. Судя по энтузиазму командиров (оба капитаны, довольно молодые, явно пороху ещё не нюхали), они предполагали, что готовится наступление, и мы наконец погоним немцев.

– Это всё вилами по воде писано, – заявил я.

Мы как раз встали у штаба фронта, наш старший ушёл оформлять документы и узнать, где на постой встать, а мы сидели в кузове под тентом, потому как снаружи начался мелкий противный дождь.

– Не будет никакого наступления. Точнее, будет, но со стороны противника. Они нанесут стандартные и уже привычные удары по флангам киевской группировки войск и погонят впереди танки, окружая их. Так и возникнет Киевский котёл, в котором нас переварят. Немцы это уже не раз проделывали, а для нашего командования их действия всегда оказываются неприятным сюрпризом. Почему бы не усилить войска на флангах, чтобы не допустить этого? Ведь это так просто: выстроить трёхуровневую оборону, и пусть теряют солдат, пробивая её. Так нет, зачем думать, проще потом орать, что немцы действуют не так, как за них решили советские генералы. Окружат нас, и дорога на Москву будет для них открыта. В общем, стандартная ситуация, которая нас ждёт.

Я вдруг понял, что бормочу всё это в полной тишине. Открыл глаза, зевнул и посмотрел на обоих командиров, что сидели рядом, пристально глядя на меня.

– Что смотрите? Готов на леща забиться, что всё так и будет. Только сразу предупреждаю: от моих лещей люди сознание теряют и сотрясение получают.

– Не будет такого, – с хмурым видом сказал один из командиров.

– Время покажет, – миролюбивым тоном ответил я, до конфликта доводить всё же не хотелось.

Майор наш вернулся, и мы поехали по адресу, где нам выделили дом для проживания. Это был частный район, дом большой, бревенчатый. Хозяин – спокойный, степенный мужик, по возрасту призыву не подлежал, устроил нас на ночёвку. Я отказался спать в доме: мол, мне и на сеновале неплохо. Там и разместился. Тут дело не в брезгливости или ещё в чем, хозяйка в доме хорошая, всё чисто и светло. Просто семья у них большая, и стесним мы их, поэтому, чтобы не мешать, я и выбрал сеновал. Сейчас более-менее тепло, можно и тут ночевать, а как заморозки начнутся, так, естественно, переберусь в дом. Да и жить нам тут недолго: как корпус прибудет, сразу переберёмся к нему, а тот точно не у столицы стоять будет. Скорее всего, разместят на самом опасном направлении, чтобы можно было мигом заткнуть дыру прорыва. Пока не знаю, где, но так и будет.

Разложив вещи, я прошёл в дом. Нас покормили, дали нам машину на время, пока наши железной дорогой не прибудут, водитель тут же был. А потом все вернулись в штаб фронта и разошлись по своим отделам. Я к снабженцам направился, до вечера там сидел, ужинал там же. Заполнял формуляры, получал наряды. Под подпись мне выдали карту с отметками складов, к которым наш корпус будет приписан, её я передам нашему главному снабженцу. Когда части будут приходить и размещаться (где именно, решит майор, наш старший), интенданты этих частей уже получат от меня все нужные наряды и отправят машины за припасами и другим необходимым, потому как подразделения прибывают с минимумом: по боекомплекту и на три дня припасов, не более.

Следующие три дня мы вертелись как белки в колесе. Корпус был передислоцирован: получил всё необходимое и был направлен к Чернигову, где пёрли немцы, пытаясь окружить Киев. Удар нашей танковой дивизии, а также стрелковых, которые шли вторым эшелоном, откинул немцев почти на двадцать километров. Там они успели выстроить сильную оборону, и наши танкисты серьёзно увязли. КВ не особо помогали в боях, немецкие тяжёлые зенитки жгли их за милую душу. Я хмуро смотрел на всё это. Ну что стоило атаковать не в лоб, а по флангам, в нежное подбрюшье? Если раньше я считал генерала Алавердова справным командиром, то теперь изменил своё мнение. Такой же баран, как и остальные, привыкший в лоб идти.

Я мотался от складов к дивизиям, водил колонны обеспечения. У меня было тридцать два грузовика плюс две пулемётные зенитки для защиты. Приходилось и днём машины гонять, но в основном ездили ночью. Наш истребительный полк сгорел за три дня, такая страшная рубка стояла в небе. Немцы рвались вперёд, и, естественно, у них была полная поддержка авиации. Наш полк для немецких лётчиков оказался неприятным сюрпризом, но за три дня они с ним покончили. Оставшиеся четыре латаных-перелатанных машины полк передал другому истребительному полку, а сам отбыл в тыл для пополнения людьми и техникой. Три дня – и нет полка. Как о наждак: был – и нет больше.

Правда, задачу свою на эти три дня они выполнили: фактически ни одна бомба не упала на наших бойцов или технику. Счёт сорок семь – двадцать шесть в нашу пользу. Немцы заметно снизили интенсивность полётов, пока не восстановили численность авиации на этом направлении, вот тогда нам и дали прикурить. От танковой дивизии едва половина осталась, наступать она ещё могла, но приказ был встать в оборону. Танки начали закапывать, а тут усилилась авиация противника, спасало большое количество зенитных средств в подразделениях, так что немцам особо разгуляться не давали.

Сам я пока работал со складами: решил проблему с противотанковой пушкой, к которой не было снарядов. Выписал, благо такие пушки в корпусе были, и прибрал три боекомплекта. Брал по два-три ящика, так и накопилось. Да ещё на склады заходил и, если кто не видел, часть ящиков убирал в Хранилище. За руку пока не ловили. Всё равно, если не взорвут, всё немцам достанется.

Сейчас всё больше и больше была видна приближающаяся катастрофа, наш корпус наступающие немцы стёрли за семь дней. Радовало лишь то, что наши дорого продали свои жизни, и потери немцев тут были колоссальными, больно уж место было удобное для обороны: обходить было слишком далеко, вот и пёрли на нас. Но пока одни воевали, другие немцы взяли и обошли. И двадцатого сентября прозвучало это страшное слово – окружение. На нашем участке фронта немцы уже три дня как притихли, лишь постреливают, так что интенсивность работы службы снабжения снизилась. А то даже спали урывками, по паре часов, а тут наконец в баньке помылись, переоделись в чистое. Штаб корпуса и некоторые его подразделения разместились в большом селе, и один из домов заняли мы, снабженцы.

Мы сидели в предбаннике, где кроме лавок стоял дощатый стол, кто-то самогон пил, лично я – отличный свежий квас, и вот Рыбин, наш главный интендант в корпусе, сказал:

– Начнём с самого молодого. Максим, что скажешь по ситуации?

– Жопа, – коротко ответил я, разделывая вяленого леща.

Раздались смешки, но главному снабженцу было не до смеха.

– Я серьёзно. Опиши своими словами, как видишь ситуацию. Как всё оно дальше повернёт?

– Мы находимся в окружении. В котле почти шесть сотен тысяч наших войск. – Один из интендантов невольно присвистнул, услышав цифру, я же продолжал чистить леща, посасывая кусочки рыбы. – Если бы командующий фронтом был нормальным и имел яйца, то давно направил бы боевые части разбить силы немцев, пока они слабы. Но он медлит, и немцы подтягивают резервы, готовят артиллерийские засады для наших танков в местах, где удобно атаковать. Ещё два-три дня, и вырваться из котла станет не то чтобы невозможно, но трудно. Управление войсками уже потеряно, командиры в панике, сами в тылу должны были видеть. Бойцы тоже это видят, идут разброд и шатание, развал фронта. Вскоре все побегут куда глаза глядят, превратившись в неуправляемое стадо. Думаю, из колечка вырвутся процента три-четыре, и то по самым оптимистичным прогнозам. Я думаю, даже меньше будет. Остальные или будут перебиты при попытке вырваться из котла, или попадут в плен. Самое страшное, что дорога на Москву уже открыта, и между столицей и немцами никаких сил у наших нет, все они тут, в котле перевариваются.

Когда я замолчал, в предбаннике наступила тишина.

– И что ты предлагаешь? – вдруг услышал я за спиной голос генерала Алавердова.

Неторопливо обернувшись, я искоса взглянул на генерала, стоявшего в дверях, и, вернувшись к своей рыбе, уточнил:

– Вы о фронте или о корпусе, товарищ генерал-майор?

– И о том, и о другом.

– По фронту отдать приказ на немедленный отход, причём организованный, назначив ответственных лиц. Прорывать в нескольких направлениях, искать слабые места. Всю авиацию вывести из котла воздухом. Всё это командующий и сам знает, просто не хочет делать. Я так предполагаю, что приказа нет, а когда он его получит, будет уже поздно. Тут без приказа нужно действовать, а у комфронта кишка тонка.

– Ну хорошо, а по корпусу?

– Немедленно, пока есть силы и время, поднимать части и прорываться, не дожидаясь ничьих приказов. У нас от корпуса едва треть осталась, но сил хватит. Прорвёмся, выйдем на оперативный простор – честь нам и хвала, потому что в этом случае наш корпус окажется единственным крупным подразделением между немцами и Москвой. Ещё и наградят. А будете сидеть – погибнете, как и остальные.

– А ты, значит, погибать не собираешься?

– Без обиды будет сказано, но я – командир военного времени, я выберусь. А вы – нет. Пока командуют командиры мирного времени, вроде вас, товарищ генерал, или комфронта, нас так и будут бить. Так что придётся ждать, что или вас выбьют, а на ваше место настоящий командир придёт, или у вас яйца настоящего мужика отрастут. Пока этого не произойдёт, мы так и будем биты. В таких котлах гибнет большинство некомпетентных командиров, которых по-другому с постов просто не снимешь. Расстрелы – это полумеры. Кровь нашей армии обновляется, вперёд выходят те, кого в мирное время задвигали назад. Вот они воевать умеют и любят, они и бьют немцев. Жаль только простых бойцов, которые гибнут с такими командирами.

– А я не умею? – спросил всё это время стоявший за моей спиной генерал, проходя и садясь на лавку.

– В обороне вы неплохо себя проявили, – честно ответил я. – А вот наступать не умеете, прёте в лоб. Даже я, человек далёкий от военного ремесла, слышал такие слова как фланговый обход, маневрирование, а у вас всё по шаблону. Нет, я в курсе, что сейчас такая доктрина войны, и за вами наблюдают, чтобы воевали вы политически правильно, пёрли в лоб. Командир мирного времени только тем и отличается от военного, что последнему плевать на эти правила, и воюет он, как считает правильным. И ценится, если побеждает, за это ему всё прощают. Это как проверка для вас: какой вы командир, справный или нет.

– И какой я? – спросил тот глухим тоном, глядя в столешницу.

Я понимал, что такая психологическая накачка может выйти мне боком, важно было не передавить. Однако сказать всё это было необходимо, иначе генерал корпус не поднимет, а будет ждать приказа, пока нас не расчленят на несколько частей и по очереди не уничтожат.

– Вы типичный генерал мирного времени. Стоите на пороге трансформации в генерала военного времени, но пока не переступили черту.

Несколько секунд стояла тишина. Интенданты, сидевшие рядом, казалось, боялись даже дышать, чтобы не привлечь к себе внимания. Я продолжал доедать рыбу, хвост только остался, да и квас почти допил. Наконец Алавердов после двух минут молчания негромко и глухо сказал:

– Пошёл вон!

Я молча встал, подхватил форму и покинул баню. Всё же передавил. Сидя на лавочке, уже одевшись, я натягивал сапоги, когда вышел закутанный в простыню начальник по снабжению, мой непосредственный командир, и тихо спросил:

– Ты совсем идиот?! Разве можно такое говорить?!

– Встряска нужна иногда, чтобы посмотреть на свои действия со стороны. Сильно за меня попало?

– Попало, – как-то расплывчато ответил он. – Ты вот что, бери машину и езжай в Киев, получи новые карты складов. Особо не торопись, через пару дней возвращайся. Может, генерал успокоится, пока тебя нет.

– Хорошо.

Машину я не получил, дали мотоцикл-одиночку. Приказ в кармане, бак полный, так что покатил я в Киев, до него километров сто было. Добрался нормально, хотя пошёл мелкий дождь, пришлось плащ надеть. В городе снял комнату для проживания и быстро сделал все дела. Мотоцикл в Хранилище убрал, достал ЗИС-5 с прицепом и, пока было время, стал закупать овощи и фрукты. Как интендант я имел на это право, у меня даже разрешение имелось. Правда, оно уже две недели как просрочено, давно было выдано, но ведь есть.

Платил я хорошо, наличностью, а не отписками, из-за которых доводилось проходить через множество мытарств, чтобы получить деньги, так что несли мне охотно. Я поставил машину у входа на рынок и принимал товар. Когда кузов наполнялся, я уезжал якобы на разгрузку, а сам убирал всё в Хранилище, возвращался и продолжал. Таким образом я купил за два дня десять грузовиков припасов. Лучше пусть у меня будут, чем немцам достанутся. Я и живность покупал: одних кур четыре сотни, свиней пятнадцать штук, бычков и коров. Причём прежние запасы живности я ещё не потратил, только артиллерийских лошадей всех отдал.

Когда решил ехать обратно, в городе, где я застрял на четыре дня, уже начиналась паника. В день отъезда я позавтракал, привёл себя в порядок и засветло выехал из Киева. В городе уже на всё всем было пофиг, даже патрули исчезли, все думали только об эвакуации. Выезжать пришлось по забитым войсками шоссе. Проехав километров пятьдесят, я свернул на второстепенную дорогу и катил уже свободно, пока не напоролся на немцев, обстрелявших меня из кустов. По звуку МГ работал, и хлопало несколько карабинов Маузера. Хорошо, успел мотоцикл на бок положить. Я эту группу размером в полуроту с немецким оружием давно приметил, так что, когда меня на прицел стали брать, быстро отреагировал. Мотоцикл убрал в Хранилище и по-пластунски стал уползать. Пока сползал в низину, отделение уже ко мне бежало. Я достал батальонный миномёт и положил рядом шесть ящиков с минами.

С помощью ручного пулемёта я быстро превратил отделение в паникующее полуотделение, которое залегло в грязи распаханного поля. Прицелившись, я смог положить первую мину. Сперва, корректируя огонь, по тем пяти немцам, которые уцелели от моего пулемётного огня, а когда они были уничтожены, я стал класть мину за миной по полуроте. Немцы начали метаться, пытаясь уйти от губительного огня, но им это не помогло: я знал, куда они бегут, и разрывы вставали точно возле них. Мне потребовалось сорок минут, чтобы от полуроты, а это почти семь десятков солдат, осталось несколько раненых и контуженных. Я поленился ехать лично их добивать и потратил ещё ящик мин. После этого только пара тяжёлых осталась, но долго они не протянут.

Похоже, немцы пытаются разделить наши войска внутри котла, как я и предсказывал, поэтому я их и повстречал, а мне до наших ещё ехать и ехать. Видимо, дорога перерезана, не проскочить, но всё же рискну. Дальше поеду с оглядкой, тем более Взор уже на тысячу семьсот три метра работает. То-то так хорошо получалось мины класть: до немцев едва ли четыреста метров было. Убрав миномёт, я достал мотоцикл и, устроившись в седле, покатил дальше, проехав место бойни стороной: запахи свежей крови и разорванных внутренностей не очень-то приятны. Трофеи тоже побрезговал собирать, будет ещё возможность.

Проехал семь километров и остановился: Взор ясно показывал, что дорога перегорожена немцами. Танки, пушки, пехота – серьёзный заслон. Заметил я их, когда было уже поздно: вокруг ровное поле без укрытий, и я к ним еду. Развернусь – расстреляют издалека из пушек: для стрелкового оружия всё же далековато. Однако я рискнул. Стрелять действительно начали, но я смог уйти без повреждений и ран. Убрав мотоцикл, я, увязая в грязи так, что на сапогах налипли огромные лепёшки, а у левого в итоге оторвалась подошва, смог обойти заслон по флангу.

Тут был овражек. Правда, с водой на дне, но найти сухое место, чтобы поставить полковой миномёт, я смог. Достал десять ящиков с минами и начал готовить их к выстрелам: вворачивал взрыватели. Прикинув размеры заслона, подумал и достал ещё десять ящиков. Если будет много, лишние уберу. А заслон у немцев солидный, да ещё встал на перекрёсте дорог, по грязи не обойдёшь. В составе заслона – полная пехотная рота, противотанковая батарея, четыре танка, причём солидные: три «тройки» и одна «четвёрка». Немцы заняли круговую оборону и, похоже, создали тут опорный пункт. Бронетранспортёров и автомобилей не было, лишь пара мотоциклов.

Когда всё было готово, я заткнул полы шинели за ремень и, взяв первую мину, сказал:

– Ну, чтоб вы подавились.

Опустив мину в трубу тяжёлого миномёта, понаблюдал, куда она легла. Недолёт шестьдесят метров и тридцать влево взял, а так почти попал. Немцы-то как забегали. Ух, не любят под обстрелом быть. Поправив прицел, я выпустил следующую мину: отличное попадание в мешки пулемётного гнезда, всё разметало, вместе с пулемётом и расчётом. После этого я положил серию из пяти мин по роте, значительно её подсократив, и начал выбивать танки, стараясь добиться прямого попадания. Если немцы атакуют мою позицию – расстреляют. Пока они двигаются, поди в них попади, подобного опыта у меня ещё нет. Я успел сбить гусеницы одному танку, тем самым сделав его неопасным для меня, и прямым попаданием угодил в моторный отсек другого – «тройка» заполыхала.

В это время я услышал выстрелы вдалеке. Приподнял голову над укрытием и в бинокль над краем оврага стал рассматривать кромку леса. По распаханному полю, маневрируя, двигались две «тридцатьчетвёрки», атакуя опорный пункт, была видна цепь атакующих стрелков. Я тихо ругнулся: рано, рано начали, решили воспользоваться тем, что опорный пункт немцев скрылся в разрывах мин, и атаковали. Жаль, действия не согласованы. Пришлось мне ускориться.

Первым делом я выбил все противотанковые пушки, потом за танки принялся. Один ползал по дороге туда-сюда, затрудняя прицеливание, но я и его всё же накрыл, а последним сжёг тот обездвиженный. После этого стал добивать остатки пехоты. Немцы стали отходить, но с такими разрывами крупного калибра шансов у них не было. Так что, когда наши подошли к позициям немцев, обороняться там уже было некому, остались только раненые и контуженные. Никто не ушёл.

А по дороге двинулась масса войск. Не дивизия ли шла? «Тридцатьчетвёрки», толкая передками и сбрасывая всё с дороги, шли впереди, освобождая путь, а за ними уже двигались остальные, в том числе и грузовики, во многих из которых были раненые. Это не наша дивизия, до корпуса ещё ехать и ехать. А хорошо идут, целеустремлённо. Как бы их снова не тормознули подобным опорным пунктом. Хм, может, помочь? Почему бы и нет?

Убрав миномёт и два оставшихся ящика с минами, я вернулся на дорогу. Достал мотоцикл и, прислонившись к нему, стащил сапоги. Помыл ноги, поливая водой из фляги, выкинул грязные портянки и натянул новые сапоги. После этого стал чистить шинель от грязи, плохо получилось, но хоть что-то.

Ну, и покатил, скользя по грязи, к перекрёстку. Там меня приметили, но быстро опознали как своего, так что подъехал я спокойно. Думаю, бойцы видели, откуда вёлся миномётный огонь, но через грязь не рискнули ко мне наведаться, так что просто поглядывали по сторонам. Подъехав, я увидел, что уже организовали сбор трофеев, командир вызывает уважение продуманностью действий. У уставшего старшего лейтенанта в зелёной армейской телогрейке я спросил:

– Что за часть? Командира где найти?

– Комдив только что проехал со своим штабом. Поторопишься, так догонишь, – ответил лейтенант.

Газанув, я стал разгоняться, дорога была так себе: полотно уже серьёзно разбивать начали. Штаб я догнал, а вскоре нашёл и штабную машину. Генерал-майор, командир соединения, велел остановиться: принял меня за посыльного, пришлось его разочаровать.

Выслушав меня, генерал решил уточнить, правильно ли он понял:

– Ты из группы боевых интендантов, которая работает в этом районе. Предлагаешь совместные действия. Будете двигаться впереди, сбивать заслоны и искать для нас безопасную дорогу, чтобы помочь вырваться из котла. Я всё правильно понял?

– Всё верно.

– Вот что, я в сказки про боевых интендантов как не верил, так до сих пор и не верю, так что иди своей дорогой.

Молча козырнув, я сел на мотоцикл и поехал дальше. Добрался до перекрёстка, где ещё дымилась уничтоженная техника, а трофеи уже были собраны, и, свернув направо, покатил в сторону нашего корпуса. Проехал километров двадцать, темнеть начало; в том районе, где находился наш корпус, стали отчётливо слышны звуки канонады. Обнаружив группу немцев (похоже, корректировщики), перестрелял их из снайперской винтовки. Одного подранка допросил. Тот сообщил, что корпус и ещё пара дивизий 5-й армии окружены, немцы добивают остатки. Значит, Алавердов так и не рискнул. Вздохнув, я добил немца и собрал трофеи, из которых особенно порадовала малогабаритная радиостанция: на тридцать километров точно берёт. А потом всё же покатил вперёд: мало ли, помогу нашим, ночь мне на руку.

Ночь не особо помогала. Бой не прекращался и ночью, пожарища освещали всё вокруг. Горело село, где ранее находился штаб корпуса, горела техника, шла стрельба во все стороны, трассеры летали, осветительные ракеты. Сказать честно, соваться во всё это не хотелось. Взор не сильно помогал определять, где наши, а где немцы, только по оружию и понятно. А если та или иная сторона трофеи использует? То всё, туши свет. Немцы охотно трофеями пользуются, я сам видел, что среди немецких танков стоят две «тридцатьчетвёрки» и один КВ-1 и бьют по нашим.

Пока я добирался до села, на дороге успел повидать немало: разбитые позиции, техника, много убитых, в основном в нашей форме, но немало и в немецкой. Выбив наших из села в чистое поле, немцы добивали выживших, и ночь им как-то не мешала, не напоминала, что отдохнуть бы пора. Где привычный немецкий порядок? Очевидно, их командиры видели, что достаточно чуть-чуть дожать, поэтому и не останавливали атаку. Если бы немцы устроили отдых, русские смогли бы перегруппироваться или вообще уйти. Но нет, добивали наших уверенно и успешно.

Я подошёл с тыла, но рассмотреть село мог только в бинокль, ближе не подойти: всё было занято тыловыми подразделениями, и, похоже, прямо в поле немцы разворачивали госпиталь, куда свозили раненых. Тяжёлым миномётом работать можно, но сомневаюсь, что мне дадут сделать больше трёх-пяти выстрелов – снесут. Защита тыла у немцев неплоха: взвод при трёх пулемётах и два танка. Если атаковать, заслон этот сбить можно, но какое-то время те продержатся, дав другим немцам развернуть силы и атаковать наглецов.

Похоже, на село наступает полноценный пехотный полк с усилением в виде танков. В бинокль я видел семь бронемашин на окраине села, причём три из них – бывшие наши. Сколько в самом селе, не знаю, Взор не достаёт. Артиллерия тоже была: две батареи лёгких гаубиц неподалёку на лугу. Постоянно работали: видимо, корректировщики давали координаты. Комкор, конечно, козёл, моя встряска ничего не дала: яйца у него так и не выросли, корпус он с места не снял, не увёл, не попытался прорваться к нашим, а ведь сил бы ему хватило. Генерала спасать я совсем не желал, пусть обновится кровушка, а вот бойцов было жаль.

В общем, ввязываться в драку я не собирался, но хоть чем-то помочь нашим – это можно. Прямо на дороге достал миномёт, тот самый, полковой, и с десяток ящиков, из которых два были с уже снаряжёнными минами, стал спешно снаряжать остальные. Чтобы меня не побили с заслона, достал и поставил боком танк Т-28, находился теперь под защитой его брони. Как только я был готов к бою, то сразу открыл огонь. Танки у заслона были для меня особенно опасны, так что, используя три мины, я поразил оба. Один от близкого разрыва загорелся, второй сдетонировал от прямого попадания в башню. Разметав взвод ещё двумя минами, я стал наводить ствол на артиллеристов, которые спешили развернуть орудия в сторону новой опасности. Стал класть мину за миной, выводя из строя орудия и расчёты. Моя скорострельность позволила мне опередить немцев, я успел расстрелять их прежде, чем они смогли развернуть орудия. Выстрелить они уже не успели: мины, которые легли рядом, поставили крест на расчётах. Положив ещё две мины, одну по крупному скоплению артиллеристов, вторую на штабеля снарядов у грузовиков, я понял, что пора сматывать удочки. А взрыв был впечатляющий.

От села ко мне уже двигались четыре танка, включая КВ, так что я поспешил убрать миномёт, прыгнул на место механика-водителя и, запустив движок, рванул прочь. Это, конечно, не мотоцикл, но по грязи двигаться быстрее, и броня какая-никакая. Скорость держал километров тридцать в час, грязюка летела из-под гусениц, но танк не вязнул, и я стал уходить прочь.

Прорываться из котла я не спешил. Зачем? Здесь столько имущества будет брошено; я знал места, где было немало складов. Что-то из того, что оставят, можно будет прибрать, так что пока немцы тут работают, я тоже потружусь. При этом буду исполнять свой воинский долг, уничтожая врагов, как я сейчас это сделал, дополнительно записав на свой счёт два средних танка, две гаубичных батареи и полувзвод. Неплохо, на мой взгляд.

Управляя танком, я поглядывал Взором. Вокруг следы боёв, на местах стоянок некоторых подразделений корпуса – пожарища, но трупов почти нет: видимо, наши успели уйти до удара немцев. Я только раз остановился, чтобы прибрать целую сорокапятку с запасом снарядов, остальные были подавлены.

Неподалёку от села в лесу был развёрнут госпиталь, который занял два больших колхозных амбара, плюс рядом в два ряда четыре десятка больших палаток поставили. Я там был пару раз, завозил медикаменты и раненых забирал. Но в основном вывозил раненых из медсанбатов.

Рядом был склад боеприпасов; я знал, что там было большое количество патронов для ДШК, сам завозил. Решил заглянуть: место неприметное, в овраге, могло остаться целым. Я проехал по дороге чуть дальше и свернул. Вскоре Взор показал, что склад на месте: штабеля ящиков, с десяток бочек с топливом – всё как я помню. Но удивило меня не это, а одинокий боец с винтовкой Мосина. Судя по примкнутому штыку, он как стоял на часах, так и стоит – не сняли. Молодец, не бросил пост, уважаю. Его я обязательно вытащу, он этого заслуживает.

Боец явно заметался, когда услышал приближающийся рёв танкового мотора и лязг гусениц – обычный звук движения бронетехники. Я видел, как он спрятался за штабелями, выставив винтовку. Подкатив к краю оврага, я остановил машину и заглушил двигатель. Несколько секунд стояла тишина, я сам к ней привыкал. Потом поднял люк и громко спросил:

– Эй, есть тут кто?

– Стой! Кто идёт? – услышал я молодой дрожащий голос.

Похоже, боец был не только испуган, но и сильно замёрз: простудился, гнусавил.

– Ого, не сбежал? Техник-интендант первого ранга Гусаров. Боец, доложись.

– Товарищ техник-интендант первого ранга, боец Суворов. Нахожусь на охране склада вторые сутки… не жравши.

Последнее явно было криком души. Ведь это был склад боепитания, продовольствия там не было.

– Боец, снимаю тебя с поста. Склад ликвидируется в связи с захватом этих территорий немцами. Забирайся в танк, там сухая шинель и горячая еда.

– Есть, – радостно откликнулся тот.

Пока боец подбегал, я достал шинель и котелок с ухой, три куска хлеба и кружку сладкого чая с двумя чебуреками, включил внутри танка свет. Он неуклюже залез через башню, я помог ему. Шинель у него – выжимать можно, как и форму, так что велел ему раздеваться полностью. Закутавшись в сухую шинель, он быстро хлебал своей ложкой уху, при этом у него было такое блаженное лицо, что я невольно улыбнулся. Паренёк был моих лет, рыжий и конопатый. Похлопав его по плечу, я сказал:

– Всё будет хорошо. Ты пока ешь, а я склад заминирую.

Я покинул бронемашину, пробежался по складу и всё прибрал. Я был в форме, шинель снята (внутри с ней неудобно) и шлемофон вместо фуражки. Вернувшись, забрался в танк; боец уже чай пил, хрустя горячими пирожками. Он устроился на месте заряжающего, там ему удобнее было, а мокрую форму на казённик орудия повесил. Устроившись на своём месте и закрыв люк, я протянул ему шлемофон.

– Надень, так мы на ходу переговариваться сможем. Вот в эту штуку на проводе нужно говорить, там микрофон. Сейчас проедем до госпиталя, он тут рядом, пара километров.

– Там стрельба была, я сам слышал.

– Меня четыре дня не было, по заданию в Киев ездил, а вернулся – тут такое застал… Ничего, разберёмся, главное, чтобы наши были живы. Сейчас с парнями прогуляемся, если там немцы – уничтожим, наших раненых и медперсонал освободим.

– Парнями?

– Я не один, если ты об этом, за танком ещё машины идут. Слышал о боевых интендантах?

– О, да, товарищ командир. Извините, я вас сразу не вспомнил. Значит, они тоже тут?

– Да, одна группа. Грешно оставлять наших раненых немцам, будем спасать и вывозить из котла.

– Хорошо, товарищ командир.

Запустив двигатель, я покатил вперёд. Когда на границе Взора появилась стоянка госпиталя, я остановил машину, мы находились в километре от неё. Рёв мотора немцы, которых было около взвода, слышали и насторожились. Заглушив двигатель, я сказал бойцу:

– Пойду прогуляюсь. Ты спи, вижу, что устал. Я тебя запру внутри.

– Хорошо, товарищ командир.

Я выбрался наружу, не забыв шинель и фуражку и бросив на сиденье мехвода шлемофон, запер люк и быстрым шагом направился в сторону госпиталя. Наши раненые и медперсонал, похоже, пока живы, это хорошо. Раненых было на удивление много, госпиталь был переполнен, даже под открытым небом лежали, тысячи четыре я насчитал. Похоже, сюда со всей округи свозили. Уничтожить весь взвод удалось без проблем, темнота мне очень помогала. Оставалась большая палатка, в которой была операционная. Сейчас там был собран весь медперсонал и находились три немца: двое у входа, с карабинами на ремне, и внутри офицер, рядом с ним – переводчик. Последнего я узнал: не раз его видел, это наш штатный переводчик в штабе корпуса. Он был без ремня и шинели, голова была перевязана окровавленными бинтами.

Охрану я легко уничтожил, аккуратно положив на землю, чтобы амуницией не загремели, после чего зашёл в палатку, где немец вещал о том, что скоро у наших врачей будет много работы, причём лечить будут не русских, а немецких солдат. Я, скользнув вперёд, встал за его спиной и резким движением ножа перерезал ему глотку. Немец повалился, харкая кровью, а я посмотрел на главврача госпиталя, стоявшего впереди толпы медиков и, вытирая нож платком, сказал:

– Здравствуйте, Лев Валерьянович, семь дней не виделись.

Главврач хорошо меня знал: однажды я подарил госпиталю бочку свежей черноморской рыбы. Он был не только главврачом, но и возглавлял медицинскую часть корпуса, будучи военврачом первого ранга, что соответствует армейскому подполковнику.

– Максим? – удивился он; усталость и обречённость постепенно исчезали с его лица. – Ты-то тут откуда?

– В Киев послали, возвращался и застал тут такое. Мои ребята немцев уничтожили. Тут вот какое дело, товарищ военврач первого ранга. Мои ребята – группа боевых интендантов, о которых знают уже все фронта. Так вот, мы готовы вывезти госпиталь со всеми ранеными, медперсоналом и имуществом, но при условии, что все будут спать: парни не хотят светить лица. У вас хватит на всех снотворного? Вы просто уснёте, а проснётесь уже у наших. Выгрузим вас у железной дороги.

– Я могу надеяться?..

– Слово командира. Да вы не волнуйтесь, всё будет в порядке. Уснёте тут, проснётесь на наших территориях. Сейчас всё собираем, сворачиваем палатки и готовим технику к эвакуации, потом пьёте снотворное. Парни подождут в стороне.

– Хорошо.

Какое же облегчение я испытал, когда военврач согласился. Все тут же забегали: что делать, медики знали, за час всё свернули и подготовили. Из техники было три полуторки с санитарными крестами на тентах, санитарный автобус на базе ЗИС-а и три трофея: два автомобиля «Опель-Блиц» и бронетранспортёр. У госпиталя была своя охрана: стрелковый взвод и две зенитные пулемётные установки. Немцы внезапно, без боя всё захватили. Пленных из охраны я освободил и вооружил. Снотворное медики и бойцы выпили, пятнадцать минут – и все спят.

Я пробежался и отправил их всех в Хранилище. Технику и оборудование госпиталя, включая небольшой склад медикаментов, – туда же. Убедившись, что вокруг пусто, побежал к танку. Там было тихо. Боец не проснулся, даже когда я, отряхивая сапоги от грязи, залез внутрь. Я завёл уже остывший двигатель, развернулся и покатил, покачиваясь на неровностях, обратно к дороге. По полевой танк тяжело шёл; страшно подумать, что будет, когда на пашню сверну.

Боец весь остаток ночи проспал в тепле, шедшем от мотора. Чтобы объехать немцев, приходилось не раз съезжать на поле, расход топлива сразу подскакивал, но танк шёл. Немцы пускали осветительные ракеты, старались высмотреть, кто там шумит, однако обошлось. Главврач госпиталя, который курировал все медсанбаты, дал мне координаты их местонахождения до захвата немцами, а также приказ врачам медсанбатов выполнять мои требования и слушаться меня беспрекословно.

Из трёх медсанбатов наших дивизий я нашёл целыми два, третий был уничтожен: похоже, немцы по палаткам с ранеными танки гоняли. Я, когда это увидел, был так зол, что расстрелял из полкового миномёта деревню, на улицах которой стояло немало немецких танков. Хороший пожар вышел: топливо от горевших бензовозов текло по уклону улицы, поджигая остальную технику. А вот два других медсанбата, захваченных, я освободил и по старой схеме, как с госпиталем, отправил в Хранилище. Таким образом, я спас почти пять сотен медперсонала и семь с половиной тысяч раненых бойцов и командиров. Это не соединения перекидывать, тут другое, и я считаю, что не нарушаю обещания, данного Михаилу.

За ночь я уехал далеко. Просыпался боец Суворов, я заставил его выпить сто граммов спирта, разбавленного, а то, похоже, действительно простыл, и он снова заснул. А я так и ехал, пока не рассвело. Жаль, не успел затемно добраться до немцев, блокировавших наших в этом котле. Думал, успею, уберу танк в Хранилище, на своих двоих переберусь на ту сторону – и дальше снова на танке, а не вышло.

Когда светать начало, я остановил бронемашину, убрал её вместе с бойцом внутри в Хранилище и стал изучать полевую дорогу, всю заставленную брошенной военной техникой. Некоторая ещё дымилась: наши, уходя, подожгли. Целая, до которой огонь не добрался, оставалась, но мало; однако прошёлся, убрал в Хранилище четыре грузовика, один с пулемётной зениткой, и две легковушки. Было также пять танков, из которых четыре «тридцатьчетвёрки», но тоже сожжённые. Пятый танк был БТ. Я ушёл далеко в сторону: не хотел на открытом поле мелькать. Спустился в овраг, поставил палатку и, забравшись внутрь, вскоре отрубился: слишком устал. Сигнальный контур поставил, пусть бдит.

Перебрался я через линию заслонов, которые немцы круглосуточно укрепляют, следующей ночью. Почти всю ночь двигался на танке и в три часа утра, преодолев около сотни километров (на тридцати километрах в час это вполне возможно), въехал в крупное село, практически пустое, хотя некоторые тыловые подразделения тут стояли. А вообще, дорога фактически пуста была: редкие подразделения, которым удалось вырваться из котла, уходили в сторону, когда слышали нагоняющий их рёв мотора. Тут было сухо; видимо, дождей не было, так что удавалось держать хорошую скорость.

Это село привлекло моё внимание тем, что тут проходила железная дорога и имелась станция. Кроме того, в местной больнице был развёрнут армейский госпиталь, и, похоже, благодаря железной дороге раненые тут не задерживались, потому что довольно большое здание местной школы занято под госпиталь не было. Именно к нему я и подкатил. Суворов всё ещё спал: похоже, заработал тяжёлую простуду, в горячке находился. Надо его медикам передавать; жаль, я других лечить не могу, только себя; надеюсь, выживет.

Взломав дверь, я стал бегать по классам. Видимо, днём уроки всё же шли, потому что парты были на месте. Вот на парты и на пол, под парты, я раненых и укладывал так же, как забирал. Они лежали на матрасах, на носилках, укрытые одеялами или простынями, а многие – своими шинелями. На первом этаже я ещё и всех медиков разместил, их же и в коридоре. Оставшихся раненых – на втором этаже. Не уместились, пришлось взламывать дверь на кухню. Школа была современная, тут были столовая и спортзал. Пусть в жуткой тесноте, но мне удалось разместить всех раненых из госпиталя вместе с персоналом. Снаружи оставил оборудование, машины, исключая трофейные, зенитные пулемёты и охрану. Осталось решить, куда пристроить оба медсанбата с ранеными, но это позже.

Я стал будить главврача: по лицу хлопал, теребил; наконец тот проснулся. Он начал поднимать персонал, чтобы заняться ранеными: многие требовали операций, а операционная ещё была не готова. Я тормошил охрану. Успел поднять командира взвода, и тут наконец прискакал патруль. Документы у меня были в порядке, разобрались. Медикам документы, которые у них немцы отобрали, я вернул, вся пачка у главврача в планшетке была, так что отправил к нему, а сам послал бойца за врачами из местного госпиталя. Он почти пустой, пусть помогают.

После я отозвал старшего патруля и сказал:

– Этот госпиталь и ещё два медсанбата вывезли боевые интенданты. Слышал про них? Я Гусаров. Тот самый.

– Конечно, товарищ старший лейтенант, – подтвердил лейтенант-стрелок.

– Отлично. В общем, госпиталь разместили в школе, теперь нужно где-то оба медсанбата расположить, нужны большие помещения. Ваша задача потом всех раненых отправить в тыл железной дорогой.

– Так наш госпиталь пуст.

– Парни из интендантов ни себя, ни технику светить не хотят. Нужно, чтобы помещения были в отдалении; у нас все под снотворным: и врачи медсанбатов, и раненые.

Про раненых я солгал: я их так отправлял в Хранилище, а про персонал правду сказал. Лейтенант думал недолго.

– Из нашего госпиталя можно всех убрать, и разгружайтесь. Ещё пустые пакгаузы на станции есть.

– Отлично, действуй. Надо успеть, пока не рассвело.

– Сделаем.

Тот умчался, а я пошёл за двумя бойцами. Они вытащили Суворова из танка: его всего било крупной дрожью. Я отдал бойцам его свёрток с формой и винтовку, и его отнесли в здание школы.

Местные довольно быстро всё организовали. Я подъехал на танке к зданию госпиталя и за двадцать минут разместил один из медсанбатов, танковой дивизии. Тут было много обожжённых бойцов. Второй медсанбат, когда уже рассвело, распределил по трём пакгаузам. После этого подняли медиков, подошли местные врачи, и началась работа. По телефону уже заказывали санитарные поезда: всё же семь с половиной тысяч раненых.

Старшим в селе был капитан, командир нестроевой роты. Им повезло вырваться из котла: рядом автомобильный батальон был, с ними и уехали. А вообще здесь было множество разрозненных подразделений, и теперь самое высокое звание было у нашего начальника корпуса по медицинской части. Он уже почти пришёл в себя, командует, оба медсанбата объехал, распоряжения отдаёт, привлёк машины автобата к перевозке раненых.

Я вернулся к зданию школы и поинтересовался, есть ли ещё нужда во мне, поскольку я устал и мне необходимо выспаться. Однако у главврача госпиталя было множество проблем, и мне как интенданту пришлось их решать. Танк я оставил у госпиталя, передал его бойцам охраны, как и бронетранспортёр, а сам отошёл на околицу и вернулся на ЗИС-е с прицепом. В грузовике было продовольствие, в основном мешки с рисом. В селе запасы мизерные, а кормить нужно множество едоков. Благо у госпиталя было пять полевых кухонь и штат поваров. В прицепе я привёз бочки с топливом, поскольку автобат доехал до села на последних каплях, и топливо было необходимо.

Решив самые острые проблемы, я был отправлен отдыхать. Если что, поднимут: бойцы охраны знали, какую хату я занял. Перед этим я поговорил с лейтенантом, он тут один толковый командир, остальные тыловики. Дело в том, что у села на въезде даже поста не было, вот я и посоветовал ему отправить одно отделение на дорогу, откуда мы приехали, и организовать там пост с толковым сержантом, усилив его танком и одной зениткой. Ну, или можно без зенитки. Тот покивал и побежал выполнять, приняв мой совет за приказ: мой авторитет среди охраны и медиков к тому времени был на небывалой высоте. Они уже смогли убедиться, что вырвались и из плена, и из котла: немцев тут пока не было.

Засыпал я утром, а проснулся, когда снаружи было уже темно. Я сел на кровати, и она заскрипела, разбудив хозяйку. Муж её и двое сыновей воюют, а при ней две дочки. Хозяйка захлопотала над столом: там под накрытым полотенцем мне оставили завтрак. Или ужин, раз уже вечер. Взглянув на часы, я увидел, что время восемь вечера, уже час как стемнело. То-то сельчане спать легли: им завтра рано вставать. Поблагодарив хозяюшку, я сел за стол и приступил к еде.

– Скажите, вот вы командир, молоденький совсем, но всё же. Долго ещё отступать будете? – спросила она, сев напротив и положив подбородок в ладонь.

– До Москвы, – уверенно ответил я. – Немцы под Киевом окружили массу наших войск, немногие вырвались. Вот, например, наша группа эвакуировала госпиталь и два медсанбата, мы смогли вывезти из котла семь тысяч раненых.

– Я знаю, сегодня днём два поезда многих раненых увезли в тыл.

– Санитарные эшелоны, – кивнул я. – Так вот, немцы окружили наши войска и сейчас перемалывают их, как в мельнице, а наших войск между ними и Москвой нет, так что немцы пойдут, как по дороге. Только немногие вырвавшиеся из котла у них на пути, но надолго они немцев задержать не смогут. Притормозят, но погибнут. Когда ещё командование перекинет войска сюда. Так что немцы через неделю-другую в селе будут.

– А вы?

– А мы будем воевать. Лично я снабженец, моя задача – чтобы у частей было питание, обмундирование и боеприпасы. Хотя мне тоже повоевать пришлось, награды вы видели. У Минска дело было, мы там много войск противника побили. Освободили захваченные боевые полковые знамёна, за это и наградили. Кстати, спасибо, очень вкусно было.

– Не за что, – вздохнула та, о чём-то задумавшись.

– У вас есть родственники в тылу?

– Нет, все родственники тут, в селе. Почитай половина села и будет.

– Я вам советую покинуть его. Уйти в тыл. Немцы до Москвы точно дойдут, но взять её не смогут; потом уже гнать их будем поганой метлой до самого Берлина. Война не на год и не на два. Село пострадает, когда наши защищать его будут, и потом, когда немцы отступать начнут. Мало кто выживет, от села разве что печные трубы останутся. Не стоит вам оставаться. Подумайте о дочерях, что с ними немцы сделают. Всему селу я не помогу, но вам смогу. У меня в Москве квартира есть, пустая. Я дам вам ключи, напишу письмо управдому, и он вас заселит. Квартира большая, две семьи вместит, поживёте до конца войны. А когда эти места освободят, вы вернётесь. У вас есть шанс всего этого ужаса избежать. Подумайте. Как я уже говорил, я не смогу помочь всем, но хотя бы вам помочь мне бы хотелось.

– Спасибо, мальчик, я подумаю.

– Хорошенько подумайте. Можно вывезти всех маленьких детей под вашим присмотром. Конечно, в квартире будет детсад, но, думаю, люди согласятся. Я не знаю, сколько в селе пробуду: может, сутки, а может, через час уеду, однако перед отъездом зайду.

– Спасибо.

Я надел форму, шинель, ремень с кобурой поверх неё, автомат на плечо, сидор за спину и, поправив фуражку, покинул дом. Добравшись до бывшей школы, обнаружил, что танка нет. Значит, угнали к выезду из села. Ну да, Взор показал, что он там стоит. А вот мой ЗИС с прицепом на месте, только пустой, даже из бака всё слили. Подойдя, открыл горловину и, приставив ладонь, стал заправлять машину самосливом из Хранилища. Готово, полный бак. Потом заглянул в госпиталь. Раненых стало куда меньше, места всем хватает. Главврач спал – умаялся. Дежурный врач рассказал, в чём они нуждаются, и я, поскольку временно был их интендантом, взял машину и покатил за припасами. Отъехал на пару километров, из Хранилища загрузил всем необходимым кузов и прицеп и покатил обратно. Раненые кушать хотят, так что вторым рейсом привезу ещё припасов и медикаментов, небольшой запас у меня есть.

Ожидая, пока бойцы из охраны разгрузят машину, я пообщался с дежурным врачом. Он обходил раненых; было видно, что он устал, но бодрился, давал отдохнуть коллегам. Я собирался вернуться на территорию котла, но не мог уехать без разрешения главврача, который, как старший командир, распоряжался всеми, включая мою персону. Пришлось его разбудить. Он долго умывался холодной водой, чтобы взбодриться и начать соображать. Когда я изложил ему свой план: спасать раненых на территории котла, вывозить их к нам, то получил от него горячее одобрение. Конечно, без интенданта будет тяжело, но он обещал справиться: поищет снабженцев среди раненых, наверняка найдутся, если только уже в тыл не отправили. Ночью ещё один санитарный эшелон прибудет, начнётся разгрузка, но это уже без меня. Главврач выписал приказ на действия по эвакуации медсанчастей из котла, с просьбой к врачам выполнять мои требования. Я же забрал все запасы снотворного, надо сказать, и так небольшие, с инструкцией по применению.

Перед уходом я заглянул к хозяюшке, у которой отдыхал. Она успела поднять соседей и посоветоваться с ними, после чего было принято решение вывезти маленьких детей. Я отдал им ключ и записку к управдому. Договорились, что вывезут их санитарным эшелоном, начальник станции обещал подсобить. Ну, еще одно благое дело сделал.

ЗИС с прицепом я оставил на нужды госпиталя. Пешком прошёлся до выезда, пообщался с бойцами, отметил, что охрана организована плохо: нужно вырыть капонир, а танк – закопать, чтобы только башня торчала. В общем, надавал советов и ушёл дальше в ночь. Достал из Хранилища полуторку и погнал на максимальной скорости в сторону немцев. Раза три меня останавливали отступающие, сообщая, что дальше опасно, но времени я не терял и добрался до вражин за час до рассвета. Я успел в темноте перебраться через усиленные заслоны (даже отрытые окопы были), после чего углубился на пару километров и, поставив палатку в кустарнике, завалился спать, активировав охрану.

Охрана пригодилась. Запиликала в два часа дня; к тому времени я уже успел выспаться, поэтому особо не возражал против такой побудки. Кто-то пересёк сигнальные линии в двухстах метрах от меня. Я мгновенно сел, схватил лежавший рядом автомат и осмотрелся Взором, который показал группу в три сотни бойцов и командиров. Русские. Двигаются в сторону немцев, явно собираются прорываться к нашим. У многих личное оружие пистолеты и револьверы – значит, командиры. Возможно, штаб какой-то части. Выбравшись из палатки, я определил, что двигались они по рощице к кустарнику, где сидел я, могли заметить. Была осень, но листья с деревьев ещё не опали, и роща неплохо их прикрывала. Свернув и убрав палатку, я отправился им навстречу. Вскоре среди деревьев замелькали фигуры бойцов передового дозора:

– Стой! Стрелять буду! – раздался крик.

– Свои. Техник-интендант первого ранга Гусаров. Группа эвакуации.

– Стоять, – приказали мне, но уже другим голосом.

Подошли трое бойцов в телогрейках и капитан в шинели. Изучив мои документы, капитан задумчиво меня осмотрел и сказал:

– Я вас помню из газет. Что вы тут делаете?

– Три группы боевых интендантов проникли на территорию котла, ещё двенадцать действуют автономно. Задача – эвакуация раненых и медперсонала на наши территории. Я выступаю в качестве наблюдателя и переговорщика, как сейчас. Вы особо не дёргайтесь, я под охраной: вас шесть снайперов на прицеле держат.

Нервно осмотревшись, капитан пригласил меня следовать за собой и вывел к основной группе, в которой я не без удивления обнаружил генерал-лейтенанта, трёх генералов, трёх политработников высоких званий, ну и других разных командиров. Как я и предполагал, это был штаб одной из армий. Люди отдыхали, пользуясь возможностью: шли, похоже, давно. Все в форме, в гражданском не было никого. Мы подошли к генерал-лейтенанту, который был, как сказал мне по пути лейтенант, генерал-лейтенантом Костенко, командующим 26-й армией.

– Техник-интендант первого ранга Гусаров, – вытянувшись и козырнув, представился я командарму. – Направлен в котёл командиром медчасти шестьдесят первого стрелкового корпуса для эвакуации всех медподразделений, которые смогу обнаружить. Двигаюсь в составе трёх групп боевых интендантов, они пока округу под контроль взяли.

Тут как раз какая-то пичужка со стороны громко застрекотала, как по заказу. Я сделал вид, что прислушался, и пояснил:

– Сигнал. Пока всё тихо.

– Вот что, я снимаю вас с прежнего задания. Сейчас ваша задача – эвакуировать штаб нашей армии.

– Простите, товарищ генерал-лейтенант, но группы боевых интендантов мне не подчиняются. Я наблюдатель. Я попросил их помощи в поиске и вывозе раненых и медперсонала с территории котла, и мне пошли навстречу. Я сомневаюсь, что они согласятся выводить вас, а один я просто не справлюсь. Тем более до немцев чуть больше двух километров, и когда мы ночью пересекали их расположение, то поработали там ножами: более пяти десятков немцев не проснутся. Ещё заминировали склад со снарядами: сдвинут ящики – рванёт. Нет, мы там так пошумели, что немцы сейчас злы и бдительны. Точно не пройдёте.

– Лейтенант, это приказ, – жёстким тоном сказал командующий.

– Я техник-интендант первого ранга, товарищ генерал-лейтенант. Есть один способ вас эвакуировать, но он достаточно сложный. Парни из боевых интендантов не хотят показывать свои лица и технику. У нас есть снотворное. Принимаете, засыпаете – и просыпаетесь у наших. Только так и никак иначе.

– Это неприемлемо, – сказал стоявший рядом бригадный комиссар.

– Понял, товарищ комиссар. Если желаете, могу накидать схему расположения немецких подразделений чуть в стороне; мы там изучали возможность перейти линию заслонов, но слабое место нашли в другом месте. Ночью вы сможете там пройти. Если повезёт, даже тихо. Карта есть?

Карта нашлась, и я за двадцать минут накидал схему расположения заслона немецких войск. А я там действительно всё изучил с помощью Взора. И сейчас описал, указал слабые и сильные стороны немецких подразделений, посоветовал, как тихо пройти. Объяснил, где находится госпиталь, командир которого отправил меня на задание. Посоветовал дождаться ночи в роще, а то наблюдатели засекут, и с темнотой выдвигаться. Задерживать меня не стали: видимо, были и этим довольны. Когда я уже собирался уходить, бригадный комиссар всё же спросил:

– Товарищ Гусаров, а боевые интенданты – это правда?

Вопрос был задан достаточно громко, все насторожились и прислушались в ожидании моего ответа.

– Байка, – невозмутимо ответил я. – Я сам недавно узнал. Парни из осназа НКВД были. Командир одной из групп, капитан Минск, пошутил про интендантов, а я поверил. Позже, когда в газетах статьи вышли, мне объяснили, что там и как. Правда, опровержение в газетах дать не просили: парней забавляет, что их теперь называют боевыми интендантами. Хорошее прикрытие. Хотя себя они зовут боевыми хомячками. И так и эдак смешно.

– Лучше бы боевыми комиссарами назвались, – пробурчал бригадный комиссар.

После этого я покинул расположение окруженцев. Когда я уходил, они в роще устраивались, два костерка запалили, дымных. Не-е, эти точно не выйдут: вообще нет опыта незаметного передвижения.

Покинув рощу, я добрался до противоположной опушки, метров двести до неё было. Придерживая висевший на боку автомат, устроился, прислонившись плечом к дубу, и осмотрелся. Чисто, только следы от множества сапог на податливой почве: тут штабисты и шли. Я вообще ночной охотник, и честно сказать, сильно стрёмно было выходить на открытую местность, так что пока раздумывал, как поступить. Да ещё два бойца со спины наблюдали за мной: может, хотели выследить, как я встречусь с «боевыми интендантами».

Вздохнув, я направился по следам штабистов вглубь котла. Открытая местность в данном случае была преимуществом и для меня: это позволит мне рассмотреть противника издалека, за пределами дальности огня из лёгкого стрелкового оружия, и даст мне возможность достать тяжёлое, тот же миномёт, и накрыть немцев. Бойцы за мной не пошли, вернулись обратно. Взор уже на тысячу восемьсот один метр работал, следующая опция пока не открылась, значит, двух тысяч ждать нужно. А дымок-то над рощей заметен: дебилы, сырые дрова используют.

Шагалось легко. Был бы танк, я бы на нём поехал, но он был оставлен для обороны села. Про Т-35 непонятно, на ходу они или нет, но то, что ремонта требуют, в этом я уверен. А вот танкетки можно использовать. Правда, у них гусеницы узкие, на топкой почве тяжело будет, но их преимущество в том, что они плавающие. Однако рисковать, доставая танкетку в открытом поле, я не хотел, поэтому шёл дальше, присматривая хоть какое-то укрытие или низменность. Прошёл километра четыре, когда поля вокруг изрезали овраги. Спустившись в ближайший отнорок, я достал Т-38. Танкетка с ходу завелась: ещё бы, это до Т-35 у меня руки не дошли, а эти я и обслужил, и заправил, пулемёт в башенке тоже проверен. Устроившись на месте механика, я погнал прочь.

Проехав километров пять, снова спустился в овраг и, заглушив двигатель, стал доставать снедь. Время почти шесть часов, скоро стемнеет, есть хочется. Быстро поел и продолжил путь. Пригодилось умение танкетки плавать: переправился через небольшую, но глубокую речку, найдя подходящий спуск на воду и подъём на другом берегу. В ходе переправы выяснил, что танкетки нужно готовить к преодолению водных препятствий, то-то тут две банки с солидолом лежали: я не замазал, и из щелей текло. Ну, будет уроком, всё в опыт.

Вскоре Взор показал скопление техники. Подъехав ближе, я понял, что в большинстве это штабные машины, многие стоят с открытыми дверцами. Похоже, это техника штаба армии, с командирами которой я встречался. Видимо, жечь технику побоялись, чтобы не привлечь внимание, вот и бросили, как только топливо закончилось. Сорок единиц техники, из которых пять зенитной, из них две в 37 мм, а остальные – пулемётные, и два пушечных броневика. Всё это я убрал в Хранилище. Проехал ещё немного, и снова остановка. В небольшом озерце наши танкисты утопили три танка: два Т-26 и одну «тридцатьчетвёрку», только башни торчат. Не поленился: разделся и добрался до них, убрал в Хранилище. Выбравшись, дрожа от холода, достал снова и поставил на берегу, чтобы вода стекла. Быстро оделся, пытаясь согреться. Хорошо, простуда не грозит – вылечусь.

Я понимал, что двигатели танков схватили гидроудар, и их придётся чинить, но пушки были в порядке. Под Москвой танки точно пригодятся. Так, в темноте, я на танкетке и гнал дальше, стараясь держать максимальную скорость. Не повезло: на очередном повороте слетела гусеница. Танкетку и гусеняку я убрал в Хранилище, потом починю. Достал вторую (их у меня две было) и погнал дальше.

Техники и брошенного вооружения стало попадаться всё больше и больше. Иногда Взор показывал отступающих, от одиночек и небольших групп до подразделений, которые шли колоннами, с сохранением дисциплины. С командирами таких подразделений я общался: останавливался, опознавался, чтобы не подстрелили или не подбили (пушки у них были), узнавал координаты медсанбатов или госпиталей. Достоверно узнал о двух медсанбатах и двух госпиталях, которые не смогли выехать и остались вместе с медиками. Я сразу решил, что туда и отправлюсь. Сам тоже делился информацией, указывал на картах, если они были, где немцы организовали заслоны. В этих местах немцев ещё не было, это в других наших уничтожают, организуя мини-котлы, так что у этих был шанс вырваться.

Технику, если она была в порядке, я забирал. За ночь отправил в Хранилище восемнадцать танков, из них одиннадцать «тридцатьчетвёрок», шесть Т-26 и один КВ. Тридцать семь грузовых машин, многие с грузами, двенадцать тягачей, семнадцать единиц артиллерии разных систем, в основном тяжелой: лёгкие сорокапятки наши не бросали, их и на руках укатить можно. Но под утро двенадцать грузовиков обнаружил, стояли прямо на дороге, и к восьми как раз сорокапятки прицеплены были. Машины нагружены снарядами к ним, а баки пустые. Да и артиллеристов рядом не видно.

Про основную свою задачу я не забыл: успел за ночь посетить один медсанбат и оба госпиталя. Часть медперсонала разбежалась, но оставшиеся врачи после недолгих размышлений соглашались на моё предложение. Как оказалось, главврач нашего корпуса пользовался уважением в их кругах, и поэтому они были готовы выполнить его просьбу. Раненых, которые спали (ночь всё же), я отправлял в Хранилище, как и принявших снотворное медиков. Забирал всё медоборудование частей, которое медики сами упаковали для эвакуации. Охраны у них уже не было – разбежалась, да и все легкораненые тоже, только тяжёлые остались. В итоге набралось триста человек медперсонала и около четырёх тысяч раненых.

На этом ночь и закончилась. На днёвку, чтобы выспаться, я устроился на берегу речки. В камышах нашёл отличное убежище, закутался в два одеяла, брезентом накрылся на случай дождя и уснул на лапнике, покрытом сверху медвежьей шкурой. Надо сказать, отлично выспался и был готов следующей ночью продолжить свою работу. А немцы, похоже, были близко: канонаду стало слышно. Наверное, организовали очередной мини-котёл.

* * *

Я осмотрелся. Село, которое я покинул две недели назад, было тёмным. Ни звука, ни огонька. На окраине, где ранее располагался пост, было заметно какое-то копошение. Используя бинокль, мне удалось рассмотреть фигурки красноармейцев, которые спешно там окапывались: похоже, сильно потрёпанная советская часть занимала оборону. До них километра два будет, а Взор брал на тысячу девятьсот девяносто три метра, приходилось оптику использовать.

С момента, как я покинул это село, прошло пятнадцать дней. И надо сказать, немало славных дел я совершил за это время. На территориях котлов я убрал в Хранилище, по уже отработанной схеме, двадцать два госпиталя, шесть оздоровительных санаториев, в которых долечивались раненые, одиннадцать медсанбатов и сорок ещё разных медсанчастей. Я объехал всю территорию сужающегося котла, который на данный момент прекратил своё существование. В Хранилище находится сейчас порядка пятидесяти тысяч раненых и две с половиной тысячи медперсонала, из них семь сотен врачей. К сожалению, главврачи двух госпиталей и трёх медсанбатов отказались эвакуироваться предложенным способом, не поверив мне; с них я взял расписки с отказом. В целом, отчаявшиеся врачи желали мне верить и соглашались на эвакуацию, но эти, видимо, уже потеряли веру в спасение. Им руку помощи протягивают, а они по ней бьют. Сделать я ничего не мог, да и времени не было их уговаривать, так что получил расписки и отбыл.

Моими трофеями стали тысяча триста автомобилей (сожжено было не меньше), сорок семь бронеавтомобилей, четыреста пять танков, семьсот семьдесят шесть артсистем, не считая около двухсот миномётов. Пятьдесят семь самолётов разных типов: большую часть, видимо, перегнали воздухом, а на этих аэродромах не было топлива. Ладно ещё, что целые, много сожжённой техники было. Посещал склады со снарядами, патронами, минами, о которых знал, всё прибирал. Посещая по ночам немецкие части, взял пять роскошных легковых автомобилей, пятнадцать новеньких «ганомагов» и двадцать шесть «четвёрок». Больше не брал: места уже не хватало. Вместе с ранеными загруженность Хранилища составляла сто процентов.

Пока возвращался, накачал ещё место, и теперь у меня Хранилище на пять тысяч сто шестнадцать кубов. По пути прихватил сильно потрёпанный стрелковый полк со всем вооружением, а также обнаруженную противотанковую батарею и танкистов с пятью танками, без топлива и снарядов. Всех по той же схеме: получил согласие на эвакуацию и дал снотворное. На танкистах снотворное закончилось, хотя я пополнял запасы на складах с медикаментами.

И вот сейчас, изучив село в бинокль, пользуясь на удивление тёмной ночью и тем, что низкие тучи затянули небосвод, я стал доставать спасённых бойцов и командиров. Сначала танкистов с их пятью танками: сборная солянка из трёх Т-26, одного Т-28 и одной «тридцатьчетвёрки». Пока они спали, я заправил технику и рядом сложил штабеля снарядов к танкам и пулемётные патроны. Рядом стал размещать пушки противотанковой батареи и уставших артиллеристов, находившихся под командованием лейтенанта. После этого начал их будить. Поднял часть, включая командира, сообщил, что котёл далеко, немцы остались в тридцати километрах за нашей спиной, а перед нами село, где готовится к обороне какая-то советская часть.

Оба командира договорились о взаимодействии, отправили посыльных в село и занялись делами. Танкисты пополняли боекомплект, как и артиллеристы: снарядов у них практически не было. Увидев, что хватает безлошадных, я достал танкистам две «тридцатьчетвёрки» и два Т-26, плюс три грузовика. В одном было топливо – бочки с бензином и соляркой, в двух других – снаряды и немного продовольствия. Танкисты начали осваивать технику, формируя экипажи. А у артиллеристов и так был полный штат, лошади как тягловая сила и даже своя походная армейская кухня имелась.

Я предупредил командиров обоих подразделений, что за спиной у них идёт стрелковый полк и скоро будет вестовой от командира, посоветовав не торопиться выдвигаться к селу. Отбежав на пару километров, стал доставать технику и тяжёлое вооружение стрелкового полка, включая обоз с ранеными. Когда закончил с техникой и ранеными, достал из Хранилища бойцов и командиров. Комполка спал в своей «эмке», тут же комиссар и начальник штаба, с трудом их растолкал.

Полк тоже пополнил вооружением. У него семь противотанковых пушек оставалось, добавил до штата, стало двенадцать. От зенитной батареи только одна установка счетверённых пулемётов сохранилась, выдал четыре ДШК и ещё одну счетверённую. Шесть зениток на полк – это неплохо. Была одна миномётная батарея (батальных миномётов), два орудия осталось, дополнил ещё двумя вместе с запасом мин. На доукомплектование выдал снаряды, патроны, топливо, продовольствие и три походные кухни. Доставал в сторонке, чтобы в темноте не рассмотрели, откуда всё это берётся, а потом уже командиру полка и начштабу передавал, изрядно их порадовав. Они вообще в эйфории были, вырвавшись из котла.

Пока бойцы просыпались, майор, командир полка, войдя в курс дела, отправил гонцов в село и к стоявшим рядом советским подразделениям. Начали разводить костры, а то не видно было ни черта. В село отправили и обоз с ранеными. Я же испросил у комполка разрешения отбыть, поскольку свою задачу я и группа боевых интендантов выполнили. Командир, сграбастав меня в объятия, поблагодарил ещё раз за всё и потом отпустил. Тут как раз подошли командиры других подразделений: капитан-танкист и лейтенант-артиллерист, и майор заговорил с ними.

Я подошёл к полуторке, тарахтевшей мотором, теперь это моя разъездная. Сел в кабину и с включёнными фарами покатил к селу, обогнав по пути обоз. На въезде меня остановили и проверили документы. Оказалось, что тут окапывается неполный стрелковый батальон при двух пушках, больше войск в селе не было. Лейтенант, изучавший мои документы, сообщил, что обо мне они слышали, и меня здесь ожидает посыльный. Оказалось, наш глава медицинской службы корпуса перед эвакуацией оставил в селе бойца, чтобы тот мне сообщил, где их искать. Тут они молодцы.

Выяснилось также, что посыльные, прибывшие сюда от подразделений, уже сообщили о том, что подходят ещё советские войска, а заодно рассказали, как они тут оказались и кто их вывез, так что обо мне тут уже знали. Отправили гонца за ожидавшим меня бойцом, который ночевал рядом, в одной из хат. Пока мы с лейтенантом общались, он прибежал. Знакомый боец, из взвода охраны госпиталя, это он с напарником доставал из танка простудившегося бойца Суворова. Кстати, что-то я танка не вижу, и Взор не помог; похоже, угнали его куда-то. Подскочивший боец, доложившись, протянул мне конверт с приказом. Разорвав конверт, я достал приказ и прочитал его в едва горевшем свете фар.

– Ясно, – сказал я. – Что ж, лейтенант, я отбываю дальше в тыл, к своим. Удачи вам тут. Боец, в машину.

– Есть, – козырнул тот и полез в кузов, путаясь в длинных полах шинели.

Подув на пальцы (серьёзно так подмораживало), я попрощался с бойцами. В село уже входил обоз, да и рычание двигателей танков было слышно сзади; мельком обернувшись, я убедился, что полк направляется сюда.

Я сел в кабину и, стронувшись с места, погнал к станции. Боец, отправленный на поиски начальника станции, с большим трудом, но всё же нашёл его. Начальнику я сообщил, что из котла эвакуировано несколько медсанбатов, и требуется отправить их в тыл; необходимо организовать пару санитарных эшелонов, ну или сколько их там нужно, если раненых почти три тысячи. Тот посчитал и сообщил, что потребуется пять санитарных эшелонов, после чего начал звонить и узнавать. Выяснилось, что прислать могут только два санитарных эшелона и войсковой эшелон с теплушками. Я кивнул, соглашаясь, внутренне порадовавшись, что дорога пока действует и не блокирована повреждениями. К утру эшелоны будут; надеюсь, успеют с эвакуацией.

Оставив бойца на станции, я поехал к школе, которая снова была пуста и закрыта. Выбил дверь и стал доставать раненых и медперсонал одного из медсанбатов вместе с имуществом. У этого медсанбата меньше всего раненых было, около тысячи. На кухне и в спортзале разместил санроту, там едва триста раненых и двенадцать человек медперсонала. Надеюсь, их смогут эвакуировать. После этого разбудил главврача и нескольких медсестёр, которые начали поднимать и остальных. Главврача ввёл в курс дела: мол, обещание выполнил, из котла их вывезли. Где находимся, тоже объяснил. Сообщил о санроте, а также об обозе с ранеными стрелкового полка, пусть принимает командование над ними и занимается их эвакуацией. Так что работы на него изрядно навалилось. Отдав несколько распоряжений, главврач со мной направился к станции, узнать насчёт эшелонов да как вывозить будут. А со станции мы с бойцом, покинув село, на машине покатили прочь, в тыл. Думаю, на каждой станции по медсанбату буду оставлять, пусть вывозят. А местом назначения, где нас ожидал эвакуированный госпиталь, был город Курск.

До Курска нам пилить порядка ста километров, за ночь вряд ли доберёмся, тем более планы свои я менять не хотел. За остаток ночи мы проехали едва ли пятьдесят километров, хотя дорога была отличная, скорость держал не меньше сорока. Останавливали нас для проверки всего однажды: это был и пост, и охрана моста. Больше постов не было, как-то бедненько с охраной тылов.

А задержались мы на узловой железнодорожной станции. Там я нашёл начальника станции, который уже знал об одном войсковом и двух санитарных эшелонах (они отсюда и вышли), и договорился с ним о размещении двух медсанбатов. Как он будет вывозить раненых – его проблема, но начальника это не обеспокоило, для него это дело привычное. Вот так, за полтора часа до рассвета я выгрузил здесь оба медсанбата, общая численность которых составляла три с половиной тысячи раненых. Один из них разместили в больнице (в местном селе было два госпиталя, их готовились эвакуировать), а второй – в пакгаузах и на складах. Там спешно устанавливали буржуйки, чтобы обогреть промороженные помещения. Врачи местных госпиталей помогали персоналу обоих медсанбатов. Нам с бойцом выделили дом, грузовик мы во двор загнали, и я уже ложился спать, когда через станцию прошли три эшелона: вывезли-таки санроту и медсанбат. Эшелоны ушли дальше, на Москву.

Вечером мы отправились дальше и к полуночи подъехали к окраине Курска. Тут действовало затемнение, на въезде стоял пост, усиленный станковым пулемётом. Проверили наши документы, в том числе и приказ мне прибыть сюда, и пропустили, выдав сопровождающего, чтобы показал нам, где разместился госпиталь. Это была бывшая больница. На месте нас проверил часовой, пропустил бойца на внутренний дворик, и тот направился в казарму охраны.

А я на машине отправился на поиски мест, где можно было бы выгрузить остальные медсанчасти. В одной из школ разместил две санроты, общее количество раненых почти четыре сотни. Врачи уже звонили по телефонам, выясняя, какую помощь им могут оказать. В городе было пять школ, уроков ночью нет, и я занял их все семью санротами, двумя медсанбатами и одним госпиталем. Почти восемь тысяч раненых оказалось на территории Курска.

После этого на своей полуторке я вернулся к нашему госпиталю, припарковал машину в ряду других и отправился спать: дежурный по госпиталю уже распорядился приготовить мне койку. Я сообщил ему, что первую партию раненых парни из групп боевых интендантов уже разместили в школах города, пусть помогают. Остальных в ближайшие дни второй партией привезут. У меня ещё хватило сил написать рапорт на имя главврача о количестве раненых, доставленных в город, и после этого я завалился спать.

Уснул я в шесть утра, а пол-одиннадцатого меня уже подняли. Чуть больше четырёх часов проспал, но, как ни странно, мне вполне хватило. Не сказать, что когда меня растолкали, я выглядел бодрячком, но после освежающего умывания вполне хорошо себя чувствовал. Позавтракать не успел, хотя, судя по запахам что-то было, кажется, каша. Растолкала меня медсестра, эта трындычиха всё мне и рассказала. Оказалось, раз корпус погиб, то госпиталь изъяли из его подчинения и перепоручили фронту, который сейчас формировался на пути немцев к Москве.

Я на должность интенданта госпиталя рассчитывал (а что, работёнка не пыльная), но она меня обломала: их штатный интендант вернулся. Он тогда отбыл на склад за медикаментами и пропал, как раз в это время немцы организовали мини-котёл, в который попал и корпус. А интендант их, оказывается, присоединился к стрелковой дивизии, выходившей из окружения. А не та ли это, которой я помог с заслоном на перекрёстке? Там ещё командир грубиян, в звании генерал-майора. Одним словом, интендант смог с ними вырваться и направился дальше в тыл, пока его не остановили на пункте сбора. Начали узнавать о корпусе, и выяснилось, что его госпиталь тоже был эвакуирован. Правда, интенданту пришлось покататься (у него в колонне три грузовика было): прибыл он в село, а госпиталя и медсанбатов там уже нет, рванул к Курску, тут и застал. Так что уже девять дней как выполняет свои обязанности. Оба медсанбата отправили к Москве: там формировались дивизии, и опытные медики со всем положенным оборудованием им были нужны. А так госпиталь полон раненых, но не переполнен: почти всех тяжёлых отправили глубоко в тыл.

Медсестра сказала, что её отправил главврач: выглянул из своего кабинета и, сообщив, где я сплю, велел срочно меня привести. Спал я не в казарме, а в комнате отдыха для медперсонала. Когда я проснулся, вторая койка и диван у стены были заняты: видимо, кто-то после ночной отсыпался. Я оделся, автомат, шинель и вещмешок оставил и направился к главврачу с этой болтливой кумушкой, от которой у меня даже голова слегка заболела. Постучавшись в дверь, указанную медсестрой, и услышав разрешение войти, я шагнул в кабинет. Взор мне заранее показал, что там находятся трое, и у одного из них – знакомая аура главврача. Обведя взглядом кабинет, я увидел кроме главврача майора НКВД, сидевшего на подоконнике с планшеткой на коленях. По кабинету ходил дивврач, что соответствует генерал-лейтенанту. Когда я вошёл, он резко остановился и посмотрел на меня. Кинув руку к виску, я стал докладывать:

– Товарищ дивврач, разрешите обратиться к военврачу…

– Без чинов, – отмахнулся тот. – Докладывайте… то есть рассказывайте всё. О тех эвакуированных из котла медицинских частях и раненых, которых за ночь разместили в городе, я знаю.

– За две недели действий в котле было обнаружено и отбито у немцев две трети всех медицинских частей, больше пятидесяти медсанбатов, госпиталей и санрот. Общее количество медперсонала – две с половиной тысячи, раненых эвакуировано пятьдесят шесть тысяч. В пути на железнодорожных станциях выгружены три медсанбата, санрота и госпиталь. Ещё один госпиталь, два медсанбата и семь санрот – уже в Курске. Остальные идут второй, третьей и четвёртой волной. Вторая партия будет доставлена в город следующей ночью.

– Больше сорока тысяч раненых? – севшим голосом уточнил дивврач. – Это невозможно. Никто не сможет завезти столько раненых за три ночи.

– А мы сделаем, товарищ дивврач.

– А по эвакуированным боевым частям? – спросил майор НКВД. – Как нам доложили, там были танкисты, противотанкисты и целый стрелковый полк. Мы узнали, что сегодня утром их оборона была в первый раз проверена подошедшими немцами. Немало набили вражин.

– Ещё две роты НКВД, товарищ майор госбезопасности, но они идут второй волной и будут в городе сегодня ночью.

Майор насторожился и уточнил:

– Что за роты?

– Из отдельной дивизии НКВД, которая дислоцировалась под Киевом и в Киеве. Они взорвали охраняемые ими мосты и отступали.

– Отлично, сил у нас тут мало, две роты – это хоть что-то.

– С боевым опытом, замечу. После подрывов мостов они немало прошли, встречаясь иногда с летучими мотогруппами немцев. Несколько групп проредили, а одну полностью уничтожили. Имеют трофеи, включая бронетехнику.

– Орлы, – как-то по-доброму улыбнулся майор.

– Хорошо, старлей, – сказал старший из медиков, дивврач. – Мы примерно поняли, чего нам ожидать. Меня специально прислали сюда из Москвы заняться проблемой эвакуации раненых, которых вы привезёте. Никто не думал, что их будет настолько много. Работой вы нас уже обеспечили: восемь тысяч раненых, которых уже начали вывозить, сплошные операции идут, многие были не прооперированы, только повязки наложены; больше пятидесяти уже умерли. Теперь ждём остальных. Поднимем все силы, перегоним часть из других городов. А пока садитесь, пишите номера эвакуированных вами частей, кто старший и сколько раненых всего.

– Товарищ дивврач, когда мы искали и эвакуировали медсанчасти, некоторые главврачи отказывались принимать нашу помощь. Вот расписки с отказами. Времени с ними ругаться не было, тем более их подчинённые их поддерживали. Мы отправлялись по следующим координатам, где находились медсанбаты или госпитали.

Дивврач пролистал расписки и нахмурился, но промолчал. Потом их стал изучать майор, записывая что-то в блокнот. А мне хозяин кабинета дал письменные принадлежности, и я начал составлять рапорт о наших действиях. Писал я только о том, что касалось эвакуации медиков и раненых, остальное не их дело. Пока я писал, дивврач брал очередной исписанный мною листок, читал и убирал в папку. Когда я закончил, он, дочитав, передал мой рапорт майору для ознакомления, а сам подошёл к телефону, стоявшему на столе главврача госпиталя, и начал вызывать Москву, а потом и Генштаб. Видимо, все коды и разрешения он имел, потому как соединили его быстро.

– Товарищ маршал, доброго дня. Да, всё подтвердилось. Пятьдесят шесть тысяч раненых и почти три тысячи медперсонала. Ожидаются в ближайшие трое суток, на сегодняшний день нам передали восемь тысяч раненых и четыреста медиков. Идёт работа, первые пять санитарных эшелонов уже ушли на Москву, ожидаем прибытия других эшелонов для дальнейшего вывоза ранбольных… Не отвлекая остальные эшелоны, возможно задействовать одиннадцать. Ещё шесть в пути… Нет, товарищ маршал, этого в рапортах нет, хотя устно сообщалось о боевых частях… Да, товарищ маршал, техник-интендант Гусаров находится в кабинете… Хорошо.

Повернувшись ко мне, дивврач протянул трубку. Сам маршал Шапошников. Взяв трубку, я приложил динамик к уху и сказал:

– У телефона.

– Здравствуйте, товарищ Гусаров. Снова вы всех удивили. Санитарное управление в это даже поверить не может. Столько ценных специалистов спасено и вывезено.

– Здравствуйте, товарищ Шапошников. Я лично не вижу ничего удивительного. На территории котла действовало множество групп осназа, занимавшихся эвакуацией, я был лишь представителем и переговорщиком. Чтобы я мог везде успевать, меня перевозили на небольшом трофейном самолёте «Шторьх».

– Как мне сообщили, вывезли вы не только раненых, хотя их цифры поражают. Сложно поверить, что такое возможно.

– Да, были также эвакуированы стрелковый полк и танковый батальон, вернее, то, что от него осталось: пять машин плюс четыре, которые мы им подарили. Артиллерийская противотанковая батарея полного штата и две роты НКВД. Также были эвакуированы восемнадцать санитарных обозов. Это всё.

– Объёмы поражают, но меня также интересует вооружение, танки и самолёты. Я сомневаюсь, что, побывав на территории котла, ваши отряды всё это не вывезли. Как говорят мои аналитики, это не в ваших правилах. Или они не правы?

– Правы. Только объём ранбольных был такой, что на вывоз материальных ценностей сил уже практически не хватало, вывезли мизер. Точнее, начали вывозить. Группы работают в районе Киева. Немцы сами собирают всё в одном месте, а наши уничтожают охрану и вывозят. Те группы, которые доставят остальных ранбольных, тоже будут туда направлены. Думаю, вывезут они если не всё, то многое.

– Ясно. Сколько они уже вывезли?

– Я с ходу сказать не могу, но примерно на одну стрелковую дивизию вооружения, артиллерийский полк, танковый батальон и две-три эскадрильи. Но это примерные данные, я больше на глазок взял.

– Надеюсь, ваш глаз вас не подведёт. Под Москвой начато спешное формирование двух дивизий народного ополчения и нескольких отдельных полков, а вооружения нет: ни личного, ни тяжёлого – все запасы закончились. Даже времён Первой мировой и Русско-японской склады вскрываем, но там хлам, слишком много времени на ремонт уйдёт, да и боеприпасов не так много, как хотелось бы. Вы сможете чем-то помочь своей стране?

– А при чём тут страна, товарищ маршал? Ей я уже более чем помог. Если хотите, чтобы я вам помог, то это не проблема. Каналы доставки вооружения и техники в Москву отработаны. За пару дней всё доставят, и можно будет передать. Я больше скажу: так и раненых перевезти можно, это будет проще. Сможет принять санитарное управление больше сорока тысяч раненых разом?

– Я вам так скажу: никто не сможет, но будут приложены все силы. За вами будет выслан самолёт, сразу же вылетайте в Москву. Жду вас у себя.

– Хорошо, товарищ маршал.

– Сейчас передайте трубку дивврачу Соболеву.

– Вас, – протянул я трубку дивврачу.

Пока тот выслушивал распоряжения, я отошёл к майору и сообщил:

– Меня в Москву направляют, а часть ранбольных парни уже сюда доставили, да и ваших бойцов тоже. Под городом ожидают передачи восемнадцать санитарных обозов и ваши ребята. Думаю, до прибытия самолёта успею вам их передать, как считаете?

– Согласен, – ответил майор.

Дивврач, уже закончивший беседу, подошёл, выслушал и тоже кивнул, приказав мне заняться этим немедленно. Козырнув, я покинул кабинет. То, что встречаться с боевыми интендантами я предпочитал без свидетелей, все уже знали, так что сопровождения не было.

Я заскочил на кухню, там меня накормили овсяной кашей и несладким чаем. После дошёл до своей машины, завёл со второго раза: никто ею не занимался, замёрзла, температура была минус пять, не меньше. Сел в кабину и стал выезжать из дворика. Бензина полбака, хватит, а нет, так заправлю.

Покинув территорию города, я уехал довольно далеко, километров на восемь. Тут нашлось отличное место – опушка леса. Поставил машину под прикрытием деревьев (хотя листва облетела, и леса укрытием уже не считались, если только ельник найдёшь) и стал доставать первый санитарный обоз, аж пятьдесят шесть повозок, самый большой у меня, остальные куда меньше. Разбудив двух медсестёр и одного старшего военфельдшера, объяснил, что до города восемь километров, показал, куда двигаться, и, оставив их будить остальных, побежал к машине. Зайдя за неё, достал восемь повозок с лошадьми следующего обоза. Тоже разбудил старшего, указал, куда двигать, и, забрав машину, уехал.

Отъехав на километр, я достал сразу три обоза, разбудил старших и оставил их поднимать остальных и советоваться, как добраться до города. Снова немного отъехав, достал уже бойцов НКВД. У этих шесть полуторок было, два «ганомага», два «опеля-блица» и наш пушечный броневик, плюс три мотоцикла с колясками. Разбудил часть из них, тоже всё объяснил, попросив взять под охрану обозы. Вот так за три часа все восемнадцать обозов были извлечены, и большая часть их уже двигалась к Курску. От города шли автоколонны, чтобы принять часть раненых. А вот возницам будет плохо: их же мобилизовали для перевозки, а до родных домов больше трёх сотен километров.

Возвращаясь в город, я из одного обоза взял шестерых раненых, которые точно переживут дорогу. Из стога на поле надёргали соломы, застелив дно кузова, на неё положили раненых, двое полусидели, и я осторожно покатил. Так, медленно, доехал до нашего бывшего госпиталя, корпусного подчинения, и передал раненых, которых понесли в здание. Машину принял местный снабженец, я дарил её госпиталю.

Меня ждал мотоциклист, посыльный, который сообщил, что самолёт прилетел. На легковушке, в машине начальника госпиталя, я поехал на местный аэродром, где меня посадили в самолёт. Вскоре мы поднялись в воздух и взяли курс на Москву. А самолёт-то знакомый: это на нём я в Киев летел. Ну да, вон заплатка на пробоине знакомая, он и есть. Я поднял ворот шинели и стал дремать. Холодно тут, но пока терпимо.

По прибытии в Москву меня на штабной «эмке» сразу повезли в Генштаб. То, что вот уже два часа как стемнело, похоже, никого не волновало. На входе я успел лишь до блеска довести сапоги, хотя видно было, что досталось им в последнее время немало, да щёткой пройтись по шинели. Вот только мне пришлось сдать её в гардероб, а форма тоже была не в лучшем состоянии: ночевал я не в домах, а в разных укрытиях, на ней были прожжённые угольками места, да и сам я пропах походной жизнью и дымом от костра. Провели меня в кабинет без ожидания: о моём прибытии уже сообщили.

– Здравствуйте, товарищ Гусаров, – вставая из-за стола и шагая мне навстречу, сказал Шапошников. – Мне про санитарные обозы уже сообщили: их встретили, размещают. Отдельная благодарность за спасение рот НКВД, они уже приступили к охране важных объектов города.

– Не за что, товарищ маршал. Я считаю, это мой долг.

– Хорошо, что мы правильно воспитываем нашу молодёжь. Какие у вас планы?

– Устроиться в гостинице, но перед этим узнать, как разместились беженцы в моей квартире.

– Беженцы? – явно удивился маршал.

– В том селе, где парни из групп боевых интендантов выгрузили наши корпусные медсанбаты и госпиталь, я ночевал у одной женщины. Хорошая семья, муж и двое сыновей на фронте. Зная, что немцы творят на оккупированных территориях, я предложил ей с дочерями эвакуироваться, сказав, что предоставлю им свою квартиру. Она отказалась. Точнее, она согласилась, но с условием, что они заберут с собой всех маленьких детей и с ними поедут пять женщин в качестве нянь. Детей почти три десятка. Для квартиры это много, но я надеюсь, они поместились. Хочу проверить, продуктами помочь. Надеюсь, не бедствуют. Их доставили санитарным эшелоном.

– Не знал, – нахмурившись, сказал маршал. Взглянув на меня, как мне показалось, с одобрением, он добавил: – Возможно, я смогу вам помочь.

– Было бы неплохо. А так через два дня начнём передавать технику и вооружение, ну и раненых тоже. Нужно подготовить отапливаемые помещения; думаю, для этого подойдут школы и подобные крупные здания. Главное, чтобы рядом никого не было: парни не хотят показывать свои лица и технику. Желательно, чтобы все строения были на окраине. Можно и склады; если отапливаемые, так совсем хорошо.

– Эта проблема будет решена. Она сейчас на втором месте по важности после наступления немцев на Москву.

– Отлично. А по поводу вооружения некоторых частей… возможно, я смогу вам помочь. – Я сделал не совсем уверенный и задумчивый вид. – Когда мы с парнями дневали, пережидая световое время, то много общались. Некоторые из них москвичи, из осназа. Их гоняли по катакомбам под городом: учили приёмам скалолазания, ориентироваться в темноте, тихо двигаться. В общем, хорошая школа, они были довольны. Так вот, в катакомбах они находили немало вооружения, целые склады: винтовки и карабины Мосина, пулемёты, даже вроде небольшие пушки, включая трёхдюймовки. Я заинтересовался, узнал, что где находится, мне даже карту нарисовали. Я её не сохранил, но всё запомнил. Там вооружения примерно на два батальона. О нём сообщали, но командование решило, что заниматься этим нет смысла. Состояние вооружения хорошее. Парни проверяли месяца два назад, всё на месте.

– Хм, отказываться не будем, завтра с утра и приступим. А сейчас тебя устроят в нашу служебную гостиницу, я распоряжусь о выделении койки.

– Благодарю, товарищ маршал.

Меня вывели из здания и проводили в гостиницу, она тут рядом была, на соседней улице. В комнате четыре койки, две были заняты, но в комнате никого не было, где-то гуляют соседи. Я повесил вещмешок и автомат, скинул шинель и форму, снял награды. Форму, шинель и фуражку отдал в стирку (у гостиницы была прачечная), к утру всё приведут в порядок. А то вид у меня был непрезентабельный, фронтовой вид, по шинели сразу видно, порыжевшей от близкого огня, с прожжёнными отверстиями от угольков. Хм, может новую форму достать? Пока не стоит, раз придётся по катакомбам ходить и показывать, что где находится.

В девять утра меня из столовой гостиницы (еле доесть успел, встал поздно) забрал командир интендантского управления РККА, интендант первого ранга Соловьёв, и мы с ним поехали по городу. У него была подробная схема Москвы, мы останавливались в разных местах, и я описывал, где склад, где вход вниз и как найти, а Соловьёв всё в блокнот вносил. Если что-то не смогут найти, я уже лично покажу, а пока пусть этим займутся. Почти весь день ездили, я показал семнадцать складов, от мелких до крупных. Насчёт пушек я не солгал, но была одна трёхдюймовка и две небольшие пушки, вроде 37 мм.

Так я под землёй и не побывал. А подъём оружия уже начали, из двух самых крупных складов точно. Когда мы подъезжали к этим местам, бойцы уже ждали у машин. Соловьёв объяснял им, как добраться, и мы ехали дальше, наносили склады на схему города. Потом проверяли. Нашли оба, только тут на шесть рот было, а с теми другими – на полк вооружения. Тоже неплохо. Стрелкового оружия под Киевом я не так много набрал, да и то в основном со складов. Ещё разорил два пункта сбора советского трофейного стрелкового вооружения, где хозяйничали немцы. Нет, на дивизию точно будет, а вот на вторую не хватит, на два полка максимум. Из танков самый хлам отдам: лёгкие Т-26, БТ разных серий, немного Т-28. Остальные приберегу. Ну, пяток КВ дам, чтобы не совсем обидно танкистам было. Хоть какая-то броня.

Закончили мы уже затемно. Соловьёв дал мне машину, и я доехал до своей квартиры. А там пусто, только жена управдома полы моет.

– А где? – развёл я руками, спрашивая, где постояльцы.

– Забрали их, – она разогнулась и откинула чёлку со лба. – Приехали военные, сказали, что целый деревянный дом, двухэтажный, на окраине, им выделили, и увезли. В обед ещё. Анька, старшая, прибегала забытые вещи забрать. Им сказали, что армия их теперь кормить будет, продукты выделять. До самого конца войны.

– Молодцы, – только и смог сказать я.

– А я сожалею. С детьми тут весело было, как будто жизнь вдохнули в дом. Сорок детей для вашей квартиры много, так мы по другим квартирам их разобрали. У нас две девочки жили, что постарше. Теперь тут так пусто стало.

– Ясно. Надеюсь, там им лучше будет.

– Сказали, даже в садик устраивают, а пятерых старших детей – в школу, в первый класс.

– Я за вещами, сейчас вернусь.

– Хорошо, – кивнула та и вернулась к работе.

Съездив к гостинице, я забрал оставленные там вещмешок и автомат. Не пропал, хотя по нынешним временам вещь ценная, вот что значит гостиница Генштаба. Когда вернулся, в квартире уже никого не было, открыл дверь своим ключом, который мне отдал управдом, прошёл внутрь. Всё, конечно, было переставлено, не так, как я привык, но за час я всё привёл в порядок. Принял душ и стал готовить ужин. Что-то пюрешки захотелось, да ещё с тушёной рыбой. Решил скумбрию потушить в духовке, с лучком да на масле.

Пока работал, вдруг отметил, что Взор показывает знакомую ауру. Анна стояла на улице и смотрела на окна моей квартиры. Хм, вроде хорошо затемнил окна, неужели видит? Да и что ей тут надо? Тут две недели дети маленькие жили, она не могла об этом не знать. Должно быть, куратор сообщил; может, он и отправил её сюда.

Анна ушла поздно, её спугнул патруль: в городе был введён комендантский час. А ужин вышел просто восхитительный. После ужина я пришивал знаки различия на новую форму; сапоги тоже были новые. А старая форма сменной будет, для прифронтовой полосы. Закрепил награды, убрал документы в нагрудный карман и отправился спать. В тазу бельё замочено, завтра с утра постираю. Ещё надо прикинуть, как Филатова ухлопать. Я не забыл.

На завтрак я пожарил яичницу, а всё, что вчера осталось (ещё на пять ужинов хватит), убрал пока в Хранилище. Когда заканчивал стирать, раздался стук в дверь. Посмотрев, кто там, я вздохнул: вот ведь неймётся человеку. Взор показал, что за дверью стояла Анна. Прихватив полотенце и на ходу вытирая руки, я направился открывать. Щёлкнул замком, забросил влажное полотенце на плечо и, открыв дверь, вопросительно посмотрел на гостью.

– Максим… Нам нужно поговорить, – выдохнула она быстро, как будто бросаясь в воду с высокой вышки.

– Да вроде сказано уже всё… Ну, заходи.

Я был в домашней одежде и в тапочках на босу ногу, хотя в квартире было прохладно: в городе экономили на обогреве. Но я ходил в лёгких светлых штанах и рубахе, а не в свитере, как соседи, которые серьёзно мёрзли, но не жаловались: раз снизили температуру – значит, так надо; горячая вода по трубам ещё бежит, уже хорошо. Когда я заселился, дров в квартире не нашёл, но в Хранилище у меня было несколько поленниц и целый вагон угля (без самого вагона, я про объём). Так что готовил на плите, используя берёзовые дрова.

Тазы с бельём стояли в ванной, а кухня была свободна. Я усадил Анну за стол, налил ей чаю, как гостеприимный хозяин, поставил вазочку с пирожными: свежие, сделаны по заказу в Киеве, ещё до окружения. Там кондитерская фабрика мой солидный заказ выполнили. Анна несколько минут пила чай, нет-нет да и поглядывая на меня. Наконец отставила стакан и сказала:

– Я хочу извиниться. Между нами действительно возникло недопонимание.

– Возможно. Только объясни мне причину своего появления. Если извиниться хочется, то я на тебя не злюсь. Ты же меня не предавала, как я понял: когда ты ко мне подошла, то уже работала на госбезопасность. Так что никакого смысла в извинениях я не вижу. Ты работала на правительство, это достойно уважения, но я очень трепетно отношусь к своей личной жизни и особенно не люблю, когда лезут в душу.

– Я перестала с ними сотрудничать, – тихо сказала Анна, не поднимая глаз от столешницы. – У нас есть шанс начать сначала?

– Никакого. Я уже говорил о доверии, а твои слова – это только слова. Девушек красивых в Союзе много; после войны, когда возникнет резкий дефицит мужчин, я найду себе спутницу жизни по нраву… Ты извини, у меня дел много.

– Прости, – тихо сказала она.

Я проводил её до двери, и никакая жалость у меня в душе не шевельнулась. Анна ведь именно на жалость давила, хотя и не играла: она действительно переживала, я знал. Дело в том, что у Взора открылась третья опция, как раз на двух тысячах метрах дальности. Называлась опция «Звёздная фея». За таким замысловатым названием скрывались сразу несколько умений, а не по одному, как у предыдущих. Умений было три, первое из них – «Облако»: удалившись от своего тела на две тысячи метров, я мог зависать в нужном месте облаком. Для стрельбы с навесной траекторией (это я про миномёт или гаубицу) – отличное умение, с ним немцы будут куда как более серьёзные потери нести. Причём, зависнув этим облаком, я вижу земли и за границами Взора, так что могу использовать миномёт не на две тысячи метров, а до пяти, ориентируясь по разрывам для прицельной стрельбы.

Второе умение – «Ласковые глаза». Теперь я смогу смотреть вдаль в цвете, а то до этого у Взора всё черно-белое было. Ну и третье – распознавать ложь. Не эмоции, а именно ложь. Анна не лгала мне, даже в том, что хотела начать сначала. Когда она уходила, весь её вид вызывал во мне сочувствие, так хотелось её приобнять и успокоить, чтобы её лицо осветила улыбка. Я чуть не дрогнул, но всё же проявил силу воли. Она – моя слабость; но я никому не хочу давать возможность давить на меня, время не то. Так что закрыл за ней дверь и закончил со стиркой, перестирав всё, что скопилось за последний месяц. Едва успел чайку попить, как появился посыльный в звании лейтенанта: меня вызвали к Шапошникову, машина ждёт внизу.

Но маршала я так и не увидел, машина доставила меня в санитарное управление армии. Оказалось, нужно обсудить, куда везти и где разгружать раненых. Тут был свой куратор от медиков, и мы с ним на машине исколесили весь город: он показывал, где будут размещать ранбольных. Там спешно шли работы по утеплению помещений, работали мужчины и женщины; казалось, весь город пришёл на помощь. В общем, так и оказалось: коммунисты и комсомольцы кинули клич, и люди откликнулись как один. Помещения оббивали белой тканью, чтобы антисанитарии не было; уж не знаю, где столько нашли, но смогли.

К наступлению темноты работы должны были закончить. Останутся только те, кто будет следить за печками, чтобы они не погасли и помещения не остыли, но они уйдут перед приездом раненых. Меня всё устроило.

Как только стемнело, я приступил к работе. Ездил по улицам на выданной мне машине, Хранилище постепенно опустошалось, и людей там становилось всё меньше и меньше. Когда рассвело, я улыбнулся: раненых в Хранилище не осталось. А те, кто остались, к теме эвакуации медсанчастей отношения не имели.

Я заехал в санитарное управление, там с ночи продолжалась авральная работа: всё подготовленные помещения были переполнены, почти все школы забиты ранеными, даже уроки пришлось отменить. Чтобы урегулировать вопросы с размещением, было принято решение две трети раненых отправить вглубь страны, этим и занимались. Многие раненые требовали ухода, операций и всего того, что у них там в этом направлении делается. А машину у меня забрали, она санитарному управлению принадлежала, а раз мавр сделал своё дело, то мавр может валить.

Было девять утра. Я отошёл на соседнюю улицу и свернул во двор, Взор подтвердил, что свидетелей нет. Достав из Хранилища новенькую «эмку», из тех, что были найдены в Киевском котле, я запустил движок и покатил к дому. Там припарковал её и поднялся к себе в квартиру. Поскольку я уже терял тут машину (после моего ареста она так и не нашлась, как сгинула), а терять я не люблю, то на эту машину я наложил метку: теперь, если угонят, то достаточно будет поездить по городу, и Взор покажет пропажу.

Весь день я спал, а проснулся, когда уже стемнело. Ну вот, привык жить ночной жизнью. Покинув квартиру через балкон, я направился на дело. Да, к Филатову этому, пора поквитаться за всё. Проблема была в том, что я знал только его должность, но где он живёт, когда дома бывает – всё это было мне неизвестно. И как получить информацию, кроме как взяв языка, я не знал. Оставалась надежда на опцию прослушивания. Может, кто помянет его? На велосипеде, чтобы тихо, я добрался до центрального управления городской милиции, покрутился и покатил назад. И чего ездил, если прослушивать и из квартиры можно? Ну, хотя бы определил, какое здание мне нужно. Кстати, район с моим домом в зону работы Взора попадал; если кто ко мне ломиться будет, сразу узнаю.

Вернувшись, я убрал велосипед в Хранилище, потоптался на том месте, где ранее оставил свою машину, и, осмотревшись, ругнулся: у меня тачку угнали. Опять. Так вышло, что я не акцентировал на ней внимание, сосредоточившись на здании управления столичной милиции, вот и проворонил. Ну да ладно, время есть, поищем. Дарить машину каким-то ушлёпкам я не собирался. Да и размяться хотелось.

Ночью жизнь в столице замирала: действовал комендантский час. Даже мне было сложно ездить по улицам. Ладно патрули, они как раз проблем не доставляли, я просто объезжал их по параллельным улицам. Так ведь теперь на перекрёстках некоторых улиц стояли посты, вот их объехать было сложно. Но, как оказалось, возможно. У меня был пропуск на ночное время, свободный, но светить себя я не хотел. Так я и катался по улочкам, пока Взор не дал сигнал: на границе дальности его работы сработала метка, поставленная на машину. Это что-то вроде магической радиационной метки. Удобная штука, входит в арсенал «Облака». Правда, ставить метку можно только касанием, дистанционно не работает.

Я добрался до гаражей: здесь, похоже, было автохозяйство. Проникнув на территорию, я, зайдя со спины, ножом вскрыл аорту сторожу и отбросил его в сторону, чтобы кровью не запачкаться. Выронив берданку (благо та не выстрелила), он упал, хрипя и булькая. Пожилой совсем, а вор. Я прошёл к стоянке машин у ремонтного бокса и убрал свою машину в Хранилище. Подумав, решил поискать и ту, что пропала после ареста. И представляете, нашёл, в одном из боксов стояла. Машина новенькая, но пока каталась без меня, тысячу километров наездила. Забрал. А чужие мне не нужны, да и хлам тут один. Покинул территорию тем же путём и на велосипеде покатил обратно. Машину поставил на прежнее место и запер. Вскрывали её аккуратно, следов нет, внутри тоже всё было на месте. В квартиру вернулся тем же путём – через балкон. И вскоре уже спал.

Утром меня разбудил стук: уже знакомый посыльный в звании лейтенанта ждал на лестничной площадке. Часы на комоде показывали восемь утра. Встав, я прогулялся к двери и выяснил, что меня ожидают в Генштабе. Лейтенант спустился к машине, которую за мной прислали, а я умылся, быстро оделся и присоединился к нему. Вскоре мы доехали до нужного здания. Маршала ещё не было, тот прибывает в десять часов, потому что работает допоздна, а порой и до утра.

Я в новенькой отглаженной форме ожидал его прибытия в приёмной. Кроме меня тут было с два десятка командиров, все не меньше полковника, и я со своим званием откровенно не вписывался в компанию. Разве что Звезда Героя, к которой я очень серьёзно относился, хоть как-то примиряла их с моим присутствием. А так все косились. Правда, вскоре узнавать начали, перешёптывались. Вот так я и сидел почти час, пока не появился Шапошников. Осмотрев командиров в приёмной, он приметил меня, сидевшего в уголке, и велел:

– Зайди.

Я прошёл за ним в кабинет, чувствуя спиной недовольные взгляды командиров. Секретарь закрывал распахнутые окна: видимо, проветривали помещение, пока маршал отдыхал. А вообще свежо, бодрит. Маршал сел за стол и, указав на стул, велел мне садиться, после чего спросил:

– Ты встречался со штабом двадцать шестой армии и её командиром?

– Да, товарищ маршал, в первые же сутки, как линию заслонов перешли и оказались на территории котла. Встретили их в двух километрах от заслонов. Шли внаглую, с одним головным дозором, разводили дымные костры, не соблюдали шумомаскировку. Меня удивило, как они вообще до заслонов дошли, их давно должны были перехватить. Везунчики.

– Не такие уж и везунчики. Когда переходили линию застав, нарвались на пулемётный огонь. К своим удалось прорваться едва ли трём десяткам, остальных там положили. Командарм погиб.

– Ничуть не удивлён. Нашумели, скорее всего, товарищ маршал. Я их предупреждал, да, видимо, не в коня корм.

– Дело в том, что начальник политуправления армии, который выжил, хотя получил тяжёлое ранение бедра, сообщил, что ты вышел на их штабную колонну, отказался выполнять приказ да ещё навёл их на немецкую засаду.

– Вот сволочь злопамятная.

– Это так?

– Нет. Встречались, было дело, они сами вышли на нашу дневную стоянку. Парням пришлось прятаться, а я вышел к ним, поговорили. Командарм пытался отдать приказ, чтобы я их вытащил из того дерьма, в которое они сами залезли, да ещё бросив вверенные им войска. Да, я отказался выполнять приказ: парни бы меня не поддержали, а один я бы не справился. Так что показал им на карте, где немцы расположились, где пулемёты стоят, и посоветовал, как обойти. Шанс у них был, но, видно, нашумели, а дальше понятно: взлетели осветительные ракеты и заговорили пулемёты.

– Товарищ Гусаров, вы знаете, что такое субординация? Вы знаете, что старшим по званию нужно подчиняться?

– Что-то такое было, товарищ маршал. Где-то я о подобном читал.

– Этот комиссар – друг самого Мехлиса, такого тронь – вонять долго будет, а ты не только тронул, но ещё и сплясал на нём.

– Товарищ маршал, я с ним вообще не общался, он только вопрос про парней задал: существуют они или нет, и всё.

– Сейчас уже не важно. Товарищи из политуправления жаждут твоей крови. Под трибунал, как они того требуют, я тебя отдавать не буду, накажу частным порядком. Для начала сниму одно звание, станешь техником-интендантом второго ранга; всё равно непонятно, как ты своё звание получил. И домашний арест на десять суток. Всё ясно?

– Да, – вздохнув, я встал, вытянувшись.

Обидно, но Шапошников меня слил. Слова про трибунал – это просто слова. Мог отделаться устным предупреждением, без занесения в личное дело, а решил прогнуться под комиссаров. Видимо, есть струнка, за которую они дёргают, и ему приходится плясать под их дудку.

Маршал передал меня своему помощнику в звании генерал-майора автобронетанковых войск, велев с ним решать вопрос передачи обещанного вооружения. Решили. Пришлось изрядно покататься, но за двое суток я всё обещанное передал. Вооружение на одну дивизию, с артсистемами и миномётами, зенитки тоже были; потом на артполк, а в танковый батальон – весь хлам; сорок единиц. КВ не дал. В авиацию передал девять СБ и девять И-16: без аэродромной техники, только сами самолёты, рухлядь, новенькие машины оставил себе. После этого от меня отстали.

Я посетил интендантское управление (мне приказали там появиться), где мне изменили удостоверение; теперь я техник-интендант второго ранга, снял по кубарю из петлиц. Мало того, к себе вызвал комиссар управления и велел сдать корочки кандидата в члены партии. Хорошо, этот хоть не рвал: убрал в сейф и сказал, что если буду хорошо себя вести, получу обратно. Что-то это на дрессуру похоже. Ладно, тумаков дали, а где пряник?

Пряником, видимо, были те самые десять суток ареста. Точнее, отдыха. Кстати, в интендантском управлении я теперь числюсь в резерве. Начальник отдела кадров хотел было меня в войска направить, там сильная нехватка опытных снабженцев, но я сообщил ему о решении Шапошникова, и он сдулся. Приказал мне явиться сразу же, как срок закончится.

Надо сказать, отдыхал я душой и телом. Ну и пусть домашний арест и я дома сижу, зато выспался и отдохнул. В ванне поплескался, час из неё не вылезал, всё горяченькой добавлял. Меня не трогали и не вспоминали аж три дня.

К обеду двадцать девятого октября всё же вспомнили. А у меня большая готовка шла: делал запасы, чтобы в Хранилище убрать, а после можно было в любое время достать и поесть горяченького и свежего. В кастрюле борщ уже доходил, когда позвонили в дверь. Взор опасности не видел, поэтому я открыл дверь и, увидев всё того же посыльного в звании лейтенанта, поинтересовался:

– Какими судьбами?

– Вам приказано явиться в Генштаб.

– И что? – приподнял я бровь.

Тот даже растерялся и повторил:

– Это приказ.

– Давайте, – протянул я руку.

– Приказ устный.

– Тогда идите к чёрту. Я нахожусь под домашним арестом. Пока не будет письменного приказа, я своей камеры не покину. Всего хорошего.

Закрыв дверь, я продолжил варить борщ. На двух сковородах доходили запеканка и тушёная скумбрия. Мне мой первый опыт тушения понравился – объедение. Потом сварю рис и картошку, заправив последнюю сливочным маслом и чесноком, сразу духовитой и вкусной станет. Не зря чеснок второй колбасой называют. Или это сало с чесноком? Да не важно.

Того часа, пока лейтенант отсутствовал, мне хватило, чтобы всё закончить и убрать в Хранилище. Успел даже навернуть тарелку борща со сметаной и проветрить провонявшую рыбой кухню. Сбегал к управдому, пару свежих скумбрий отнёс, хозяйка очень благодарила. Хорошая семья, мне они нравились: единственные, кто, как ни странно, мне не лжёт. Ещё пару рыбин отнёс пожилым соседям, те тоже благодарили.

Когда раздался стук в дверь, я был в ванной и чистил зубы. Подойдя к двери, я открыл её и, не вынимая щётки изо рта, взял протянутый приказ, прочитал и кивнул: мол, сейчас буду. Приказ был подписан секретарём Шапошникова. Интересно, и какого чёрта им от меня нужно? Я вообще-то снабженец, и меня нужно вызывать через моё интендантское управление.

Быстро закончив с чисткой, я умылся и надел парадную форму: если будут ругать, лучше быть в парадной и выглядеть придурковатым молодцом. У снабженцев это постоянное выражение лица: их часто дрючат, вот они и привыкли. Посыльный довёз меня до места, проследил, как дежурный внёс меня в журнал учёта и сдал с рук на руки секретарю маршала, после чего отбыл. У них порядки такие: вдруг я в этом здании заблужусь.

Народу в приёмной хватало; я бы даже сказал, что людей было больше, чем она способна была вместить. Места для сидения мне не хватило, у окна тоже всё было занято, поэтому я встал в сторонке, прислонившись к косяку двери, и так ждал. И снова я самый младший по званию; раньше равнялся старшему лейтенанту, теперь просто лейтенант, старшого сняли. Кубари я не убирал, просто петлицы срезал и новые пришил, в которых по два кубаря: не хотел ходить с отверстием в петлице, внимание привлекает. Зато звание теперь практически соответствовало возрасту.

Ждать пришлось почти полтора часа. Одни командиры заходили и чуть позже выходили, другие получали от секретаря свои бумаги и уходили, а я всё ждал. Приёмная была всё так же полна, и я как стоял, так и стою. В общем, полтора часа стояния сказались: развернувшись, я покинул приёмную и отправился искать уборную, вот приспичило мне отлить. Я уже тут бывал, что где находится, знаю, так что, побывав в кабинете задумчивости, вернулся в приёмную и продолжил ждать. Только через двадцать минут секретарь, бывший майором, разрешил мне войти. Или велел, судя по тону. Пройдя в кабинет, я доложился о приходе и вопросительно посмотрел на маршала, который был один в кабинете.

– Присаживайтесь, товарищ Гусаров. – Я отодвинул стул от стола и сел, после чего маршал продолжил: – Что вы можете мне сказать, товарищ Гусаров?

– М-м-м? Барабулька?

– Не понял?

– Барабульку хочу, копчёную, рыбка такая черноморская, товарищ маршал. Дома есть, приду, поем. Может, с пивом.

– Хм, видимо, я неправильно задал вопрос. Что вы можете мне сказать, товарищ Гусаров, по вооружению и технике, которую ваши товарищи из осназа вывезли с территории Киевского котла?

– Ничего не могу сказать. Как всё передал, так молчок. Я же на домашнем аресте.

– Вы должны понимать, товарищ Гусаров, что это для вашей же пользы, – поморщился маршал. – Обиды, да ещё такие детские, в страшное для страны время – это просто глупость.

– Но я правда не знаю, товарищ маршал. Парням я сказал не выходить со мной на контакт до истечения срока, они и не выходят. Мы не общаемся.

– Ну, так выйдите сами! – внезапно вспылил он.

– А как?

Маршал несколько секунд пристально смотрел в мои честные глаза, после чего вздохнул и, устало прикрыв глаза, сказал:

– Немцы сбили сильный заслон, на который возлагалось столько надежд. Мы рассчитывали, что он нам подарит хотя бы неделю. Они сбили его за три дня и идут к Москве. Нет больше перед ними частей. Никаких. А те, которые формируются из ополчения, вооружают одной старой берданкой на пятерых.

– Тут я могу помочь, у меня есть автомат. Готов уступить его формирующимся войскам.

– Издеваешься? – с заметной усталостью в тоне уточнил тот.

– Как можно, товарищ маршал? Всем, чем могу. Всё для фронта, всё для победы.

– Хорошо сказано… главное, тобой… Свободен. Домашний арест с тебя снимается.

– Есть. Разрешите идти? – вскочив, спросил я.

Получив разрешение, задвинул стул обратно под стол и покинул кабинет, а потом и приёмную.

В гардеробе я забрал свою шинель и направился домой: никто меня отвозить и не думал. А там – снова пустая стоянка на месте моей машины. Посмотрев на часы, я поднялся к себе и час провёл, работая с Взором. На дальности его работы машины не было, но зато я услышал нечто интересное в кабинете Филатова. Я и утром его слушал, когда было совещание. Нет, про меня там ничего не было, но в полдень он ездил домой, и, слушая его, я смог отследить, где он живёт. Отлично.

После этого в чудесном настроении я направился в интендантское управление, где предъявил работнику отдела кадров полученный от секретаря Шапошникова приказ о снятии с меня домашнего ареста, и мне быстро дали направление для дальнейшего прохождения службы. В этот раз направляли на Север, Карельский фронт ждал меня. Это что, меня попугать решили? Тоже мне, нашли проблему. Я побывал на Ярославском вокзале и смог узнать, что ночью уходит проходной эшелон в том направлении, мне выдали место. До него ещё три других было, но на них пассажиров не брали.

Вернувшись к себе, я собрался, запер квартиру и сообщил управдому, что отбывают на фронт. Уже стемнело, когда я направился на поиски машины. Обнаружил её в том же автохозяйстве, даже номера успели поменять. Думаю, повышенный интерес вызван тем, что она была чёрного цвета, а не стандартного зелёного, как армейские машины. На этот раз помимо сторожа, крепкого парня, в засаде сидели ещё четверо, вооруженных.

Выпавший ночью снег утром был сметён сильным ветром, поэтому я вполне мог двигаться бесшумно. Подкравшись ко всем четырём по очереди, я по одному убил их всех одним способом: ножом от уха до уха. Нужен один почерк, чтобы боялись. Потом и сторожа сыграл. Что интересно, у всех них, кроме сторожа, были удостоверения сотрудников милиции. Это они меня что, на живца ловили, украв машину? Молодцы, ничего не скажешь. Оторвав новые номера, там же их и бросил, но я в перчатках был, отпечатков не оставил. А номера кинул в качестве намёка: не нужно со мной играть и уж тем более злить. После этого на вновь обретённой машине я рванул к вокзалу, едва успел. Только сел, и через пять минут эшелон тронулся. Путь наш лежал к Беломорску.

Дорога заняла четыре дня, шли почти всё время, хотя и не шибко быстро. Тут уже были снега, сильно похолодало. Свою пижонскую командирскую шинель и фуражку я давно сменил на ватник, шапку-ушанку, телогрейку, ватные штаны и валенки, так что на стоянках мне вполне комфортно было выходить и дышать свежим воздухом.

Соседи фактически всю дорогу глушили водку и спирт. Я среди них уважением пользовался: мог любую закуску достать. Тех, кто не пил, было не так и много, мы быстро вместе устроились и ехали в двух купе. Нам не мешали, меня лишь изредка дёргали, когда совсем уж долго ехали и не было возможности купить закусь на станциях. Так и катили. У меня книг на несколько библиотек, так что я в основном читал, а когда темнело, спал. Прочитал несколько книг Жюля Верна, очень понравились. Ещё бы что почитал, да прибыли, даже расстроился немного.

Высаживались мы ночью. Хотя теменью я бы это не назвал: свежий снег вполне отражал луну, мелькавшую сквозь облака, так что всё было неплохо видно. И это я ещё не использовал опцию ночного зрения. Наш эшелон был войсковой, на Карельский фронт перекидывали тяжёлый гаубичный дивизион сокращённого состава: вместо трёх батарей всего две, по четыре орудия, калибр 152 мм. Тут же, на площадках, тракторы, грузовики и всё, что необходимо артиллеристам. Теплушки были, плацкартные вагоны, но наш подсоединили последним, за ним только платформа с зениткой. Наш вагон был купейный, он один такой, повезло.

Мы тут все на эшелоне варяги, артиллеристы отдельно катили. Общались только на стоянках, когда дрова и воду подавали. Надо сказать, меня сильно заинтересовало, почему дивизион отправляют на Карельский фронт, если под Москвой всё плохо? Спрашивал у командиров гаубичного дивизиона, но те лишь плечами пожимали. Только сообщили, что их из-под Владивостока перекидывают на северные территории боевых действий. Всё равно странно.

Эшелон наш подали к тупику, где были пандусы для разгрузки тяжёлой техники. Пока механики-водители кипятком заправляли радиаторы тракторов и пытались их завести, мы, взяв вещи, покинули вагон и направились гурьбой за местным командиром, которого прислали, чтобы встретить и устроить нас на ночь. Время было два часа ночи. Командир распихал нас по двум гостиницам Беломорска, где находился штаб фронта. Мне койки не досталось, спал на ватнике на полу. Ну, хоть не дуло, и выспался отлично.

Утром нас подняли, сводили в столовую при штабе и распределили по отделам тех родов войск, в которых мы числились. Я попал к снабженцам, они быстро нашли мне должность, выписав новое направление, уже в 104-ю стрелковую дивизию 14-й армии. Раньше дивизия входила в 42-й стрелковый корпус, но его на днях расформировали. Мне посоветовали посетить армейские склады в городе, где обычно бывают машины нашей армии, с ними и доеду до дивизии. Если повезёт.

Я подхватил вещмешок, выяснил, что склады находятся у железной дороги, и направился туда. Прибыв, приметил вокруг давние следы бомбёжки. Стал спрашивать, кто едет в 14-ю армию, и повезло: нашёл шестнадцать машин, которые шли в мою дивизию. Показал направление усталому снабженцу; увидев, что я еду на должность командира взвода комендантской роты дивизии, он обрадовался: уже две недели как погиб прошлый командир, а замены всё нет.

В комендантскую роту входят несколько взводов: первый и второй занимаются охраной штаба, третий взвод – хозяйственный, туда входят также две полевые кухни, которые и кормят весь штаб и все привлечённые подразделения. Численность одного взвода составляет двадцать пять – тридцать человек. Мой первый взвод – небольшое подразделение, которым я буду командовать. Второй взвод – это три броневика для охраны штаба, куда входят также два крупнокалиберных пулемёта. Подчиняюсь я комроты и начштаба.

Меня посадили на замыкающую машину, сидор я бросил на сиденье рядом, автомат поставил между ног: я его достал из Хранилища, пусть видят, что есть. Пока мы ехали к расположению нашей дивизии, я общался с бойцом-водителем. Тот рассказал, что дивизия всё последнее время вела упорные бои, однако вот уже три дня как затишье. Боец по праву гордился тем, что за два месяца ожесточённых боёв их так и не сбили с позиций. Дивизия не снимается с передовой и пополняется людьми и вооружением на месте. Ну, как пополняется: что есть, тем и воюет, всё под Москву брошено, но люди всё же прибывают, в основном из госпиталей. В трёх машинах как раз везли таких бойцов: шестьдесят семь человек из госпиталей, бывалых, обстрелянных. Немного, но для дивизии и это в радость, четыре с половиной тысячи списочного состава осталось. В остальных машинах была утеплённая одежда, в ней тоже нужда имеется. На складах 14-й армии тёплых вещей фактически нет, приходится сюда машины гонять.

Так и катили. Дважды останавливались: на заправку и ноги размять. Те, кто в машинах ехали, не сильно замерзали, друг о друга грелись. К вечеру добрались до расположения. Пополнение увели, а я отправился знакомиться с начальником штаба дивизии. Ротный отсутствовал: убыл в штаб армии в качестве командира автоколонны. Начштаба был занят, пришлось подождать. Наконец он принял меня, расспросил, но, похоже, не узнал, отправил оформлять документы. Писарь сильно удивился, но всё сделал. Потом начальник штаба лично представил меня бойцам первого взвода комендантской роты и, велев командовать дальше самому, ушёл.

Я познакомился с бойцами, выяснил, как тут живут, и устроился в блиндаже, где жил мой предшественник. Тут ночевал весь взвод, у меня был свой закуток, закрытый брезентом, – вполне терпимо. Поужинал, использовав сухпай из трофейных консервов: мятая картошка с гуляшом, вкусно. После лёг и вскоре уснул. В блиндаже было тепло, я скинул верхнюю одежду и снял валенки, оставшись в телогрейке и шерстяных носках.

Утром я проверил, как идёт работа. Сержанты опытные, знают, что делать, и несут службу. Я пока присматривался. Успел до завтрака сделать зарядку, побоксировал с тенью. Потом с сержантом прошёл, проверил посты на охране штаба дивизии, пока нормально. На всякий случай раскинул сигнальный контур вокруг и занялся делами. Познакомился с командирами двух других взводов: одному двадцать, недавно принял взвод с броневиками, они в капонирах, охраняют штаб; второму за сорок, мы одного звания, он не кадровый, как и я.

А к обеду меня вдруг вызвали к комдиву. Как я и думал, комдив решил пообщаться со мной лично. В дивизии Героев было трое, все посмертно, но интересовало его даже не это, а то, что уже достаточно известный Гусаров оказался в его дивизии, и чего от этого можно ожидать. Мы почти два с половиной часа общались, он даже не отпустил меня, хотя я был сегодня дежурным по кухне, и мне нужно было снимать пробу. Бойцы нам в штаб принесли котелок, и я дал хорошую оценку рыбному супу. Вообще, с мясом тут туго, в основном рыба идёт из Мурманска, так что к рыбным блюдам привыкли.

Когда мы пообедали, комдив спросил:

– Значит всё, что было в Киевском котле, сейчас находится у твоих боевых интендантов?

– Ну, не всё, товарищ полковник, но многое. Если вам что-то нужно, вы не стесняйтесь, напишите список, и в течение семи суток всё это из-под Москвы будет доставлено сюда, в расположение дивизии. Раз уж я служу под вашим началом, то хотел бы, чтобы дивизия была пополнена вооружением по штату.

– Угу, – кивнул сам себе полковник Внуков. – Ты иди пока, а мы тут с начштаба и комиссаром подумаем, что нам нужно. Кстати, танки тоже есть? «Тридцатьчетвёрки»?

– Почти четыре сотни, товарищ полковник, из них половина «тридцатьчетвёрки». Грузовиков больше тысячи. Артсистемы. Даже самолёты есть. По штату дивизии звено лёгких самолётов положено, У-два в наличии есть. Можно штурмовики к дивизии приписать и пусть работают по вражеским тылам. Только семь дней потребуется, чтобы всё сюда перевезти.

– Всё, свободен.

Я покинул штаб, оставив командиров кумекать, что такое заказать, чтобы потом не прознали в штабе армии и не отобрали. Надо сказать, думали они долго. Я за это время успел познакомиться с командором комендантской роты, капитаном Фоминым, который как раз вернулся.

Уже поздно вечером (часа три как стемнело) комдив вызвал меня к себе. Комиссара не было, он отбыл в один из полков, где произошло какое-то ЧП, так что я общался с комдивом и начштаба. Взял протянутые мне отпечатанные на машинке листки и стал читать. В принципе, всё это у меня есть, да и комдив сильно не наглел. Три самолёта У-2, десять КВ-1, десять Т-34 в разведроту, которую собирались переформировать в батальон (танкового батальона в штате дивизии почему-то не было), артсистемы, несколько десятков миномётов, пулемёты, зенитки. Одним словом, полковник явно собирался довести вооружение до штата. Среди заказов – два десятка переносных немецких радиостанций с запасными батареями и блоком зарядки. Это, видимо, связисты заказали, да и для корректировки огня тоже пригодится. Тут же были и армейские походные кухни, девять штук, и сто пятьдесят грузовиков. Изучив довольно длинный список, я кивнул и сказал:

– Семь дней, и всё будет тут, готовьтесь принимать. Только их перекрашивать придётся, в цветах хаки всё.

– Нашёл проблему, главное получить, – усмехнулся начштаба.

На этом я ушёл.

Время постепенно шло, тянул служебную лямку. На третий день сработал сигнальный контур, выставленный на двух тысячах. Все штабисты к тому времени уже были помечены как дружественные объекты. Иногда заносит из штаба армии разных командиров, вот на них и их сопровождение реагирует контур. Привычно глянув, кто это там шумит, я вдруг насторожился. По полю по-пластунски двигалось трое, волоком на санках буксируя ещё одного, явно связанного. Было десять часов вечера. Быстро одевшись и делая вид, что вышел погулять, я поднялся на скалу к зенитчикам, где стояла установка счетверённых пулемётов Максима, и стал осматривать бескрайние поля. Вдали у горизонта видны столбики дыма: там передовая, бойцы греются в блиндажах. Боец, стоявший рядом, поглядывал вокруг в бинокль. Низко висевшие тучи исключали возможность применения вражеской авиации, но боец всё равно бдил, по приказу.

– Боец, бинокль! – негромко, но со сталью в голосе приказал я, протягивая руку.

Как только в руку лёг холодный корпус бинокля, я поднял его и стал всматриваться в горизонт. После чего скомандовал:

– Боевая тревога. Только тихо, не шуметь.

Боец молча, без возражений спустился по лестнице вниз и побежал будить остальных. Через пять минут уже весь штаб дивизии бурлил.

Поднявшись ко мне, комдив спросил:

– Что увидел?

– Трое в маскхалатах на санках тянут что-то в сторону передовой. Это что-то на связанного человека похоже, тоже в белом. Или маскхалат надели, или в простыню завернули.

– Где они? – поднимая свой бинокль, уточнил комдив.

Я показал, и он стал наводить, но только через пять минут засёк движение.

– Товарищ полковник, я их отсюда могу снять. Хотите, в голову, хотите, подраню, чтобы допросить можно было.

– Далеко, метров семьсот, не достанешь.

– Готов на спор. Двоим в головы попаду, третьему в плечо и ногу, чтобы допросить можно было.

– Поддерживаю, – подал голос начальник Особого отдела дивизии, который тоже к нам поднялся. – Пленный обязательно нужен. Кстати, на что спорить будете?

– На двойной стакан компота в течение полугода, если выиграю, – предложил я. – Ну и подарю дивизии мощную радиостанцию на автобазе, если проиграю.

– Принимаю, – согласился комдив.

Двое бойцов готовили лёгкий тягач «Комсомолец»: по снегу до неизвестных лучше на нём добраться, броневики застрянут; ещё трое цепляли к нему сани.

– Боец, принеси СВТ, – приказал я. – Я знаю, у вас в расчёте есть такая винтовка.

Когда мне принесли всё, что нужно, я прицелился и быстро сделал четыре выстрела. По одной пуле в головы двум диверсантам (а все уже были твёрдо убеждены, что это они и есть), в плечо и ногу третьему, как и обещал. Тягач уже пылил в снежной пурге, поднимавшейся от гусениц, к неизвестным. Было там одно отделение из моего взвода, а командовал начальник разведки дивизии, он старшим покатил. Простояли они там минут десять, занимаясь погрузкой, а потом снова в снежной пурге по своим следам вернулись обратно.

Выяснилось, что я не промахнулся, и комдив признал мой выигрыш. Раненого немца унесли в штаб, там им медики займутся, а после и допросить можно. Убитых раздели и убрали в сторону. А вот пленным, которого они тянули к передовой, оказался, ни много ни мало, майор, начальник секретной части нашей 14-й армии. Только вдумайтесь: начальник секретной части, секретоноситель высшей категории.

Майора всего трясло; мы отпаивали его горячим чаем, а он рассказывал, как ехал в штаб нашей дивизии, и вдруг на дороге раздались многочисленные взрывы гранат. Выкатился из машины с пистолетом в руках, получил удар прикладом по голове и очнулся, когда его уже на санках волокли. Очень порадовался, когда засвистевшие пули перебили его конвоиров. Сообщил также, что диверсантов на месте засады было куда больше. Его, конечно, контузило при захвате, но это он точно засёк. Шёл майор на своей легковушке в колонне из двух грузовиков; скорее всего, никто в колонне не выжил. Об этом случае сообщили в штаб армии. В штабе поднялась паника, к нам направили дополнительные силы, а я проверил посты и спать пошёл. Что нужно, я сделал, а дальше сами разберутся.

Через три дня были построены бойцы и командиры штаба дивизии, и командарм нашей армии наградил меня орденом Красной Звезды. Я их из серьёзной задницы вытащил, и меня отблагодарили. После отбытия командарма я устроил небольшую пирушку, мы хорошо посидели, отметили награду. А ночью пришлось вскакивать и поднимать роту в ружьё.

– Лейтенант? – с вопросительной интонацией обратился ко мне комроты.

Мой авторитет в роте, да и в штабе, поднялся на небывалую высоту, так что выполнялись мои приказы мгновенно и беспрекословно. Командир роты тоже особо не давил, вполне мирно служили. Мы уже перешли на «ты», разница в возрасте у нас была десять лет, но мы как-то не обращали на это внимания.

– Помнишь тех диверсантов, которых охрана тыла всё найти не может? Я их нашёл, они к нашему штабу подбираются; видимо, хотят отомстить за своих. Похоже, гранатами закидать собираются.

– Понял, – кивнул комроты и стал шёпотом отдавать приказы: – Приготовиться к круговой обороне. Только тихо.

– Я на скалу, к зенитке, – сообщил я ротному. – Пока позицию не собьют, оттуда можно хорошо немцев проредить. И оба тягача готовьте, их броня и пулемёты пригодятся. Бронебойного у немцев вроде ничего нет.

Ротный кивнул и рванул к выходу. Штаб потихоньку поднимался, усиливали оборону. Я поднялся к зенитке, согнал вниз двух бойцов расчёта (остальные и так внизу были) и, взведя затворы, прицелился и открыл огонь. Ночь мне не мешала, да и светло было от сверкающего снега. Очереди счетверённой зенитки взрыхляли снег вместе с теми, кто там был. А диверсантов было без малого три десятка, окружили со всех сторон, снайпера подстраховывают. Я едва половину лент выпустил, как пришлось буквально падать вниз, кубарем скатываясь по лестнице. Зенитка дёргалась от попаданий, от неё отлетало что-то металлическое. Работали по мне ручной пулемёт и два стрелка.

– Товарищ лейтенант, как же так? – глядя наверх, на избиваемую зенитку, простонал её командир, сержант.

– Не боись, я тебе новую подарю, – хлопнул я его по плечу. – Главное, восьмерых уничтожил, осталось чуть больше двух десятков. Давай, позиции занимай.

Подхватив автомат, я побежал на самый сложный участок. На противоположной стороне немцы уже добрались до дистанции гранатного броска. Почему-то они не отходили, а упрямо рвались к нашим блиндажам. Вот и до разрывов гранат дошло, это наши кидают, там комдив командует. Раненого ротного понесли к землянке медиков. Жаль, медсанбат в селе, в трёх километрах от нас.

Настоящими королями боя стали лёгкие тягачи «Комсомолец». Вооружённые пулемётами ДТ, они активно уничтожали противника, носясь по снежной степи. Правда, одну машину диверсанты умудрились поджечь, расстреляв обоих членов экипажа, но даром им это не прошло. Выжили два диверсанта, ещё пятерых взяли ранеными, остальных уничтожили. Наши потери – одиннадцать убитых и восемь раненых, которых отправили под охраной в медсанбат. В штаб армии уже сообщили о нападении. По следам диверсантов отправили отделение моих бойцов, я пошёл с ними, за старшего. Мы нашли в стороне лагерь, сани, вещмешки и два трупа; судя по бинтам, они были ранены раньше. Как мы выяснили по следам, был ещё один немец, но он, убив своих, сбежал. Я отправил по следу пятерых бойцов; командир их, сержант, – боец опытный, найдут.

До утра шумиха стояла. Пленных и раненых отправили в штаб армии, наши успели их допросить, трофеи поделили. И всё бы хорошо, но днём, проснувшись в три часа, я подслушал телефонограмму, которую принимал наш дивизионный особист. Мы с ним вообще хорошо ладили: ему нравилось, что я поставляю материал для работы (это я о диверсантах). А тут он получил по своей линии приказ задержать меня и срочно отправить в Белогорск.

Я рванул к комдиву и застал его за просмотром статистики по дивизии. Соединение уже который день не вело боёв, так что всё было спокойно, и это нервировало командиров, не привыкшим к такому затишью.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться? – ввалился я к нему, запыхавшись.

– Что? Снова штурм? – схватился он за автомат.

– Да лучше бы штурм. Разрешите с глазу на глаз поговорить.

Выгонять трёх находившихся в помещении штабных командиров полковник не стал: мы прошли в личную комнату отдыха комдива, вырубленную в цельной скале, и там он вопросительно посмотрел на меня.

– Я тут случайно подслушал, что наш особист телефонограмму получил: приказ задержать меня (замечу, что не арестовать) и отправить в штаб фронта спешным порядком. В принципе, пусть задерживают, но ведь я обещание своё не выполню. Парни сообщили, что этой ночью у нас будут и всё, что мы заказывали, передадут. А без меня передавать не станут. Есть ещё новость: они, как оказалось, хотели мне сообщить, что отбили у немцев три наших полковых боевых знамени и одно дивизионное, хотят вернуть. Ну и взяли в плен двух немецких генералов, их они тоже везут. Один из генералов – командир танковой дивизии СС. Там ещё полковники разные были, с десяток, но парням с ними лень возиться было, они их перестреляли. В общем, мне бы до ночи продержаться: передам всё, что обещал, и пусть в штаб фронта забирают.

Приманку комдиву я забросил солидную, тому и хочется, и колется. Он типичный карьерист: без особых умений, но нос по ветру держать умеет. Наконец, после недолгих мук выбора, он сказал:

– Ох, и попадёт мне потом от особиста. Ладно, пока тут посидишь, а я сделаю вид, что отправил тебя в двести сорок второй полк, он далеко, пусть там ищет. А как стемнеет – выполнишь обещание.

– Обязательно, товарищ полковник.

Комдив ушёл, а я, скинув верхнюю одежду и повесив автомат на гвоздь, нагло завалился на койку комдива и хорошенько вздремнул.

Разбудил меня сам комдив, сообщив:

– Пока особиста нет, он в полк уехал, так что можешь выполнять обещанное. Два часа как стемнело.

Не знаю, зачем он мне врал: особист спокойно чаёвничал у себя в комнате. Скорее всего, тут был сговор комдива и особиста. Договорились, что комдив получит обещанное, а особист выполнит приказ. Это их дела, меня их решение тоже устраивало, так что будем работать.

– Понял, товарищ полковник.

Мельком глянув на часы, я определил, что проспал аж шесть часов. Одного меня не отпустили: были водитель, сержант моего взвода и два бойца для охраны. Мы забрали оставшийся тягач «Комсомолец» и, покинув расположение, отъехали на пару километров в тыл, где я касаниями отправил бойцов в Хранилище, чтобы не мешали. Для них эти несколько часов мгновением покажутся, ничего и не поймут.

Спустившись в низину, я стал бегать и доставать грузовики. Причём машины пришлось заводить, потому что в радиаторах была вода: замёрзнут – всё полопается. Так же поступил с танками, тягачами и тракторами: всё это громыхало дизелями и моторами. Потом достал склад оружия, продовольствия, три самолёта-биплана, бульдозер для расчистки дорог, который особенно просили, артиллерийские системы, миномёты и полевые кухни. То есть всё, что обещал, было тут. Включая зенитку вместо уничтоженной. В штабную машину обоих генералов сунул, предварительно связав, тут же и знамёна.

Вернулся за холм, к своему тягачу, и достал бойцов. Они вздрогнули, закрутив головами, а я стал показывать водителю, который снова появился на своём месте, куда ехать. Целая долина парящей моторами и дизелями техники произвела впечатление. Водитель высадил нас у штабного автобуса, бойцы сразу взяли под охрану генералов, а тягач умчался к штабу дивизии.

Вскоре появилась колонна машин, с десяток: похоже, комдив весь штаб забрал. Началась приёмка техники. Водителям я показывал, как у танков сливать воду, иначе не заглушить. А так можно: без воды повреждений система охлаждения не получит. С тягачами, тракторами и уж тем более грузовиками те сами разберутся.

Комдив был счастлив, принимая немецких генералов и знамёна. Комиссар радостный бегал, а дивизионный особист, бывший в колонне, подошёл ко мне и приказал сдать оружие. Сдал, куда деваться. Два бойца связали мне руки спереди, обыскали и повели к машине, а потом мы всю ночь катили к штабу фронта. В охране были бойцы моего отделения на полуторке. По прибытии меня сдали с рук на руки особистам фронта (руки, кстати, развязали), и уже через час самолёт, копия «дугласа», со мной на борту, а также с попутным грузом и пассажирами, вылетел в Москву. Весь полёт я проспал.

В Москве была ночь, когда мы сели на военном аэродроме и меня под конвоем доставили не в Генштаб, как я думал, а на Лубянку. Особо не разговаривали, приняли все мои вещи по описи, в том числе и вещмешок с личными пожитками; забрали ватник и тёплые штаны, оставив валенки. После чего отправили в камеру, причём довольно тесную, в которой вместе со мной нас стало семеро. Хотя, на мой взгляд, камера была на четверых, не более. Ну и то, что все тут военные, как-то не успокаивало.

Пройдя от двери к шконке, я сказал:

– Доброго вам в хату.

– Не ори, видишь, люди спят, – буркнули мне в ответ. – Устраивайся с краю, если сможешь.

– Ничего, в тесноте да не в обиде.

Я был в одной телогрейке поверх формы, даже одеяло не выдали. Однако лечь я не успел: один из командиров (а тут все командиры были), сонно завозившись, вдруг сел и властно спросил:

– Кто такой? Доложись!

– Техник-интендант второго ранга Гусаров. Был задержан, причины задержания не объяснили. Вины за собой не вижу, так что будем ждать, пока разберутся.

– Гусаров. Знакомая фамилия.

– Да, тот самый, – подтвердил я.

Кстати, чтобы награды мои не были утеряны, я их снял перед задержанием и убрал в Хранилище, да и все документы тоже. Особист наш дивизионный ворчал, что их нет, а я лишь пожимал плечами: мол, куда-то задевались. Нормально прошло. Забрали лишь личные вещи и табельный пистолет; автомат тоже в Хранилище, а то я бы его больше не увидел.

– Яблоки будете? Меня тут обыскали плохо; точнее, пока обыскивали, я их в карманы конвоиров убрал, а после обыска обратно забрал.

– Давай, – сразу раздалось несколько голосов.

Яблок было как раз по числу сидельцев, так что мы похрустели витаминами. Тут мне и место нашлось, и пола шинели, чтобы укрыться, поэтому вскоре я уснул.

Утром баланду принесли, иначе её не назовёшь. Есть я не стал, отдал другому узнику, фигурой похожему на глисту. Он постоянно есть хотел, хотя, судя по форме, относился к старшему комсоставу: не генерал точно, но около майора, думаю, будет. Причём на рукавах были следы от звёздочек, а значит, политработник, батальонный комиссар, скорее всего. Остальные тоже от капитана до полковника; генералов, видимо, в других местах держат. А из политработников был только глист. У него и во внешности было нечто подобное. Всё время врёт; я думаю, его сюда посадили специально: на местных работает и сообщает, что узнал. Подсадной. Когда глист к параше отходил, я своими подозрениями с одним бывшим полковником поделился (у него петлицы были на месте). Он нехорошо так на глиста посмотрел; как бы тому ночью тёмную не устроили со смертельным исходом.

После завтрака прошло не больше часа, и моих соседей начали на допросы таскать, а про меня как будто забыли. Многие заметно побитыми возвращались, некоторые скособоченными, но следов было мало. Видимо, бить, не оставляя следов, здесь умеют лучше, чем в милиции. Глиста тоже забирали, причём два раза. После последнего возвращения я почуял, что от него салом несёт, копчёным, да и другие начали принюхиваться.

А я ведь отлично всё слышал и видел, что происходило в кабинете. Глист доносы строчил о том, что происходит в камере. Я же говорю – подсадной. Хорошо хоть, его целью являюсь не я, а тот полковник, ну и по остальным тоже сообщает всё, что слышал. Его бутербродами с чаем накормили и отправили обратно. А вот насчёт себя я информации пока не нашёл; почти все кабинеты прослушал, но моя фамилия так и не мелькнула. Разве что, когда глист докладывался, про яблоки, сволочь, сообщил, а вчера хрустел ого-го. Их заинтересовало, как я смог протащить, и в нашей камере внеплановую проверку устроили, всё обыскали. Особенно со мной старались, я даже пару раз по почкам получил, когда возмущаться начал. Но ничего не нашли.

После обеда, состоявшего из жидкого супа, который я всё же съел, наконец выяснилось, почему меня привезли на Лубянку. Пока наверху два командира НКВД орали друг на друга, как мартовские коты, я лишь посмеивался. Один из них, приехавший, как я понял, за мной, кричал, что моё доверие к ним теперь трудно будет восстановить. И он был прав: доверия к ним у меня больше нет. А ошибка вышла довольно интересная.

Когда командиры немного успокоились, то старший майор, искавший со мной встречи, объяснил ситуацию коллеге. Запрос на мой поиск выдал Генштаб, причём по уровню запроса было ясно, что найти этого хорошо известного народу Гусарова просто необходимо. Поиски поручили вот этому старшему майору. Задачу ставил сам маршал Шапошников, который считал, что Гусарова похитили, потому как сам лично отдал приказ держать его в резерве. Вот и начались поиски.

Майор выяснил, что я отправился домой, но там меня не было. Однако управдом сообщил, что объект поиска отправился к новому месту службы, чего не могло быть. Майор проверил и выяснил, что меня из резерва перевели в действующие войска, и я отбыл на Южный фронт. Почему в личном деле была именно такая информация, никто не знает, неразбериха и у снабженцев стоит жуткая. Запросы, отправленные во все части Южного фронта, ничего не дали. Точнее дали, там аж двое снабженцев с фамилией Гусаров нашлись, но в званиях и именах совпадений не было.

Так поиски и длились, пока через наградной отдел не прошла информация о том, что полный тёзка Гусарова, которого так искали, отличился на Карельском фронте. Срочно отправили запрос, и информация подтвердилась: он и есть. Отправили приказ доставить Гусарова в Москву самолётом. Но где-то произошла ошибка, и после приземления меня доставили на Лубянку, а не в Генштаб, как должно было быть.

Был и ещё один момент, который тоже можно отнести к моему невезению. Старший майор быстро бы нашёл, куда меня отвезли, если бы на том участке не был сбит другой ПС-84 с пассажирами. Думая, что я был на сбитом самолёте, майор сразу не разобрался и только сейчас выяснил, что наш борт благополучно добрался до места назначения, и я кукую в камере. Орал старший майор в основном на то, что меня доставили сюда, а не в Генштаб, как было указано в сопроводительных документах.

Ну ладно, разобрались. Что Шапошникову нужно, это понятно: снова на моей шее в рай въехать хочет. Я ему уже говорил: Боливар не вывезет двоих. Враг у порога Москвы, и помочь нужно, без сомнений, но помогать Шапошникову я не хочу. Кому другому, кто меня ещё не подставлял, не искал с собаками, в каталажку лубянскую не совал – пожалуйста. Но не ему. Хотя поглядим на поведение: извинится (а то вижу, он не умеет) – передумаю. А нет, так и мой ответ будет тем же – нет. Размышляя так, я стоял у окна и делал зарядку. Окна тут на самом деле не было, а был воздуховод, через который подавался свежий воздух, но ведь помечтать можно. Вот так я занимался, когда скрипнула и отворилась дверь камеры, за которой стояли двое конвоиров.

– Гусаров, на выход.

Я никак на это не отреагировал, а используя некоторые приёмы йоги, которой занимался в прошлой жизни, года три (иначе не мог бы на самолётах летать с моей аэрофобией), стоял на одной ноге и ловил нирвану, сложив ладони перед грудью и закрыв глаза. Стоял босиком на ледяном полу, и меня не шатало, стоял как вкопанный. Соседи с интересом наблюдали, что будет дальше, и не вмешивались. На мою гимнастику они поначалу с недоумением косились, пока один из командиров, служивший на КВЖД, не объяснил им, что это такое. Видимо, где-то видел, раз с ходу разобрался.

– Гусаров, на выход! – уже громче повторил один из конвоиров.

Возможно, они думали, что я сплю: двое, завернувшись в шинели, лежали на шконках, хотя они не спали, а после допросов отлёживались. Но вот глист указал им на меня, незаметно ткнув в меня пальцем. А я как раз руки начал поднимать, стоя по-прежнему на одной ноге. Один из конвоиров остался у двери, а второй подошёл и положил мне на плечо руку, которую я сбросил резким движением плеча. Он попытался меня на захват взять, да словил нокаут (удар по почке от него я не забыл), а я вернулся в ту же позу, не обращая внимания на тело под ногами, и продолжил заниматься гимнастикой. Дверь почти сразу захлопнулась: второй конвоир смылся.

Минуты через две он прибежал с целым отделением, которое ворвалось в камеру и бросилось ко мне; соседи к стенам прижались. Как пел Высоцкий: «Целый взвод меня бил – аж два раза устал». Вырубить не смогли, но отметелили на славу, вытащили в коридор и бросили в карцер, в котором было по колено ледяной воды и можно было только стоять. Я продолжил заниматься йогой и провёл так полчаса, пока старший майор, всё ждавший, когда же меня приведут, не разорался снова и не приказал доставить меня под его очи немедленно и в любом виде. Меня принесли в кабинет следователя мокрого и избитого, в бессознательном виде: опыт имитации комы у меня уже имелся.

Меня изрядно позабавила искренняя паника старшего майора. Он быстро всё организовал, и меня отправили в больницу при Наркомате. Врачи тут не задавали вопросов, в каком бы состоянии ни был пациент, да и решётки на окнах наводили на размышления о том, что это за больница. Взор помогал мне наблюдать, что будет дальше. Майор смог пробиться к Берии, после чего началось расследование, как до такого дошло.

Пока врачи меня осматривали, брали анализы, ставили уколы (два, и оба больнючие), успели всё выяснить, после чего Берия наказал виновных. Дежурного, который отправил спецгруппу забрать меня с аэродрома и доставил в камеру вместо здания Генштаба, с понижением перевели на другое место службы. Двум конвоирам вынесли предупреждение с занесением в личное дело. Вот и всё.

И никто не вспомнил недавнюю историю с отделом милиции. Видимо, никому и в голову не пришло, что кто-то посмеет это повторить. Одно дело – занюханный райотдел милиции, другое – Лубянка. А я собирался. Меня било целое отделение; если форму снять – сплошная гематома: ногами обрабатывали. Но лицо не трогали, и видимых следов не было. Я всё это устроил и, сидя в карцере, сам себе нанёс видимые следы повреждений, так что теперь на мне живого места не было.

Лежать в больнице было не особо приятно. Видно, что больница для заключённых, один комкастый матрас чего стоит. И хотя палата была одноместная, всё равно я ощущал себя как в камере. Медсестра, под халатом которой была форма сотрудника госбезопасности, сидела рядом и проверяла моё состояние каждые полчаса. Я в это время с интересом наблюдал, как старший майор докладывал Шапошникову. Многие подробности он опустил, но сообщил, что я в коме и нахожусь в больнице.

Именно маршал, уточняя детали и выпытав, пусть и немногое, озаботился тем, что дружки-психи Гусарова могут отомстить, как сделали это с райотделом милиции. Доказательств того, что это они поработали, нет, но немногие посвящённые были уверены, что это их работа, да и я на это намекал. Меня бы давно за шкирку взяли и выбили всё, что знаю об этих боевых интендантах, но я был нужен, поэтому пока не трогали, команды «фас» не было. Ну а раз один раз посмели отомстить, что им помешает повторить? Старший майор, который был в подчинении маршала (его передали для моих поисков по личной просьбе самого Шапошникова, Берия пошёл навстречу), довольно уверенно заявил, что не посмеют. Зря они это. Напомнить, что меня трогать не стоит, нужно обязательно.

И не стоит думать, что я беспредельничаю. Вполне адекватный ответ. Мне предъявляли что-нибудь? Нет. Задержали? Да. Били? Да. В кому отправили? Да. Ну, пусть я её сам инициировал, но всё равно ответку кинуть нужно, и я собирался это сделать. Среди моих находок был ХТ-26 – огнемётный танк на базе Т-26. Точнее даже, их семь было, причём пять на ходу и полностью снаряжены, а два оставшихся имели пустые огнемётные баллоны, но тоже готовы к бою, пулемёты стоят. Вот и хочу посмотреть, как такой огнемётный танк с Лубянкой поработает. Думаю, нужно сначала из пулемёта окна разбить, а то только закоптит стены, ну а когда струя пламени ворвётся в кабинеты здания, тогда всем горячо станет.

Месть так сладка. Я ведь никого не трогал, служил, и хорошо. Мне в 104-й дивизии вполне нравилось. Замещал ротного, пока тот в госпитале находился, а тут внаглую, как будто я кому-то что-то должен, выдёргивают и тащат в Москву, да ещё в камеру сажают. Доволен ли я был? Однозначно, нет. Прав ли я, решив бросить ответку? Да. Я сам понимаю, что виноват: надо было прислушаться к совету Михаила и не привлекать к себе внимания. Так нет, своим помочь хотел. Ну что, допомогался? Корпус, на который столько сил и средств ушло, сгинул в Киевском котле. Одно меня примиряло с этой потерей: немцев он изрядно потрепал.

А теперь никуда не денешься: я под присмотром. Остаётся подтверждать, что те, с кем я связан, настоящие отморозки, и меня лучше не трогать: я под защитой. А если уж меня убьют, забив в камере, ответка будет ещё страшнее. Надо напугать, и ответные действия представителям Лубянки, на мой взгляд, – это тот самый жирный намёк, который так необходим. Причём у меня должно быть железное алиби. В ином случае от меня не отстанут, да ещё попытаются выбить признания, с кем я контактирую… Вполне в их духе. Можно, конечно, пойти другими путями, однако этот мне нравился больше. Слишком я привлёк к себе внимание, другие не сработают: вон, даже в Заполярье отсидеться не удалось. Бить по рукам наглецов будет правильнее, они так быстрее понимают. Ну а смерть меня не страшит: я помню, кем я стал. Подумаешь, умру – очнусь в другом теле со всеми своими умениями и опытом. Я уже это как-то внутреннее осознал и принял.

Суета с моим телом продолжалась три дня, пока я не позволил себе очнуться. В это время немцы подошли практически к окраинам Москвы, километров пятьдесят осталось. Как мне стало известно из подслушанных совещаний Генштаба, сибирские дивизии уже спешно перекидывали к столице, но не было уверенности, что успеют. Начали формировать две дивизии из опытных бойцов, завершивших лечение в госпиталях (тут спасибо мне, что вывез их из Киевского котла, но на совещаниях об этом не было сказано ни слова).

Вооружения для дивизий не было, всё уже выбрали, но маршал Шапошников твёрдо пообещал, что всё будет. Не уточнил, откуда, хотя многие командиры и так понимали. В курилке, общаясь, они затронули эту тему, а я подслушал. Обсуждали также двух немецких генералов и боевые знамёна, захваченные в Киевском котле, а доставленные в Москву с Карельского фронта. Обсуждали и то, кто этому поспособствовал.

А маршал с тех пор теребил медиков, приказывая им как можно быстрее привести меня в чувство. Честно скажу, было желание продолжать лежать в коме, но жалко ребят, которых практически безоружными кинут под немцев. Я их не для того вывозил, чтобы они вот так поглупому, из-за идиотов Генштаба, погибли. Так что нате вам, сволочи, подавитесь, очнулся я.

Забегали все изрядно. Меня ещё двое суток назад перевезли в тот госпиталь, где я в прошлый раз из комы вышел. Те же врачи, та же палата. Меня как раз осматривали, когда адъютант маршала, пройдя в палату, попытался со мной поговорить. Посмотрев на него мутным взглядом, я послал матом и его, и его начальство, сообщив, что «в гробу я их видел, у белых тапках». Отказался говорить и попросил медиков выставить наглого майора вон. Он за это время успел из капитана превратиться в майора. Это меня званий лишают, видимо, чтобы не зазнавался, а другим дают.

Врачи на мою просьбу не откликнулись: их серьёзно застращали, они у генштабистов на побегушках были. Поэтому я просто закрыл глаза и ни на что больше не реагировал. Врачи запаниковали было, но быстро выяснили, что я просто не хочу с майором общаться. Майор, каким бы толстокожим он ни был, видимо, всё же понял, почему я не иду на контакт, потому что оставил меня в покое и рванул на доклад в Генштаб. А меня покормили кашей, вкусная была: масла не пожалели.

Вечером приехал сам маршал и попытался со мной поговорить. Я повернулся на бок, спиной к нему, и отказался общаться. Сперва он меня стращал и пытался разжалобить: мол, бойцы погибнут, фактически безоружные. Не вышло. После стал орать и пытался приказы отдавать – я и тут его игнорировал. Тогда он сел на стул, устало вздохнул и опустошённым голосом произнёс:

– Максим, я понимаю, что ты недоволен случившимся, но в камеру ты случайно попал, клянусь. Это стечение обстоятельств. Не стоит из-за глупых обид отправлять на верную смерть десятки тысяч наших воинов.

– Не стоит, – впервые подал я голос, и маршал замер, затаив дыхание. – Но с вами говорить я не буду. Вы не оправдали оказанного вам высокого доверия.

После этого я замолчал и далее общаться с маршалом отказался, так что он вскоре ушёл. А через два часа ко мне прибыл Ворошилов, которого выдернули с совещания в Кремле. Шапошников приказал ему повлиять на меня, не сообщая при этом никому, что я отказываюсь с ним общаться. Плюнув, я дал добро на сотрудничество, но с одним условием: чтобы представители Генштаба про меня забыли. Шапошникову и Ворошилову пришлось дать слово чести командиров, что так и будет.

За три дня я передал вооружение на два корпуса. Так что наши парни, получившие всё необходимое, перемололи в обороне наступающий порыв немцев и двинули вперёд, а тут и сибиряки подоспели. Немцев откинули на четыреста, а где и на пятьсот километров от Москвы, а после, сев в оборону, подтягивали сильно растянувшиеся тылы. Некоторые дивизии, организуя мини-котлы, гоняли немцев, оказавшихся на освобождённых территориях. Одних только пленных удалось взять больше пятидесяти тысяч. Это была одна из самых крупных побед Красной Армии. Та, что под Ельней, не считается: там не удалось выполнить то, что спланировали.

Что про меня? Нет, обо мне не забыли. Сразу после передачи вооружения я получил назначение и, весь жёлтый от сходивших синяков, отправился в одну из свежесформированных дивизий. Я стал начальником службы снабжения, ПНШ-5 в полку. Я участвовал в битве под Москвой от начала и до конца. Собирал трофеи, в основном склады с продовольствием.

В боях проявить себя удалось лишь раз: после гибели командира двое суток командовал миномётной батареей, где были батальонные орудия. Надо сказать, точный и убийственный огонь нашим бойцам понравился: наспех укреплённые деревни они брали с ходу с минимальными потерями, после того как по обороне немцев проходились мои миномёты. Как только какой пулемёт заговорит – вокруг него тут же миномётные мины разрываются.

Бойцы моего полка были снабжены всем необходимым, я смог добиться, чтобы они получали горячее питание прямо на передовой: им переносили в термосах. В такие лютые морозы горячая пища – это то, что доктор прописал. После этого и встали в оборону. Наш полк, понёсший сильные потери (две трети личного состава, треть выбыла по ранению), был выведен во второй эшелон для пополнения и доукомплектования.

Наркомату НКВД я так и не отомстил. Берия, встретившийся со мной лично, когда я вооружение и технику передавал, извинился. Его никто не просил, всё сам. Я принял его извинения и не стал мстить. Знаю, что это было бы ребячеством, но так было нужно, однако нарком спутал мне все карты. Ладно, если кто ещё попробует меня арестовать или руку на меня поднять, покажу всю мощь боевых интендантов. Страшилку из них сделаю.

Вечером двадцать восьмого декабря сорок первого года я возвращался обратно к полку, выбив передвижную баню в штабе корпуса. Сзади катил длинный трейлер бани, а я сопровождал его, чтобы по дороге никто не отобрал. Ночь, авиации противника можно не опасаться, да и с такими морозами те практически не летали. Взор у меня брал уже три тысячи метров, недавно перешел рубеж. Опции никакой не открылось, будем ждать четырёх тысяч. И вот сейчас Взор дал сигнал: ясно показал, что в глубине леса, к опушке которого мы подъезжали по дороге, пересекающей лес насквозь, готовит засаду неизвестная группа. Думаю, это немцы, вполне в их духе. Практически всех недобитков отловили, но мелкие группы ещё бродят, если не поморозились. Самые стойкие остались. Вполне возможно, что это одна из таких групп: почти всё оружие немецкое. Разве что ручной пулемёт, пара автоматов, шесть винтовок Мосина и две самозарядные винтовки наши. Скорее всего, трофеи. К своему-то оружию боеприпасов почти не осталось.

– Притормози, – скомандовал я водителю нашей передовой машины.

Всего в нашей колонне, кроме самой бани и трёх машин с другим банным оборудованием, было двадцать три автомашины. Я возвращался со складов, где получал материальное обеспечение, даже три сорокапятки смог выбить за мзду, а то с артиллерией в полку плохо, мало осталось. Похоже, из своих запасов придётся пополнять. В десяти машинах перевозили пополнение; те хоть и в форме, в зимнем обмундировании, но без оружия: мол, в полку получите. А я точно знал: лишних стволов нет, около пятидесяти единиц наберётся, не более, а пополнения – две сотни без малого. Чую, хотят, чтобы я поделился. Наш полк вообще плохо вооружением пополнялся, но я делиться не отказывался, так что наше соединение по тяжёлому вооружению снабжено лучше всех не только в дивизии, но и в армии.

Наша дивизия подчинялась напрямую штабу армии. Всё хорошо, но особист полка строчил рапорта наверх, трое в моём окружении на него работали. Ну, без этого никак, так что я особо не удивлялся. С комиссаром полка у нас сложились отличные отношения, он особенно был впечатлён точностью огня миномётной батареи, которой я командовал. Даже сожалел, что нового командира прислали: молодой, только из училища, ускоренный выпуск. Предложил мне в партию вступить, а я сообщил, что и так кандидат, но книжицу кандидата забрал комиссар нашего управления. Он попытался поднять шумиху, да не вышло: сверху рявкнули, чтобы не в своё дело не лез.

Колонна остановилась, до немцев было метров пятьсот. Я специально проехал поближе, чтобы использовать неучтённый ротный немецкий миномёт, который я возил в своём грузовике. Отдал распоряжение достать его и три ящика с минами (больше боеприпасов к нему не было) и с тремя бойцами собрался пройти вперёд, когда подбежал интендант второго ранга Архипов, начальник банно-прачечного отделения нашей армии. Иначе говоря, начальник бани, которая ехала в центре нашей колонны.

– В чём дело? – подбежав, спросил он.

– Немцы, товарищ интендант второго ранга.

– Как вы их увидели?

– Дымом от костра и паром выдали себя. Засаду на лесной дороге устроили. Сейчас прочешем там всё из миномёта и дальше поедем.

– А ты умеешь? – уточнил тот.

– Да, приходилось командовать миномётчиками в наступлении. Бойцы передовых рот были довольны результатом.

– Хорошо.

Мы пробежали вперёд; за поворотом и будут немцы, а на повороте стоял наблюдатель, я его снял из карабина, который одолжил у одного из водил. У меня автомат был, но для него далековато. Немцы в засаде заволновались и промедлили с отходом, так что мы успели в центре дороги установить миномёт. Я сам вывел прицел и велел одному из бойцов опускать первую мину в трубу. Хлопок – и та, взвившись вверх, понеслась вперёд и рванула между трёх немцев, раскидав их. Калибр небольшой, но досталось всем троим: один точно погиб, двое тяжелораненые. Поправляя прицел, я отправлял серии мин по три штуки; примерно половина из них детонировала в ветвях деревьев, но немцам всё равно доставалось смертельным дождём осколков.

По дороге навстречу нам ещё одна колонна шла, но встала, заслышав звуки боя и разрывов мин: выжидали. Мы успели выбить половину группы, около двадцати солдат, когда немцы спешно стали отходить вглубь леса. Выпустив им вслед последние три мины, я отправил бойцов обратно к колонне, а сам остался на месте. Когда машины подошли, миномёт закинули в кузов (ящики из-под мин я уже ранее на обочину скинул), и мы поехали к месту засады. Я вызвал тридцать бойцов пополнения, а с ними и начальника разведки полка, который отбирал и сопровождал их, и отправил в лес: пусть оружие собирают.

Начальник разведки нашёл двух легкораненых, но оглушённых немцев (точно окруженцы), и занялся ими: решил с собой взять. Остальных хладнокровно добили. Пополнение действительно бывалым оказалось и работали спокойно. Встречная колонна была санитарной, раненых везла. Подошли, узнали, что у нас происходит, и дальше покатили.

Мы покинули лес и выехали в поле, до штаба полка оставалось километров восемь. В километре справа, на опушке леса Взор показал скопление немцев. Не тех, которых мы миномётом расстреляли, а других, почти роту. Оттуда заговорили три пулемёта. Я приказал ускорить движение, чтобы выйти из-под обстрела, недоумевая, чего это немцы такие наглые и смелые, когда страшный удар в бок бросил меня на водителя. Дальше ничего не помню: потерял сознание от боли. Надеюсь, парни смогли вырваться, шансы были немалые. Главное, чтобы машину в центре не подбили, иначе те, кто сзади, не смогут её объехать из-за снежных заносов и станут отличными мишенями.

* * *

Очнулся я… не знаю, через какое время. Но очнулся сразу и открыл глаза, постепенно приходя в себя. Сознание ещё плавало, но соображать я уже мог. Все три опции были доступны, раскачаны, а значит, я не умер и всё так же в теле Максима Гусарова. Сильно ныли бок и внутренности живота. Запустив стандартную нулевую диагностику тела, которая съела один процент заряда (раньше больше было), осмотрелся. Я находился в госпитале, в ночной палате, двухместной, на второй койке кто-то похрапывал: Взор показывал, что сосед одноногий. Дождавшись окончания диагностики, я изучил результаты. Диагностика показала, что мне провели операцию брюшной полости, распахали всего, трети кишок нет: видимо, вырезали, а на боку – большой шрам, всё ещё прошитый нитками.

То, что палата небольшая и комфортная, это понятно: Героям Советского Союза положены такие льготы, а вот что произошло, сейчас попытаюсь проанализировать. Но сперва я запустил лечение. В Исцелении у меня открыто уже тридцать два умения из ста, всеми я пользовался, и вот стал наращивать кишки и убирать повреждения. Полностью заряд потратил, но внутренности все восстановил. Шов послеоперационный на боку как был, так и остался: не хватило заряда на него. После лечения я килограмма три скинул: материал из тела брался, из жирового слоя. Шрам пока трогать не буду, иначе врачей насторожу. Ранение в живот неприятно, но сам желудок цел, только кишки пострадали.

С ранением ладно, разобрался, но как это произошло, стоит обдумать. Немцы стреляли издалека, хотели бы проредить колонну – ближе бы подошли. Больше похоже на отвлечение внимания, чтобы силы наши раздёргать. А те, на лесной дороге? Может, готовились к какой акции, атаке на нашу тыловую часть? Может, на штаб? Теперь поди гадай. Начальник разведки полка не сообщил мне результаты допроса тех двух подранков. Меня иногда как переводчика использовали, но это когда пленных итальянцев брали (наша дивизия с одним из полков макаронников схлестнулась), а так начальник разведки немецкий знал, хуже моего, но знал.

Я словил случайную пулю в живот, причём был странный удар, отчего меня на водителя швырнуло. Опыт у меня есть: пули легко проходят через человеческое тело, максимум тело вздрогнет. Так, а что у меня с того боку было? Чёрт, в кармашке – дамский пистолетик последнего шанса, трофей. Вёз в подарок девушке, военфельдшеру из медсанбата: у нас, похоже, начинались отношения, симпатия точно была. Если пуля попала в него, то теперь понятно, что за удар был. Ближайший медсанбат, как раз нашей дивизии, где та девушка служила, был в трёх километрах. Если меня быстро доставили до места, то могли успеть прооперировать. Сейчас я точно не в медсанбате, это тыловой госпиталь. Значит, я довольно продолжительное время нахожусь без сознания. И ведь никаких временных просветлений между ранением и теперешним пробуждением: выключили – включили, вот и всё.

Взор показывает, что я нахожусь в госпитале. По множеству мелких деталей скажу, что, скорее всего, это бывшая больница, а не школа, переоборудованная в госпиталь. Москву я успел изучить и могу точно сказать: нахожусь где-то в центре незнакомого города. Три тысячи метров в любую сторону, а окраина всего с одной стороны, и то до неё две тысячи восемьсот метров. Город не знаю. Надеюсь, медперсонал или сосед по палате расскажут.

А вообще, ранением я был недоволен. У меня в полку всё отлично было, знай служи без проблем. Служба хорошо шла, командование было мной довольно, поощряло меня, а я их деликатесами угощал, многие уже привыкли к черноморской рыбке. Пусть наград не заработал, зато на хорошем счету. Знало командование, что может на меня положиться, и я на него мог.

Решилась проблема с женщиной: в полк пришла новая радиотелеграфистка, вот у меня с ней и закрутилось. Правда, не у меня одного: та шуры-муры ещё с двумя командирами крутила, в постели с ними бывала. Таких пулемётчицами прозывали или скорострелками. Но мне как-то всё равно было; главное, она мою проблему со спермотоксикозом решила. А когда полк у остатков деревни встал на пополнение, я с радиотелеграфисткой порвал, и она к ПНШ-2 ушла.

Потом я с местной жительницей сошёлся. Молодая вдова с двумя малолетними детьми. Деревню враг спалил дотла, одни трубы остались. Бойцы кому срубы ставили, помогая деревенским, кому что, а я своей Насте отличную землянку подарил. Большую, с деревянным полом и деревянной перегородкой, разделяющей помещение на две комнаты. Окна под потолком: это полуземлянка была. Просторная, взвод уместится. Печь поставили в центре, она как раз частью перегородки стала. В одной половине были кухня и прихожая, во второй – спальное место. Стены оббиты досками, нормальная панцирная кровать и всё такое. Наверху, на участке, сарайчик поставили для живности. Я Насте подарил пару коз, с пяток уток, с десяток кур, а то всё немцы поели. Так что с молочком был. Жаль, корову подарить не успел: хотел перед тем, как покинем деревню, а тут вон оно как вышло.

Так что Настя как во дворце с детьми жила. Ну и я с ней на постое, причём удалось добиться, чтобы один. Настя на ночь детей к соседям отправляла, и мы с ней здорово время проводили. Может, она считала это платой за всё, что я сделал, ну а я просто пользовался. Женщина она красивая, с приятными формами, так что буквально залюбливал её. Мужских сил в новом теле оказалось куда больше, чем в прошлом, этим и пользовался. А военфельдшер – это на будущее, не всю же войну у деревни простоим.

Деревенские, прознав, что я живность могу достать (они думали, я из тыла её привожу), стали ко мне ходить и просить, принося свои немудрёные ценности, спасённые от немцев и огня. Я ничего не брал, но всех одарил хотя бы пятью курами. Петухи мало кому достались, но были. Постепенно деревня оживала. Двум крупным семействам по бурёнке подарил и бычка. В деревне ко мне хорошо относились, по правде, без лжи, я ведь ложь вижу. А немцы перед отступлением немало деревень и сёл пожгли. Мы таких поджигателей на месте преступления не один раз настигали и живыми никогда не брали. Другие части так же поступали, как мне было известно.

Тут мои размышления прервал сосед. Всхрапнув, он проснулся, полежал несколько минут, после чего сел и попытался ногой вытащить утку из-под кровати, но безуспешно: она лишь дальше отпинывалась, и зацепить он её никак не мог.

– Помочь? – тихо спросил я.

Нет, я мог громко говорить, но была ночь, не хотелось шуметь. Да и с подобными повреждениями говорить громко было непросто: отдавало в раны.

– О, очнулся? – удивился сосед, тоже говоря шёпотом.

– Очнулся. Где я?

– В Казани, в тыловом госпитале. Это палата для Героев Советского Союза. Кто ты, я уже знаю. Свою звёздочку я ещё в Испании заработал. Кстати, разреши представиться: бывший майор, бывший командир штурмового авиаполка. Видишь, теперь везде бывший, и муж тоже, ну хоть отцом остался. Веришь, повёл остатки полка в атаку – и вот получил. Как машину посадил, уже не помню. Главное, до передовой дотянул и перевалил через линию фронта. А очнулся без ноги.

– Война – стерва та ещё, – вздохнул я. – Давно я тут?

– Три дня уже. Тебя привезли, осмотрели; говорят, прооперирован хорошо, осталось ждать, когда очнёшься. Медсестра каждые три часа заходит, проверяет. Ещё не заходила?

– Пока не было. Какое сегодня число?

– Семнадцатое января наступило.

– А ранило меня двадцать восьмого декабря. Долго же я без сознания был.

– Да, врачи начали переживать, что совсем не очнёшься.

– Пить хочу, – подумав, сказал я.

– Тебе нельзя, ранение такое. Я сейчас медсестру кликну.

Взяв костыль, он, прыгая, направился к двери, а я, приложив палец к губам и открыв маленькое отверстие в Хранилище с запасами пресной воды из того лесного озера в Белоруссии, сделал три больших глотка и убрал палец. Проблема с обезвоживанием решена, теперь будем глядеть, что дальше будет. Похоже, я надолго в госпитале застрял, с такими ранениями полгода, а то и год лежат. Надеюсь, удастся сократить на те самые полгода. А лучше вообще, пара месяцев – и на фронт.

В палату быстро вошла медсестра и включила свет, отчего я стал щуриться: лампочка в абажуре под потолком хоть и не была особо мощной, но всё равно ударила по глазам. Медсестра оказалась пожилой дородной женщиной с явно богатым опытом. Осмотрев меня, она задала несколько вопросов о самочувствии, после чего положила мне на губы влажную тряпицу. Пить запрещалось, а вот сосать тряпицу – нет.

Вскоре она ушла, выключив свет, а я под кряхтение соседа, пользовавшегося уткой, продолжил размышлять. Похоже, дни, проведённые в этом госпитале, пройдут для меня с немалой скукой. Правда, есть чем развеять её: у меня в Хранилище множество книг, причём немало художественной литературы. Я две библиотеки «разорил» в оккупированных городах, и, находя книги в вещах убитых немцев, брал их, даже немного на итальянском есть. Вот чтением и займусь. Главное, первые дни вытерпеть.

А пока у меня по плану кач Взора (уже три тысячи восемьдесят три метра), кач Хранилища (даже если яблоко доставать и убирать, по мизеру, но оно качается), ну и Исцеление: вон, тридцать третье умение из списка ста открылось. В этот раз «Внутреннее око». Это опция позволяет мне видеть не только себя, но и других людей. Опцию можно переключать: например, люди без одежды. Мне понравилось: молоденькие медсёстры с врачами зашли, полюбовался на красоток. А вот дальше переключать, убирая кожу, мышцы, сухожилия и кости – как-то не очень. В общем, магический взгляд медика или хирурга, который ищет заболевания. Работает как Взор, но куда тщательнее, точно до микрона. Это первая опция в Исцелении, которую я могу использовать на других людях. Прямого воздействия нет, только смотреть могу, пусть и недалеко, но и это уже радует.

Как я и думал, следующие дни потянулись очень медленно. Когда я через две недели сам встал, чтобы до туалета прогуляться, меня шатало. Налетели медсестры и заставили лечь обратно: мол, я слишком тяжело ранен, рано самому ходить. Так и приходилось ходить в утку. И книги не почитаешь: поди объясни, откуда я их взял. Правда, в госпитале неожиданно оказалась своя библиотека: видимо, наследие от больницы. Девушка, там работающая, приносила списки книг, написанные в тетрадке аккуратным девичьим почерком, и можно было выбирать. С книгами стало легче, время летело незаметно.

* * *

Следующие два месяца для меня не пролетели, а неторопливо проползли мимо. Вот уже две недели, держась за бок, я шаркал тапками по коридору: чуть ли не сначала учился ходить. После долгого лежания поначалу кружилась голова. Была середина марта, заканчивалась зима, ноздреватый снег протаивал грязными проплешинами, звонких весенних ручейков ещё не было, но ясно было, что ждать осталось недолго.

По моим умениям заметный прогресс был только у Взора: почти полторы тысячи накачал, и теперь дальность работы составляла четыре тысячи шестьсот семьдесят два метра. На четырёх тысячах открылась четвёртая опция – «Глас Бога». За таким пафосным названием скрывалось обычное чревовещание. Теперь я мог говорить с закрытым ртом, да и с открытым тоже, одновременно общаясь. Была возможность не только говорить другим голосом, но и менять тембр, даже на женский, а также говорить вдали от себя, в любом месте на дальности Взора. Эх, раньше бы мне такое умение, какие игры в общение с боевыми интендантами можно было бы устроить. Хотя не поздно, ещё будет шанс.

Я тренировался, и теперь многие жители Казани боятся барабашек и верят, что есть домовые Кузя, Архип и Лука. Повеселился я изрядно: эти дремучие люди теперь веники в углу ставят и блюдечки с молочком. Правда, были и печальные истории: помогал детям, нуждающимся в совете, сочувствии, а иногда и в реальной поддержке. Матери с трудом могли их прокормить, а я, представляясь домовым, сообщал о кладках, которые дети потом находили и отдавали матерям, и жить им становилось чуточку легче. Правда, одна из восьми матерей отнесла находку в милицию.

У Исцеления недавно открылась сорок первая опция из ста, а Хранилище я за два месяца, используя мелкие вещи, накачал ещё на сто кубов. Лёжа, да мелочью, на мой взгляд, даже солидно получилось.

Врачи мне поражались. И не только скорости моего выздоровления, но и тому, что при моём ранении я не становлюсь живым скелетом, как должно было быть: меня ведь кормили по минимуму, сначала через вену, а через две недели потихоньку кашки начали давать. Им невдомёк, что пока сосед спал, я хреначил разные блюда из Хранилища. Надо сказать, горячие закончились за эти два месяца, теперь на хлебе с солёным салом сижу да на овощах. Ладно хоть, в последнее время кашу нормальную дают и супчики, уже можно. Видят, что плохо мне от них не становится, однако увеличивать размеры блюд отказываются, порции пока ещё мелкие, детские, так что если бы не подкармливал себя, точно бы в дрища превратился.

Используя Исцеление, я залечил шрам, не беспокоит больше, только красная полоска осталась. Лечимся. Причём, как я понял, теперь мне на всю жизнь диета будет прописана. Вот за что мне это, а? Хотя о чём я? Как будто буду ей следовать. Нужно наготовить себе горячих блюд, да побольше. Как показали время и опыт, сколько ни готовь, сколько ни имей запаса, всё равно мало. Продовольствия у меня в запасе много, но ведь его готовить нужно. Свежий хлеб и пирожки тоже закончились, банки консервов вскрываю и с сухарями ем, но долго на такой диете я не проживу. Одно хорошо: как был откормленным мускулистым кабанчиком, так им и оставался. И после лечения, когда скинул сколько-то килограммов, быстро наверстал упущенное. Да и малоподвижный образ жизни сказывался. Но мне уже разрешили гулять и покидать госпиталь, вот и наверстаю. Тут рядом стадион школьный, там можно будет заниматься. Однако для начала планы несколько другие: достала меня безвкусная, несолёная госпитальная еда, свою нужно приготовить.

Вот так рассуждая, я в шинели, выданной местным завскладом, вышел на крыльцо госпиталя, кивнув знакомым ранбольным, дымившим у курилки. Шинель фронтовая, командирская, заметно потасканная, опалённая огнями костров, но приведённая в порядок и вполне ещё приличная на вид, мой размер. Мне ещё шапку-ушанку выдали и форму без знаков различия. От работницы регистратуры я получил справку о том, что я ранбольной госпиталя номер такой-то и нахожусь на прогулке. С этим строго.

Несмотря на мнение некоторых альтернативщиков, считающих, что в каждом госпитале работает по особисту, в нашем такого сотрудника не было. А то, мол, он выдаёт такие справки. Не было такого. Если необходимо, то вызывают или сотрудников милиции (была поножовщина среди выздоравливающих, что-то не поделили), или сотрудников госбезопасности. Насчёт вызова последних, то при мне такое было дважды. В первый раз один из ранбольных начал поносить наших командиров, стуканули на него быстро и забрали тоже немедля. Во второй – действительно по делу пришли. Один из свежеприбывших раненых опознал в другом, который уже какое-то время находился в госпитале, своего однополчанина, перебежавшего к немцам и даже подговаривавшего через громкоговоритель последовать его примеру. Как выяснилось, тот здесь под чужими данными был. Арестовали и увезли. Я потом Взором наблюдал, как его по приговору суда шлёпнули на заднем дворике тюрьмы. Много там народу положили, десятка три за те два месяца, пока я тут лежал.

Так вот, первый мой выход. Спустившись по ступенькам на гололёд (тут хоть и сбивают до брусчатки, всё равно скользко) и аккуратно ступая, я направился к калитке, чтобы покинуть территорию госпиталя. Сосед по палате мне заказ сделал, раз в город иду: попросил купить ему сладкого, с этим в госпитале действительно проблемы. Кстати, сосед у меня новый: лётчика-штурмовика отправили в санаторий на долечивание, и вот уже две недели со мной в палате проживает капитан-танкист. Тоже Герой, за дело получил. А ранен был в бою: отползал раненый, покидая горевший танк, и ему по ногам прошёл другой танк, причём наш, неуправляемый, объятый огнём. У капитана обе ступни раздавлены, кости раздроблены. Ноги спасти смогли, в гипсе пока, но ходить ему теперь неизвестно когда, да и сможет ли. Инвалидность его ждала, это точно. Теперь, раз я хожу, оказывал мелкую помощь соседу: воды поднести, медсестру позвать, утку вынести – мне всё в радость, раз лишнее движение делаю. И вот я всё же дождался своего первого выхода, заболтал врачей так, что они вынуждены были разрешить, что не могло меня не радовать. Дежурный врач сегодня утром заходил, просил аккуратным быть.

Выйдя на улицу, я уверенным шагом направился по нужным мне координатам. За два месяца районы вокруг госпиталя мне чуть ли не родными стали, и я ориентировался не хуже аборигенов. Трамваем не воспользовался, прогулялся пешком, тут с два квартала вышло. В старой части города, проигнорировав два рынка, я добрался до дома, где сдавалась квартира, отдельная, со своей кухней. Хозяйка жила у сестры в коммуналке, а квартиру сдавали, чтобы заработать себе на еду. Вчера съехал очередной постоялец, командировочный, и сегодня хозяйка прибиралась, чтобы подготовить квартиру для следующего постояльца или постояльцев.

Я поднялся по деревянной скрипучей лестнице к квартире на втором этаже и постучался в нужную дверь. Дверь приоткрылась, и я увидел пожилую женщину в головном платке. Улыбнулся, чтобы войти в доверие, и произнёс:

– Здравствуйте. Меня Максимом зовут. Аркадий, ваш прежний постоялец, инженер, командировочный, сказал, что у вас квартиру можно снять. Это так, или я адресом ошибся?

– О нет, не ошиблись, – засуетилась она, отряхивая мокрые руки.

Женщина впустила меня в прихожую и провела на кухню. Плита тут была газовая, баллон стоял, а отопление паровое, от ближайшей котельной. Тепло, и даже вода горячая в кранах была. Можно ванну принять, очень хотелось, а то что там пожилой санитар тряпицей протирал. Нет, ванна – это ванна. Про баньку уж и не говорю. Хозяйка всё описывала и показывала, но мне это было неинтересно, я и сам всё знал. Вдруг она спросила:

– Можно ваши документы посмотреть?

– Документов у меня нет, они в регистратуре госпиталя. Поэтому и форма чужая. Я в шестом тыловом госпитале лежу. Вот справка, разрешающая посещение города.

Хозяйка внимательно изучила справку и, возвращая её, с любопытством поинтересовалась:

– Зачем вам, молодой человек, квартира, да ещё на месяц?

– У меня ранение в живот, лечить будут долго. У меня очень чуткий сон, а все шаркают, ругаются, храпят, даже ночью покоя нет. Я у вас хоть посплю. И ванну хочу. Буду каждый день ходить к вам, а на ночь в госпиталь. Может, добьюсь разрешения у вас ночевать. Вряд ли дадут, и погулять-то не отпускали, но, надеюсь, всё же уговорю.

– Вы в какой палате лежите? У меня там знакомая работает, Варвара Андреевна.

– А-а-а, знаю, светловолосая такая, с грустными глазами. Она на первом этаже, а я – на втором. Видел её в перевязочной. Сам лежу в отдельной палате для командиров. Нашу палату ещё называют «Золотой».

– Не слышала, уточню у Варвары. Давайте поговорим об оплате. Мне нужен аванс хотя бы на две недели.

– Вот тут на месяц. А ещё я очень люблю чистоту и порядок. Я готов доплатить, если в квартире раз в неделю будут делать влажную уборку. Мне в моём состоянии, как вы понимаете, это очень сложно.

– Да, конечно, я смогу приходить.

Обговорив сумму с учётом уборки, мы ударили по рукам. Я передал хозяйке деньги за месяц вперёд, с возможностью продления, а она мне – ключ от квартиры. Был вторник, и мы договорились, что каждый вторник она будет приходить и делать уборку.

После этого я направился по магазинам и рынкам. Сделал покупки и незаметно убрал их в Хранилище. Со сладостями не густо было, но мне удалось купить банку мёда, две банки домашнего варенья, пару кило конфет и колотую головку сахара. Поискал сгущёнку в банках и не нашёл. Но у меня в Хранилище запас есть, год город кормить можно, так что презентую пяток банок соседу. Потом ещё, если потребуется: мне для Героев ничего не жалко.

Уже возвращаясь, я приметил Дворец спорта. У меня на него тоже планы были: там имелась боксёрская секция, а мне нужно или самостоятельно восстанавливаться, или здесь, под присмотром профессионального тренера. Сегодня прошёл мимо, но через неделю-другую зайду. Сначала физику подтяну на турниках спортгородка.

Взор показал, что хозяйка, закончив уборку, ушла. Я в это время как раз выходил из парикмахерской, где мне сделали модельную стрижку. Вернувшись в квартиру, я прошёл на кухню, достал из Хранилища большую кастрюлю из-под борща, который я съел, пока лежал в госпитале. Хорошенько отмыв кастрюлю, налил в неё холодной воды из крана. Повозился немного с плитой, разбираясь, как ею пользоваться, и поставил греть воду. Хочу сварить уху. Был ещё один момент: если, сварив блюдо, я сразу убирал его в Хранилище, то доставал его таким же горячим, и приходилось ждать, пока оно чуть остынет. Так что на этот раз решил убирать не сразу. А также и по тарелкам разлить, а то доставать кастрюлю, наливать в тарелку, стараясь не пролить, очень сложно, особенно лёжа в кровати. У меня в запасе было несколько сотен армейских котелков, включая круглые красноармейские, вот в них и разолью.

Оставив кастрюлю на плите, я разделся донага, прошёл в ванную и отлично, не спеша помылся. Надев новые командирские кальсоны, прошёл на кухню, где уже расходилось тепло от плиты. Достал овощи и рыбу и начал творить, подготавливая продукты для приготовления ухи. Первой забросил рыбу, пока та доходила, поставил на плиту чайник и стал отмывать сковороду. Лепёшек напеку, хлеб у меня тоже к концу подходит, а лепёшки сделать проще, да и привычнее. Замесил тесто, налил масло в сковороду и начал печь.

Вот так и работал. Стопка готовых лепёшек увеличивалась, аромат от ухи уже по всей кухне шёл, так я параллельно ещё фляжек с десяток помыл и котелки, складируя их на комоде, чтобы просохли. Когда вода в чайнике закипела, насыпал заварки, подсластил, добавив мёду, и стал разливать по флягам. Чайник был большой, хватило на семь штук. Фляжки не убирал, пусть остынут, а в руке трудно удержать – обжигают. Так же поступил и с ухой: погасил огонь под кастрюлей, разлил уху по котелкам и оставил стоять на комоде, чтобы остыли.

Планов на готовку было много: холодец, макароны с тушёнкой, рис с котлетками, гречка с гуляшом, картошка с грибами, борщ, уха и много чего ещё. У меня было несколько поваренных книг, ещё одну заказал в госпитальной библиотеке и читал её вслух в нашей палате, пока в меня сосед подушку не бросил, попросив больше так над ним не издеваться. Теперь я хотел приготовить всё это на практике, интересно же.

Однако я уже пятый час отсутствовал в госпитале, пора было возвращаться. Я выкинул мусор из ведра в мусорный короб во дворе дома, чтобы рыбой и требухой не завоняло, а после, забрав все готовые блюда, котелки и фляжки с лепёшками, покинул квартирку и направился обратно к госпиталю.

Меня уже хватились, обед я пропустил. Получив втык от лечащего врача, пошёл на процедуры; форму я сдал в гардеробе и снова ходил в полосатой пижаме. Вернувшись в палату, увидел, как сосед наворачивает варенье ложкой прямо из банки, даже без чая. Вот человек.

– У тебя ничего не слипнется? – спросил я, садясь на свою койку.

– Не-е, я привычный.

– Смотри, заработаешь себе диабет, будешь знать. Диабетикам сладкое запрещено.

Был полдник, разносили напиток из шиповника и что-то ещё; обычно это сдоба, булочки, но бывают и фрукты. Мне не положено, я на диете, поэтому только шиповник. Взял нам по стакану, а соседу ещё и яблоко. После лёг на своё место и, достав книгу, стал читать. Шиповник горячий, подожду, пока остынет, а то пить невозможно. А соседу пофиг, он его быстро с вареньем выпил и яблоком закусил. Сволочь прожорливая, хотя бы не на виду: знает ведь, что мне яблоки запрещено есть. Ничего, я отомщу.

Так дни и шли. Я бы давно свалил, даже просился пройти медкомиссию, но врачи были непреклонны: ранения такой тяжести просто так не зарастают, так что полежи ещё под наблюдением. Лечащему врачу я сказал о квартире, попросив перевести меня на дневной стационар: буду только на процедуры ходить, а к нам в палату можно новенького положить, свободные места редко бывают. Но тот отказал. Ну да ладно, хоть время дневного отсутствия не лимитировал, как и дни прогулок. Поэтому я гулял все дни недели, уходя после завтрака и возвращаясь перед ужином.

За следующие две недели я изрядно разных блюд наготовил. Картошки с белыми грибами три полных сковороды нажарил, разложив по котелкам. А омлет с грибами? Вкуснятина. В общем, свои запасы горячего я отлично пополнил. Дважды щи варил, трижды – борщ с пампушками. Хлеб научился печь, караваи. Пирожки смог с мясом и ливером испечь, из сладких пока только с яблоками. Хочу также попробовать сделать пирожки с капустой. Готовил лапшу с курицей, суп с фрикадельками. И холодец, первый опыт был так себе, а вот второй уже лучше. Пельменей налепил триста штук, весь день на них убил, и все отварил. Бульон не стал выливать, а разлил по котелкам: его можно пить, он сытный. Винегрета тазик нарубил, залив подсолнечным маслом. Хотел ещё сделать салат оливье и поставить квас, чтобы окрошечки поесть.

Я не только готовил, но и закупал готовую еду в магазинах и столовых, в чебуречных. Чебуреков немало запас, как и хлеба. Но главное, сыра, сметаны и молока – дефицит. Большую часть на рынке брал, дорого, но я не экономил, несколько постоянных продавцов мне на квартиру приносили, получая деньги. Так постепенно запас молочных продуктов и рос. Скупал домашний творог, тоже солидный запас получился, почти пятнадцать кило. Заказал простоквашу или кефир, обещали бидон привезти. Пока мне всё нравилось.

Было второе апреля, когда я снова шёл из госпиталя к дому. Всё привычно, всё отработано. Позавтракал, отмахнулся от соседа, предложившего сыграть в шахматы, которые я ему на рынке купил. Я с ним играл иногда, но сейчас отказался, а он попросил раненого из соседней палаты позвать, они тут шахматные турниры устраивают. Направляясь на квартиру, по дороге зашёл в чебуречную, пополнил запас чебуреков, а в столовой забрал заказ из трёх пирогов с капустой. Вошёл во двор, уже видно было подъезд, и остановился.

Мне не понравились двое в подъезде, оба вооружены наганами, и ещё трое, укрывшихся за сараюшками, которые принадлежали жителям квартир этого дома. У одного из неизвестных был ППШ, скрытый полами шинели. Вооружены были все. Наблюдатель от неизвестных, который, в отличие от остальных, видел меня, насторожился. А следил он именно за мной, значит, их цель – я. Тут даже думать не стоит: на рынке засветился перед местным ворьём, расплачиваюсь хорошо, адрес квартиры можно от курьеров молочных продуктов узнать. Вот и решили пощипать.

Я был в полной форме командира Красной Армии, не той, что выдавали в гардеробе, а моей, ушитой по фигуре, со знаками различия, новенькой командирской форме, со всеми наградами на френче. На ногах были щегольские командирские сапоги, а на голове – фуражка. Я франт, и не скрываю этого. Документы, как и положено, хранились в секретариате госпиталя, а я продолжал ходить со справкой. От военных меня отличало отсутствие на ремне кобуры с табельным оружием.

Тут я заметил небольшую странность: двое в подъезде были в гражданском, а те трое, что снаружи у сараев, – в форме милиции. Если это действительно сотрудники органов, то, учитывая неприятный опыт общения с этими людьми, меня не прельщает встреча с их коллегами. Сунув руку в шинель, я призвал из Хранилища снаряжённый пистолет, это был вальтер, и приготовился. Если что, прямо из кармана буду стрелять.

У меня появилась новая догадка. Думаю, это Филатов, до которого у меня руки пока так и не дошли, продолжает пакостничать. Могут застрелить, оформив как сопротивление наряду. Но в таком случае в городе должен быть его человек. Филатов уже полгода в милиции работает, мог своими людьми обзавестись. Мне как-то нужно обойтись без захвата и не дать себя пристрелить.

Не так давно мне в голову пришла идея отправлять летящие в меня пули в Хранилище и потом в безопасном месте их выпускать. Я даже начал тренировки: в основном пытался окружить себя чем-то вроде сферы, которая могла бы поглощать всё вокруг меня. Но ничего не вышло. Вывод, больше теоретический, был следующий: если я выставлю ладонь, и пуля попадёт в неё, то отправится в Хранилище, а иначе будет попадание в тело. Открывать Хранилище я мог локально в небольших размерах, ладоней как раз хватало. Раньше я этого не знал, а с этими тренировками выяснил. Жаль, а так надеялся.

– Эй, за сараями? Кто такие? Выходите, или гранату кину!

Пистолет я оставил в кармане шинели, а в другом кармане вызвал гранату Ф-1, достал её, демонстративно выдернул кольцо, удерживая чеку двумя пальцами, и добавил:

– Считаю до трёх.

Считать не пришлось: из подъезда вышли двое в штатском, демонстративно держа открытые удостоверения. Ещё трое появились из-за сараев; автоматчик своё оружие так и не достал, но его можно было рассмотреть под шинелью, если приглядеться.

– Спокойно, – сказал один из сотрудников милиции; теперь я верил, что они настоящие, не ряженые: те бы не вышли. – Мы сотрудники горотдела милиции. Приехали по вызову одного из жителей этого дома. Сообщение было о подозрительном командире.

– То есть вы не собираетесь инсценировать моё нападение на вас и убить меня? Вы тут не из-за мести?

– Какой мести? – не понял он.

– В прошлом году пять сотрудников милиции напали на меня в Москве. Они были в штатском, не представились, удостоверения не показали, я оказал сопротивление, и меня вырубили. Избитого, без сознания меня бросили в камеру. У меня есть друзья, из боевых интендантов. Ночью две группы взяли штурмом здание отдела. Они ликвидировали всех, кого видели, эвакуировали меня и других страдальцев из моей камеры и отошли, закидав здание противотанковыми гранатами. Я в это время в коме был, и меня передали врачам городской больницы. Неужели об этом не слышали?

– Слышали, – с хмурым видом ответил он, играя скулами. – Я вас узнал. Смотрю, лицо знакомое, думал, по ориентировкам, а оказалось, из газет. Вы в каком госпитале лежите?

– В шестом. «Золотая» палата.

– «Золотая»?

– Палата для Героев Советского Союза. Нас там двое. Сегодня вроде третьего должны заселить. Койку занесли.

– Хорошо. Вопросов к вам больше нет. Не могли бы вы вставить кольцо обратно в гранату?

– Легко, – ответил я и убрал кольцо на место, после чего, подкинув гранату, как бы случайно её не поймал, отчего она упала на ледовый наст мне под ноги.

В результате двое упали, закрыв головы руками, а трое застыли, побледнев. Подняв гранату, я расхохотался.

– Чего вы её испугались? Она же ручная.

– Ну и шуточки у вас, товарищ лейтенант.

– Сам горжусь. И я не лейтенант, а техник-интендант второго ранга, попрошу не путать.

– Гранату сдадите?

– С какой это радости? Граната последнего шанса: окружат враги – подорву их и себя. Такие гранаты многие командиры и бойцы носят. Ладно, расходимся.

Я шёл к подъезду, когда меня догнал вопрос старшего опергруппы:

– Товарищ командир, а вам не жаль сотрудников милиции, погибших в том здании? У многих были семьи.

Я остановился, слегка полуобернувшись, и без раздумий ответил:

– Знаешь, у меня было много времени, чтобы подумать. Совершенно не жалею. Вам сколько инструкций написано? Во время задержания нужно представляться, предъявлять удостоверения. Эта ситуация не возникла бы, если бы ваши коллеги следовали инструкциям. Я, когда оклемался, два ящика вина парням выставил, благодаря их за спасение, потому что живым из того отдела я бы точно не вышел. Ну и попросил: если со мной произойдёт подобное, отомстить снова, но жёстче. И ситуация могла бы повториться, когда меня бросили в застенки Лубянки, пусть по ошибке, и по ошибке кулаками поработали. Но нарком Берия лично пришёл и извинился. Поэтому я остановил парней, а то они уже три огнемётных танка приготовили, решив устроить ночь огней и сжечь здание наркомата. Так что нет, не жалею. Учитесь исполнять инструкции, они кровью писаны.

Я развернулся и вошёл в подъезд, поднялся в квартиру. Опергруппа уже отбыла. Настроение они мне не испортили, и я занялся тем, что планировал: пирожными с заварным кремом. Надеюсь, получатся. Сосед продегустирует и выскажет своё экспертное мнение, я ему уже много чего скормил.

* * *

Уговорить лечащего врача отправить меня на полный медосмотр удалось только через две недели. Три дня меня мучили разными обследованиями и анализами, но всё же подписали заключение: годен к строевой. Я эти две недели продолжал делать запасы горячих блюд, наварил литров двести компота и много чего ещё. Ходил в Дом спорта, вернул себе физическую форму, занимаясь с боксёрами. Я выигрывал в спаррингах за счёт высокой скорости и убийственных ударов, как их прозвали другие боксёры. Благодаря этому, да ещё в сочетании с современной техникой бокса, равных мне не было. Развивал также свои умения. Взор уже почти на пяти тысячах работал, двенадцати метров не хватало. Хранилище качал, но слабо, около четырёх сотен кубов. Я доставал «эмку» и ездил за город, два дня потратил, приводя в порядок оба Т-35 и ещё пару танков. Вот пока их доставал да убирал, и прокачал чуток Хранилище. В Исцелении было уже сорок семь активных опций из ста.

Ключ от квартиры я сдал заранее и уезжал из госпиталя, предварительно попрощавшись со всеми. Своему лечащему врачу я подарил трофейный пистолет, для девчат-медсестёр тоже были подарки, и даже для санитарок. Покинув госпиталь, я направился на железнодорожный вокзал.

Поезд в Москву уходил через час, я уже узнавал и даже билет получил у военного коменданта вокзала. Поезд пассажирский, не военный эшелон. В Москву я ехал не в интендантское управление за новым назначением. Нет, назначение я уже получил и ехал в свою новую часть. К сожалению, это не тот полк, в котором я служил до ранения. Тут всё отработано: о моей выписке сообщили в военную комендатуру Казани, ответственный сотрудник связался, с кем нужно, и получил информацию по моему назначению. Я его в комендатуре и получил вместе с дорожными и продаттестатом.

Я ехал к своей части с пересадкой в столице. Моя новая часть, танковая бригада, расположилась в районе Изюма, это где-то в Харьковской области. Я так понимаю, что часть, в которую я еду, будет задействована при наступлении на Харьков. Знаменитая Харьковская катастрофа с последующим Сталинградом? Чую, будет туго, но ничего, прорвёмся.

Добравшись до вокзала, я благополучно прошёл в купейный вагон. Согласно билету, моя полка – нижняя слева. Обнаружив на ней аж трёх сидящих, я удивлённо приподнял левую бровь и произнёс:

– Не понял?

Это не были представители криминального мира. Обычные такие людишки непонятного сословия, не то горожане, не то деревенские. Купе было переполнено, я насчитал девять человек на верхних и нижних полках. На мой вопрос не ответили, отвернулись, как будто это их не касается, поэтому я сказал:

– Занимаем места согласно купленным билетам. Предъявляем билеты. Если билета нет – вон из купе.

– А ещё красный командир, – сказала одна из трёх женщин, сидевших в купе.

– Я за порядок. Есть билет – едете. Нет – пошли вон.

– Мы заплатили, – пискнула другая женщина.

– Кому платили, тот пусть вас и рассаживает, а я тесноты в своём купе не потерплю. Мне вас вышвырнуть, или сами уйдёте?

Стоило только кобуру с парабеллумом расстегнуть, как они быстро собрались, вещи свои прихватили и ушли. Ни у одного из них билета в это купе не было. Понятно, что проводник химичит, но я не собирался терпеть неудобства из-за его желания подзаработать. Слегка прибравшись в купе, я закинул свой вещмешок на багажную полку, положил на него фуражку, отстегнул и снял ремень вместе с портупеей и стал расстёгивать пуговицы шинели, когда меня прервали.

– Извините, к вам можно? – услышал я за спиной.

Обернувшись, я увидел миловидную женщину лет тридцати, рядом с которой стояла девочка лет восьми; сразу было видно, что мать и дочь. Я молча изучал их, и женщина, видимо, приняв моё молчание за раздумья, поторопилась объяснить:

– У нас билеты в это купе. Мы пришли, а тут всё занято, и уступать отказались. А проводник сказал: ищите места сами.

– Да, конечно, проходите. Давайте, чемодан и сумку на багажную полку уберу.

Доверчивостью я не страдал, поэтому, убрав багаж, билеты всё же проверил. Так и есть: моё купе, нижняя и верхняя полки, друг над другом. Когда я снял шинель, девочка охнула, увидев награды. Шинель я свернул и убрал наверх, застегнул ремень уже поверх френча, согнав складки назад, надел фуражку и сообщил, покидая купе:

– Можете раздеться, мешать не буду.

Закрыл дверь и встал рядом с купе. По коридору шастало множество народу. Думаю, у нас есть ещё и четвёртый пассажир, но его тоже прогнали, и он где-то отсиживается. Если мозги есть, придёт, а нет, так нет. Поезд не проходной, тут формировали, так что и пассажиры только-только занимали места.

Перрон медленно поплыл назад, а ветерок принёс клубы дыма от паровоза. Заметив, что поезд тронулся, я довольно кивнул. Прощай, Казань, я буду тебя помнить. Соседка позвала в купе, так что, отбросив все мысли, я вошёл и устроился на своём месте у окна, представился сам, а они – в ответ. Так я узнал, что мать и дочь Мышкины едут в Москву к мужу и отцу, который лежит в столичном госпитале. Посочувствовал им, приободрил (главное, живой), рассказал пару баек из фронтовой жизни, чем ещё больше расположил к себе соседок. Когда они начали накрывать на стол, разворачивая свёртки с едой, я решил поучаствовать в застолье. Не знаю почему, но у многих пассажиров рефлекс: поезд тронулся – нужно достать запасы и подкрепиться. Другие, видя это или чуя запах, тоже достают, и уже через полчаса после отхода от перрона весь вагон принимает пищу. И можете быть уверены, что в других вагонах то же самое.

Так вот, я решил встать, сходить в тамбур, если он свободен от курильщиков, там незаметно достать провизию и присоединиться к столу, как вдруг дверь отошла в сторону, и в проёме показалась небритая харя:

– Тут свободно?

– Если билет есть, то конечно.

Дверь захлопнулась, даже излишне сильно. Я встал и поправил складки френча: он не парадный, а вроде гимнастёрки, поэтому ремень сверху и сгоняешь складки назад. К слову, в марте этого года были отменены звания интендантов. Я был техник-интендант второго ранга, а теперь – лейтенант интендантской службы, так и в удостоверении записано. Выходя из купе, я сказал:

– Сейчас горячего принесу. А таких безбилетных попутчиков не пускайте. Если что, я скоро вернусь.

Даже в коридоре на узлах сидели люди, в тамбуре – тоже, так что я туда не пошёл. Пришлось в угол лицом встать и, подняв руки на уровень груди, вызвать два армейских котелка. От обоих шёл пар. В одном – уха, в другом – чай. Брать чай у проводника я не хотел: мало ли как тот пожелает нам отомстить. С котелками в руках я вернулся в купе и постучал ногой: руки-то заняты. Открыла Ольга, дочка Марии Мышкиной.

В купе появились два новых лица; проходя к столу, я мельком взглянул на них. Парень, по виду студент, и девушка (похоже, они пара) сидят обнявшись. Из вещей – саквояж и потасканный армейский сидор. Мария сразу развеяла моё недоумение: мол, билет у них есть, но один на двоих. Их полка – верхняя, надо мной. Я не возражал: их дело ехать вдвоём, могут и втроём, если пожелают; главное, чтобы мне не мешали. Примерно это я и озвучил. А котелки Марии передал, раз она решила взять на себя шефство над общим столом. Хлеба я не брал: целый каравай у Мышкиных был. Новые соседи тоже присоединились к столу. Варёная картошка была и – о, чудо! – копчёная колбаса, целый круг. Недолго думая, мы приступили к еде: кто у стола сидел, кто просто рядом, держа тарелку на весу; тарелки Мышкиным принадлежали. Когда все поели, я разлил чай из котелка по стаканам и обратился к Марии:

– Мышкины – редкая фамилия. Помнится, когда я служил в двадцатом стрелковом полку Московского ополчения, то встречал там одного Мышкина. Сам я тогда главным снабженцем в полку был, а когда командира миномётной батареи убило, я занял его должность. Два дня батареей командовал, а командиром расчёта был сержант Мышкин, Павел Иванович, если не ошибаюсь. Справный командир; когда я сдавал дела новому командиру, то представил его и ещё одного командира к следующему званию и к награждению орденом Красной Звезды. Отличились они в наступлении под Москвой.

– Так это мой папа! – воскликнула Ольга.

Мария с некоторым сомнением сказала:

– Полк тот самый, только Павел говорил, что он артиллерист.

– Это фактически одни системы, – отмахнулся я. – Вот же везение, бывает такое в жизни? Встретил в поезде семью однополчанина! Я, конечно, в Москве проездом, в часть после госпиталя направляюсь, но не навестить товарища не могу. Вы, кстати, где собираетесь остановиться?

– Хотим комнату снять.

– Не надо ничего снимать. У меня в Москве квартира, опечатанная, там поживёте. Будете отцу и мужу печь пироги и разные вкусности готовить. У него ранение не в живот?

– Написал, что в грудь.

– Ну, это ещё ничего. Вот у меня в живот было, столько диет прописали, что можно, а что нельзя.

– Но вы же всё ели? – удивилась Мария.

– Я сам знаю, что мне можно, а что нет. Да не важно. В общем, поживёте в квартире. Я выясню, когда следующий поезд, и до отъезда и вас устрою, и с сержантом повстречаюсь, узнаю, как там наш полк. Меня-то до Нового года ранило: нашу колонну немецкие окруженцы обстреляли.

Вот так мы до вечера и общались: я рассказывал о наступлении под Москвой, о геройских делах Мышкина; а тот действительно труса не праздновал и воевал дельно. К ужину я принёс котелок с молочной рисовой кашей и снова котелок с чаем, поели и отбыли ко сну.

В Москву мы прибыли в девять часов утра следующего дня, поезд скорым был. К перрону подошли ближе к десяти. Соседская пара быстро исчезла, а я помог Мышкиным вынести багаж. Оставив их у входа на вокзал сторожить вещи, я отошёл, достал «эмку» в пустом дворе ближайшего жилого дома и подъехал к ним, объяснив, что одолжил её у коменданта станции. Сначала я отправился на другой вокзал, узнал у коменданта станции, когда следующий поезд в нужном мне направлении. Было два дневных эшелона и один вечерний, вот на него я место и забронировал.

После этого поехали на квартиру. Управдом был на месте, сам распечатал двери и выдал ключ Марии. Участкового о временных жильцах он тоже сам предупредит, им нужно будет выписать временный вид на жительство. Когда Мышкины уедут, то ключ вернут управдому. Я показал им квартиру, пополнил запас дров на кухне, чтобы им хватило, показал, как ванной пользоваться. А потом мы поехали в госпиталь.

Павел нам обрадовался. Я подождал, пока он с семьёй наговорится, а потом снова подошёл, пообщались. Оказалось, в госпитале он не один из нашего полка: были ещё боец из третьего батальона и начштаба полка. Причём ранены они с Павлом были в один день: Павел – утром, когда гаубицы их батарею накрыли, а начштаба – вечером, во время авианалёта. Грешно было их не навестить. Я сначала к бойцу зашёл, занёс ему подарочков сладких и фрукты, чему он очень обрадовался. Я бойца смутно помнил, а он меня сразу узнал. Был он изрядным курильщиком, так что я ему ещё пару пачек «Казбека» подарил.

Вот с начштаба мы долго общались. Он, как и Павел, неходячим был. Гостинцы я в тумбочку его убрал, а после выяснил все новости по полку. Командир сменился: прошлый был убит под Брянском. Город до сих пор освободить не смогли, под стенами стоят. Комиссар уже третий: первый ранен был, начштаба ещё долго продержался. Многие жалели о моём ранении: со мной-то лафа была, а без меня со снабжением сразу проблемы возникли, новый не справлялся. Кстати, он к Насте было устроился в землянку, но та быстро его прогнала. Майор со смехом рассказывал, как она его оглоблей гоняла по улочкам заново отстроенной деревни: не понравился он ей. А заселила у себя два расчёта зенитной батареи.

Хорошо пообщались. Потом я отвёз Марию на квартиру, по пути показывая дорогу от госпиталя, благо тут прямой маршрут трамвая был. Ольга осталась ухаживать за отцом. Дома Мария начала готовить: я сделал вид, что у меня запасы продуктов были в шкафах, разрешив использовать всё. А сам, попрощавшись и взяв вещи, поехал на вокзал. Время в госпитале быстро пролетело, и уже близился вечер. Машину убрал, дождался нужного эшелона и устроился с командирами. Эшелон был войсковой: стрелковый батальон одного из полков перекидывали к фронту, тут же и штаб полка был. Вскоре мы отбыли.

В село Боровая, возле которого стояла моя часть, я добирался аж пять дней. Кроме танковой бригады тут расположились ещё несколько частей. Командир бригады принял меня в штабной палатке, изучил направление, передал его начштабу и сообщил:

– Должность, на которую вас направили, товарищ лейтенант, уже занята. Из штаба нашей пятьдесят седьмой армии прислали человека. Да и скажу честно: нет у нас для вас должности, все штаты укомплектованы полностью. Сейчас начштаба выпишет вам направление в штаб нашей армии, там вам и подберут место службы.

Так как штаб армии располагался тут же, в селе, а сама бригада – рядом с селом, на опушке рощи, то вскоре я уже был в штабе армии, где мне быстро нашли место. Вот что сообщил начальник службы снабжения:

– Вчера вечером было нападение на тыловую колонну, мало кто выжил. Пропало несколько человек, включая интенданта механизированной бригады. Видимо, попал в плен. Особисты и подразделения НКВД начали поиски, но… На его место уже направили человека, интенданта из отдельного тяжёлого танкового батальона прорыва. Вот я и отправляю вас занять его должность. Вы говорите, опыт у вас есть.

– Я согласен.

Меня оформили и отправили к батальону, который дислоцировался дальше: нужно было проехать тридцать километров в сторону Северского Донца. А уже темнело. Покинув расположение штаба армии и отойдя подальше от чужих глаз, я вызвал полуторку, устроился за рулём и покатил к месту назначения, прибыв на место часа через три. Долго простоял у моста, который сапёры ремонтировали, поэтому и припозднился.

Батальон стоял в лесу. Было начало мая, ещё не везде сошёл снег. Стояли ряды палаток, замаскированная техника под чехлами – в общем, часть на стоянке. Меня остановила охрана на посту. Я свернул с дороги и, разбрызгивая грязь из-под колёс, подъехал к ним. Младший лейтенант-танкист, который был старшим, лично изучил документы, подсвечивая меня фонариком, и сопроводил к штабу полка. Там капитан, начальник штаба, всё быстро оформил, пообещав познакомиться утром, и отправил меня на место ночёвки. Он хотел выделить мне койку в штабной палатке, но я сказал, что у меня своё брезентовое жилище, трофейное, поэтому капитан указал мне место для палатки. Она крайней будет, рядом свой грузовичок поставлю. Узнав, что машина будет записана за мной как разъездная, капитан махнул рукой.

Я поставил офицерскую трофейную палатку, установил внутри койку, постельное бельё постелил, напротив письменный стол и стул поставил, сундук в изголовье койки. Подвесил керосиновую лампу под потолком. Сапоги я уже снял, в тапочках ходил: пол чистый, деревянный настил, а сверху – ковёр. Большую трофейную палатку с перегородками и печкой-буржуйкой я доставать не стал: увидят, могут отжать, а я к личному имуществу трепетно отношусь. Зачем зависть вызывать?

После этого я растопил примус, который заодно обогревал помещение, и стал готовить ужин. В батальоне ужин уже прошёл; мне, естественно, не оставили по причине неосведомлённости о моём прибытии. Ничего, я столько наготовил, что надолго хватит, месяца на три-четыре, и это если я только своими припасами буду питаться. Однако брать готовое в этот раз я не стал: зря, что ли, примус запалил? Поставив сковороду на держатель, вывалил банку тушёнки и три яйца разбил, вскоре всё зашкварчало и по палатке поплыл неземной запах. Вот этим и поужинал, вприкуску с ещё горячей лепёшкой, которых напёк в Казани бессчётное количество, потратив три мешка муки.

Пока ужинал, просмотрел Взором состав батальона. Двадцать два танка КВ-1 и восемь «тридцатьчетвёрок», причём новых, с башней-гайкой, да ещё с 76-миллиметровой пушкой ЗИС-5, с большей длиной ствола. У «тридцатьчетвёрок» были дизеля, а не карбюраторные авиационные двигатели, как у танков, которые я видел в битве за Москву. Помимо танков было три десятка грузовиков, один тягач, одна ремонтная летучка, одна полевая кухня, два тяжёлых мотоцикла, зенитная батарея из четырёх счетверённых пулемётов Максима. Все установки стояли в кузовах полуторок. Остальное имущество в виде палаток (как ни странно, полный штат, на всех хватало) тоже было на месте.

Утром я проснулся от общей побудки в семь часов. Было прохладно, бойцы мёрзли даже в шинелях, но я вышел из палатки в одном нательном белье и приступил к зарядке. Затем был завтрак, за которым я сходил к полевой кухне, она была одна на весь батальон. И после, уже сытый, направился к штабу батальона, то есть к штабной палатке, рядом с которой стояли два грузовика, входившие в штабное имущество. Там меня представили всем командирам нашего отдельного подразделения. Многие таращились на меня: узнали, когда фамилию услышали. После общего знакомства я достал блокнот и сообщил:

– Так как моё дело – снабжение, то прошу делать заявки, всё найдём и всё доставим.

Все как-то задумались, и, видимо, чтобы приободрить подчинённых, майор Орловский, наш комбат, с ехидной улыбкой поинтересовался:

– Что, и танки найдёшь?

– Легко. Вам какие? Есть КВ обоих серий, «тридцатьчетвёрки». Немного броневиков. Плавающие танки, например, для разведвзвода отлично подойдут: можно с ходу преодолевать ручьи и речки, а поставив рацию, наводить на скопления противника огонь наших орудий. Например, с КВ-два.

– Хм… – Комбат нахмурился. – Записывай. Нужно десять КВ-два. Пять «тридцатьчетвёрок». Ну и два броневика для охраны штаба и два плавающих танка для разведвзвода. Зенитные ДШК?

– Без проблем, – кивнул я.

– Тогда шесть единиц. Желательно на базе автомашин.

– Сделаем, – снова кивнул я, сделав пометку в блокноте.

– У кого ещё есть предложения? – спросил комбат, обведя взглядом присутствующих командиров.

– Радийную машину и штабной автобус, – взял слово начштаба. – Одной полевой кухни не хватает, нужна вторая. Не хватает автотранспорта: вместо пятидесяти семи грузовиков всего тридцать два. Нет легковой разъездной машины. Нужен санитарный автобус. Пара бронированных тягачей для эвакуации подбитой техники с поля боя. Если ещё одну ремонтную летучку найдёшь – спасибо скажем. А то у нас одна на весь батальон. А бензовозов нет ни одного, всё в бочках возим.

– Автокран бы ещё, – сказал один из командиров. Как я узнал недавно, это был командир ремонтного взвода старший лейтенант технической службы Алуштов.

– Поищем, – согласился я, сделав отметку. – По топливозаправщикам: есть возможность достать шесть автоцистерн с соляркой.

– Берём, – сразу согласился начштаба.

– Ещё что?

Вот тут и посыпались заказы, как плотину порвало. Заверив, что всё заказанное будет передано батальону в течение суток, я отправился «добывать новое имущество батальона», как сказал я комбату. А он покатил на штабном грузовике в штаб армии: мы были прямого подчинения. Будет просить разрешения сформировать в батальоне ещё одну роту и дополнительную зенитную батарею, ну и выбить пополнение под это дело.

Я же сел в свой грузовичок и укатил в сторону, километров на пять. В кузове разместил батальонный миномёт, немецкий, и полный боекомплект. Специально трофейный выбрал, чтобы не отобрали. Смогу пострелять при нужде, и, надо сказать, точность моего огня будет исключительной. Тут же, в овражке, вызвал заказанную технику, за час всю достал, в том числе и по мелочи. Овраг был длинный, и теперь в нём змеёй, друг за другом, стояла техника, включая топливозаправщики.

Сгоняв обратно в батальон, я вместе с частью танкистов и начштаба на шести грузовиках вернулся к стоянке, после чего танкисты стали перегонять технику в расположение батальона. К вечеру уже всё было у нас, пришлось увеличить территорию стоянки батальона. Тут как раз вернулся комбат, причём с комиссаром, которого два дня не было в расположении части. Майор Орловский смог-таки получить разрешение, и теперь в батальоне четыре танковых роты.

Следующие пять дней прошли спокойно, батальон я всем необходимым обеспечил, так что был то дежурным по кухне, то дежурным по части, но в основном отдыхал, даже дважды на рыбалку сходил. Северский Донец был в трёх километрах от расположения батальона, с другой стороны реки уже немцы были. Я туда не ходил, Взором нашёл протоку и вполне неплохих карасиков наловил, а пару раз даже карпы были. Вода ещё мутная, поэтому улов был небольшой, но я и этому был рад.

В батальон пришло свежее пополнение, которое комбат сам отбирал, и мне всучили личного водителя – восемнадцатилетнего парнишку, светловолосого и худого, с нескладной фигурой. Он был из Астрахани, закончил автошколу и имел водительское удостоверение. Так что теперь у меня на полуторке появился водитель, салага зелёный. Всё бы хорошо, но на войне неприятности могут свалиться в любой момент, как, впрочем, и в мирной жизни. Но всё же на войне, и уж тем более на фронте, это происходит чаще.

Немцы налетали нечасто, но этим утром появилась шестёрка «лаптёжников», причём без истребительного прикрытия. Совсем обнаглели. Судя по тому, как они выстраивались в круг, готовясь бомбить нас, им было известно, что мы тут стоим, возможно, знали даже, и какая часть. Когда первый штурмовик рванул вниз, все наши десять зениток ударили по нему и – о, чудо! – сбили.

Комбат наш был правильный командир, и по всей территории расположения части были вырыты противовоздушные щели, вот и у моей палатки такая была. Сейчас в ней кроме меня были мой водитель и ещё три случайных бойца, которые спрыгнули к нам, пробегая мимо. Я не смотрел в небо: Взор вполне позволял мне видеть всё.

То, что сбили ведущего, остальных насторожило, но не испугало. Они продолжили нас бомбить, но уже с высоты, а не с пикирования, на кого бог пошлёт. Как бы наши ни выставляли заградительный огонь, вокруг техники начали вставать первые тяжёлые разрывы авиабомб. И пусть немцы потеряли ещё два самолёта, и бомбёжка была неприцельной, но своё дело они сделали. При чём тут я? Да произошло прямое попадание в нашу щель. И ведь видел эту бомбу, которая на нас падала, ну чего я не рванул прочь? Было страшное ощущение навалившейся тяжести и темнота: вырубило. Посмотрим, в кого я перерожусь.

* * *

Я судорожно вздохнул. Видимо, лёгкие какое-то время не работали и вот, запустившись, не сразу вошли в ритм. Я лежал весь мокрый, в поту, и смотрел в голубое небо с облаками. Неужели выжил? Проверка умений показала, что все три на нулях, снова качать сначала. Значит, Гусаров погиб, и у меня новое тело и новый мир. То, что это Земля, ясно, но какое время?

О своей гибели я не особо переживал, для меня это пройденный этап. Я давно смирился с тем, что могу погибнуть. Жаль, что до конца войны не продержался: хотел на Рейхстаге своё имя оставить, настоящее которое, самое первое. А теперь что? Может, меня во времена Тутанхамона забросило. Тоже ведь Земля. Сожалел я об одном: у меня Хранилище наполовину заполнено было, и всё сгинуло. Где теперь мои запасы? Кому достались? Или после моей гибели на том месте целая гора всякой всячины появится? Вот теперь поди угадай. Ладно, ещё наберу, главное узнать, где я. Тут наконец включился звук, и я услышал отчаянный вопль:

– Серёга! Серёга, вставай, иначе немчура шлёпнет!

Повернув голову, я увидел, как ко мне подбегает молодой, измождённого вида парень в рваном и грязном красноармейском обмундировании, а рядом стоит, ухмыляясь, немец с нашивками охранной дивизии, с карабином в руках. Увидев, как я на него смотрю, он перестал ухмыляться. Явно разозлившись, вскинул карабин, направив ствол на меня, и почти сразу нажал на спуск. Раздался выстрел, я почувствовал онемение в области сердца, и снова наступила темнота.

Очнувшись, я увидел, как наш батальонный военфельдшер из санвзвода заканчивает делать мне искусственное дыхание, а ещё двое бойцов быстро откапывают противовоздушную щель, доставая других несчастных, которые там были. Мои умения при мне, Хранилище расширено и наполовину заполнено. Я вернулся в тело Максима Гусарова. И что это такое было? Похоже, я попал в тело военнопленного в одном из концлагерей немцев. Значит, снова Великая Отечественная война. Хм, раньше я и не догадывался, что непрямой массаж сердца и искусственное дыхание способны вернуть Путника в прежнее тело. Вернуть к жизни тело может, это известно, но вот душу вернуть, да ещё Путника, вот это для меня сюрприз был.

– Очнулся? – спросил подошедший комбат. – А мы уж думали: всё. Почти прямое накрытие, совсем рядом бомба рванула и вас похоронила.

Я быстро прогнал Исцеление по телу и полностью пришёл в порядок. Не так уж сильно пострадал, больше контузию убирал: голова сразу просветлела, и гул из ушей пропал. Заряда всего семьдесят три процента ушло. Встал, глянул, как остальные. Водитель и ещё один боец живы, двое других погибли – задохнулись. Бойцов к санитарным машинам понесли, они тяжёлые контузии получили. Пострадавших было не так и много, неприцельное бомбометание сказалось. Повреждены пять автомашин и одна полевая кухня, погибли шестеро, семеро ранены, вот и всё. Ничего, технику отремонтируем или новую выдадим. А вот немцы потеряли три штурмовика, и ещё один уходил, сильно дымя. Как сообщили бойцы вокруг, за ними наши истребители погнались, но нагнали или нет, пока никто не знает. Послушаем эфир, может, проскользнёт какая информация?

* * *

И всё же военная судьба – штука переменчивая. Погиб я, Максим Гусаров, через три недели на Барвенковском выступе, ведя бои в окружении. Харьковская катастрофа всё же произошла. Нас накрыли снаряды тяжёлой артиллерии: прямое накрытие, погиб сразу. Тут счастливого случая с попаданием рядом и накрытием тоннами земли не было.

Единственное, что меня радовало, так это то, что Хранилище было практически пустое. В нём оставалось только то, что было необходимо для ведения боевых действий моего батальона. Я даже количество продовольствия сократил, оставил только горячие готовые блюда. Вот их не трогал и питался ими. Домашняя еда – это домашняя еда.

Тот случай с гибелью и возвращением в мир живых стал мне уроком, а может, и намёком. Я в тот же день связался с главным интендантом 57-й армии и сообщил, что мои друзья, боевые интенданты, готовы передать нашей армии немалые запасы, отбитые у немцев. Газеты ведь в своё время хорошо эту историю раздули, так что он сразу понял, о чём я. Рассуждал я следующим образом: если меня убьют, то Хранилище практически пустое будет, на четыре-пять процентов заполнено. А если выживу, то неплохо пополню запасы за счёт брошенной в котле военной техники, к тому же более современной, будет куда её убирать.

Как же обрадовался интендант. Шесть дней передача шла, больше восьмидесяти новых складов организовали, начали формировать две танковые бригады: моторизованную и один тяжёлый танковый полк. Трофейные «четвёрки» и «ганомаги» я отдал на усиление ещё одной механизированной бригады, добро из Ставки на то было получено. В общем, дело пошло.

Я едва успел вернуться в расположение батальона, когда поступил сигнал выдвигаться. Вышли мы к передовой, а там дивизии, сбив оборону, уже двинулись вперёд, и мы с ними. Было много боёв, нашу часть не раз кидали на прорыв, я старался успеть везде, и, надо сказать, мой батальон ни в чём не нуждался. Потом были окружение и попытки вырваться. Думаю, у наших получилось; жаль, я не видел. Колонна, которую я вёл, попала под обстрел, и мою полуторку накрыло прямым попаданием.

На этом и закончились жизнь и приключения Максима Гусарова. Я могу с уверенностью сказать, что мне есть чем гордиться в этой жизни: труса не праздновал, воевал хорошо, помогал как мог. Вон, немцы до Москвы не дошли сорок километров, как их обратно погнали. Жаль только, Минск сдали, и Киев тоже, вот и Харьковская катастрофа произошла. А больше я ни о чём не жалею.

…Открыв глаза, я осмотрелся. Новое тело, новая жизнь. Интересно, в какой год я попал? Осмотревшись, понял, что я в больнице. Опять. Запахи знакомые, белый потолок, белые стены, койка, на которой я лежу. Запустил диагностику Исцеления. Когда я приподнял голову, моя кровать скрипнула, и тут же сбоку раздался голос:

– Ну что, лейтенант, очнулся?

Повернув голову, я увидел налысо бритого здорового мужика в полосатой больничной пижаме. Похоже, он тут с переломом: левая рука была в гипсе. Привлекали внимание его роскошные усы, как у Будённого. Маршала я пару раз лично видел и могу авторитетно заявить: усы очень похожи и такие же ухоженные. Мужик сидел на своей кровати и пил чай, причём бесшумно, а не отхлёбывал, всасывая, как некоторые знакомцы из прошлой жизни Гусарова.

Тут как раз закончилась стандартная диагностика, съев привычные девять процентов; чуть позже, когда опыта у меня будет больше, она станет менее энергозатратной. Просматривать результаты я пока не стал; ноги чувствую, руки – тоже, голова болит, бок ноет, но это всё лечится. Сейчас же стоит пообщаться с источником информации. То, что я командир, я уже понял. Ещё и лейтенант. Похоже, опять околовоенное время. В императорской России такое звание, помнится, только на флоте было.

– Где я? – спросил я хриплым голосом, пытаясь взять под контроль голосовые связки, пока незнакомые.

Мне ещё придётся учиться управлять новым телом. Правда, на это не потребуется много времени, через сутки как родное станет. Опыт был, пусть всего один, но был же.

– В военно-морском госпитале. Привезли тебя вчера вечером. Как я слышал, тебя машина сбила, когда ты со службы домой возвращался… Знаешь, Мальцев, мне вот интересно, как ты в двадцать лет стал командиром подлодки? Почти сразу после училища… Ну ладно, год на «эске» отходил, старшим помощником полгода был, но разве это опыт? А тут взяли и на «Малютку» командиром поставили, как будто нет более опытных.

– Командованию виднее, – тихо ответил я, отчего сосед разозлился ещё больше.

– Ага, виднее. Я десять лет на одном тральщике командиром хожу. Кап-три недавно получил, хотя мог уже и каперанга получить, по опыту и знаниям тяну, осталось только академию сдать, и что? Как хожу, так и буду ходить кап-три. А ты, по слухам, прыгнул с адмиральского катера за портфелем командующего флота, поднял из воды – и уже через две недели стал командиром своей подлодки. Пусть малой, но своей.

На этом сосед заткнулся и стал пить чай, больше не обращая на меня внимания и только изредка что-то бормоча. Похоже, его сильно зацепило, что парня, в тело которого я попал, в таком возрасте и при таком опыте сделали командиром своей лодки. Видимо, все традиции флотские были нарушены. И это только один командир; как меня будут шпынять другие, даже думать не хочется.

Однако услышанное сразу расставило всё по своим местам. Время советское, я попал в тело флотского командира, и войны, похоже, нет, раз сосед про неё ни слова не сказал. Подлодки типа «Малютка» появились незадолго до войны, я об этом знал: в Казанском госпитале лежал флотский командир, как раз подводник, он столько баек рассказывал, пока они с моим соседом по палате в шахматы играли. Так что я был немного в теме, но очень поверхностно: спросят про подлодки – буду стоять и смотреть, как баран на новые ворота. Правда, выход есть: можно использовать опыт одного майора, командира тяжёлого гаубичного дивизиона. Об этой истории не узнали б, если бы его комиссар не сдал, после чего этот случай и стал известен по всем фронтам.

Случай был действительно уникальным. Осенью сорок первого при отступлении тот майор попал под разрыв авиабомбы, его контузило, но пост свой он не оставил. Отлежался неделю в санвзводе, после чего продолжил командовать дивизионом и, между прочим, вывел его из окружения в полном составе. Так вот, от контузии или ещё чего майор потерял память. Всю или нет, сейчас уже не скажешь, но этот хитрец никому ничего не сказал, а по минимуму собирал информацию о себе, чтобы никто ничего не заподозрил.

Понимая, что командовать дивизионом он не может, майор как бы между прочим спросил у начштаба, кто из командиров батарей, по его мнению, самый опытный? Начштаба назвал командира второй батареи. После этого майор велел назначить замену на батарею, а того капитана назначил исполняющим обязанности командира дивизиона, объяснив это тем, что капитану необходимо набраться опыта, так как его скоро направят командовать уже своим дивизионом. И капитан три месяца фактически командовал, а майор учился, учился исступлённо. После капитан действительно ушёл на повышение, а майор уже командовал сам, и хорошо командовал.

И вот, видимо, посчитав комиссара другом, майор ему открылся. А комиссар моментом наверх писульку настрочил. Майора сняли, назначили аттестационную комиссию, и он блестяще прошёл аттестацию, получив должность начальника артиллерии во вновь формирующуюся стрелковую дивизию, да ещё и с повышением в звании.

И что мне мешает повторить его опыт? Хорошо ещё, в тело лётчика меня не закинуло, а то я даже не знаю, как бы выкрутился. В общем, стоит подумать, а пока я даже своего имени не знаю, только звание и фамилию.

А вот история с майором, мне кажется, была не так проста. Я над ней долго думал и вот к какому выводу пришёл. Тот майор решил получить и звание, и должность выше, а выслуживать долго: в боях попробуй заработай. Вот он и устроил долгоиграющую комбинацию, а потом слил информацию про свою якобы потерю памяти. И вот он в шоколаде, а комиссар – в помоях. Если это так, то майор (уже подполковник) – тот ещё комбинатор.

Видимо, громкий голос соседа привлёк внимание: к нам заглянула санитарка, осмотрелась, увидела меня в сознании и сразу исчезла, а через минуту зашёл врач. Он стал расспрашивать меня о самочувствии; отвечая, я параллельно активировал «Магический лекарский щуп» и, обнулив заряд Исцеления, полностью восстановился. Врач, осматривая меня, даже удивился: шишки на затылке нет, гематомы на бедре – тоже, цел и невредим, а ведь он сам проводил осмотр, когда меня привезли в госпиталь. В ходе разговора с ним я выяснил, что мы находимся в Риге, где расположена военно-морская база Балтийского флота, моя лодка тоже тут. Ну а зовут меня Мальцев Иван Иванович, и мне действительно двадцать лет, через два месяца двадцать один будет. Ну и главное, сейчас конец мая тысяча девятьсот сорок первого года. Не скажу, что меня это обрадовало, но и не расстроило. Получить опыт боевых действий подводника я был не прочь, тем более что с моим Взором я буду неуловим. Главное, не показывать, что ничего не знаю, а не то мигом на берег спишут.

Врач был в недоумении, но подтвердил, что всё в порядке, травм после наезда нет. И «обрадовал» меня тем, что со мной хочет поговорить следователь из милиции, который занимается этим делом. Время было девять утра. До прихода следователя мне принесли форму, сапоги и табельное оружие. Я быстро оделся, ремень застегнул, кобура с ТТ на ремешках висела в районе правой ягодицы – удобно. Надел тужурку и фуражку. Форма в порядке, вычищена кем-то, а вместо сапог – чёрные полуботинки со шнуровкой.

Сосед ушёл курить, а я, застелив койку, сел на неё и проверил карманы. Там была зажигалка в золотом корпусе, а вот табака в карманах я не обнаружил, как и сигарет. Было портмоне, довольно плотное, заглядывать в него я не стал. Несколько монет. Ключи, видимо, от жилья. Наручные часы, которые я тут же застегнул на запястье левой руки. В кармане тужурки нашлись документы: командирское удостоверение, комсомольский билет и пропуск на военно-морскую базу. Изучил их. Так и есть, Мальцев Иван Иванович, командир М-115, в/ч 12–456. Пропуск стандартный, комсомольский билет – тоже.

Вернувшийся сосед общаться со мной не захотел, да я и не настаивал. Вошёл врач и передал мне выписку из больничного листа, что я здоров. Попросил подождать: следователь уже выехал и скоро будет. Палату я покинул и подождал в приёмном покое. Вскоре действительно подошёл сотрудник милиции в форме, младший лейтенант. Вопросы были стандартные, я отвечал, что ничего не видел. Я уже успел придумать версию, которую сейчас и озвучил: услышал сзади рёв мотора, успел сгруппироваться и полетел кувырком от удара, а больше ничего не помню, потому что головой о брусчатку ударился.

– Понимаете, товарищ лейтенант, свидетелей было много, и почти все утверждают, что наезд был умышленный. Машина вильнула, и если бы вы не попытались отпрыгнуть, могло закончиться плохо. А грузовик мы нашли, его угнали.

На этом разговор закончился, я расписался в опросном листе, постаравшись скопировать подпись Мальцева из пропуска, после чего мы расстались. Когда я вышел из госпиталя, мне навстречу со ступеньки поднялся матрос с карабином за спиной.

– Товарищ лейтенант, товарищ Абин приказал встретить вас и сопроводить до квартиры в городе.

– Ясно. Сначала на базу, побываю на лодке. Вперёд.

Машины не было, так что мы направились к порту прогулочным шагом. Я шёл, поглядывая вокруг (в Риге бывать мне не доводилось, красивый город), и размышлял. Пока вроде никто ничего не заподозрил. До начала войны меньше месяца (повторялась история Гусарова), а мне нужно освоить огромный объём информации по подводным лодкам. Особенно по управлению. Сейчас на базе побываем, гляну на свою «Малютку». От шанса побывать подводником я не собирался отказываться. Потом матрос проводит меня на квартиру.

Вооружённый матрос меня удивил: для чего его отправили за мной? Поэтому я стал осторожно задавать наводящие вопросы. Оказывается, для экипажа субмарины не было тайной, почему их командира пытались убить. Они гордились Мальцевым, который у местного авторитета и контрабандиста нагло, в ресторане, увёл девушку, да ещё и набил ему морду. Авторитет местным цыганом был и клятвенно пообещал отомстить. За этот случай комсорг из дивизиона подводных лодок Мальцева долго песочил. Следователь не мог этого не знать, но ни слова не сказал. В принципе, наезд вполне в стиле бандитов. Если не будут пытаться повторить, я их искать тоже не буду.

В остальном планы не менялись: обживаюсь, осваиваюсь и встречаю войну. Я командир, что хочу, то и делаю. Главное, побыстрее Взор прокачать, он мне в подводной работе ой как пригодится. Я уже начал его качать, скоро и за остальные умения примусь. О девушке я выяснил, что она к матери уехала и будет нескоро, а так всё к свадьбе идёт. Вопросы о родителях я матросу задавать не стал, но вроде как они есть, нужно будет уточнить. Зато выяснил, кто такой товарищ Абин. Оказывается, это старпом на моей лодке. Зам, значит. Да и сам матрос тоже с лодки, он зенитчик. Когда мы прошли контрольно-пропускной пункт и подошли к причалам, я спросил у него, изучая корпус и рубку моей лодки:

– Ну-ка, товарищ краснофлотец, сообщите мне всё, что знаете об этом типе подводных судов и о самой этой лодке!

– Советская подводная лодка типа «Малютка», двенадцатая серия. Вошла в состав Балтийского флота седьмого апреля этого года. Командир – лейтенант Мальцев. Экипаж полный, тридцать семь человек. Был один учебный выход в Рижский залив на трое суток с шестью учебными погружениями. Были выявлены проблемы с дизелем, инженеры с верфи на борту, обещают устранить проблемы через два дня. Лодка полна припасами и боеприпасами. Обе торпеды на борту. Водоизмещение – двести тридцать тонн…

Пока я слушал матроса, мы стояли на пирсе и не подходили к лодке, хотя старшего по вахте уже предупредили, он поднялся наверх и ждал нас. Матрос – молодец, всё расписал. Я решил, что мне необходимо встретиться с командиром дивизиона: хочу узнать, какие у него планы на меня и на мою лодку. Мне будут нужны учебные выходы, хочу попросить разрешения провести их: экипаж должен освоить лодку от и до, иначе придётся это делать во время войны.

Матрос закончил, и мы направились к трапу. Поздоровавшись с вахтенным командиром, это был мичман, я стал изучать лодку с носа до кормы. Мичман всё описывал: где всё в порядке, а где есть проблемы. Лодка новая, и подобное в порядке вещей. В дизельном отсеке был полуразобран дизель, там работали трое в спецовках, мешать я им не стал. На борту было двадцать два матроса и командира. Остальные кто в увольнительной, кто отправился на склады за продовольствием. Старшим был старпом.

В это время за мной прибыл краснофлотец-посыльный и передал приказ прибыть в Особый отдел базы, там хотят поговорить со мной. Что ж, поговорим…

Знаете, в прошлом теле Гусарова я просто изучал свои новые возможности, жил и воевал, да как-то бесцельно. Сам себе не прощу того, что блокадный Ленинград остался вне зоны моего внимания, хотя я слышал о нём по радио. На этот раз я такой подлости (а я считал это подлостью) не допущу, и сейчас участие в обороне Ленинграда будет моим искуплением. Это будет моим долгом, который я сам на себя взвалил. Ну и заодно стану самым результативным командиром подводной лодки за всю историю Советского Союза. Может, немецких асов-подводников переплюну? Ну а вдруг? Вот и получается, что моя задача в этой жизни – спасти ленинградцев от голода, а охота из-под воды – это для развлечения. Был ещё один момент: на этот раз я твёрдо был намерен дожить до конца войны. А дальше уже будет видно.

Конец первой книги

Продолжение второй части «Капитана “Неуловимого”» следует.

Content

Владимир Поселягин
Начало. Техник-интендант