Бекс Хоган

Змея

Bex Hogan

Isles of Storm and Sorrow Venom

Text copyright © Rebecca Hogan, 2020

Map copyright © Tomislav Tomic, 2020

© Перевод, оформление. ООО «РОСМЭН», 2020

* * *

Посвящается Джо

Моему извечному северу

Часть первая. Восток

1

Прекрасная ночь для свадьбы. Луна сияет, изливая мерцающий свет, как благословение этому союзу, а звезды празднично блещут. Нежный ветерок осторожно сдувает с деревьев розовые лепестки, превращая их в конфетти.

Комната, в которой я нахожусь, выходит в сады летнего дворца. Я прикладываю лоб к холодному оконному стеклу. Всего мгновение назад я была окружена людьми. Они суетились, готовили меня, окружая смехом и возбуждением. Теперь я одна. Жду.

Я одета к полуночи. Единственный цвет – алая нить, вшитая в корсет. Вообще же я полностью в черном, как и подобает Гадюке, хотя сегодня сложный наряд заменяет мой обычный боевой костюм. Я сую кинжал, подаренный мне командой, за голенище сапожка и сразу чувствую себя увереннее. Возможно, я невеста, но у меня куча недругов, которым не терпится использовать этот день в своих корыстных целях.

Раздается тихий стук в дверь. Пора. Внутри вспархивает нервная стайка и трепещет в груди. Глубокий вдох, подбородок вверх – и я встречаю свою судьбу с высоко поднятой головой. Две горничные приветствуют меня улыбкой, набрасывают мне на плечи мантию из тяжелого бархата и закрепляют ее у самой шеи украшенной драгоценными камнями брошью. На мои волосы осторожно накидывают капюшон, и я вместе с сопровождением покидаю свои покои.

Церемония проводится на улице, во дворе, освещенном тысячью свечей и переполненном островитянами, желающими стать свидетелями этого исторического события. При моем появлении по толпе проходит шорох, все головы поворачиваются, сотни глаз наблюдают, как я совершаю свое долгое путешествие к тому месту, где ожидает жрица, готовая принять наши клятвы. Сердце стучит быстро-быстро – слишком быстро, – хотя меня успокаивает присутствие моей команды, выстроившейся по обе стороны прохода.

А вот и он. Взгляд притягивается к нему, как стрелка компаса. Бронн. Мой извечный север.

Лицо его хранит обычную невозмутимость – он годами учился скрывать свои чувства, – и, хотя я по-прежнему не всегда могу его читать, сегодня у меня нет сомнений в том, что творится в его голове. Я неохотно перевожу взгляд на человека, поджидающего меня в нескольких шагах впереди.

Он облачен в тончайшее сукно, отделанное бархатом и сверкающее льдинками хрусталя. Он никогда еще не выглядел таким импозантным. При моем приближении он улыбается – чудесной искренней улыбкой, поскольку на меньшее Торин не способен, – однако я все же подмечаю, что ему не по себе. Не я одна сегодня предаю любовь во имя долга.

Шаг, другой, и вот я уже рядом с ним, стараюсь не замечать всего остального мира за словами жрицы и приношу клятвы со всей искренностью, на какую только способна. Я обещаю быть честной по отношению к Торину, клянусь защищать его ценой своей жизни и быть преданной ему, как никому другому, пока смерть не разлучит нас. Эта последняя клятва дается труднее остальных, однако я выдавливаю из себя нужные слова. Во всяком случае, мы оба знаем правду. А поскольку я никоим образом не обманываю Торина, то не испытываю и чувства вины.

Позади Торина, достаточно близко, чтобы я видела его краешком глаза, стоит его новый телохранитель, Брэйдон. Я к нему еще не успела привыкнуть. Начать хотя бы с того, что он доверяет мне ничуть не больше Шарпа. Расположение последнего я со временем сумела завоевать, но преодолеть неприязнь Брэйдона будет труднее. Я чувствую, как он хмурится даже в тот момент, когда я становлюсь его принцессой.

Взгляд мой переносится на стоящего в сторонке Шарпа. Потеря зрения означала для него переподчинение, и, хотя он остается помощником Торина, его страдания последние несколько месяцев бросаются в глаза. Очевидно, что он чувствует сейчас то же самое, что и Бронн.

Клятвы даны, нам с Торином велят соединить запястья точно так же, как мы уже делали давным-давно во время первой церемонии скрепления уз. Однако на сей раз вместо раскаленного железа наши покрытые шрамами запястья обвивает шелк, и мы обращаемся лицами ко всем тем, кто пришел, чтобы засвидетельствовать столь важное событие.

Толпа кричит здравицы, моя команда отдает нам салют. Торин наклоняется и мягко целует меня в губы. Все это часть действа, я знаю, но чувствую, как у меня багровеют щеки. Там, где у Бронна кожа шершавая, у него она нежная. Его прикосновение – лед, тогда как прикосновение Бронна – пламень.

Он мой муж. Я его жена.

Когда мы идем обратно по проходу, по-прежнему связанные шелком, мне удается не смотреть на Бронна. Я далеко не сразу осознаю, что не дышу, и делаю выдох. Главное, что худшее позади. Заставляю себя расслабиться, настолько, что обращаю внимание на толпы людей, провожающих нас ликующими криками.

И в этот момент я вижу его. Незнакомца. В нем нет ничего необычного, но именно это и выделяет его из общей массы. Он одет слишком невыразительно. Слишком сливается с окружающими. Он производит впечатление человека, который не хочет, чтобы его заметили.

Я отворачиваюсь, поскольку тоже не хочу, чтобы он заметил мою подозрительность, однако продолжаю исподтишка за ним наблюдать – нельзя терять из виду потенциальную опасность. Торин, должно быть, улавливает мою напряженность – он смотрит на меня обеспокоенно.

– Что стряслось?

Я отвечаю самой радостной улыбкой, так что толпе кажусь просто счастливой невестой, болтающей с новоиспеченным мужем.

– За мной, у стены. Черные волосы, перехваченные на затылке.

Высокий. Видишь его?

Торин возвращает мне фальшивую улыбку и наклоняется, делая вид, будто шепчет на ухо что-то ласковое, тогда как на самом деле ищет взглядом предмет моего беспокойства.

– Да. Кто это?

– Я надеялась, ты знаешь.

– Распорядиться, чтоб его убрали?

Я качаю головой:

– Нам только представления не хватало.

Однако завязываю на память узелок, чтобы при первом же удобном случае попросить кого-нибудь из команды пронаблюдать за незнакомцем.

Когда мы оказываемся в конце прохода, Торин заглядывает мне в лицо.

– Мы ведь все сделали правильно, да?

Я сжимаю его руку:

– Ну конечно же.

Хотя мне уже хочется, чтобы эта ночь побыстрее закончилась. Лучше бы никаких больше празднований не было.

Я не участвовала в обсуждении своей свадьбы. Я не хотела, чтобы она проводилась в летнем дворце, в самом сердце Первого острова. Примостившийся на вершине горы дворец продуваем всеми ветрами, одинок и далек от моего корабля, отчего я чувствую себя уязвимой и напряженной. Я не хотела расточительных пиров и танцев, когда островитяне по-прежнему с трудом находят, чем набить живот. Однако все это было организовано кем-то другим.

Королем.

При одной только мысли об этом человеке я испытываю ненависть. Меня бесит то, что он все еще носит корону. Но к тому моменту, когда я вернулась с Запада, Торин уже заключил со своим отцом сделку. Торин предоставил ему два варианта: отречься или быть свергнутым. Будучи трусом, король не стал воевать с сыном и новой Гадюкой, так что для защиты своей репутации и наследия он согласился тихо уйти в тень. Правда, с одним условием: он останется на троне до тех пор, пока не состоится эта свадьба, чтобы использовать союз королевской власти с Гадюкой как повод для ухода. Ради благополучия островов и чтобы не проливать лишнюю кровь, Торин согласился, но, когда я узнала про королевское условие, у меня внутри зашевелился червячок подозрения. Доверять королю для меня неестественно. Я опасалась, что он согласился на все, чтобы отсрочить свое отречение, а за это время найти способ не выполнить обещанное. Поэтому вскоре после возвращения на Восток я нанесла ему визит с целью слегка поторопить. Все, как в добрые старые времена: забираешься к нему через окно под покровом ночи и предстаешь перед ним ожившим кошмаром. Я велела ему объявить об отречении во время свадебного пира и вручила документ для подписания. Одного его слова было для меня недостаточно. Мне требовалось письменное согласие. А если он откажется? Что ж, королевские потроха я теперь умела убеждать без лишних колебаний.

Я убила своего отца. И спокойно убью отца любого другого человека.

Эти слова он понял. Король прислушивался исключительно к языку угроз и насилия, а потому сделал то, что я просила. Но даже теперь меня не покидает тревожное чувство. Король уже предавал меня прежде, и я не сомневаюсь в том, что он попробует сделать это снова.

И вот, пока мы сидим под звездами на открытом воздухе, это ощущение только крепнет. Я наблюдаю, как мой новый свекор отдирает от кости куски жареного молочного кабанчика.

Король пригласил на свадьбу всех важных персон шести островов. Дальние родственники, губернаторы, главные купцы, капитаны флота – они все здесь, и я рада, что они смогут своими глазами увидеть его отречение, однако подозреваю, что на уме у короля совсем другое. С его точки зрения, они тут для того, чтобы пораженно восторгаться королевским богатством. Король обожает, когда им восхищаются.

Хотя вообще-то атмосфера вполне теплая – придворные постоянно мне улыбаются, и все довольны тем, что принц женится на Гадюке.

Наконец наступает время речей – очередной ритуал, требующий только моего молчания, – и я начинаю учащенно дышать в нервном предвкушении. Либо король откажется от владения Островами, либо докажет, что ему по-прежнему нельзя доверять. Боюсь, что ответ мне в точности известен. И если он вынудит меня действовать, завтра же все воспоминания о счастливой свадьбе рассеются. Наша молчаливая война за власть закончится так или иначе, а уж мирным ли путем или насилием – выбор за королем.

Король берет слово первым и начинает с неискреннего трепа о том, как он рад всех видеть, как он благодарен гостям за то, что они к нам пожаловали. Он привлекает всеобщее внимание к пиру, хвастается его размахом и говорит о качестве вина, доставленного из его подвалов. Однако едва он переходит к тому, как счастлив, что наконец-то королевская семья и Гадюка соединены узами супружества, тон его меняется. Он многословно и настойчиво убеждает: никто не должен сомневаться в том, что союз между сушей и морем прочен как никогда. Звучит это, скорее, как угроза, нежели свадебная речь, и, судя по лицам слушателей, я не одна так думаю.

Он распинается насчет грядущих дней, великого могущества королевства. Ни словом не упоминает о людских мучениях, о тех лишениях, которые вынужден выносить народ. Король ничего не говорит об Адлере, этом чудовище, взрастившем меня. Ничего о падении одной Гадюки и возвышении другой. Ни слова похвалы сыну за ту роль, которую он сыграл в спасении Востока.

И ни намека на то, что он собирается отречься от престола.

Поднимая бокал вина и произнося тост в честь долгого и счастливого партнерства, он смотрит прямо на меня и улыбается. Улыбкой, сулящей тысячу проблем. Улыбкой, которая говорит о том, что он никуда не собирается уходить.

Как я и боялась.

Я не моргая выдерживаю его взгляд. Потому что, если он хотя бы на мгновение полагает, будто я позволю ему остаться после всего, что он натворил, безнаказанным, то он сильно ошибается. Ему был дан шанс, и он его профукал. Суровая правда заключается в том, что мне придется воспользоваться подписанным документом, чтобы настоять на его отречении, а если и это не сработает, тогда я решусь на то, что должна была сделать гораздо раньше. Мне придется убить короля.

Поначалу, к моему удовлетворению, он отводит глаза. Решив, что настало время напомнить королю, с кем он имеет дело, я встаю.

Чувствую всеобщее недовольство. Принцессе не приличествует говорить на своей свадьбе. Но я Гадюка, и мне рот так просто не заткнуть.

– Сегодня исторический день, это правда, – говорю я твердо и внятно. – Более того. Этот союз – новое начало. Слишком долго Острова претерпевали мучения, брошенные на произвол судьбы пред лицом ужасных бедствий. – Я выдерживаю паузу. – Этому наступил конец. Вот вам моя клятва: я никогда не перестану сражаться за вас. Начиная с этого дня, вся власть над сушей и морем принадлежит островитянам, и только им. Клянусь, что мир будет восстановлен.

Слова иссякают, наступает неловкая тишина, и тогда я смотрю на Торина. Мое отступление от традиции не было запланировано, и у него играют желваки на скулах. Однако в знак солидарности Торин тоже встает и поднимает бокал:

– За новую эру!

Чары рассеиваются, и все присоединяются к тосту.

Теперь я смотрю на короля и сама одариваю его улыбкой. Той, в которой заключено обещание с радостью уничтожить его, если он и дальше попытается идти своей дорогой.

Я сажусь, давая Торину возможность выступить с речью. У него для слушателей припасены только добрые слова, и он подтверждает мою решимость неустанно трудиться ради того, чтобы черные дни в наших землях скорее закончились.

Пока он говорит, я не могу не думать о том, как трудно будет сдержать слово, данное островитянам. Я неустанно сражаюсь с тех самых пор, как вернулась домой, а результаты едва заметны. Последствия резни, учиненной Адлером, не так-то легко залечить, и несколько печально известных шаек жестоких бандитов продолжают ускользать от меня и моей команды.

Я делаю глубокий вдох. На людях надо сохранять спокойствие. Оглядывая толпу, пытаюсь понять, как она восприняла наши речи.

Взгляд мой снова падает на незнакомца с церемонии. Ярость от королевского предательства заставила меня про него забыть, однако теперь тревога возвращается на всех парусах. Он стоит, прислонившись к каменной стене, не принимая участия в пире и уж точно не хлопая. Просто смотрит на меня не отрываясь. Пристально.

Я отвожу взгляд и легонько двигаю ногой. Ощущение острого лезвия в голенище сапожка добавляет мне уверенности.

В конце концов, пирушка заканчивается, и звучит музыка. Торин выводит меня на открытое пространство, и мы впервые танцуем. Должно быть, он чувствует, как я мучаюсь, потому что держит меня крепко, но с большой нежностью, и я склоняю голову ему на плечо, бесконечно радуясь тому, что он – противоположность своего отца.

Я вынуждена протанцевать еще с несколькими придворными, но в итоге мне удается придумать отговорку и покинуть зал. Отчаянно нуждаясь в передышке, я удаляюсь к краю внутреннего двора, прячусь за огромную каменную колонну и прижимаюсь к ней лбом. Я закрываю глаза и думаю о том, кончится ли все это когда-нибудь. Перестану ли я когда-нибудь мучиться, потому что, если нет…

– Шикарно выглядишь.

Я не слышала, как он подошел. Впервые за весь день искренне улыбнувшись, поворачиваюсь к Бронну:

– Спасибо. Ты тоже.

Так и есть: в полном парадном обмундировании черной Змеи, с поднятым капюшоном, скрывающим в тени его задумчивое лицо. Темные, бездонные глаза смотрят из-под длинных ресниц, глаза, в которых я тонула не одну ночь.

Бронн подступает ближе, колонна прикрывает нас от посторонних взглядов. Он наклоняется и отводит с моего лба прядь волос. Уже одно его прикосновение кажется мне сладчайшим огнем, и я закрываю глаза, вспоминая тот последний раз, когда мы были одни. Как мы обнимали друг друга, не желая разнять руки, не зная, не окажется ли следующий поцелуй последним. Я готова была украсть все время на свете, чтобы остаться в его объятиях дольше: два тела, две души, соединенные в одну. Вместо этого, когда он заснул, я заплакала, мечтая о жизни, которой у нас с ним никогда не будет.

– Ты в порядке?

У меня получается нечто вроде сдавленного смеха:

– Нет. А ты?

– Тоже нет, но справлюсь.

Сейчас он так близко. Я чувствую кожей тепло его дыхания. Сердце начинает биться быстрее, словно умоляя его остаться здесь, со мной. Но я уже ощущаю, что он ускользает. Между нами ширится пропасть, которая не имеет ничего общего с пространством.

Те месяцы, что прошли после возвращения с Запада, мы оба провели в охоте на бандитов. Под бременем вины из-за того, что пережили своих любимых друзей, зная цену, заплаченную слишком многими ради островов, мы попытались заглушить горе безжалостной борьбой, чтобы их гибель не оказалась напрасной. После рейдов или кровопролитных сражений мы всегда находили друг друга, крали драгоценные мгновения, чтобы почувствовать себя живыми в окружении смерти. Мы искали покой в объятиях, и, хотя было очевидно, что долго так продолжаться не может, притворяться не составляло труда.

Я была эгоисткой. Я не хотела потерять его сразу же, как только снова нашла. Но теперь, стоя в свадебном платье и мечтая о мужчине, который мне не муж, я слишком отчетливо понимаю, что изменилось все. Супружество порвет нас в клочки, вскроет раны, которые будут гноиться, но не заживать. Это уже произошло. Сегодняшний день пронзил Бронна не хуже любого клинка, клинка, который я держу в своих руках.

Я осторожно отодвигаюсь от него, набираясь решимости сделать то, что необходимо.

– У меня есть для тебя работенка.

Бронн хмурится:

– Работенка?

Он явно не впечатлен.

Я выглядываю из-за колонны и указываю на длинноволосого человека, все еще прячущегося в тени.

– Выясни, кто это.

Бронн прослеживает мой взгляд, после чего снова смотрит на меня:

– А Торин разве не знает?

Я качаю головой:

– Если этот человек не из гостей, мне непонятно, как он миновал охрану. Я не доверяю ему. Он смотрит слишком уж пристально. Мне было бы спокойнее, если бы ты смог за ним проследить. Допроси его.

Мое волнение неподдельно, однако правда заключается в том, что я пытаюсь отдалить нас друг от друга, и задание для Бронна – лучший способ этого добиться. По его лицу я догадываюсь, что он понимает мои намерения. Понимает, что я прощаюсь.

Отвечает он не сразу, а когда открывает рот, голос его звучит холодно:

– Будет исполнено, капитан.

Отвесив самый вежливый из поклонов, Бронн уходит. У меня такое ощущение, будто он задул все свечи и украл все звезды. Никогда еще мой мир не погружался в такую тьму.

Празднество продолжается бесконечно долго, но в итоге нас с Торином провожают в свадебные покои высоко в восточной башне, под непристойные смешки и сальные шутки. Как только дверь благополучно закрывается, Торин прислоняется к ней и переводит дух, а я пинаю через всю комнату ночной горшок.

– Коварный, наглый врун! – Я больше не в силах сдерживать свою ненависть к королю, и она извергается из меня неуправляемым потоком. – Чертов интриган!

– Да уж, мой отец не устает разочаровывать, – ворчит Торин.

– Все исподтишка, если ножом, так в спину, подлюга! Нельзя было доверять ему ни минуты.

Торин вздыхает, почесывая подбородок:

– Хочешь сказать, мне не нужно было ему доверять?

Его недовольство собой усмиряет мой гнев.

– Ты был за то, чтобы начать с мирного подхода, – говорю я, падая навзничь на кровать и раскидывая руки. – И это было правильно.

Торин присаживается рядом и разувается.

– Мне следовало понять раньше. Отец пойдет на все, чтобы удержать власть.

– Нет, это я виновата. После возвращения я слишком размякла.

Устав от сражений, я позволила королю почувствовать себя в безопасности. Стоило поддать жару их договоренности с Торином, заставить его отречься немедленно, а теперь из-за моей слабости начнутся неприятности.

Торин растягивается рядом, и какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга, слишком усталые, чтобы просто пошевельнуться.

– Давай об этом больше не думать, – первым нарушает он молчание. – Пусть хоть несколько минут не будут испорчены его присутствием. Завтра бой можно продолжить. Мы настоим на том, чтобы он сдержал слово и отказался от престола, как обещал. Бумага, которую он подписал, ведь при тебе?

Я киваю:

– У меня в комнате. Но он может возразить, что его заставили.

На лице Торина появляется понимающая улыбка:

– А разве нет?

– Ну, некоторое давление, возможно, было, – пожимаю я плечами.

– Ладно, если он решит опротестовать законность подписи, мы его свергнем. Все карты у нас.

Новый конфликт. Островам только его не хватало. Однако в душе я понимаю, что этого не избежать. И хотя мне не составит ни малейшего труда избавиться от короля, я не знаю, насколько далеко готов зайти Торин, чтобы освободиться от отца. Свержение с трона – это одно. Но позволит ли мне Торин его прикончить, если до этого дойдет?

– Забавно, – говорит Торин, толкая меня локтем. – Как только я не представлял себе свою первую брачную ночь, но и предположить не мог, что проведу ее в разговорах об отце.

Я улыбаюсь:

– Я тоже. У нас есть дела и поважнее.

– Спать, – говорим мы одновременно.

Как же приятно посмеяться после напряженного дня!

Торин помогает мне расшнуровать корсет, но отворачивается, когда я выскальзываю из платья и переодеваюсь в сорочку. Когда он ложится, опускаюсь рядом и сжимаю его руку.

– Жаль, – говорит он, – что никто, кроме нас, не понимает, насколько важным был сегодняшний день. Слияние Востока с Западом. Начало новой эры. Нашей эры.

Что-то неприятное жжет меня изнутри. Непрошеное напоминание о моем долге перед Западом. Я и Востоку-то едва могу помочь.

– Мы не одни, – тихо отвечаю я. – Бронн и Шарп знают.

Напрасно я это сказала. Во взгляде Торина вспыхивает боль.

– Они понимают, зачем нам пришлось сегодня через это пройти, – говорит он.

В качестве извинения я посылаю ему улыбку, не желая заражать его своим отчаянием. Надежды Торина так же сильны, как мой страх перед настоящим, вот почему мы нужны друг другу. Мы уравновешиваем друг друга.

– Мы сможем, – продолжает он, сжимая мои пальцы. – Мы это сделаем.

Я наклоняюсь и целую его лоб:

– Знаю.

– Спокойной ночи, женушка, – говорит он с нежностью.

– Сладких снов, муженек.

С завистью наблюдаю, как быстро он засыпает. Хотя мои кости ломит от усталости, я долгое время просто лежу, перебирая в голове кучу мыслей. Воздух тут вязкий, удушливый, и мне кажется, будто стены смыкаются вокруг меня. Оставив Торина на нашем брачном ложе, я подхожу к окну и распахиваю его, надеясь отдышаться. Ночь словно сдавливает мне грудь, и я не могу перевести дух. Мне нужно выбраться отсюда. Не одеваясь, накидываю поверх сорочки плащ и сую кинжал обратно в сапожок.

Когда я возникаю на пороге, трое стражей смотрят на меня с удивлением. Я поднимаю руку, призывая их к тишине.

– Принц спит, – говорю я, не обращая внимания на их многозначительные взгляды. – Я оставила кое-что в своей старой комнате в западном крыле и хочу это забрать.

– Позвольте мне вас проводить… – Брэйдон встает и с некоторым запозданием добавляет: – Ваше величество.

– Не стоит. Я знаю дорогу.

– Я настаиваю.

– Очень хорошо, если так надо.

В его предложении нет ни малейшего участия, только недоверие.

Мы идем по замку. Единственный свет – свечка у меня в руке. Моя старая комната расположена в западной башне, так что идти приходится долго, и все это время Брэйдон держится позади, буравя взглядом мою спину.

Оказавшись наконец возле заветной двери, я поворачиваюсь к нему.

– Возможно, я проведу здесь остаток ночи. Не хочу беспокоить мужа. Благодарю вас, Брэйдон.

Телохранитель не в восторге от того, что должен меня покинуть, однако делать нечего. Он холодно желает мне спокойной ночи, и я в конце концов остаюсь предоставлена самой себе. Тишина – как бальзам для моей растревоженной души. Я столько лет жизни провела в уединении, что теперь каждый час в окружении посторонних заставляет меня мечтать об одиночестве.

Я пересекаю комнату, между делом проверяя, заперт ли ящик стола. Успокоенная, что подписанный королем свиток на месте, распахиваю двери на балкон и упиваюсь предутренней свежестью. Луна озаряет замок, выхватывая из темноты похожие на звездочки цветки ночисветика, вьющегося по камню стены, и на мгновение я разрешаю себе поверить в то, что все уладится, как мы надеемся.

После возвращения с Запада я почти не чувствовала себя спокойно. И дело тут не в желании сражаться. Внутри меня, как сорняк, растет тихое недовольство. Я не знаю, что это, но оно ползет, извивается, ширится и душит. Возможно, это всего лишь неотъемлемая часть привыкания к новой жизни. А может быть, меня изнутри гложет обычная неудовлетворенность. Но она дает о себе знать постоянно – вечное напоминание о том, что что-то не так.

Резкий порыв ветра взметывает полы плаща, обжигает мне кожу. Я отвожу с лица волосы, и тут мое внимание привлекает неожиданное движение. Слегка подавшись вперед, пытаюсь понять, что это.

По увитой плющом стене восточной башни взбирается фигура в черном. Лунный свет сверкает на лезвии, которое неизвестный держит в зубах, быстро карабкаясь вверх. Какими бы ни были его намерения, они явно не дружественные.

Только один человек спит в той башне – Торин, – и я ни секунды не колеблюсь. Двигаясь так же беззвучно, как и незваный гость, я сбрасываю плащ, выхватываю из-за голенища кинжал, выбираюсь на балюстраду и ищу точку опоры на стене замка. Бежать через дворец – терять слишком много времени. Я только так успею его перехватить.

Руки легко скользят по древним камням, необходимость спешить ускоряет кровообращение, и я даже чувствую покалывание в кончиках пальцев. Лезвие задевает язык, по спине бежит пот. Я не позволяю себе задуматься о пропасти подо мной. В голове кричит одна-единственная мысль.

Скорее!

Я сокращаю расстояние между нами, но тут же теряю незнакомца из виду: он исчезает в окне спальни, в окне, которое я незадолго до этого открыла. Я лезу еще быстрее. Если я не доберусь туда немедленно, будет слишком поздно. Оказавшись на более близком расстоянии, отталкиваюсь от стены и прыгаю в сторону окна, едва хватаюсь за выступ, чуть не срываюсь, но через мгновение я уже в комнате.

Не успевают глаза привыкнуть к полутьме, как меня хватают за волосы и бьют головой о стену. Боль раскалывает череп, я выпускаю из зубов кинжал и пытаюсь сделать вдох. Противник знал, что его преследуют.

Он взмахивает своим ножом, целя мне в живот, но я быстро прихожу в себя и что есть силы бью его кулаком по руке, так что теперь и он роняет оружие.

Не жду, пока он очухается, и наношу удар снизу в подбородок, заставляя противника попятиться. Однако от следующей атаки он уклоняется и бьет в ответ так, что мое плечо буквально взрывается болью.

Жаль, что сейчас такая темень, потому что я могу различить только то, что незваный гость в маске, закрывающей нос и рот, а капюшон скрывает волосы. Я должна знать, кто оказался настолько смелым, чтобы так нагло пробраться в покои принца. Тяну руку, чтобы сорвать маску, но он снова уворачивается. Он проворен, будто заранее знает, что я собираюсь сделать, потому что упреждает каждое мое движение.

Хороший противник.

Но я лучше.

Меняя тактику, бью его ногой в живот и лишаю равновесия. Этого достаточно, чтобы мои последующие удары – в лицо и под ребра – в полной мере достигли цели. Наш танец продолжается, и в лунном свете сверкают его янтарно-желтые глаза, в которых читается страх.

– Кто ты?

Я должна это знать.

В ответ он пытается вцепиться мне в горло, раздавить кости. Я успеваю ухватить его за кисти раньше, чем его пальцы причинят мне вред, и на мгновение мы замираем, не в силах перебороть друг друга.

Остается единственный выход, и я бодаю его в лицо. Он замирает от боли, снова теряет равновесие и получает ногой в живот. Отшатывается и падает на постель, где спит Торин, понятия не имеющий об опасности.

Но когда убийца обрушивается своим весом на кровать, он просыпается, садится, покачиваясь.

– Марианна?

Он еще в полусне.

Нападающий тоже не до конца восстановился после полученного удара головой, но за этим дело не станет. Я должна спешить. Метнувшись к своему кинжалу, по-прежнему лежащему на полу, я подбираю его и кидаю, целя врагу в сердце.

А он ловит лезвие ладонями.

Подобное мастерство, подобная реакция поражают меня, и не успеваю я собраться с мыслями, как убийца поворачивается и всаживает мой кинжал в грудь Торину.

2

У меня перехватывает дыхание, словно ранили меня, а не принца. Я бросаюсь на негодяя, но он кидается к другому окну, и передо мной встает выбор: преследовать его или спасать Торина.

Ругаясь, бегу к принцу, который лежит, заливая кровью простыни. Теперь он совсем проснулся и не может ничего понять. Я прижимаю его к себе.

– Марианна?

Он хватается за грудь, и я отвожу его руку, чтобы посмотреть, насколько все плохо.

– Ты в порядке. Дай-ка гляну, – говорю я как можно спокойнее, хотя у меня в ушах звенит от страха.

Лезвие не задело сердце, но Торин теряет много крови. Я отрываю кусок простыни и крепко прижимаю материю к его груди.

– Все поправимо, – говорю я, посылая ему самую ободряющую улыбку, но понимаю, что сознание покидает его, глаза закрываются. – Нет, нет, только не засыпай! – И я кричу страже, не в состоянии побороть накрывающую меня волну ужаса. – На помощь! Помогите!

– Торин, посмотри на меня! – Я произношу это командным тоном, чтобы он не посмел ослушаться. – Ты не умрешь! Слышишь меня? Даже не думай умирать.

Я вижу, что он борется, но проигрывает, а когда пытается поднять руку, она бессильно падает на кровать.

Я могла бы спасти его волшебством.

Эта мысль приходит из ниоткуда. Я не позволяла себе думать о волшебстве с тех пор, как отринула его еще на Западе. Но я в отчаянии. Могу ли я снова прибегнуть к живущей во мне силе, чтобы спасти его?

Распахивается дверь, спугивая мысль. Стражи, разинув рты, таращатся на открывшуюся перед ними сцену.

– Зовите целителя, – снова кричу я, злая и на них, и на себя за бездействие. – И поднимайте тревогу. Злоумышленник не мог уйти далеко.

Один из стражей помоложе срывается с места, крича: «Убили, убили!», пробуждая замок от пьяного забытья. Другой кидается к нам, и даже паника не мешает мне заметить подозрительный взгляд, которым он окидывает произошедшее.

– Передайте мне бутыль на сундуке, – приказываю я.

Это слабая настойка, которой я вряд ли воспользовалась бы при подобной ране, но она лучше, чем ничего, а у Торина мало времени.

Страж не двигается. Он смотрит на меня сверху вниз, и тут я сознаю, как все это выглядит со стороны. Я, по-прежнему в сорочке, которая теперь пропитана кровью, и мой нож, торчащий из груди моего мужа.

– Пожалуйста, – стараюсь я говорить мягче. – Он умирает. Дайте мне помочь ему.

Мне уже начинает казаться, что это бесполезно, но, вероятно, стражу передается мое отчаяние, потому что он подходит к сундуку и берет бутыль.

Я выдыхаю.

– Спасибо.

Когда он уже протягивает мне настойку, в комнате раздается голос:

– Не смей давать убийце ее яд.

Страж робко делает шаг в сторону и поклоном встречает входящего короля. У меня все обрывается, когда я вижу рядом с ним Брэйдона. Стоило ему понять, что происходит, как он бросился предупреждать короля.

– Оттащите ее от моего сына, – говорит король.

Брэйдон и второй страж направляются ко мне.

– Если я его отпущу, он сразу до смерти истечет кровью, – предупреждаю я, и они замирают.

Кожа Торина уже приобретает синюшный оттенок, так что несложно поверить в то, что смерть принца неизбежна.

– Ты, – указывает король на старшего стража, – займи ее место.

Стоя возле меня, тот нервно сглатывает. Я накрываю его ладонью окровавленный кусок простыни.

– Прижимайте сильнее. И не отпускайте. – Мой приказ звучит как команда. От этого зависит жизнь Торина.

Брэйдон хватает меня за руку и стаскивает с кровати.

– Я этого не делала, – заявляю я королю. – Но я могу спасти его, если вы не будете мне мешать.

Король, не обращая на меня внимания, поворачивается к Брэйдону:

– Ты сказал, что оставил ее в западном крыле?

– Да, ваше величество. Должно быть, она вылезла через окно.

– Я преследовала незнакомца. Он выскочил в это окно, – указываю я на дальнюю стену, где ночной ветер играет распахнутыми створками. – Вы еще можете его поймать.

Взгляд короля однозначен. Они никого не станут искать. У них уже есть подозреваемый.

– Арестуйте изменницу!

Брэйдон выворачивает мне руки и надевает на запястья кандалы. Я не сопротивляюсь, но только потому, что меньше всего хочу, чтобы страж рядом с Торином двигался. Так что пока я позволю им делать то, что они хотят. Пока он жив.

Долгожданное появление королевского целителя ничуть меня не успокаивает. Старый, хилый и слишком уж растрепанный, целитель еще толком не проснулся. Только вид принца прогоняет остатки сна, и он устремляется к своему высокопоставленному пациенту.

– Добавьте в ваши припарки серебутон и топькрапиву, – подсказываю я, пока меня волокут из комнаты. – И подмешайте в настойку белой ржавчины.

Я сомневаюсь в том, что мой совет придется ко двору, но я не доверяю старым средствам, которыми пользуется целитель. Они по большому счету бесполезны. У Торина не намного больше шансов выжить под его опекой, чем без таковой.

К сопровождающему меня Брэйдону присоединяются еще пять стражей, и, несмотря на обстоятельства, я ощущаю удовлетворение: они не забыли, кто я такая. Не какая-то случайная женщина вышла замуж за их принца, но Гадюка. Есть из-за чего нервничать. Захоти я, и они упали бы замертво в считанные минуты. К счастью для них, я не желаю им смерти. Я не покину этот замок, пока не буду точно знать, что с Торином все обойдется.

Меня уводят в подземелье и бросают в холодную камеру. Летний замок используется нечасто, поэтому казематы по большей части пусты, и лишь немногие соседи оказываются свидетелями моего прибытия, что радует, поскольку именно я в последнее время снабжала Острова пленниками.

Когда Брэйдон вешает на цепь замок, я перехватываю его руку.

– Я этого не совершала. Человек, который на него покушался, все еще там, на свободе. Он может вернуться. Что бы вы про меня ни думали, пообещайте, что позаботитесь о Торине.

Брэйдон выдергивает руку и плюет мне в лицо:

– Гадюшница! Тебя за это вздернут.

Я сохраняю внешнюю невозмутимость, но внутри у меня все закипает. Брошенная в камеру, пользуюсь моментом, чтобы оценить ситуацию. Дрожа от холода в одной сорочке, я начинаю осознавать весь безмерный ужас произошедшего. Кто-то попытался убить Торина. Кто-то, специально этому обученный. А король вешает преступление на меня.

Я сажусь.

Дело – дрянь. Во всех отношениях. Кому потребовалась смерть Торина? Кому она будет на руку? Очевидно, королю. Однако при всех его недостатках, я не верю, что он на такое способен. Заказать убийство собственного сына! Но если не он, тогда кто же? Я не признала убийцу, но, возможно, он заодно с тем незнакомцем, который не выходил из тени на протяжении вечернего торжества.

Но тогда, за исключением трех стражей, ни у кого не должно быть сомнений в том, что я находилась в покоях со своим мужем. Разве присутствие Гадюки не заставит большинство хорошенько подумать, прежде чем отважиться на нападение? Если только убийца не охотился за мной. Полагаю, что гораздо больше людей желают моей смерти, нежели смерти Торина.

Война с бандитами, которую я затеяла, была кровавой и жестокой. Передо мной всегда стояла – и стоит – цель: арестовать и отдать правосудию за совершенные преступления, однако бандиты готовы сражаться не на жизнь, а на смерть, а в моей команде собраны лучшие бойцы. Хотя я и потеряла нескольких Змей, это ничто по сравнению с уроном, который понесли бандиты, но, пока мои ребята празднуют победу, я пребываю в напряжении и неуверенности. Бронн считает, это из-за того, что я по-прежнему боюсь стать такой же, как Адлер, но дело не только в этом. Не такое правосудие я воображала себе на Востоке.

Как бы то ни было, бандитов на свете еще хватает, включая самую опасную и пользующуюся дурной славой шайку под предводительством зверюги по имени Карн. Им удавалось всякий раз уходить у нас из-под носа, настолько сильна их сеть запугивания. Ближе всего мы подобрались к ним, когда захватили тайник с оружием, которое забрали себе. Совсем несложно представить, что Карн захотел подослать ко мне убийцу, – уверена, что он с удовольствием прикарманил бы титул Гадюки, – но во что поверить сложно, так это в то, что кто-то из его людей окажется настолько искусным, чтобы поймать нож на лету.

Я опускаюсь на холодную землю и думаю о Торине, нервно постукивая ногой. Успел ли целитель? Или все уже кончено? Закрыв лицо ладонями, я борюсь со слезами. Я уже потеряла Грейс, мою сестру по всему, кроме крови. Я не могу потерять и его тоже.

Стоило ли мне воспользоваться волшебством, чтобы помочь ему? Смогла бы я? С тех пор как я покинула Эстер на Восьмом острове, у меня не было времени подумать об этой своей стороне, обо всех возможностях, которые я оставила позади, отвергнув ее предложение научить меня стать волшебницей. А может быть, я просто не позволяла себе как следует об этом подумать. Я приняла решение бросить Запад, сосредоточиться на восстановлении мира на Востоке, а в этой войне волшебству не было места. Я похоронила часть себя, ту дикую, неуправляемую силу, которой так боюсь и которой так сильно жажду.

Я бьюсь головой о стену, отчаянно пытаясь освободиться от сводящих с ума мыслей.

Нет, мое желание воспользоваться волшебством было всего лишь глупым порывом. Я бы не знала, с чего начать, – вот правда, которая гложет меня. А если бы я позволила Эстер научить меня, когда она предлагала, смогла бы я исцелить Торина?

Ответов нет. Можно только ждать. Я ничего не сделаю, пока не узнаю, что Торин выживет.

Когда наступает рассвет, слышу приближающиеся шаги. При виде гостя сердце начинает биться чаще, но я не шевелюсь.

– У вас пять минут, – говорит ему тюремщик и оставляет нас одних.

Я подбегаю и хватаю руки Шарпа через решетку.

– Как он?

– Жив. – Шарп крепко пожимает мою руку. – Пока.

Мое облегчение настолько ощутимо, что его, кажется, можно пощупать.

– Слава богу!

Шарп качает головой:

– Он без сознания, Марианна. Не просыпается.

– Не переживай, это неплохо. Ему нужно набраться сил. Видимо, целитель дал ему снотворного.

Я чувствую, как тяжесть ночи соскальзывает с моих плеч, и очень хочу заверить Шарпа в том, что теперь все будет хорошо. Однако его лицо остается каменным, и он продолжает качать головой.

– Ты не понимаешь, – говорит он. – Я уверен, что целитель его усыпил. Только не затем, чтобы он выздоровел.

Наконец до меня доходит смысл его слов:

– Они не хотят, чтобы он подтвердил мою невиновность.

Шарп наклоняет голову:

– Извини. Король хочет, чтобы суд совершился незамедлительно. На свадьбе уже собрались все самые важные советники, все союзники в его распоряжении. Он принимает меры, чтобы избавиться от тебя.

Я не отвечаю. И я не удивлена.

– Есть еще кое-что, – продолжает Шарп. – Он распорядился обыскать твои покои. – Он крепче сжимает мою руку.

– Он забрал документ, ты об этом?

Разумеется, король был бы не прочь уничтожить доказательство того, что готов уступить трон Торину. Шарп кивает:

– Он не хочет, чтобы ты осталась в живых, Марианна.

Конечно не хочет. Но что он будет делать со своим сыном?

– А Торин?

– Не знаю, – отвечает Шарп с тревогой. – Может быть, король надеется, что без тебя Торин не представляет собой угрозы. Вероятно, он разбудит его, как только…

– Как только умру я.

– Я боюсь за него, – признается Шарп. – Но не думаю, что король убьет Торина.

И все же я начинаю подозревать, что он уже предпринял эту попытку.

– Ты ведь знаешь, что я тут ни при чем?

Мой вопрос не громче шепота. Ответ значит для меня все.

– Я не был бы здесь, если бы хоть на мгновение подумал, будто виновата ты.

На лице его появляется легкий намек на улыбку, впервые за долгие месяцы. Если он таким образом подает мне сигнал дружбы и поддержки, это срабатывает.

– Спасибо тебе.

– Я сделаю все, чтобы помочь, – говорит он, хотя мы оба знаем, как это будет мало.

– Шарп, можешь передать кое-что на словах моей команде? Не представляю, как они на это среагируют, но скажи, чтобы не высовывались. Островам только не хватало, чтобы на следующий день после нашего союза мы объявили войну королю.

Тюремщик возвращается, поэтому Шарп только кивает.

– Будь осторожна, – добавляет он и последний раз пожимает мне пальцы.

– Присмотри за ним, – кидаю я ему вслед.

И вот его уже нет, а я снова одна.

Кровь моя кипит от бешенства. Неужели это правда? Неужели король нанял кого-то убить Торина только затем, чтобы сохранить власть? Достаточно было одного кивка Брэйдона, сообщающего, что меня нет в комнате, и король отправил туда убийцу, чтобы не осталось никого, кто заставит его отречься. Или он намеревался расправиться с нами обоими? Превратить наше брачное ложе в смертный одр?

Больше я весь день никого не вижу. Ни еды, ни воды мне не приносят, а к следующему утру становится понятно, что и не принесут. Очевидно, такова королевская тактика. Уморить меня голодом, ослабить. Но он забыл о том, что я, как и подавляющее большинство населения, многие месяцы голодала. Пока он распоряжался львиной долей провианта и набивал пузо, мы довольствовались самым малым. Я могу поголодать еще несколько дней. Не впервой. А что касается одиночества, что ж, можно сказать, что я его предпочитаю.

Однако я четырежды вижу сквозь трещины в стене восход и закат Луны, прежде чем мое уединение нарушается. Появляется тюремщик в сопровождении трех стражников. То, с какой жадностью они меня оглядывают, моментально раскрывает их намерения, а я, хоть и устала, но по-прежнему зла.

Я не покидаю угол, в котором проторчала два последних дня, свернувшись калачиком и пытаясь согреться, и наблюдаю, как они заходят ко мне в камеру и запирают за собой дверь. Я молчу, когда они поднимают меня на ноги и окружают, будто я для них какая-то игрушка.

Руки у меня все еще в кандалах, и это придает им храбрости. Предполагая, что я скована в движениях, они подбираются ближе.

– Поубавилось гонору-то? – заговаривает первым тюремщик. – Да и людей твоих нет, чтобы придавать тебе важности и оберегать от опасностей.

– А мы и есть опасность, – поддакивает другой.

Самый молодой из них прихватывает мой подбородок, поворачивает к себе лицом и разглядывает:

– Она совсем еще девчонка.

Говорит он как будто удивленно и с облегчением.

Мой возраст и пол убеждают его в том, что я безопасна, несмотря на то, что перед ним Гадюка. Вероятно, он полагает, будто я заслужила свой титул обманом и ложью. Как будто получить его может любой! А может, он просто думает, что я добилась власти через постель.

– Пожалуйста, – говорю я тихо, разыгрывая беззащитность. – Не нужно этого делать.

Они гогочут, и тюремщик подходит ближе.

– Не стоит просить, – отвечает он, и его голос внезапно теряет насмешливость.

Я поднимаю глаза, наши взгляды встречаются, и теперь в моем голосе нет ни малейшего намека на слабость:

– Я и не прошу. Я предупреждаю.

И делаю ход первой, опережая их. Ударом ладони в лоб отбрасываю тюремщика назад. Пока он оглушен, подныриваю под кулак, летящий в меня справа, и сама бью в грудь тому, кто находится слева. Вес кандалов в прямом смысле играет мне на руку, в груди противника что-то ломается, и он с визгом рушится на пол.

Двое оставшихся переходят в наступление. Я кидаюсь на тюремщика, забрасываю запястья в кандалах ему за шею и, используя его как опору, подбрасываю ноги и бью второго стражника в горло, отчего тот теряет сознание. Все это происходит для тюремщика слишком быстро, он не поспевает за мной, и я, перекинув свое тело, оказываюсь у него за спиной и начинаю душить. Он дико машет руками, пытаясь меня остановить, а я давлю, пока он не отключается.

Остается самый молодой из охранников. Он стоит в дальнем углу с таким видом, будто обмочился. Я освобождаюсь от тела, лежащего теперь на полу, подхожу к нему, прихватываю за ворот и припечатываю к стене.

– Передай королю, что он все еще недооценивает меня, – говорю я, и мой голос больше похож на рык, чем на человеческую речь. – Передай, что следующих засланцев ему придется выносить из моей камеры вперед ногами, усек?

Стражник кивает. Его лоб в поту.

– Молодец. – Я отпускаю его. – А теперь вытаскивай отсюда этих свиней.

Тот, у которого повреждена грудь, уже ползет к двери, так что молодой выволакивает двух остальных. Он так спешит убраться от меня подальше, что чуть не забывает запереть за собой камеру.

Только когда они уходят и кровообращение восстанавливается, о себе заявляет боль. Во время драки я каким-то образом умудрилась вывихнуть плечо, которое мне поранил убийца.

Черт!

Придется его вправлять. Уперевшись ладонью в стену, я делаю глубокий вдох и всем весом налегаю на руку, вставляя кость на место, после чего теряю сознание. Прихожу в себя уже на полу, дрожащая и изнемогающая от боли, зато у меня получилось. Я не предпринимаю попыток подняться. У меня нет сил. Но мучения того стоили: среди царящего хаоса я слямзила ключ с пояса тюремщика так, что молодой стражник этого не заметил, и сейчас мне даже не нужно ползти, чтобы припрятать его в одной из трещин в стене.

Хотя я не думаю, что стражи попытаются повторить попытку, едва ли произошедшее ускорит появление еды и воды. За свое унижение они наверняка отплатят мне наказанием, так что моя голодовка продлится до тех пор, пока король не предпримет ответный ход.

А когда предпримет, я буду к нему готова.

3

Через две недели после нашей свадьбы в центральном мраморном зале дворца, где обычно проводятся летние балы, собирается суд.

Королю потребовалось гораздо больше времени, чем я ожидала, на то, чтобы организовать эту имитацию правосудия, и я теряюсь в догадках относительно того, что именно его настолько задержало. Возможно, у короля оказалось меньше поддержки, чем он предполагал, и ему пришлось прибегнуть к шантажу и другим угрозам, чтобы заручиться необходимыми показаниями. Как бы то ни было, я поняла, что дела у него идут неважно, когда в камеру стали приносить воду. Я нужна ему слабая, но не мертвая. Во всяком случае, не таким манером. Уж если смерть, то публичная. Официальная.

После нашей последней встречи с Шарпом я больше не получала от него никаких весточек и могла лишь предполагать, что он не в состоянии отойти от Торина, а потому выжидала, желая, чтобы все выглядело так, будто я сдалась. Выжидала, радуясь тому, что украденного мною ключа до сих пор не хватились. Как только мне станут известны планы короля, можно будет сбежать.

По его распоряжению меня волокут в зал рано утром. Отовсюду слышатся брезгливые восклицания. На мне та же окровавленная сорочка, в которой я была в ночь попытки убийства Торина. Я грязная и вонючая. Могу только представить, как я выгляжу, но наверняка не импозантной, не грозной и вообще не такой, какой должна выглядеть Гадюка.

Кажется, в зале сгрудилась половина Первого острова. Некогда ликующие свадебные гости превратились в глумливую толпу.

Меня заставляют ждать, посадив на стул, одиноко стоящий так, чтобы все могли поглазеть на подсудимую, чем все и занимаются, пока не появляется король. И начинается представление. Скоро становится ясно, что оно будет весьма зрелищным.

– Дамы и господа, мои дорогие островитяне, – берет слово король. – Благодарю вас за то, что пришли сегодня, хотя я глубоко сожалею о том, что ваше присутствие вообще понадобилось. Мой сын… – Он сбивается, в его голосе звучат фальшивые нотки. – Простите меня, – продолжает он, держась за грудь. Глаза его полны крокодиловых слез. – Принц Торин тяжело болен, борется за жизнь, и я хочу лишь одного – быть рядом с моим любимым чадом.

Ой, оставьте! Сомневаюсь, что король навестил Торина хотя бы раз. Как бы то ни было, меня охватывает страх. А что, если он говорит правду? Что, если состояние моего мужа настолько серьезно? Или король, как обычно, только разыгрывает роль? Может быть, мне просто встать, удрать из этого зала и пробиться в покои больного, оставляя за собой шлейф из разбросанных трупов?

Только осознание, что подобное действие поставит под удар все, за что мы сражались, – стабильность на Востоке, – мешает мне воплотить желание в жизнь. Вместо этого я сижу и заставляю себя слушать околесицу, которую несут королевские уста.

– У меня разрывается сердце от того, – говорит он, – что эта женщина, – и делает паузу, указывая на меня, – которую я принял как родную дочь, предала нас всех, и как предала! От того, что она замешана в возможной гибели моего мальчика.

Наши взгляды встречаются, и я не вижу ни толики грусти. Лишь непреклонную решимость уничтожить меня. Теперь уже неважно, собирался ли он той ночью меня убить. Он убивает меня сейчас.

Король отводит глаза и продолжает нападки на мою персону.

– Я бы не поверил в то, что она замешана в покушении на жизнь Торина, если бы не видел этого собственными глазами. Стоит мне вспомнить, как она наклонилась над его телом, а из его груди торчит ее нож… – Он снова замолкает, чтобы собраться с силами. – Что ж, теперь вы все видите его кровь на ее одеждах.

По толпе проносится шепот ужаса и отвращения, а я смотрю на присяжных, стараясь понять их реакцию. Для моего судилища король собрал тот еще консилиум – он целиком и полностью состоит из его советников и губернаторов остальных островов. Из людей, которые ему принадлежат. По выражению их физиономий я понимаю, что представление короля нравится им ничуть не меньше, чем ему самому.

– Мне грустно об этом говорить, – продолжает король без малейших признаков грусти в голосе, – но наша Гадюка далеко не та, за кого себя выдает. Она предала нас всех, и сегодня, увы, я вынужден показать вам ее истинную суть.

Заседание продолжает Брэйдон, чего следовало ожидать, поскольку он может засвидетельствовать ровно то, что требуется королю, чтобы ему поверил каждый из собравшихся.

Король ставит его напротив присяжных, то есть я теперь смотрю почти прямо на него, хотя Брэйдон избегает встречаться со мной взглядом.

– Не расскажете ли вы суду, что случилось в ночь нападения? – просит король. Очевидно, что он совершенно уверен в том, что услышит.

– Обвиняемая покинула свадебные покои поздней ночью, желая вернуться в свою прежнюю комнату.

При этих словах по залу проходит ропот удивления: зачем невесте покидать мужа в брачную ночь? Это обстоятельство моментально вызывает подозрения.

– И она ушла одна?

Король выглядит слишком довольным для отца, жизнь сына которого висит на волоске.

– Нет, хотя она того хотела. Я настоял на том, чтобы ее проводить.

– Зачем?

Теперь Брэйдон смотрит на меня.

– Потому что я никогда не доверял ей. Она одна из Змей.

Собрание в унисон кивает, и я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, поскольку те же самые придворные не так давно дружно подхалимствовали передо мной.

– Это так, – соглашается король. – А что произошло потом?

– Я сопроводил Змею в ее старые покои, где она пожелала остаться, чтобы возвращением не потревожить принца. Я был против, однако задавать вопросы не мое дело, так что я пожелал ей доброй ночи.

– А когда вы увидели ее в следующий раз?

Король приближается к триумфальному финалу.

– Когда ворвался в комнату принца и обнаружил ее склонившейся над ним. Ее нож глубоко вошел ему в грудь, а окно, через которое она проникла внутрь, было широко распахнуто.

От крика возмущения, огласившего зал, губы короля расплываются в улыбке, а мое сердце сжимается. Они все совершенно уверены в моей виновности. На сей раз мне становится страшно за себя.

Когда воцаряется порядок, король снова обращается к присяжным:

– Одних этих показаний вполне достаточно, чтобы вынести ей обвинение, однако я призываю вас выслушать остальных свидетелей и таким образом в полной мере осознать, насколько далеко эта девица готова зайти, чтобы добиться власти.

Когда он говорит «девица», я свирепею. Я – Гадюка. Я сделала то, на что никто другой не отважился, – оказала капитану Адлеру сопротивление и победила. Король нарочно подбирает слова, которые подорвут мою репутацию, приуменьшат мои заслуги, так что даже страх не мешает мне вскипеть.

Брэйдон покидает трибуну, и король одного за другим выводит на его место людей, которые порочат мое имя. Начинает он со стражей, большую часть которых я никогда в жизни не видела, и которые приводят выдуманные примеры моего «превышения власти». Не думаю, что кто-нибудь из слушателей действительно верит в то, что я носилась по комнатам и удовольствия ради выплескивала вино из бокала в лица стражникам, но это не важно. Понятно, что король раззадоривает толпу.

Далее приглашаются горничные, которые одевали меня к свадьбе и которые теперь утверждают, будто я делилась с ними своими сомнениями относительно замужества. Будто я была самой безрадостной из всех невест, каких им только приходилось видеть. Будто я признавалась в том, что выхожу за Торина сугубо ради его трона. Они смотрят в пол и повторяют слова, которые им велено говорить. Мне их жалко. Я не верю, что они пришли сюда по собственному почину, и мне страшно думать, какими угрозами их вынудили это сделать. Причем, хотя я никогда ничего подобного не говорила, в их обвинениях есть доля истины. Я и в самом деле была невестой по принуждению. Вот только вовсе не из тех соображений, которые они могли бы вообразить.

Когда с горничными покончено, наступает черед старших советников. Первым на трибуну поднимается лорд Пьер, королевский попечитель шахт Шестого острова и кузен короля. Хотя я никогда с ним прежде не общалась – и даже не слышала о его существовании до свадьбы, – он умудряется взглянуть на меня с таким омерзением, будто мы заклятые враги.

– Я давно советовал принцу не жениться на этой женщине, – заявляет он, как будто был против свадьбы, на которой несколько дней назад смеялся и пил вместе с остальными. – Но она совершенно околдовала его.

Король глубокомысленно кивает, будто сам всегда придерживался того же мнения:

– Поясните, почему? Разве вы не хотели, чтобы у вашего племянника была сильная вторая половина?

– Моему племяннику я не желаю ничего, кроме счастья, и очень надеюсь, что он скоро пробудится от сна, в который его погрузила эта колдунья. Потому что он первым укажет обвиняющим перстом на эту дьяволицу.

Он не скупится на яд.

Король хмурится. Его наигранное удивление все так же увлекает толпу.

– Дьяволица? Это сильное слово, кузен. У вас есть основания так ее называть?

Лорд Пьер кивает:

– Отец не раз брал обвиняемую с собой на Скалистый остров. Она была его тайным оружием. Она шла сквозь толпу, как охотница, а когда замечала добычу, набрасывалась на нее. Богатыри размякали от ее медовых слов, мужья бросали жен. Одного ее поцелуя хватало, чтобы обречь на смерть. Адлер грабил этих людей, Шестой, корону, используя ее умение соблазнять, – и убивать.

Король смотрит на меня и морщит нос.

– Уверен, что многие из вас, как и я, с трудом верят, что подобная женщина в состоянии хоть кого-нибудь соблазнить.

По залу пробегают смешки, потому что да, я далеко не в лучшей форме. Я смотрю на короля с особым отвращением. Он однажды пытался сам соблазнить меня, и еще неизвестно, сколько из того, чему он сейчас меня подвергает, делается в наказание за то, что я его отвергла.

– Можете ли вы привести пример ее безнравственности?

При этом вопросе короля лорд Пьер раздувается от важности.

– Разумеется. Капитан Адлер надеялся, что с уменьшением поставок хрусталя стоимость его собственных запасов увеличится. Так получилось, что я знаю наверняка о задании по саботажу шахт на моем острове, которое она получила от Адлера. Ее действия – непосредственная причина бедствий на Востоке.

Слышны вздохи удивления, один из которых – мой. Он только что обвинил меня во всем – всем, – что пришлось пережить Островам. Как он смеет? Я отчаянно хочу защищаться, но держу рот на замке. Все, что я скажу, будет использовано против меня. Если я рассержусь, это воспримут как доказательство моей жестокой натуры, если заплачу, это подтвердит мою слабость. Так что пока мое лучшее оружие – молчание.

Теперь король качает головой, как бы с недоверием, хотя видно, что он доволен подобным заявлением.

– Так она и есть причина всех мучений, которым якобы хочет положить конец? Выходит, нет пределов ее низости.

Никто не спрашивает Пьера, откуда он что-то знает «наверняка», и не просит предъявить хоть какое-нибудь доказательство в подтверждение сказанного. Его просто отпускают.

У короля в запасе еще множество свидетелей вроде него. Люди, обремененные властью, которые врут о том, какие безнравственные делишки я им предлагала после того, как стала Гадюкой: дополнительный хрусталь в обмен на их преданность, убийство врагов за обещание поддержки. Взятки, которые они запросто могли принимать от Адлера, но на которые никогда не согласилась бы я. Чем больше я их слушала, тем вернее убеждалась в том, что эти люди виновны во всех вышеуказанных преступлениях против короны, так что король просто заставил их таким образом признаться, пригрозив иначе засадить в тюрьму. Очень похоже на то, что он сам решил расправиться со мной вместо того, чтобы воспользоваться бесконечными предложениями оскорбленных сторон прикончить меня.

Но когда на меня начинает жаловаться посол Четвертого острова, мне становится труднее его выслушивать, потому что я ощущаю свою ответственность. С тех пор как Адлер спалил остров, чтобы наказать меня, там больше ничего не растет. Все волшебство, теплившееся в земле, полностью испарилось, и остров умер. Это правда, которую мне тяжело выносить, поскольку один уголок острова я любила так сильно, что не пожалела бы ничего, лишь бы восстановить весь островок в его прежней красе.

Посол обвиняет меня. Обвиняет в том, что пожар на остров принесла моя вражда с отцом, мол, я мечтала захватить власть Гадюки. Я прокляла эту землю и убила сотни невинных.

Король, конечно же, решил не замечать тот факт, что Адлер предал его, поэтому в итоге меня рисуют злой дочерью, которая настолько охвачена жаждой власти, что убила человека, по-прежнему считающегося моим отцом.

Настоящая дьяволица.

В этот момент король объявляет перерыв, чтобы предложить присяжным роскошное застолье. Меня возвращают в камеру, где мне не остается ничего, кроме как оценивать ход событий.

Один из вопросов, который я хотела прояснить для себя во время суда: кто мои враги? Легко предположить, что сегодня их еще прибавилось, и можно сделать вывод, что все присяжные охотно подпишут мой смертный приговор. Они все у короля в кармане. Но я подозреваю, что большинство из тех, кто давал показания, не имеют ничего против меня – они просто спасают собственные шкуры.

Если бы Торин очнулся и снял с меня все эти обвинения, я уверена, что мнение в поддержку смертной казни было бы не таким единодушным. Расправиться со мной подобным образом – смелый ход, и потому я боюсь, что король пойдет на все, лишь бы Торин не пришел в себя.

О, лишь бы он проснулся, лишь бы выжил!

К тому моменту, как тюремщик со стражниками возвращаются, чтобы препроводить меня обратно в импровизированный зал суда, я готова к любому новому выпаду короля. Я могу противостоять лжи. День и так уже кошмарнее некуда. Разве может быть хуже?

Однако тюремщик не один. Рядом с ним, явно изнывая от мерзкого окружения, идет король. В столь грязном месте он выглядит неестественно чистым, кожа у него бронзовая от солнца, волосы умаслены. И вместе с тем он не в состоянии скрыть победоносного выражения. У меня сжимается сердце.

– Оставь нас, – обращается король к тюремщику.

У того разочарованно вытягивается лицо, но он с поклоном удаляется.

Король и я смотрим друг на друга через решетку с одинаковой ненавистью.

– Знаешь, – говорит король, намереваясь дотронуться до решетки, но вовремя передумывает, – а ведь я бы сдержал слово.

Я невесело усмехаюсь:

– Вы бы отреклись?

Он улыбается и качает головой:

– Нет, этому не бывать никогда. Я про то, что женился бы на тебе. Помнишь, как ты приходила ко мне за помощью? Я бы сделал тебя своей королевой, и всех этих неприятностей можно было бы избежать.

– Тогда бы Адлер до сих пор терроризировал Острова и пришел бы по вашу душу.

Король бросает на меня недобрый взгляд:

– Вместо него пришла ты. И за моим сыном.

Я нерешительно пытаюсь найти в его лице намеки на правду.

– Что вы имеете в виду? Я же вам уже сказала, что не имею к тому, что случилось с Торином, никакого отношения.

– Ты такая же лгунья, как и твой папаша. Как только ты заручилась королевским союзом, который был тебе так нужен, ты попыталась убить принца, и я нисколько не сомневаюсь, что следующим на очереди был бы я, если бы тебя не схватили.

Мысли пускаются галопом. Он искренне верит в то, что я виновна. Он не подставляет меня. Он меня наказывает. Если это так, то я тоже ошибалась. Убийцу подослал не он. А значит, я понятия не имею, откуда он взялся.

Я делаю шаг вперед, так что теперь нас с королем разделяет лишь холодная сталь.

– Повторяю, что я этого не делала. Что бы вы обо мне ни думали, как бы ни хотели сохранить трон, вы должны спасти Торина.

На мгновение мне кажется, будто он мне верит, но его губы уже кривятся в жестокой усмешке.

– Твои фокусы на меня не действуют, – говорит он. – Твоя отчаянная попытка захватить престол провалилась. И я благодарен тебе за нее, правда. Ты упростила мне жизнь. Я скажу тебе, что произойдет дальше. Завтра тебя казнят за измену. Торин в полной безопасности. Рана его заживает, а настой, который дает ему целитель, вполне питателен и, что еще важнее, не позволяет прийти в сознание. Однажды я разрешу сыну проснуться, но не раньше, чем удостоверюсь, что он не может украсть то, что ему не принадлежит. А я буду королем еще долго после того, как твое имя развеется по ветру.

Пытаюсь схватить короля, но кандалы ударяются в решетку, так что я лишь едва дотрагиваюсь до его пальцев. Он победоносно отступает.

– Вы тут единственный изменник, – кричу я ему вслед. – Я заставлю вас за это расплатиться. Прольется ваша кровь, не моя!

Ко мне с улыбочкой подходит тюремщик, и наши взгляды скрещиваются. Он держит в руке ключ. Надежда покидает меня.

– Думаешь, я не знал, что ты его сперла? – говорит он. – Я хотел сразу забрать, однако король решил, будет забавнее, если ты поверишь, что можешь улизнуть. И он был прав.

По мере того, как его ухмылка становится шире, мое сердцебиение учащается. Он отпирает дверь, и дюжина стражей хватают меня. Затем тюремщик вешает ключ на крючок так далеко, что мне не дотянуться.

– У тебя остался только один выход отсюда – через виселицу.

Впервые за все время моего заключения я испытываю приступ паники, волна жара пробегает по коже, просачивается в самое нутро. Без ключа из этой камеры не выбраться. Я проверила каждый закуток. И меня теперь слишком строго охраняют, чтобы успешно прорваться силой.

Стражи выталкивают меня из камеры, и мы снова идем темными туннелями в сторону спиральной лестницы, ведущей в основную часть замка. С каждой ступенькой отчаяние становится все сильнее и отчетливее – я была так уверена, что смогу перехитрить короля, что суд происходит лишь потому, что я этому не препятствую. Какой же я была дурой! Я позволила ему выполнить задуманное и теперь совершенно не знаю, что предпринять.

Король благодарит и присяжных, и всех присутствующих за внимание с гораздо большим энтузиазмом, чем во время своей свадебной речи.

– Полагаю, что за сегодняшнее утро вы все узнали нашу Гадюку получше, – говорит он так, будто разоблачения ранили его самого. – Но я боюсь, что худшее еще впереди: о натуре обвиняемой расскажут те, кто знает ее лучше кого бы то ни было.

Он хлопает в ладоши, и двойные двери распахиваются.

Толпа в едином порыве делает глубокий вдох, когда в залу входит Бронн, и я ее за это не виню. Он представляет собой гораздо более впечатляющую фигуру, чем моя. Каждый мускул, каждая линия тела говорит о силе. Окружающую его таинственную ауру только подчеркивают темные волосы, спадающие на лицо. Он красив. Он смертельно опасен. Он зачаровывает всех, кто видит его.

Пока он идет к королю и становится лицом ко мне, мое сердце в растерянности: замереть или помчаться галопом. Я понятия не имею, что он тут делает, однако ничем не выдаю своих чувств, как бы мне ни хотелось подбежать и спрятаться в его объятиях.

Глядя на меня, Бронн откидывает со лба волосы и чуть прищуривается при виде моих лохмотьев. Заметив в его взгляде искорки гнева, я понимаю, что, хотя и отослала его, но все же еще не потеряла окончательно.

– Прошу вас, – обращается к Бронну король, – расскажите достопочтенному собранию, кто вы такой.

– Я Бронн, первый помощник капитана на борту «Мести девы».

– И вы подтверждаете, что эта девица… – С презрением выговаривает король, указывая на меня. – Вы подтверждаете, что она и есть ваш капитан?

Он говорит так, словно это самое нелепое заявление на свете. Бронн смотрит на меня, и всем присутствующим наверняка кажется, что он меня ненавидит.

– Нет.

Это заявление вызывает потрясенное перешептывание, а я вдруг замечаю, что не дышу. Я понятия не имею, что сейчас произойдет. Король, однако, упивается каждым мгновением. Публика ведет себя именно так, как он надеялся.

– Нет? – Король изображает удивление. – Почему же?

– Потому что она ничем не заслужила звание капитана. Вообще-то она даже не Змея. Она провалила посвящение.

Король наклоняет голову так, будто услышанное опечалило его.

– Провалила. Посвящение. – На случай, если кто-то упустил столь незначительное обстоятельство. – Именно по этой причине собственный отец отрекся от нее и изгнал, не так ли?

– Да, – отвечает Бронн. – Она не смогла сделать то, что от нее требовалось.

– И тогда эта девица, которая официально даже не состоит у меня на службе, убила своего отца, украла его должность и теперь выдает себя за Гадюку?

– Вообще-то она не убивала Адлера.

– Что вы сказали? – Король лишь изображает потрясение, тогда как я потрясена на самом деле.

– Марианна не убивала Адлера. Он упал. Поскользнулся на снастях и погиб от удара о палубу.

Что ж, стратегия интересная.

Король пытается это скрыть, однако я не могу не видеть, как он рад тому, что сумел заставить Бронна согласиться на подобное вранье.

– Хотите сказать, что ее притязания незаконны? Как же она сумела обмануть команду корабля?

Бронн вздыхает:

– Я помог. Команда принимает ее исключительно потому, что таково мое распоряжение. Люди верны мне.

– А зачем же вы так распорядились?

Бронн отвечает непосредственно присяжным:

– Потому что она мне заплатила.

Король выражает отвращение:

– Заплатила? И это в наши тяжелые времена?

– Да, она обещала, что, став королевой, отдаст мне всю власть и все богатства, о которых я только могу мечтать. Я согласился.

– Став королевой. – Король с удовольствием повторяет любимые фразы из этой чертовой байки. – То есть вы считаете, что она уже давно метила на трон?

– Да. Она обманом заставила вашего сына на себе жениться, хотя не любит его, и намеревалась свергнуть вас, как только он окажется в могиле.

– Вы не знаете наверняка. – Король поднимает брови.

Бронн смотрит прямо на меня с такой свирепостью, что мне становится жарко.

– Знаю. Она мне сама говорила.

По залу проносится ропот негодования, и взгляд короля горит удовлетворением. Бронн проделал серьезную работу по дискредитации меня. С его слов я предстаю настоящим врагом короны. Пытаюсь уловить в его лице хоть малейшие признаки истинных намерений, но не могу. Остается только ему доверять.

Когда порядок в зале восстанавливается, король снова обращается к Бронну:

– Вы только что признались в том, что согласились на подкуп во вред короне, и я уверен, вы понимаете, насколько это серьезное преступление. Так почему бы мне не посадить вас под замок как изменника?

– Потому что я раскаиваюсь в содеянном и вернул вам все деньги. Надеюсь, что мои сегодняшние показания в какой-то степени искупят мою вину.

Король первоклассно разыгрывает снисхождение. Прощение.

– Я должен задать вам еще вопрос. Кому вы присягаете на верность?

Бронн смотрит ему глаза в глаза.

– Вам, ваше величество. Я всегда служил и всегда буду служить Восточным островам. Я приносил клятву королю и остаюсь ей верен.

Король согласно кивает:

– А могли бы вы для тех, кто не знает, подтвердить, что сами прошли свое посвящение?

Бронн играет желваками.

– Да, прошел. Без колебаний и сомнений.

Он завоевал сердца всех присутствующих в зале. Они любят его. Они им восхищаются. И тогда король наконец-то произносит те слова, к которым все это время подводил:

– Думаю, мы все можем согласиться с тем, что обвиняемая не просто незаконный узурпатор. – Король выдерживает паузу, чтобы согласие выразилось неизбежным гулом одобрения. – Поэтому я повелеваю незамедлительно лишить ее титула и передать его этому человеку, который продемонстрировал несгибаемую верность своему королю и народу. – Он подходит пожать Бронну руку. – Поздравляю, теперь вы мой Гадюка. Можете приступать к вашим обязанностям немедленно.

– Благодарю, ваше величество.

И он уходит не оглядываясь, оставляя меня наедине с чувством, что я никогда больше не увижу его. Что мне никогда не представится возможность раскаяться в том, что я оттолкнула его в тот день. Что никогда не смогу сказать, как признательна за то, что он только что сделал, зная, чего ему это стоило.

Потому что Бронн – мастер скрывать правду, заставлять людей думать так, как ему хочется. Я уверена, что он сейчас прилюдно предал меня, чтобы сохранить жизни всех, кто находится на борту «Девы». Он не хуже меня знает, что, если король и Гадюка станут врагами, все наши труды по возрождению островов моментально пропадут даром, так что заодно он спасает и народ. Кроме того, он верит мне – верит, что у меня есть план действий после суда.

И все же…

Между нами всегда была невысказанная правда. Бронн считался наследником Адлера. И хотя он никогда об этом не заикался, я знаю, что Бронн всегда мечтал капитанить на «Деве». Быть Гадюкой.

Теперь он им стал. А мои собственные сомнения подняли свои гадкие головки.

Сейчас о них нет времени размышлять, потому что король объявляет выступление последнего свидетеля. Последний нож мне в спину. Я не знаю, кто может ударить меня больнее, чем Бронн…

…пока не вводят Шарпа.

Мне сразу делается понятно, почему я не получала от него вестей с тех пор, как он навестил меня: его пытали.

Увечья надежно скрыты, так что для всех присутствующих в зале следы насилия незаметны, но я-то знаю их признаки. По тому, как он плетется, понятно, что у него переломаны пальцы на ногах, многочисленные синяки, возможно, треснутые ребра. Он морщится, когда стражник трогает его за спину, и я могу лишь представить себе глубину ран, оставленных на коже плетью.

Я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не наброситься на короля и не свернуть его трусливую шею. Вместо этого я сдерживаю ненависть, чувствуя, как она отравляет все мое существо.

Как же мне не терпится заставить их расплатиться за это. Чем они будут расплачиваться?

– Представьтесь, пожалуйста, уважаемому собранию, – обращается король к Шарпу так, будто они близкие друзья.

– Я бывший телохранитель принца Торина.

Голос у него настолько хриплый, будто он много дней только и делал, что кричал.

– Вы ведь знали друг друга с детства, не так ли?

– Да, с детства. Его защита была для меня не просто работой. Принц был моей семьей.

– А не могли бы вы пояснить, почему, при всей вашей преданности, вы больше не являетесь его телохранителем?

Шарп робко поднимает руку, чтобы указать на закрывающую глаза ткань, и от ощущения его боли, сопровождающей это движение, у меня ноет сердце.

– Я потерял зрение.

Королю уже не терпится, чтобы Шарп побыстрее закончил со своим рассказом.

– И как же вы потеряли зрение? По долгу службы?

– Нет. Из-за Марианны.

Я сглатываю. Сейчас будет совсем гадко.

Король приближается к Шарпу и кладет руку ему на плечо. Большинству это представляется жестом успокоения. Я же читаю в нем явную угрозу Шарпу – подчиняйся.

– Я понимаю, что вам тяжело, – говорит король, – но, пожалуйста, расскажите нам в точности, как это произошло.

Шарп задумывается, и, чем дольше он молчит, тем понятнее становится, что ему предстоит.

– Я никогда не любил Марианну, – начинает он наконец. – Когда она обвенчалась с принцем Торином, я попытался поднять голос и предупредить его о той опасности, которая кроется в союзе с Гадюкой. Но у принца щедрое сердце, и он не хотел ничего слышать. Она же понимала, что я представляю собой угрозу ее замужеству, ее планам. Поэтому она убрала меня с глаз долой.

– Она с вами это сделала? – Король в ужасе.

– Да. Она обманным путем осталась со мной наедине и лишила меня зрения.

Вот он, последний гвоздь в крышку моего гроба. Люди вскакивают на ноги, призывают к моей немедленной смерти, требуют казни. Я сдерживаю слезы. Неужели это конец? После всего, через что я прошла, что потеряла, неужели все теперь обернется полным провалом?

– Почему вы не рассказали принцу? – интересуется король, когда порядок восстановлен. – Не показали ему ее истинной сути до того, как они поженились?

– Я пытался, – отвечает Шарп. – Но любовь – могучая сила. Люди готовы пойти на все ради любимых. Защищать их любой ценой.

Последняя фраза адресована исключительно мне. Шарп говорит, что проделал все это ради спасения Торина, и я понимаю. Король всегда был против любви между своим сыном и его помощником, и воспользовался ею, чтобы шантажировать Шарпа. Между пытками и угрозами король не оставил Шарпу другой возможности, кроме как произнести эту ложь, и я нисколько не виню его за это. Он поступил правильно.

Настало время королю заканчивать этот фарс, пока публика жаждет крови. Он поспешно призывает присяжных вынести вердикт, на который у них уходят считанные мгновения.

Я признана виновной в измене. В попытке убить своего мужа. В заговоре с целью свержения короля. С первыми лучами солнца меня повесят.

Из зала суда под усиленной охраной меня выводят в состоянии шока. Проклятия, летящие из рядов зрителей, почти не доходят до моего сознания, поскольку в голове гудит одно – что теперь?

Я могла бы заявить о своей невиновности, указать на то, что, если я и в самом деле настолько бессердечная убийца, как меня тут изобразили, Торин едва ли сейчас дышал бы, но кто станет слушать? Король полностью меня растоптал. Если я не найду выхода, через несколько часов меня не станет.

Думай, Марианна.

Окажись в подобном положении Бронн, у него был бы план. Он бы знал все закоулки, все выходы из дворца. Я провела тут перед свадьбой не один день, однако не догадалась продумать план побега. Убийца из меня и впрямь никудышный.

Возможно, окажись при мне всего один или два стражника, я бы побилась с ними и ускользнула. Но, приняв во внимание то, что произошло в прошлый раз, когда меня недооценили, они больше ничего не пускают на самотек. Ко мне приставлена дюжина охранников. Будь я даже в лучшей своей форме, это стало бы серьезным испытанием. При моей нынешней слабости это просто нереально.

Когда меня бросают в мою сырую темницу, все вообще становится неважно. Без ключа я тут в ловушке до тех пор, пока они ни придут снова, чтобы отвести меня на виселицу.

Я соскальзываю по стене, борясь с отчаянием. Судилище научило меня лишь тому, что король ставит власть превыше всего, включая сына.

Торин. Всякий раз, когда я о нем думаю, мое сердце сжимается от страха самого худшего. Какая участь его ждет? Не заставит ли отец его заснуть вечным сном? Или хотя бы на долгие годы? Сможет ли его тело выжить в таком неестественном сне, будучи уже ослабленным раной?

Поток мыслей сворачивает к моей собственной судьбе. Я ощущаю кожей веревку, грубую, царапающую, ощущаю, как она затягивается и выдавливает из меня жизнь. Какое-то мгновение мне представляется, что Бронн прорывается на место казни, спасает меня и сжигает дворец дотла. Но я тут же улыбаюсь собственной глупости. Он не станет рисковать командой ради такого бессмысленного предприятия. Что толку, если мы погибнем оба? А может, он придет посмотреть, и тогда его лицо станет последним, что я увижу перед тем, как меня поглотит темнота?

Нет. Я больше никогда его не увижу. Мой всхлип отдается в ночи одиноким эхом.

Но если мне суждено умереть, я не покажу своих страданий. Я Гадюка, нравится это королю или нет, я выстою до конца. Я молча вспоминаю имена всех присяжных, подписавших мой смертный приговор. Они еще пожалеют, что встали на сторону короля. Даже если мне не удастся прийти за ними с того света, я уверена, что Бронн найдет способ расквитаться с ними за мою смерть.

При звуке приближающихся шагов я вскакиваю на ноги. До рассвета еще далеко, и я не могу взять в толк, с какой целью меня кто-то решил проведать. К моей камере направляется незнакомый стражник с блюдом в руке.

– Последний ужин, – говорит он хриплым и резким голосом.

Я хмурюсь, но подхожу, чтобы рассмотреть содержимое блюда.

– Зачем королю разбазаривать еду на покойников?

– Не уверен, что это можно назвать едой, – отвечает он с ухмылкой.

Я протягиваю руку к принесенной буханке хлеба, ударяю ею по железу решетки, и хлеб отзывается так, как если бы был из камня.

– Жду не дождусь, – говорю я, собираясь положить дары обратно на блюдо, но стражник уже отходит.

– Не подавись, – говорит он и поворачивается, собираясь удалиться, – а то испортишь завтрашнее представление.

Он уходит раньше, чем я успеваю задать ему наболевшие вопросы. Есть что-то странное в том, как он предупредил меня, что-то неестественное, что вызывает во мне подозрения, почти рождает надежду… и, если к этим ощущениям вообще стоит прислушаться, сейчас самое время.

Я впиваюсь в черствый хлеб ногтями, что непросто, и расковыриваю до тех пор, пока не укалываю палец обо что-то, прячущееся внутри. Игла.

Шарп. Должно быть, он нашел способ передать ее мне, вот почему я не видела этого стражника раньше. Я молча благодарю его. Он дал мне шанс, и я не упущу его.

Тюремщик и двое других охранников сидят в дальнем конце тюрьмы за столом и во что-то играют. Они уже наелись и напились, пытаясь не заснуть, и теперь не обращают никакого внимания на то, что творится в камерах, которые, как им кажется, надежно заперты.

Присев на корточки, я тянусь пальцами, пока не нащупываю замок на решетке, и между делом вспоминаю Грейс, которая вот так же спаслась из королевской темницы. В тот день она открыла замок шпилькой для волос, но игла тоже сгодится, а ощущение присутствия моей подруги настолько сильно, будто она сама стоит рядом и смотрит, как движется защелка. Я медленно и беззвучно перетягиваю цепь через прутья и собираю в ком. Это оружие лучше, чем никакого.

Я подползаю к стражникам сзади и, застигнув их врасплох, обрушиваю цепь на затылок тюремщика. Он заваливается вперед. Двое других вскакивают на ноги, но они пьяны и плохо соображают. Я хлещу цепью по пальцам того, кто ближе, и он кричит, а его меч звякает об пол. Не давая ему времени на размышления, я снова взмахиваю цепью, удар приходится в лицо и валит его с ног. Третий только наблюдает, застыв от страха, и теперь смотрит на меня умоляюще. Я могу позволить ему убежать, но тогда он поднимет тревогу. Жалость неуместна. Я подбираю упавший меч, готовая к поединку, но он жалобно поднимает руки и сдается. Я упираю лезвие ему в грудь.

– Ключи есть? – спрашиваю, указывая на железяки, все еще стесняющие мои запястья.

Он кивает.

– Тогда открывай.

Он трясущимися руками ищет нужный ключ, наконец находит, вставляет в замок, и кандалы падают. Резкий удар рукояткой меча в висок, и он больше не проблема. Смотрю на всю троицу, с которой оказалось так легко справиться, и качаю головой. Сколько же они выпили?

Правда, их недееспособность пошла мне на пользу. Меняя меч на кинжал, что висел у тюремщика на поясе, я обдумываю свои дальнейшие шаги.

Прежде всего, мне нужно найти Торина, увидеться с ним, по возможности помочь. Замок спит, так что легко двигаться через тени незамеченной. По коридорам в недрах замка ходят редко даже в оживленные часы. У меня появляется обманчивое чувство безнаказанности, и я представляю себя единственным привидением, которое бродит по ночным залам. Но стоит мне добраться до крутой винтовой лестницы, соединяющей главную часть замка с подземельем, как я слышу голоса. Множество голосов. Приникнув к полу, я заглядываю за угол, и мое сердце обрывается. Самоуверенно оставив всего троих стражей у камер, король определенно не поленился обезопасить остальной замок. Никакие средства предосторожности не позволят мне пробраться мимо целого полка, расквартированного в этом проходе, а если я вздумаю предпринять попытку прорваться силой, то встречу смерть раньше времени. Ругая себя последними словами, я спешу обратно вниз по лестнице. Должен же быть другой выход. Я бегу тем же путем, каким попала сюда, но все двери оказываются запертыми, так что возвращение в камеру неизбежно. И тут только я замечаю его. Прямо перед входом в темницу – узкий проход, уводящий влево. На стене с этой стороны нет факелов, однако далеко впереди я вижу маячок серебристого света и бегу к нему. И только в самом конце прохода я понимаю, почему король не позаботился о дополнительной охране. Лунный свет пробивается через крохотное окошко с западной стороны замка. За ним отвесная горная пропасть. Это не выход. Это верная гибель.

– Заключенная сбежала!

Крик мчит ко мне, отскакивая от каменных стен, и я шепчу проклятие. Нужно было укокошить этих стражей, а не просто отрубить. Они знают, что я где-то здесь, как зверек в западне. Снова смотрю на окно. Если я не хочу оказаться пойманной, это мой единственный шанс.

Я и так уже покойница. Так уж лучше смерть на воле. А потому я подтягиваюсь на каменном уступе и распахиваю окошко.

4

Должно быть, идет дождь. Не проходит и нескольких минут спуска, как я вымокаю насквозь, сорочка облепляет тело, пальцы, цепляющиеся за скользкие поверхности камней, леденеют.

Я втыкаю кинжал в узкие щели, и это дает мне пусть ненадежную, но опору, но щелей мало, и я двигаюсь медленно. Однако другого пути, кроме как вниз, у меня нет, так что я продолжаю начатое, понимая, что пройдет совсем немного времени, и на мои поиски бросится все королевство.

При этом я не могу отделаться от ощущения, что выбрала неверный путь. Я бросаю Торина. Спасая собственную шею, оставляю его на сомнительную милость отца. Я клянусь, что, если мы оба выживем, я вернусь за ним, но эта клятва никак не успокаивает мою совесть.

Ветер дует снизу, и я серьезно жалею о том, что не прихватила накидку стража и не забрала его меч. Промерзшая до костей, я дрожу и трясусь, пытаясь не выпустить кинжал и смаргивая слепящие капли дождя.

Все происходит в одно мгновение. Нога соскальзывает, кинжал не успевает войти достаточно глубоко, чтобы удержать резкую прибавку в весе, и я соскальзываю, падаю, падаю быстро, так быстро, что у меня перехватывает дыхание. Я отчаянно пытаюсь за что-нибудь ухватиться, но дождь превратил поверхность камней в гладкое стекло, а скорость скольжения мешает контролировать падение. Я почти не ощущаю боли, пронизывающей меня. Кожа рвется, кости бьются о каменную поверхность. Могу думать лишь о том, как спастись. Я часто-часто ударяю лезвием о камень, отчаянно надеясь попасть в какой-нибудь зазор, но поверхность скалы слишком тверда, слишком неуступчива.

Когда кинжал в конце концов застревает в щели и резко останавливает мое падение, от неожиданности я чуть не выпускаю его, и рывок снова выдергивает сустав в моем недавно вывихнутом плече. И вот я вишу, вцепившись в рукоятку одной рукой, которую пронизывает болью, и болтая ногами. Поначалу я слишком испугана, чтобы что-то предпринять, но потом смотрю вниз, и меня снова охватывает паника. Пролетела я немало, однако подо мной по-прежнему огромный провал. Я пытаюсь подтянуться, в надежде закрепиться как-нибудь, но прозябание в камере не прошло даром, и мои силы уже не те, что раньше.

Что делать?

Полностью истощенная, не зная, сколько еще смогу продержаться, я прижимаюсь телом к камню и на мгновение замираю, ощущая под щекой холодную поверхность. Несмотря ни на что, даже на опаснейшее положение, в котором оказалась, я закрываю глаза. Как же я соскучилась по воле, по аромату воздуха! Я делаю медленные вдохи и выдохи, позволяя природе успокаивать мою душу, пока страх не начинает отступать.

Сквозь завывания бури я различаю негромкий шум. Легкое жужжание, исходящее прямо от горы. Я напрягаю слух, поскольку звук этот теплый и знакомый, как будто меня зовет друг. Так много времени прошло, что я не сразу узнаю то, что слышу, – робкий шепот волшебства.

Упиваясь жужжащим теплом горы, которое питает меня лучше любой пищи, я наконец понимаю ту неудовлетворенность, которая росла во мне с тех самых пор, как я покинула Запад. Отрицание той части себя, что тянулась к волшебству, создало во мне пустоту. Пустоту холодную и темную, которая ширилась с каждым днем. До сих пор я этого не замечала. Теперь это пространство заполняется и вызывает приток чистой радости даже в столь отчаянных обстоятельствах.

Волшебство почти полностью покинуло Восток, и позабытые остатки сохранились лишь в самых глубоких и темных уголках, но сейчас я каким-то непостижимым образом вытягиваю эти остатки из камня. Беда в том, что у меня нет знаний, чтобы совладать с ними или как-нибудь использовать. Эстер подсказала бы, что делать. А я могу только их чувствовать.

Или не только?

В последний раз я пыталась призвать волшебство в западных водах, и тогда отчаяние и жажда мести помогли мне пробудить из спячки морских хищников. Сейчас моя жизнь снова в опасности, и, если я ничего не предприму, с горы мне живой не спуститься.

– Вейтья!

Мои губы касаются камня, когда я выдыхаю древнее слово в ухо горы. Не знаю, вспомнит ли она этот, давно мертвый язык. Я-то почти ничего не помню из тех слов, которые почерпнула давным-давно из пыльных томов в темной библиотеке Шестого острова. Но это застряло у меня в памяти. Спаси. А поскольку этот архаический язык принадлежал волшебникам, я надеюсь, что мне повезет и он сработает.

Ничего не происходит. Дождь струится по моему лицу, облепляет волосами кожу и напоминает о том, что, если я не упаду с горы, то совершенно точно околею до смерти.

– Вейтья!

На сей раз я не просто шепчу, я произношу слово всеми фибрами моего естества, каждой клеточкой тела, приникшего к горе, стараясь, чтобы камень услышал призыв, исходящий из самого моего нутра.

И я слышу его ответ.

Жужжание делается громче, это уже рев, проходящий сквозь гранит, проникающий в пальцы и вибрирующий в костях. Мы с горой становимся одним целым. Она ждет моего приказа. Восторг от ощущения этой магической связи заставляет меня забыть об опасности, в которой я оказалась, – ну, почти, – и я осторожно глажу поверхность утеса ногой.

Сразу же подворачивается опора. Потом еще одна. Куда бы я ни потянулась рукой или ногой, скала как будто меняется, давая мне достаточно пространства, чтобы ухватиться, и снова меняясь по мере моего продвижения. Теперь я в состоянии двигаться быстро, соскальзывая так же легко, как дождевая капля по стеклу. Луна прикрыта тучами, так что под покровом темноты я в полной безопасности добираюсь до подножья ущелья. Я не даю себе ни секунды на удивление тем, что происходит, пока снова не становлюсь ногами на твердую почву, что сопровождается громким смехом облегчения и изумления. Я прислоняюсь к огромному каменному лицу, широко раскидываю руки и обнимаю его.

– Спасибо тебе.

Я не знаю древних слов благодарности, но надеюсь на то, что хотя бы чувство будет понято.

Связь слабеет, волшебство тает, и я с болью ощущаю возвращающееся одиночество. Несколько коротких, напряженных мгновений я чувствовала себя странным образом полной, словно частицей чего-то невероятно могучего. Я поверить не могу в то, что это случилось. Скала сдвинулась. Ради меня. По моей просьбе.

Я уже испытывала сильное влечение к волшебству прежде, но никогда так, как сейчас, когда оно не было окрашено страхом и злобой. Я бегу по дну ущелья, благодарная прикрывающей меня тени, и думаю, не ошиблась ли я, повернувшись к волшебству спиной. Если учесть, что я спасаюсь бегством, лишенная титула и как никогда далекая от восстановления мира, решение сделаться Гадюкой уже не кажется однозначно верным.

Добравшись до леса к западу от горы, я позволяю себе перевести дух. За две недели в камере я определенно потеряла былую форму. Однако скоро лес заполнится рыскающими по моим следам стражниками, так что я бреду дальше, обходя деревья, сучковатые ветви которых как будто указывают мне путь к свободе.

Мне нужно добраться до порта, бежать с этого острова, а потом выработать какой-то план. Но сначала – самое важное. Необходимо найти, где согреться и высушить одежду, не то до всего остального я просто не доживу.

Топот лошадей, мчащихся в моем направлении, доносится до меня раньше, чем я успеваю найти укрытие. Меня ищет королевская гвардия. В лесу можно спрятаться только в одном месте, и потому я взбираюсь по белому стволу ближайшей снегорки как можно выше, чтобы исчезнуть среди густой медной листвы. Скорчившись на ветке с риском сверзиться в любую минуту, жду, надеясь на то, что мои преследователи пересекут лес быстро, и почти не дышу, чтобы лишний раз себя не выдать.

Впереди шуршат листья, и мое сердце останавливается. Прямо ко мне, прекрасно замаскированный и гораздо более привычный к подобному окружению, медленно карабкается древесный медведь, разглядывая меня влажными черными глазами. Он элегантно обхватывает ветки в ожидании добычи, его когти остры как бритва, и я пытаюсь не смотреть на них, понимая, с какой легкостью они могут порвать меня на куски.

Я никогда раньше не видела медведей, но Грейс рассказывала мне о живущих на деревьях созданиях, на которых так безжалостно охотились ради их бурого меха, что они почти полностью вымерли. Они красивы, но непредсказуемы и, если им грозит опасность, быстро свирепеют, – а мое присутствие на дереве он запросто может расценить как угрозу.

Я выдерживаю его взгляд. Ни за что не уступлю и не выкажу страха. Однако одновременно я уже прикидываю, как дотянуться до кинжала, если он бросится в атаку.

Нос зверя дергается, обнюхивает воздух, и я слышу запах, который он уже учуял. Они спустили собак. Я падаю духом. Шансы на удачный побег тают, но сейчас я навела гвардейцев на медведя и, вероятно, подвергла опасности и его жизнь.

Я по-прежнему не моргаю, глядя глубоко в душу притаившемуся передо мной зверю. Наверное, медведь видит мой страх, видит, как расширяются мои зрачки по мере того, как опасность приближается, потому что он вдруг расслабляется. Мы не враги. У нас общий враг. На нас обоих ведется охота.

Собаки уже близко. Они легко взяли мой след. Свора кидается к дереву, царапает его когтями и отчаянно лает. Гвардейцы окажутся здесь с минуты на минуту. Если это лишь горстка солдат, у меня еще есть шанс, правда, собаки серьезно усложнят задачу. И хотя у меня преимущество в высоте, они верхом. Не говоря уж о том, что им тепло и сытно, не то что этому обессиленному мешку с костями, которым я себя теперь ощущаю. Лучшее, что я могу предпринять, это дать им бой. И надеяться, что они не обнаружат медведя.

Отряд гвардейцев галопом подлетает к нам. Они хвалят собак и стараются высмотреть что-либо через листву. К счастью, им не удается меня заметить, но их не меньше дюжины, и в моем жалком состоянии это проблема. Я грустно улыбаюсь древесному мишке. Если мне суждено умереть, я рада, что буду не одна, – и неважно, что моим единственным спутником был медведь.

Солдаты окликают меня, требуя, чтобы я показалась, а один даже стреляет вверх из арбалета, так что стрела чуть не задевает нас со зверем. Собачий лай усиливается, и что-то мелькает в глазах медведя – дикая ненависть, которая одновременно ужасает и возбуждает меня. Не успеваю я сообразить, что происходит, как он начинает действовать.

Медведь спускается по стволу, здоровенные когти впиваются в дерево и без труда удерживают его от падения. Он прихватывает ближайшую собаку, отрывает ее от земли и швыряет в соседнее дерево. Безвольная тушка падает на траву, остальные собаки скулят и пятятся, как и солдаты, которые съеживаются, когда медведь издает оглушительный вой.

Один из гвардейцев нервно смеется:

– Чертовы псы унюхали медведя. Двигаем, нам нужно искать ее дальше, не то король вздернет нас.

Собаки не хотят уходить, однако рычащий медведь убеждает их последовать за хозяевами, они вьются вокруг лошадей и устремляются в чащу.

Медведь забирается обратно, туда, где я все еще обнимаюсь с веткой, и лижет лапу.

– Спасибо тебе.

Я не сомневаюсь в том, что он только что спас мне жизнь.

Зверь поднимает ко мне морду и тычется в меня янтарным носом. Он советует мне не задерживаться. Продолжать бежать.

Я нежно дотрагиваюсь ладонью до его меха, пытаясь передать через прикосновение свою благодарность.

– Будь осторожен, – шепчу я ему, и он в ответ подхрюкивает.

Я совершенно уверена в том, что мы понимаем друг друга.

Двигаюсь быстро. Аккуратно спускаюсь по веткам и спрыгиваю на землю. Прислушавшись, нет ли погони, припускаю в противоположном от гвардейцев направлении. Я хочу поскорее найти воду. Это единственный способ сбить собак со следа, поэтому бегу так, как только позволяют уставшие ноги, поскальзываясь и спотыкаясь о камни и корни, в сторону речушки, которая, если я правильно помню, протекает параллельно лесу на юге. Мне туда вовсе не надо, поскольку так я только удаляюсь от побережья, но с этим сейчас придется повременить. Далеко идущие планы должны уступить сиюминутной необходимости выжить.

Когда я наконец влетаю в ледяную воду реки, сила течения чуть не сбивает меня с ног. Теперь остается лишь идти вперед по воде, и собаки перестанут быть проблемой. Поскольку я уже промокла под дождем, прогулка в потоке мало что меняет, но очевидно одно: мне нужно убежище, и чем скорее, тем лучше.

Только перед самым рассветом я замечаю жилье – первое с тех пор, как покинула замок. Выбравшись из стремнины, окоченевшая настолько, что не ощущаю конечностей, я плетусь в его сторону. Я не видела ни намека на гвардейцев с того самого момента, как сбежала из леса, и, хотя слышала вдалеке собачий лай, до сих пор мне удавалось обходить их стороной.

Никто в доме еще не пробудился к дневным трудам, так что я незамеченной крадусь через комнаты в поисках сухой одежды и еды. Одежда находится, а вместе с ней – сумка и кусок черствого хлеба. Остальное оставляю хозяевам. Не хочу, чтобы они из-за меня голодали. Направляюсь к ним в амбар, где снимаю грязную и мокрую сорочку и кое-как умываюсь в лошадином корыте. Я умышленно прихватила платье, надеясь сойти за неприметную крестьянку вместо Гадюки. Затем, вооружившись ножом, берусь за волосы. Я не могу обрезать их совсем коротко, чтобы не открыть родимое пятно на шее, однако можно укоротить мои обычные космы. Когда с ними покончено, мне не составляет труда надеть на голову простенький льняной чепец.

Это лучшее, что я могу придумать в качестве маскировки, а шерстяные чулки и сапожки – лучшая часть наряда, согревающая ноги и возвращающая мне тепло жизни.

Сжевав половину хлеба, я снова отправляюсь в путь, стараясь не останавливаться, поскольку понимаю, что король в ярости и тоже не остановится ни перед чем, чтобы лишить меня головы. Я бегу несколько часов кряду, держась подальше от дорог, пробираясь через канавы и меняя направление, чтобы запутать любого, кто идет по моим следам. Голова работает четко, я нацелена на то, чтобы выжить, однако в глубине сознания упорно роятся всевозможные мысли и вопросы в ожидании своего часа. Как только я окажусь в безопасности настолько, чтобы выпустить их на поверхность, мне придется обдумать все, что произошло, но сейчас на это просто нет времени.

Сперва мое внимание привлекает лошадь. Из укрытия в канаве, тянущейся вдоль длинной дороги, которая пересекает весь остров, я вижу, как животное беспокойно бьет копытом о землю. Голова странно задрана, глаза расширены, на губах – пена, и, когда я подхожу ближе, становится понятно, чем она так напугана. Повозка, которую она везла, лежит на боку и двигаться не собирается.

Я понимаю, что должна развернуться и бежать дальше, но как оставить бедное животное, для которого сбруя стала западней? Убедившись в том, что никого поблизости нет, я выбираюсь из канавы, и только тогда открывшееся зрелище заставляет меня пожалеть о своем поспешном поступке.

Это не обычная повозка, а дилижанс, перевозящий путников из одного конца острова в другой. На него напали и ограбили пассажиров, причем явно недавно. На земле валяются тела: невинные мужчины, женщины и дети, которые занимались своими делами, пока их жизни не оборвались внезапно и жестоко. На мгновение мне становится страшно, когда я понимаю, что злоумышленники где-то рядом, однако страх сменяется гневом. Бросив вызов мне, король практически дал добро бандитам на продолжение разбоя, потому что лишь я отваживалась оказывать им сопротивление. Под командованием своего короля флот утерял былую мощь, а королевская гвардия стала бесполезной. Заняв трон, Торин собирался это изменить, но теперь бандитам никто не противостоит, и понятно, что через какие-нибудь несколько недель все пойдет прахом. Я почти хочу, чтобы они вернулись на место преступления. Тогда я смогу напомнить, что по-прежнему жива и они не должны об этом забывать.

Испуганный конь стуком копыт требует моего внимания и не позволяет захлебнуться яростью. Приближаясь, я произношу слова, которые он не в состоянии понять, но которые, надеюсь, успокоят его. Возле него простерт второй конь. Кровь еще свежа на боку, в который угодила пуля.

Конь напрягается всем телом, когда я опускаю ладонь ему на холку.

– Все будет хорошо, – говорю я, проводя пальцами по сбруе и начиная ее отстегивать. – Я тебя освобожу.

Конь храпит, однако не сопротивляется, когда я тяну за пряжки, и в конце концов я вызволяю его из заточения. На мгновение он словно костенеет, отказываясь верить в то, что я сделала, но потом дает деру, устремляясь по дороге как можно дальше от этой бойни.

Я собираюсь последовать его примеру, но тут чувствую это. Покалывание волшебства, которое ни с чем не спутать, горячее, как сыпь на коже. Я оглядываюсь, пробегаю взглядом по трупам и ищу источник ощущения. Наконец я замечаю ее.

Женщина лежит чуть дальше от повозки, чем остальные. Возможно, она пыталась спастись бегством, когда ее сбили. Тело переломано.

Однако она еще жива.

Вокруг нее я ощущаю энергетические нити. Они колеблются и мерцают, гудение жизни покидает ее навсегда, и я бросаюсь выяснять, могу ли я хоть чем-нибудь помочь.

Она в полном беспамятстве, кончина неминуема, и я инстинктивно протягиваю руки к оставляющей ее жизненной силе. Но тут меня охватывает сомнение. Один маленький мальчик, которого я горячо любила, как-то предупредил меня, чтобы я не пыталась вернуть жизнь волчице. Возможно, Томас был прав. Возможно, и в волшебстве существует черта, которую не следует пересекать, – на Четвертом острове я успела усвоить немало других нелегких уроков. Но то было животное. А сейчас передо мной человек, пока что не совсем мертвый, находящийся на грани. В человеке я никогда еще не ощущала этого так сильно. Никогда. Как будто разговор с горой вновь пробудил во мне волшебство. И я не уверена, что не хочу прислушаться к его заманчивому зову. Хотя, наверное, мне надо отказаться от него именно потому, что он так заманчив.

Мои размышления прерывает тоненькое мяуканье. Я подсаживаюсь поближе и обшариваю юбки женщины в поисках источника – возле нее лежит кулек с ребенком, маленьким и беспомощным.

Какой у меня выбор? Оставить обоих умирать? Забрать ребенка и вырастить, подобно Адлеру, как собственного? Только этой обузы мне сейчас и не хватало. Но я никогда не бросала страждущих, как бы Адлер ни старался вытравить из моего характера эту черту.

А потому я снова тянусь к энергии вокруг тела женщины, теперь понимая, откуда в ней такая сила: она не хочет умирать, цепляется за жизнь ради своего ребенка. Она сражается так, как некогда сражалась моя мать, пытаясь остаться со мной. У моей матери не получилось – никто ей не помог. Но я не позволю этому повториться.

Понятия не имею, что делаю. Больше всего нити энергии похожи на сеть, которую необходимо распутать, а я не раз проводила за этим занятием много часов, методично разбирая веревки, чтобы вернуть их в правильное положение.

Я словно впадаю в транс, едва осознавая, где нахожусь, фокусируясь исключительно на восстановлении того, что невосстановимо, и позволяя тому, что можно назвать волшебным инстинктом, направлять мои действия. Кровь становится горячей, волшебство бежит по моим венам, пульсирует в сердце, поначалу медленно, потом все быстрее, жар почти сжигает меня изнутри.

Но я не успеваю закончить, из волшебного транса меня вырывает крик. Это кричит женщина.

5

Сначала я думаю, что убила ее, но слишком уж громко она кричит. Потом меня охватывает страх при мысли о том, что я натворила нечто похуже, каким-то ужасным образом изменила ее, неправильно сплетя волшебство, которое не понимаю. Я не сразу соображаю, что она просто пришла в сознание и заново переживает все, что с ней произошло.

– Все хорошо, – уверяю я, пытаясь ее успокоить. – Вы в безопасности.

Я стараюсь не думать о том, что вернула ее с того света исключительно с помощью волшебства. Сила бушует в моих костях, я стараюсь ее не замечать, чтобы отдать все свое внимание лежащей передо мной напуганной женщине, но это трудно. После месяцев бегства от волшебства последние несколько часов магическая сила лишком настойчиво напоминает мне о своем существовании.

– Мой ребенок! – стонет женщина, хватая меня за руки. – Мой ребенок?

– Он тут.

Я говорю успокаивающим тоном, как будто общаюсь с диким зверем, поскольку, если честно, она страшит меня.

При виде младенца женщина с облегчением всхлипывает и прижимает его к себе. Потом по лицу ее пробегает волна удивления, и она с испугом смотрит на меня.

– Что случилось?

– На вашу повозку напали, – объясняю я и протягиваю руку, чтобы придать ей мужества, но она отдергивается. – Я обнаружила вас тут. Вы были без сознания.

Женщина хмурится, ей страшно.

– Вы пытались спастись? – Я хочу вытянуть из нее хоть какие-нибудь сведения.

– Я не… не помню. – Она в панике.

– Все хорошо. У вас просто шок.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Я вас знаю?

– Нет, – отвечаю я. – Я просто нашла вас. – Ее поведение беспокоит меня. – Как вас зовут?

Она открывает рот, но снова закрывает и сдвигает брови:

– Не знаю.

У меня внутри все сжимается.

– А ваш ребенок? Как его зовут?

Женщина опускает взгляд на ребенка, который уже спит у нее на руках.

– Я… я понятия не имею. – С дикими глазами она хватает меня за руку. – Что со мной? Почему я ничего не помню?

Меня охватывает жуткое чувство, потому что я точно знаю, что с ней, но не скажу.

– Не беспокойтесь, – повторяю я, уклоняясь от вопроса. – Я уверена, память к вам вернется.

У меня начинается тайная паника. Это катастрофа. Вместо того чтобы незаметно удирать с острова, я поддалась соблазну, самонадеянно встряла в нечто могущественное, чего не понимаю, и заварила настоящую кашу. Я не могу бросить эту несчастную тут, будучи причиной провала в ее памяти.

– Полагаю, вы не знаете, куда направляетесь? – интересуюсь я, предвидя ответ.

Она отвечает всхлипыванием.

– Хорошо. – У меня нет времени, на меня охотятся гвардейцы. – Давайте заглянем в ваши вещи. Возможно, они нам как-нибудь помогут.

Женщина с облегчением кивает. Однако ее сумка пуста, бандиты забрали все, что могло представлять хоть малейшую ценность, и остальное тоже. Мы выворачиваем ее карманы и не обнаруживаем ничего, что могло бы дать нам подсказку. Но под юбками у нее что-то шуршит, что-то зашитое в ткань. Кинжал без труда вспарывает карман, и обнаруживается письмо. Оно потерто и зачитано до дыр, чернила в некоторых местах расплылись, вероятно, от слез. Это любовное послание. Большая часть его содержимого бесполезна и уж точно не касается меня, однако автор упоминает корабль «Черная ночь». Я о таком никогда не слышала, но лиха беда начало. Заглядываю в конец письма, надеясь на еще одну подсказку в виде подписи, однако там лишь стоит «Р».

– Вы не помните, что означает эта буква? – спрашиваю я, хотя попрежнему знаю ответ.

Письмо понятно женщине не больше моего.

– Ладно, – говорю я, поразмыслив. – В нескольких милях отсюда к юго-западу находится порт. Думаю, нам стоит туда отправиться и выяснить, не слышал ли кто про такой корабль. Тогда мы, вероятно, отыщем кого-нибудь, кому вы знакомы.

Глаза женщины становятся еще больше, хотя казалось, что это невозможно.

– Вы пойдете со мной?

– Разумеется. Не могу же я вас бросить в таком состоянии.

К моему удивлению, женщина заключает меня в объятия:

– Спасибо! Вы моя спасительница.

Я не отвечаю и только надеюсь, что у меня не слишком пылают щеки. Никакая я не спасительница.

Подбирая ее пожитки, предлагаю взять на руки ребенка, но она не хочет расстаться с ним даже на мгновение. Тогда я беру женщину под руку и поддерживаю, потому что тело ее изувечено, в кровоподтеках, и ходьба дается ей непросто.

До сих пор она была спиной к сцене побоища, теперь при виде трупов тех, кому повезло меньше, она плачет. Я увожу ее прочь, обходя лужи и следы крови на земле.

По пути мы разговариваем мало, и я рада тишине. Переживаемое мною чувство вины невыносимо.

То, чего я достигла, чтобы спуститься с горы, сделало меня излишне самоуверенной. Я переоценила свои возможности, попыталась творить волшебство, которое не в состоянии контролировать, и навредила этой бедной женщине. Я догадываюсь: сила ее любви к ребенку была так велика, что, стоило мне вернуть ей малую толику жизни, как она освободилась от моих чар и вернулась в свое тело раньше, чем я закончила колдовать. И дело не в том, сумела бы я довести дело до конца без ошибок. Мне следовало послушаться Тома – он был всегда мудрее меня.

Теперь же моя самонадеянность опустошила ее разум, и я понятия не имею, вернется ли к ней память.

Пытаюсь подавить в себе голосок, нашептывающий, что даже без знаний я смогла вернуть человека с того света, мол, посмотри, какая власть у тебя в руках. Стараюсь не обращать внимания на то, что теперь, когда волшебство стихло, мое тело кажется мне странно пустым, и больше всего на свете хочется снова ощутить его жар.

Мы добираемся до порта под вечер, и я сразу же принимаюсь высматривать стражников. Удачно, что я появилась тут вместе с другой женщиной, – я не напоминаю им беглянку, и те немногие гвардейцы, которые охраняют вход в город, удостаивают нас лишь беглым взглядом.

Однако мне по-прежнему совсем не хочется привлекать излишнее внимание, и потому я поспешно веду женщину в сам порт. Скорейший способ получить сведения – спросить кого-нибудь, но тогда меня могут узнать. Присматриваюсь к пожилой торговке рыбой. Она скорее остальных пожалеет мою раненую подругу и едва ли вспомнит мое лицо.

– Простите, – говорю я с такой теплотой, на какую только способна. – Вы не поможете нам?

Она сразу же недоверчиво прищуривается:

– Это будет от многого зависеть.

Я сохраняю на лице широкую улыбку:

– Вы не слышали про корабль под названием «Черная ночь»?

Выражение ее лица меняется, однако ничего дружеского в нем как не было, так и нет.

– А кто это хочет знать?

Меняю тактику, убираю улыбку и понижаю голос:

– На мою подругу по пути сюда напали. Она не помнит, кто она. При ней мы нашли только вот это.

Протягиваю потертый клочок бумаги, старуха размышляет над моими словами.

– А ты тут с какого бока?

– Нашла ее на дороге. Просто пытаюсь помочь.

Старуха устремляет на меня неподвижный взгляд:

– Зачем?

Я поднимаю брови:

– Ну не могла же я бросить ее на произвол судьбы?

– И тебе не нужно денег?

Я качаю головой.

– Вот и хорошо. Потому что ты ничего не получишь. Это корабль Рауля. Он скорее с тебя шкуру спустит, чем заплатит.

– Рауль?

Так вот откуда таинственное «Р»!

– Ты найдешь его в таверне. И лучше тебе быть с ним честной, как сейчас, не то он тебе голову оторвет.

Ну отлично. Хотя предупреждение меня не пугает, меньше всего мне сейчас нужны очередные проблемы.

Я благодарю старуху за уделенное нам время и веду женщину с ребенком в сторону постоялого двора.

Перед тем как войти, я сжимаю ее руку:

– Вам что-нибудь говорит имя Рауль?

Она качает головой. Она похожа на кролика, попавшего в капкан.

Вообще-то мне лучше бы в таверне не появляться. Там наверняка куча бандитов и моряков. Надеюсь, что выгляжу настолько непохожей на Гадюку, насколько мне того хотелось бы.

Наше появление никто не замечает, и я чувствую, как мои плечи расслабляются. Оглядывая помещение, быстро определяю наиболее вероятных членов экипажа «Черной ночи». Отсев подальше от остальных, они будто забились в свой угол, и, хотя оттуда раздается смех и стук кружек, все явно начеку. Один из моряков выделяется: по тому, как он сидит, и по тому, как остальные сидят вокруг него, я заключаю, что это важная птица, которую побаиваются. Кожа его такая же черная, как одежда, густые волосы спадают на спину канатами, а огонь в глазах горит так яростно, что видно издалека. Рауль.

– Побудьте тут, – прошу я женщину, беспокойно топчущуюся у двери. – Если что-нибудь произойдет, бегите.

Похоже, говорить этого не стоило, поскольку она готова бежать прямо сейчас, но я ободряюще касаюсь ее руки и направляюсь к столу, за которым пьют эти люди.

При моем приближении некоторые из них встают, придерживая рукоятки мечей. Рауль знаком велит им сесть, не считая меня угрозой.

– Господа, ну кто же так приветствует даму, – говорит он, посылая мне улыбку, лишенную малейшей теплоты. – Что я могу для вас сделать?

– Вы Рауль?

– Сдается мне, что, раз вы спрашиваете, то уже знаете ответ.

– Вот это для вас что-нибудь значит? – Я протягиваю письмо и наблюдаю за тем, как меняется его лицо. На мгновение сквозь маску проглядывает настоящее чувство.

Через мгновение он уже на ногах, а его нож – у моего горла.

– Откуда ты это взяла?

– Давайте успокоимся, хорошо? – прижимаю я собственное лезвие к его животу просто для того, чтобы он не видел во мне легкую добычу.

Он отпускает меня, и мы оба поднимаем руки, показывая готовность продолжать разговор.

– Скажи, где ты это нашла?

– Это принадлежит моей подруге. – Я делаю жест в сторону двери. – Вы ее знаете?

Лицо Рауля озаряется, и я замечаю знакомое выражение. Любовь. Он идет к ней.

– Лайла!

Однако женщина, которую, очевидно, зовут Лайла, только пятится и сильнее прижимает к себе ребенка. Рауль замирает и вопросительно поворачивается ко мне.

– С ней произошла неприятность, – объясняю я и делаю Лайле знак, чтобы она присоединилась к нам.

Она соглашается с некоторой неохотой. Когда мы уже сидим, окруженные людьми Рауля, я продолжаю свой рассказ.

– И ты ничего не помнишь? Не помнишь меня? – Рауль уязвлен, потому что Лайла качает головой.

– Я даже не знаю имени ребенка. – Голос ее дрожит.

– Бэй, – говорит Рауль. – Нашего ребенка зовут Бэй.

Да уж, приятного мало.

Рауль поворачивается ко мне:

– Она должна была встретиться со мной сегодня утром. Мы ждали ее.

– Она ваша жена?

– Пока нет. Она убежала из семьи. Они против меня.

– Мне очень жаль.

– Откуда мне знать, что ты ни при чем?

Рауль явно хочет найти козла отпущения, чтобы расквитаться за Лайлу, и, хотя без меня она сейчас была бы мертва, в том, что с ней произошло, есть и моя вина.

– Она спасла меня, – говорит Лайла тихо, но твердо. – Без нее меня бы здесь не было. И кроме нее я никого не знаю.

Взгляд, которым Рауль смотрит на Лайлу, рвет мне сердце. Я бы тоже была убита, если бы Бронн так смотрел на меня – будто понятия не имеет, кто я, будто все, что нас связывало, исчезло.

Мысль о Бронне приходится не к месту. Мне сейчас совсем не хочется на него отвлекаться. Удалось ли ему узнать что-то про незнакомца со свадьбы? Знает ли он, что я жива? Ищет ли меня? Или его так же соблазнила роль Гадюки, как меня – волшебство?

Один из людей Рауля рассматривал меня слишком внимательно, и теперь он наклоняется к нему и шепчет что-то на ухо.

Его взгляд резко устремляется на меня, глаза прищуриваются. Он собирается меня о чем-то спросить, когда дверь таверны снова распахивается, и на сей раз заходит полдюжины королевских гвардейцев. Я опускаю голову, и Рауль улыбается.

– Значит, это правда? Ты и есть та принцесса-изменница?

Я пожимаю плечами:

– Что-то вроде того.

– Ищешь способ удрать с острова?

– Если честно, то, не будь Лайлы, меня бы уже и след простыл.

Рауль стискивает зубы:

– Так ты из-за нее рискуешь?

– Послушайте, я знаю, что мне никто не верит, но Гадюкой я стала не просто так. Я хотела помогать людям. И хотя этот план у меня чудесным образом не задался, я не могла бросить Лайлу и ребенка умирать.

Гвардейцы приближаются, осматривая каждый стол, и мое желание дать деру усиливается.

– Ничего не говори.

Рауль уже принял решение относительно меня, потому что поворачивает свой стул так, чтобы более или менее заслонить меня. Я наклоняю голову, прячась от рыскающих по сторонам взглядов.

– Добрый вечер, – как старых друзей, приветствует Рауль гвардейцев. – Чем обязаны?

– Да ищем кое-кого, – отвечает самый высокий и подсовывает Раулю лист бумаги с похожей на мою физиономией. – Видел ее в этих местах?

Рауль делает выдох и изображает раздумья.

– Не скажу, что видел. – Он поворачивается к своим людям. – Кто-нибудь видел такую?

Команда следует его примеру и качает головами.

– Уверены? – Гвардеец настойчив. – За ее голову полагается вознаграждение.

Рауль вздергивает подбородок:

– Сколько?

Я, затаив дыхание, прикидываю, за какую сумму он меня продаст, и украдкой оглядываюсь в поисках путей к бегству, если до этого дойдет.

– Достаточно хрусталя, чтобы такой, как ты, был счастлив, – отвечает гвардеец.

Глаза Рауля сужаются, он больше не разыгрывает дружелюбия. Вероятно, ему не нравится, когда какой-то гвардеец ставит его на место.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь.

– Мы будем тут несколько дней, – говорит гвардеец, понимая, что дело проигрышное. – Отыщи нас, если что-нибудь заметишь.

Рауль кивает, но, когда они отходят, сплевывает на пол и поворачивается к своим людям.

– Думаю, нам пора отсюда, как считаете?

Когда все встают, Лайла пугается.

– Я не понимаю.

– Я отвезу тебя домой, – говорит Рауль, и она оглядывается на меня. – Она может поехать с нами, – добавляет он, затем поворачивается ко мне: – Если хочешь.

Я обдумываю предложение.

– Куда вы направляетесь?

– Это важно? Отсюда.

Он прав, однако я не собираюсь слепо следовать за этими людьми.

– Это важно.

– Ладно, – озорно ухмыляется он. – На Третьем острове была когда-нибудь?

6

«Черная ночь» – потрясающий корабль. Сколоченный полностью из того же дерева сердценочи, что и фигура на носу «Девы», он – истинный сын Черного острова.

Хотя это относительно небольшое торговое судно, двухмачтовый бриг, наше плавание проходит быстро и гладко, и я не могу понять, почему до сих пор его не встречала.

Когда я спрашиваю Рауля, какие воды он предпочитает, тот лишь лукаво ухмыляется. Будто понимает, что в действительности стоит за моим вопросом.

– Она особенная, правда? – Он явно горд своим кораблем. – Сам ее строил. С помощью своих братьев.

Я под впечатлением, но не удивлена. Быстро прихожу к выводу, что Рауль – человек-тайна.

Мы незамеченными пробрались из таверны в порт, и, едва успели взойти на борт «Ночи», так здорово замаскированной, что ее было почти не видно на фоне черной воды, как уже отчалили. Нас с Лайлой отвели в трюм, который служил временным жильем, но при этом недоверчивый Рауль расположил своих людей по другую сторону запасного паруса, отгораживающего нашу половину.

– Они проводят вас на корабле, куда потребуется, – сказал он, однако мы оба понимали, что это средство предосторожности. Ведь вообще-то я была беглянкой, обвинявшейся в попытке убийства и измене.

Несмотря на то, что расстояние между мной и королем увеличивается, тревога, сдавившая мне грудь, не отпускает.

Мне по-прежнему тошно от страха за Торина. И от сознания вины, что я оставляю его на милость жадного до власти родителя. Может быть, не следовало покидать замок, не попытавшись помочь ему? Не было ли мое бегство проявлением эгоизма?

Однако возвращаться уже поздно, а потому я лишь надеюсь, что королевский целитель достаточно опытен, чтобы не дать Торину умереть, а король достаточно умен, чтобы ему не мешать.

Другая моя проблема остается неизменной. Восточные острова нисколько не ближе к миру, чем раньше, причем король представляет собой гораздо большую угрозу, чем мы с Торином предполагали. Во время суда я поняла одну очень важную вещь: на всех шести Островах у него есть сильные союзники. Без Торина флот снова подчиняется королю, а я вообще не командую ничем. Война никогда еще не казалась мне такой огромной, а моя армия – такой крохотной.

Мне понадобится помощь.

Если я тешила себя надеждой, что помощь может прийти со стороны Рауля и его людей, мысль эта испаряется, когда он приглашает меня отужинать в его каюте. Я ожидаю увидеть там и Лайлу, но, если не считать его охранника, расположившегося у двери, мы одни.

Когда я интересуюсь, зачем подобное уединение, он протягивает мне кружку рома.

– Мне кажется, нам нужно поболтать, и я не хочу, чтобы кто-то этому помешал.

Я делаю большой глоток золотистой жидкости и киваю.

– Понятно. Так что же я могу для вас сделать?

– Вылечить мою Лайлу.

Внезапно меня охватывает усталость. Растирая лицо, будто таким образом можно снять с себя ответственность, я спрашиваю:

– А с чего вы взяли, будто я это могу?

Рауль поднимается на ноги и начинает расхаживать по комнате.

– Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, не в курсе слухов о том, что ты уже однажды сделала?

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, поэтому не отвечаю.

– Это правда, что ты призвала морских хищников? Что в твоих венах течет волшебство?

Какой негодяй ему донес? На моем корабле никто бы меня не предал. К сожалению, этого нельзя сказать о моем лице, которое отвечает на вопрос Рауля лучше любых слов.

– Значит, это правда.

– Это было гораздо труднее, чем кажется.

– Но в тебе же есть волшебство? Как у Волшебников?

Я слышу в его голосе отчаяние. Ему так хочется, чтобы это оказалось правдой, ради женщины, которую он любит! И поэтому я даю ему самый честный ответ, насколько это возможно:

– Да, но я им почти не управляю, и у меня нет навыков, чтобы сделать то, о чем вы меня просите.

– А может, все дело в стимуле?

Он делает шаг ко мне, вскидывает пистолет и направляет дуло мне в лоб. Одновременно с этим его помощник подходит ко мне сзади, и я чувствую его пистолет спиной.

– Ты вылечишь ее, – заявляет Рауль, и его тон не оставляет сомнений в том, что, если я откажусь, он грохнет меня, не задумываясь.

– Я сказала, что не могу. – Мой голос звучит так же убедительно. – Угрозами этого не изменить.

Он нажимает на курок сильнее.

– Я все слухи о тебе знаю. Ты говоришь, что хочешь помочь, но ты такая же, как твой отец, которого ты убила. Или сделала вид, что убила, в зависимости от того, кому верить. Гадюки все одинаковые – жестокие, злые и себялюбивые. Я даю тебе возможность оправдаться.

Неужели так никто обо мне и слова доброго не скажет?

С меня достаточно. Молниеносным движением я бью Рауля по руке и выхватываю пистолет. Развернувшись, я прижимаю его к горлу второго противника, одновременно хватая его за кисть и притягивая ее к своему бедру так, что теперь его пистолет нацелен на Рауля. Не успели они моргнуть, как я их разоружила.

– Не стоит верить всему, что слышишь, – говорю я Раулю, наслаждаясь написанным на его лице потрясением, и одновременно жестами велю второму пленнику передвинуться так, чтобы оба стояли передо мной.

– А кое-чему стоит уделять больше внимания, – отвечает он, поднимая руки и сдаваясь.

Я осторожно опускаю пистолеты.

– Ступай, – обращается Рауль к своему охраннику, и тот только рад улизнуть из комнаты.

Я не спешу возвращать Раулю его оружие.

– Я вам уже сказала. Я не могу помочь Лайле. К большому моему сожалению. Я поговорю с ней, но, как только мы доберемся до Третьего острова, я вас покину.

– О, ты не попадешь на Третий остров.

Я хмурюсь.

– Не попаду?

Рауль пристально меня разглядывает.

– Что ты о моем острове знаешь?

– Очень мало, – признаюсь я. – На нем прекрасные леса, а люди склонны к отшельничеству… за исключением присутствующих.

– Ты там когда-нибудь бывала? – задает он вопрос, явно с подтекстом.

– Однажды.

– И как он тебе показался?

Я представляю себе Адлера, стоящего над человеком в капюшоне и требующего, чтобы я убила его и таким образом завершила Посвящение. Помню свой страх. Помню свое решение. Я не стану убийцей ни для него, ни для кого бы то ни было. Тот день изменил мою жизнь навсегда.

Я встречаюсь с выжидательным взглядом Рауля.

– Он выглядел покинутым. Я не заметила никаких обитателей. Вы первый человек с Третьего острова, кого я встречаю.

Не знаю, какого ответа ожидал Рауль, но сейчас он выглядит удовлетворенным, потому что глаза его светлеют.

– Хорошо, принцесса Гадюка.

– Можно просто Марианна.

Он поднимает бровь, но кивает:

– Марианна. Похоже, я на твой счет ошибался. А потому поведаю тебе кое-что о моих соплеменниках, чего они не стали бы тебе открывать. Что ты знаешь о Провидцах?

Я видела редкие упоминания о них в старых книгах в библиотеке Торина на Шестом, но вообще-то меня гораздо больше интересовала волшебная сторона вещей.

– Немного.

Рауль садится за стол и указывает на стул напротив. После короткого раздумья я соглашаюсь – как бы то ни было, у меня в руках по-прежнему два пистолета, а у него ни одного.

– Роль, которую играли Провидцы в нашей истории, забыта всюду, кроме Третьего острова. – Прежде чем продолжить, Рауль тянется за кружкой и делает глоток рома. Возможно, ему труднее делиться секретом своего народа, чем он думал. – Потому что Провидцы не хотят, чтобы кто-нибудь ее помнил. Видишь ли, все Провидцы родом с Третьего острова. Раньше, давным-давно, они делились знанием, которое провидели, с волшебниками. Те в своей великой мудрости советовали королям, как избежать катастрофы, но редко упоминали о роли, которую играли в этом Провидцы. Поэтому, узнав о грядущей войне, которая либо объединит Острова навсегда, либо приведет ко всеобщему разрушению, Провидцы решили, что с них довольно. Они хотели защитить лишь свой народ и сохранить деревья, потому покинули общество, предоставив другие пять островов собственной участи.

– Так вот почему никто больше не видит третьих островитян? – Мне все равно, что мой гнев выплескивается наружу. – Из-за войны, которую они предвидели? Той, которую я сейчас проигрываю? – А он еще смеет называть Гадюк эгоистами. – Кто вы, Рауль? Если ваши соплеменники прячутся, почему не прячетесь вы?

Некоторое время он молчит, но потом как будто решается. Сунув руку в карман, вынимает мешочек, открывает его и высыпает на стол между нами камушки. Они маленькие и совершенно круглые, поверхность их покрыта гравировкой, линиями и узорами, которые для меня ничего не значат, но, тем не менее, очаровывают.

Рауль берет камушки в руки.

– Это руны. Отец учил меня их вырезать, а мать – читать. Вот уже много лет они указывают мне мое собственное будущее.

Я выжидательно смотрю на него.

– Жить, – просто говорит он. – Я не согласен с решением моего народа прятаться в уединении. Вот почему ты оказалась на моем корабле. Я не хотел нанимать курьеров для перевозок своего ценного груза. Я никому не доверял. И потому ослушался отца и построил «Ночь».

История интересная, однако я научилась слышать ложь, завернутую в правду.

– Так вы курьер? – Я не скрываю насмешки. – Обычный торговец, поставляющий товары? – Я фыркаю. – Вы контрабандист, не так ли? Давайте догадаюсь. На Третьем острове не только красивые деревья растут.

Его глаза снова улыбаются.

– Ты видела черные цветы, которые покрывают леса. Скажем так: они обладают приятным эффектом, когда их подсушишь и подожжешь.

Я поднимаю бровь:

– Полагаю, налог на такие вещи высок – или я неправа?

Рауль пожимает плечами:

– Подобная роскошь должна принадлежать не только богатым.

– А вы герой.

Он не реагирует на мой сарказм.

– Не думаю, что Гадюка уполномочена судить мои моральные принципы. – Он вздыхает, убирая камушки обратно в мешочек. – Недавно они мне сказали кое-что новое. Не просто жить, но и сражаться.

– Хотите ко мне присоединиться?

Он смеется.

– Нисколечко. Нет, я готов сражаться – насмерть – только за одну вещь. За мою семью. Чтобы ее защитить и сохранить.

Теперь все постепенно начинает обретать смысл.

– И единственная проблема в том, что Лайла вас не помнит.

– Именно. Вот почему я попросил тебя ей помочь.

Теперь моя очередь смеяться.

– Если так выглядит ваша просьба, не хотела бы я увидеть ваше требование.

Рауль только плечами пожимает:

– Не знаю, что тебя не устраивает. Пистолеты ведь у тебя.

– Я говорила вам правду. Я не знаю, как помочь Лайле. Пока.

Рауль резко поднимает на меня глаза.

– Но ты хочешь научиться. Ты об этом?

Я киваю. У меня в голове после отплытия с Первого острова начал вырисовываться план. Способ победить в этой войне. Способ спасти Торина. Он непродуман, опасен и едва ли сработает, но это мой единственный план. Я предполагаю, что на Восточных островах остался один человек, который может мне помочь. Если она еще жива. А я чувствую, что жива.

– Не могу вам ничего обещать. Но если смогу, когда смогу, я вернусь домой и сделаю для Лайлы все, что будет в моих силах.

Он наклоняет голову и прижимает ладонь к сердцу.

– Ты совсем не такая, какой представлялась мне по слухам. Кроме одного.

Сомневаюсь, что мне хочется знать подробности.

– И что бы это значило?

– Ты умеешь драться.

Я с улыбкой пускаю пистолеты по столу в его сторону.

– Об этом вам лучше не забывать.

После этого Рауль позволяет мне оказывать помощь на корабле. Всякий раз, когда мы с Лайлой оказываемся наедине, я пытаюсь докопаться до ее воспоминаний, где бы она их ни зарыла, однако безуспешно.

Какими бы тщетными ни были мои попытки, я не могу не заметить, что, пока Лайла проводит время с Раулем, между ними начинает возникать определенная близость. Хотя она его не помнит, хотя она напугана и находится вдали от дома, Лайла снова тянется к Раулю. Что бы ни соединило их в первый раз, это повторяется. Любовь – волшебство гораздо более сильное, чем то, которым я мечтаю овладеть.

Я наблюдаю за ними и тоскую по Бронну. Каждый день я жду малейших признаков появления «Девы», однако здешние воды совершенно пустынны. В лучшем случае нам попадается какое-нибудь рыбацкое суденышко, какой уж там торговый корабль. Уходить далеко от дома всем мешает страх.

На пятый день, когда на горизонте появляется черный силуэт Третьего острова, Рауль подходит ко мне, когда я смолю палубу.

– Пора нам прощаться, – говорит он, обнимая меня за плечо.

Оперевшись на швабру, поднимаю на него глаза.

– Вы что, собираетесь бросить меня за борт?

– Посмотрим. Ты умеешь плавать?

Я смеюсь и отрицательно мотаю головой:

– Я буду по вам скучать, Рауль.

– Почему-то я в этом сомневаюсь. – Он делает паузу. – Могу я кое-что прочитать тебе перед твоим отъездом?

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду руны. Перспектива услышать о своем будущем слегка тревожит меня, и Рауль это замечает.

– Судьба не предначертана, – говорит он. – Камни не управляют тобой. Однако некоторая ориентация не помешает.

Я не в том положении, чтобы артачиться, и потому соглашаюсь. Мы усаживаемся на палубе, и Рауль снова достает свои камешки. Рассыпав их передо мной, он хмурится.

– Что? – Я падаю духом. – Все так плохо?

Он не отвечает, собирает их, бросает снова. И хмурится еще сильнее.

– Что там? Я умру? – Я шучу лишь отчасти.

Однако ему не до смеха. Я вижу в его глазах сомнение. И испуг.

– Существует одно древнее пророчество, которое мы на Третьем острове знаем с детства. «Надвигается буря. Дикая ярость, которая поглотит ночь и день, землю и море, пока не останется одна скорбь. Бойтесь ее, сражайтесь с ней, уничтожьте ее». Но никто не знает, о ком или о чем здесь идет речь.

Меня охватывает дрожь.

– Что говорят руны, Рауль?

– Бойся ее, сражайся с ней, уничтожь ее.

Наши взгляды встречаются, и мною завладевает ощущение роковой неизбежности.

– Что это значит?

Рауль качает головой.

– Не знаю. – Молчит, потом продолжает: – Это ты та буря, Марианна?

Впервые за время нашего знакомства он по-настоящему напуган.

– Рауль!

Крик опережает мой ответ, и мы оба оглядываемся на его первого помощника, указывающего на что-то в море.

– Что там?

Рауль бежит посмотреть и оборачивается ко мне:

– Королевский флот. Тебе пора.

Он хватает меня за руку и ведет на корму «Ночи».

– Я положил в твою лодку провиант, но боюсь, что недостаточно.

Я примеряюсь к крошечной рыбацкой плоскодонке.

– Да мне ни за что в такой посудине не обогнать флот!

Рауль снимает с шеи шнурок с круглой черной подвеской, сделанной из дерева. Она украшена замысловатой резьбой, изображающей лес, – я успеваю заметить это краем глаза, пока Рауль надевает мне шнурок через голову.

– Это талисман, который я сам изготовил. Он укроет тебя от взглядов врагов.

Должно быть, я выгляжу потрясенной, потому что он посмеивается.

– А как, ты думаешь, я столько времени оставался незамеченным?

– Я не могу его принять. Это слишком.

– Бери. Живи. И возвращайся к нам, когда найдешь способ помочь Лайле.

Лайла.

– Я не попрощалась!

Рауль подталкивает меня.

– Нет времени. Если, конечно, ты не рвешься воссоединиться со свекром.

Перспектива не из приятных, так что я забираюсь в лодку, отвязываю трос и перекидываю ему обратно.

Уже сев в лодку и взявшись за весла, я кричу:

– Почему вы помогаете мне?

Рауль посылает мне ослепительную улыбку:

– Потому что ты та девушка, которая не выстрелила.

Я разеваю от изумления рот, и Рауль принимается хохотать.

Я слышу его еще долго после того, как корабль исчезает из вида.

7

Последний раз, когда я гребла с Третьего острова на Четвертый, мне пришлось реквизировать парусник, чтобы добраться туда живой.

Но сейчас я уже не та, какой была тогда. И у меня нет выбора – плыть больше не на чем. Мне придется несладко.

Плоскодонка не предназначена для открытого моря, да и компаса у меня нет, так что я готовлюсь к утомительному путешествию. Благодаря скудной провизии, которой сумел снабдить меня Рауль, я хоть не умру с голоду, а солнце не такое жаркое, как в прошлый раз, когда я следовала этим маршрутом, так что шансов выжить у меня больше.

Дни заполняются бесконечным ритмом движений – тяни, отпускай, взад, вперед. Сон – роскошь, которой я не могу себе позволить, иначе меня снесет волной, поэтому разрешаю себе разве что ненадолго закрывать глаза днем, максимально используя ночные звезды для определения маршрута. Ладони, стертые о грубые весла, кровоточат, мышцы рук и спины молят об отдыхе, но я заставляю себя об этом не думать. Пренебрежение болью – вот единственный способ добраться до Четвертого острова, и потому я сосредотачиваюсь на том, что ждет меня впереди, и стараюсь не вспоминать о том, что осталось позади.

Жаль, что я так мало времени провела с Раулем, так мало узнала о его соплеменниках, но я рада, что пришлось прервать чтение рун. Не хочу думать о том, почему слова древнего и мрачного пророчества должны относиться ко мне. Гораздо интереснее понять, каким образом Рауль узнал, что я не убила того человека на Посвящении. Возможно, новости об испытании разошлись достаточно быстро, чтобы достичь его ушей, но мне почему-то кажется, что он узнал об этом иным способом. Когда-нибудь я его спрошу, если доживу. В каком-то смысле мне даже на руку то, что наши пути разошлись. Хотя я всегда была не прочь снова наведаться на Третий остров, Четвертый оставался желанным пунктом назначения.

Однажды я встретила женщину, которая увидела истинную меня, которая знала то, что ей не положено было знать. Вполне вероятно, что ярость Адлера убила ее, однако, подозреваю, что Старая Грязька переживет и конец света. Вопрос, скорее, в том, как ее отыскать.

На пятый день после расставания с «Ночью» припускает дождь. Поначалу я радуюсь воде, пополняющей мои оскудевшие запасы, но скоро оказываюсь мокрой насквозь, а под вечер промерзаю до мозга костей. Мое и без того медленное продвижение вперед делается еще более затруднительным. Я вот-вот готова сдаться, но вспоминаю Торина и Шарпа, думаю о том, что, отдаляясь от них с каждой минутой, я на самом деле приближаюсь с подмогой, и продолжаю грести.

Однако худшее впереди. Когда путешествие подходит к концу и манящие очертания суши на горизонте притупляют бдительность, у меня появляется спутник. На сей раз не солдаты и даже не человек. Опасность подстерегает под водой. Молодая гигантская змееакула заинтересовывается мною и начинает агрессивно наматывать круги вокруг лодки. Она еще не выросла окончательно, но ее обтекаемое туловище уже в два раза длиннее моего суденышка. Змееакула начинает биться в корпус своей змеевидной головой, и я могу лишь надеяться на то, что ей когда-нибудь это надоест и она уплывет восвояси. Даже если она не собирается причинять мне вред, одного взмаха ее сильного хвоста достаточно, чтобы меня опрокинуть, и, хотя я старательно училась подавлять страх перед водой, у меня нет ни малейшего желания оказаться в объятиях океана. Вероятно, она чувствует кровь на моих руках или пот на коже, потому что явно видит во мне добычу.

Змееакуленок устремляется к лодке, скользя в воде, как гигантский угорь. Мое суденышко в его челюстях сложится, как бумажное, поэтому надо действовать быстро. Я атакую первой: размахнувшись веслом, загоняю его в открытую пасть приближающегося звереныша, которая, к счастью, еще недостаточно развита, не то он разом проглотил бы меня вместе с лодкой. Зубы яростно вгрызаются в дерево, пожирая щепки, но за счет этого я умудряюсь приманить его поближе, достаточно, чтобы другой рукой ударить ножом точно между твердой, как доспехи, чешуей.

Змееакуленок изворачивается и уплывает, окрашивая океан кровью.

Несмотря на то, что вода мгновенно становится красной, я понимаю, что мой удар не был смертельным, и жду нового нападения. Но то ли он не ожидал подобного сопротивления, то ли не слишком голоден. В любом случае он считает, что я того не стою, и, к моему величайшему облегчению, плывет прочь.

Не желая проверять, не изменит ли он свое решение, я хватаю оставшееся весло и гребу им, при необходимости меняя борта. Теперь мне еще труднее, чем раньше. Но я все равно радуюсь, что у меня по-прежнему две руки, несмотря на то, что я была в столь опасной близости от острых, как бритва, клыков змееакулы.

Акуленок не возвращается, и через некоторое время я добираюсь-таки до Четвертого острова. Помятая плоскодонка вытащена на берег, и быстрый осмотр показывает, как близка она к пробоине в борту после атаки хищника. Оставив ее на пляже и даже не пытаясь спрятать, я, стиснув зубы, плетусь дальше, хотя мне отчаянно хочется передохнуть. Потрепанная лодчонка на песке никого не заинтересует, а вот я – дело другое. Впереди на дюнах кричит стая чаек, другая кружит над головой. Не обращаю на них внимания до тех пор, пока ветер не приносит запах гнили, от которого приходится зажать нос, чтобы не задохнуться. Захожу подальше на берег и обнаруживаю причину: прилив пригнал и бросил разлагаться на солнце дохлую рыбу. Я хмурюсь. Нет ничего странного в том, что на берегу валяется рыбий скелет, который обронила пролетающая птица или не пожелал есть падальщик. Но тут, должно быть, целый косяк, и я не могу представить причину, по которой всем этим рыбам вздумалось погибнуть одновременно.

Убегая от смрада и шума, я спешу вглубь острова.

Когда я впервые – так давно – прибыла на эти берега, меня поразила здешняя красота, бесконечные луга, полные цвета и жизни. Теперь все обратилось в пепел. Пустая и мертвая земля. Удаляясь от океана, я пытаюсь унять боль, а за мной по пятам следуют призраки. Я хочу встретиться с ними лицом к лицу, мне нужно встретиться с ними лицом к лицу, и потому, не обращая внимания на усталость, я направляюсь к тому месту, которое когда-то называла своим домом.

Теперь тут все слишком похоже на Третий остров, однако, если там леса и растения на черной почве процветают, здесь она отторгает жизнь. В воздухе висит запах дыма, у меня постоянно першит в горле.

Однако по-настоящему запустение потрясает меня лишь тогда, когда я приближаюсь к дому. Говорливый ручей иссяк, вместо здания – сгоревший остов. Я зажимаю ладонью рот, чтобы подавить всхлип, рвущийся наружу, иду к могиле, огибая пепелище.

Земляной холмик, насыпанный мною, – вот единственное, что не разрушено огнем. Обессиленная и одинокая, падаю на колени, затем ложусь на холмик ничком. Я никогда не прощу себе того, что стряслось с Йореном, Кларой и Томасом, но, возможно, даже хорошо, что они не стали свидетелями подобного кошмара. Вид пепелища разбил бы Йорену сердце так же, как разбивает мне.

Не знаю, как долго я так лежу, но скоро земля промокает от моих слез, которые я даже не замечала. Прижавшись к ней, я прислушиваюсь к любому шороху волшебства, ко всему, что можно было бы извлечь из глубины, однако не слышу ничего. Гул горы на Первом острове вселил в меня надежду, но здесь, похоже, его уже не дождаться.

Сжимаю кулаки, растираю между пальцами золу и нашептываю земле.

– Я найду способ это поправить, – говорю я, зная, что моя семья не услышит меня, как бы мне того ни хотелось. – Обещаю вам. Так или иначе, но я верну ваш остров.

Переворачиваюсь на спину и, опустошенная, смотрю в небо. Скорбь застала меня врасплох. Я думала, что давно распрощалась с этими людьми, не сознавала, насколько соскучилась по ним, не понимала, что ощущение горя никогда не проходит, а лишь затихает. Я была так полна решимости смотреть вперед, так стремилась искупить грехи Адлера, что все это время не позволяла себе переживать боль утраты. Но если ты забываешь своих родных, тогда какой вообще во всем этом смысл?

Готовая сказать последнее «прости», я встаю и, как могу, отряхиваю с себя золу. Больше здесь совершенно незачем оставаться, и потому я бреду к поселению.

На пути мне не попадается ни одной живой души. Люди на острове либо умерли, либо спаслись бегством. Но, несмотря на это, я чувствую, что не одна. Кто-то знал о моем прибытии и теперь меня поджидает. Даже во время моего первого посещения острова поселение не процветало, ну а сейчас оно больше похоже на груду угольев. Трудно сказать, где раньше была главная улица, и я пробираюсь через развалины с одинаковой тяжестью на сердце и в ногах, в поисках мест, где кто-нибудь мог бы найти укрытие.

Напрасно.

Старая Грязька сидит на земле, закутанная в лохмотья, – костяной остов, обтянутый похожей на бумажную кожей, – и, когда я замечаю ее, начинает смеяться.

– Моя волшебная девочка, – говорит старуха, широко раскидывая руки. – Наконец-то ты пришла.

– Снова здравствуйте, – отвечаю я, опускаясь на землю напротив нее. – Вы все-таки выжили?

Она только отмахивается:

– А ты сомневалась?

Возможно, старуха пока жива, но вряд ли это надолго, если судить по слабости ее тела, не говоря уж о рассудке. Я лезу в сумку и предлагаю ей хлеба. Она воспринимает это как личное оскорбление.

– Не разбазаривай. Тебе нужнее.

Я не совсем с ней согласна, однако не спорю, хотя и хлеб не убираю. Она еще может передумать.

– Вы знаете, почему я здесь?

Можно предположить, что да, поскольку она меня поджидала.

– Хочешь узнать про волшебство.

Я киваю с чувством странного облегчения.

– Я должна узнать, насколько оно важно. Стоит ли мне ответить на его зов или забыть раз и навсегда.

– Все зависит от того, почему ты спрашиваешь. Ради себя или ради других?

Я хмурюсь.

– Это разве важно?

Старая Грязька подбирает щепотку черной пыли и бросает в меня.

– Конечно важно. Неужели ты еще не поняла, во что вляпалась?

Я сдерживаюсь, не сплевываю пыль, но вытираю губы.

– Неужели волшебство – единственное средство восстановить настоящий мир на Островах? Вот почему я спрашиваю и вот почему я здесь.

Но даже произнося эти слова, я понимаю, что лгу. Я здесь не только поэтому. Я спрашиваю и ради себя. Ищу повод уступить соблазну и ответить на зов.

Старая Грязька разглядывает меня.

– Ты кто?

Я сбита с толку, но не успеваю ответить, она уже нетерпеливо продолжает:

– Ты Гадюка? Принцесса? Восточная? Западная? Сама ты знаешь, кто ты? – Старуха видит на моем лице неуверенность и ухватывается за это. – Тебе нужно знать. Ты обязана знать. Если не обретешь эту силу, никогда не овладеешь волшебством.

Она затронула во мне сразу несколько струн, и у меня вспыхивает желание защищаться. Даже не зная правду о своем рождении, я не понимала до конца, кто я, и просто боролась, не давая себе времени подумать о своем месте в этом мире.

– Не понимаю, почему это важно.

На сей раз я готова к грязевому дождю, который она мне устраивает, но не к ядовитым речам.

– Глупая девчонка. Ты разве не знаешь, почему вымерли волшебники? Король для этого даже не понадобился, они сами себя уничтожили. Что такое волшебство, как не власть? И ничто так не растлевает, как власть. Чтобы по-настоящему понять волшебство, ты должна быть готова рискнуть всем, пожертвовать всем, отдаться этой власти – и при этом не потерять в ней себя. – Она грустно качает головой. – Раньше или позже теряются все. Если у тебя не будет силы, потеряешься и ты.

Я смотрю на старуху – когда же потерялась она сама?

В ее словах есть правда. Меня всегда пугала собственная тяга к волшебству, непреодолимое желание отдаться ему без остатка. Я почувствовала его власть и вкусила его сладость и теперь тоскую по нему – всегда тосковала, – и это ужасает меня. Потому что я знаю: во мне живет тьма. Знаю, как легко потеряться в ней навсегда.

– А могут Острова вообще когда-нибудь вернуться к миру без помощи волшебства? – снова задаю я свой первоначальный вопрос.

Старая Грязька тянется к моей руке и пробегает костлявыми пальцами по ладони. Видимо, так она хочет меня успокоить, но у нее не получается.

– Нет. Без волшебства настоящего мира не видать.

Я вздыхаю, ощущая на себе груз неизбежности.

– Но как? Как кто-то может это волшебство вообще вернуть?

Она бросает на меня понимающий взгляд.

– Кто-то? Или ты? – Она насмехается надо мной. – Только волшебник способен вернуть волшебство, заново оживить Острова. А вот как? Этого я и сама не знаю. Никто не знает.

Я раздраженно спрашиваю:

– А как насчет Запада? Там волшебство есть, но все равно неспокойно.

Старая Грязька отодвигается от меня, сплевывает на землю и размазывает плевок, превращая в мерзкую кашицу.

– Без волшебства не может быть мира. Однако одно только существование волшебства его не гарантирует. Или ты не слышала, что я тебе сказала?

– То есть мне нужно научиться волшебству, но не заразиться им?

Теперь она улыбается, и ее улыбка становится все шире, пока старуха не начинает кудахтать:

– Дошло наконец, Гадючка! Начинаешь понимать? Начинаешь постигать то, о чем спрашиваешь?

Задача нерешаемая. Неудивительно, что она сошла с ума. Иметь решение, но знать, что оно невыполнимо, – да тут любой сбрендит. И все-таки… что же мне делать? Я поклялась защищать эти земли, этих людей. Я должна попытаться. Ради Бронна. Ради Торина. Должна попробовать.

Старая Грязька качает головой, будто слышит мои мысли.

– Вы ведь знаете, что мне придется это сделать, – говорю я. – Вы это знали до того, как я пришла. Так помогите же мне. Если можете что-нибудь подсказать, подскажите. Помогите мне.

Ее пальцы продолжают выводить узоры на мокрой земле.

– Волшебство исходит от природы. Оно либо дается, либо берется. Дается редко – чтобы повелевать природой, тебе необходимо завоевать ее уважение. А если берется? Тогда ты все равно что вор. Могущественный, но все равно вор.

Она перестает рисовать и хмурится. Теперь я понимаю, что движения ее не были произвольными. Она колдовала и что-то узнала. Что-то, что ее беспокоит.

– В чем дело?

Старая Грязька поднимает на меня глаза, впервые она выглядит напуганной. Точно как Рауль после прочтения рун.

– Твое время на исходе. Наше время. Твои враги уничтожат тебя и все, что ты любишь. Мы все будем уничтожены. – Ее пальцы вцепляются в меня, сжимаются, она притягивает меня к себе, глаза ее расширены от страха. – Я видела твою смерть, Гадючка.

Она отпускает меня, и я шарахаюсь от нее. Старая Грязька грустно смотрит на землю, стирая узор.

– И мне жаль тебя.

Мне как будто дали под дых. Я пришла в надежде на помощь, а слышу только мрачные предсказания. Приятного мало.

– Если король хочет меня убить, ему придется сперва меня поймать.

Однако Старая Грязька качает головой:

– Не король. Этот враг появился у тебя еще до твоего рождения.

В мозгу вспыхивает образ Адлера, дающего мне истечь кровью. Бьющего меня головой о стены. Пронзающего клинком мой живот. Я торопливо смаргиваю, прогоняя страх. Он мертв. Он больше не может причинить мне вреда.

– Кто это?

Когда наши взгляды встречаются, ее глаза светятся грустью.

– Вор. Больше я ничего не знаю.

Мне тут тоже больше нечего делать, и я поднимаюсь на ноги.

– Спасибо, – благодарю я ее, – за то, что поговорили со мной. Однако я все же попробую.

Старуха криво усмехается:

– Ну конечно. Но ты должна спешить. Те двое, кого ты любишь? Один умрет до следующей кровавой луны. Другой? Его судьба полностью в твоих руках. Как и судьба всех нас.

По коже пробегает ледяная дрожь ужаса. Кровавые луны редки, однако каждая приносит с собой страх и смерть. Последнюю я застала еще ребенком, и мне было запрещено выходить на улицу и принимать участие в ритуалах Змей, оберегающих от ее дурного влияния. Грейс, правда, мне про это рассказывала: как они охотились на серебристых тюленей, которые нежатся в лунном свете на скалистых островках, торчащих из океана. О том, как этих красивых, добрых существ затаскивали на борт и убивали, как Змеи раскрашивали их кровью свою кожу, чтобы отвадить несчастья, которые, по их верованиям, сопутствовали темно-красной луне. После всех этих историй я была только рада, что меня не выпускали.

Однако я понятия не имею, когда будет следующая.

– Сколько у меня времени до кровавой луны? – спрашиваю я Старую Грязьку в более чем легкой панике.

Она лишь пожимает плечами, будто подобные подробности неважны. Делая глубокий вдох, я наклоняюсь и кладу кусок хлеба ей на колени.

– Однажды мы все умрем, так что я не против умереть за людей, которых люблю. И если этот новый враг все равно нас всех уничтожит, что я теряю?

– Больше, чем ты знаешь, Гадючка. Больше, чем знаешь.

Ее отчаяние ранит меня, как ножом. Мне страшно подумать, через что она прошла, а хуже всего то, что я знаю: она об этом не расскажет. Чувствую, что такого рода боль можно познать лишь через собственные страдания, и к ним-то и ведет меня мой путь.

– Прощайте, – говорю я старухе, закидываю сумку через плечо и шагаю прочь.

Не успеваю я сделать нескольких шагов, как она окликает меня.

– Жертва, Гадючка. Ты должна узнать истинный смысл жертвы.

Кровь холодеет, но я продолжаю идти. После пугающего чтения рун Раулем и теперь еще этого пророчества о смерти и жертве мне на грудь ложится тяжесть нового предчувствия, а потому я делаю то немногое, что могу, – не теряя времени, покидаю это пустынное место.

* * *

Я направляюсь к юго-восточному побережью. Путешествие занимает несколько дней, и на всем его протяжении, пробираясь через пустоши, я не встречаю ни малейших признаков жизни. После встречи со Старой Грязькой одиночество меня только радует. Теперь я уверена в двух вещах: во-первых, волшебство опасно и приведет меня во мрак, а то и к смерти. Во-вторых, если я хочу, чтобы на будущее осталась хоть какая-то надежда, мне все-таки придется овладеть волшебством.

Оставляет желать лучшего.

Когда положение вещей становится непомерно дрянным и безнадежным, я решаю, что лучше всего действовать поэтапно. И первым этапом будет Шестой остров. Хотя я не была в крепости Торина с тех пор, как Адлер перебил тех невинных людей и отнял у Шарпа зрение, это единственное известное мне место, где есть библиотека, полная волшебных знаний. А мне теперь никакой помощью брезговать не приходится.

Гребли по океанам в неприспособленных для этого лодках с меня достаточно, поэтому я решаю найти другой способ добраться до Скалистого острова. Хотя на большинстве кораблей люди спасались во время пожара, меня не покидает жуткое ощущение, что кое-где местные просто не успели до них добежать. Вдоль береговой линии должны стоять покинутые корабли, а если они существуют, я их найду. Уже после нескольких часов поисков моя интуиция приносит плоды. Я обнаруживаю замечательный парусник – достаточно маленький, чтобы я смогла справиться с ним в одиночку, но достаточно большой, чтобы плавание прошло с комфортом. Я пробираюсь по грязи в бухту, где он стоит на якоре. Сейчас отлив, и вода мне всего лишь по пояс. На борту детским почерком написано название – «Лисичка». Молча благодарю ее прежних хозяев в надежде, что им удалось спастись другим способом. Проверяю «Лисичку» на предмет ее навигационных качеств, и скоро Четвертый остров становится лишь тенью на горизонте. Я мысленно клянусь, что либо вернусь на него, чтобы восстановить волшебство, либо не вернусь вовсе.

Погода благоприятствует, ветер дует в нужную сторону, и я успокаиваюсь. Уже давно усталость – мой самый неотвязчивый враг, и возможность передохнуть приходится очень кстати. Осмотр «Лисички» не приносит никаких особенных открытий, однако я обнаруживаю записную книжицу и обломок грифеля. Пока мы, довольные жизнью, скользим по спокойным водам, ласкаемые нежным бризом, я начинаю составлять травник – перечень всех известных мне растений и трав с их описанием, целебными свойствами и противопоказаниями. Я описываю, в каких рецептах какие травы использовала, кое-где делаю зарисовки, хотя получается так себе ввиду отсутствия у меня таланта. Эти лекарства надо записать на случай… ну, на случай, если я умру. Не хочу, чтобы мои знания, которые могут кому-то помочь, пропали.

Записывая рецепты настоек, помечая, какие комбинации трав особенно действенны, я чувствую, как меня охватывает легкое возбуждение. Если уж начну изучать волшебство по-настоящему, то совершу гигантский шаг от лекарств к зельям. Перспектива пугает, но и манит, и, думаю, в глубине души я всегда знала, что это произойдет. Я никогда не могла противиться зову волшебства, и глупо было думать, что смогу совладать с собой.

Когда я вхожу в туманы, окружающие Пятый остров, у меня возникает надежда, ощущение цели – пока не начинается дождь. Поначалу я не обращаю на это внимания; хотя видимость так себе, я знаю, что здесь глубоко и нет подводных скал, а относительно суровые погодные условия меня не тревожат. Но тут что-то бьет меня по плечу, заставляя подскочить. Оглянувшись, я с удивлением обнаруживаю на палубе мертвую неботкачку – красненькую пичугу, обитающую на утесах вокруг острова. Бедняжка, должно быть, умерла прямо в полете и упала вниз. Но тут на палубу падает еще тельце. И еще. Слышу всплески в воде и спешу глянуть за борт. Даже сквозь туман мне видны покачивающиеся повсюду на воде трупики. Море становится пернатым.

Это лишает присутствия духа не меньше, чем мертвые рыбы на Четвертом острове, и оставляет то же неприятное ощущение беды. Как будто надвигается что-то плохое и неведомое.

К тому моменту, когда в поле зрения появляется Шестой остров, я горю желанием покинуть океан и приступить к следующей части моего путешествия. Хотя до сих пор Скалистый остров ничем меня не привлекал, я мечтаю о том, чтобы поскорее найти книги Торина и получить новую возможность почерпнуть из них знания. Старая Грязька сказала, что время истекает, и я ей верю.

Напряжение не покидает меня. Если Четвертый остров был покинут, то Шестой населен гораздо гуще, чем раньше, поскольку кишит беженцами с Четвертого, так что, если я не хочу быть обнаруженной, придется передвигаться с осторожностью.

Я аккуратно провожу «Лисичку» через лабиринт смертельно опасных скал, окружающих Шестой, избегая портов и бухт, где могу привлечь нежелательное внимание. Вместо этого я направляю ее к негостеприимным утесам и хватаюсь за каменный выступ скалы. Не обмотай я предусмотрительно руки тряпками, моментально ободрала бы пальцы до мяса, но поскольку я вовремя спохватилась, мне удается без особого труда закрепить веревку на этом торчащем из воды камне. Перебросив сумку за спину, делаю глубокий вдох и начинаю карабкаться вверх. Острые края выступов смертельно опасны, они рвут ткань и до крови режут кожу, но зато тут есть за что ухватиться и во что упереться, так что подъем относительно удобен.

Взобравшись на вершину, я стягиваю с рук тряпки и набрасываю капюшон. Замок расположен на востоке, и мой путь лежит туда.

Ветер резкий. По пути я вспоминаю, как была здесь в прошлый раз, как моя команда схлестнулась в яростной битве с бандитами, захватившими поселение и фактически взявшими его жителей в плен. Ландшафт и расположение поселения в замкнутой долине сделали сражение особенно тяжелым, и невинные люди погибли, несмотря на все мои усилия. Моих усилий вечно не хватает. Холодный ветер, раздувающий юбку, не так леденит, как воспоминания. Чтобы отвлечься от нежелательных мыслей, я пытаюсь думать о том, ради чего сюда пожаловала. Когда я в прошлый раз читала эти книги, они очаровали меня, однако тогда я не была еще полностью готова к тому, что они хотели мне поведать. Теперь, надеюсь, я пойму их гораздо глубже.

Вдали темнеет заброшенная шахта. Мой путь пролегает мимо нее, и, оказавшись рядом, я невольно вспоминаю, в чем меня обвинил на суде лорд Пьер. Я, мол, лично мешала поставкам хрусталя, преследуя собственную гнусную выгоду. Безупречный способ настроить людей против меня. Вид этой некогда потрясающей шахты, превратившейся в призрачный остов, убивает. Бьющееся сердце промышленности острова вырвано. Вероятно, легче поверить в то, что в подобном злодеянии повинен убийца, чем признать истинную причину закрытия хрустальной шахты: ужасную катастрофу, произошедшую из-за нечеловеческих условий, – результат халатности, за которую, похоже, был в ответе сам лорд Пьер.

Мне нужно не только найти способ восстановить волшебство, но и вылечить экономику. Для одного человека это задача неподъемная, она просто раздавит меня. Я и не хочу решать ее самостоятельно, это должны были делать мы все: я, Бронн, моя команда, королевский флот под моим началом и Торин – новый король. Как мне теперь справиться с этим в одиночку, преступнице, разыскиваемой за измену?

Растущее во мне отчаяние вспарывает крик, долетающий из шахты. Я замираю, пытаясь понять, не почудился ли он мне, потому что внизу наверняка никого нет, не в том шахта нынче состоянии. Напрягаю слух и снова слышу крик, который может быть призывом о помощи. Черт подери! Не хватает мне сейчас снова отклониться от пути. Но какой смысл в геройстве, если я пройду мимо того, кто оказался в беде?

Вход в шахту расположен на вершине выступающего утеса. Ветер тут еще сильнее, да и место довольно жуткое. Однако природа меня не пугает. Я давно поняла, что бояться нужно людей. Схожу с дороги и лезу через груды камней, некогда извлеченных из шахты. Возможно, сюда забрел кто-то из ближайшего поселения и провалился – здешние заброшенные шахты безопасными не назовешь.

Ставшая теперь не более чем огромной открытой ямой на каменной поверхности, некогда шахта была окружена бревенчатыми лесами и лестницами, по которым рабочие спускались в ее темень. Единственное, что осталось от внешних сооружений, – деревянная платформа и система блоков, выступающая из дыры в земле. Когда-то она поднимала корзины добытого хрусталя и руды. Свалиться в шахту по ошибке ночью – легче легкого.

Подобравшись к краю, я заглядываю внутрь скважины. Сперва не вижу ничего, кроме темноты, но постепенно глаза привыкают, и я различаю вереницу платформ вдоль стен, переходы и лестницы, их соединяющие. Веревки и блоки, которыми неизвестно когда пользовались, висят без дела. Они представляются самым надежным способом проникнуть внутрь. Хотя вообще-то они – единственный способ.

Поглубже вдохнув, разбегаюсь и прыгаю в жерло шахты. Мгновение я не уверена, что мне удастся ухватиться за веревку, но руки делают это за меня, и я повисаю, прислушиваясь к позваниванию цепей и поскрипыванию дерева.

Выдержало.

Я с огромным облегчением спускаюсь вниз, глаза привыкают к полумраку. Достигнув платформы, легко спрыгиваю на доски. Тут и одной-то душно, представляю, каково трудиться в таком месте изо дня в день в окружении тысяч шахтеров, потных и испуганных. Смертельного спуска в центре вполне достаточно, чтобы заставить задуматься даже самых отважных.

Теперь, когда темнота поглотила меня, я снова прислушиваюсь. Поначалу не слышно ничего, но потом крик повторяется.

Выхватив из-за пояса кинжал, я пробираюсь по шатким доскам, едва удерживаемым балками, которые вертикально уходят в черную пропасть.

Я с ужасом понимаю, что звуки доносятся снизу, и с подозрением разглядываю приставную лестницу, ведущую к следующей платформе. У меня нет ни малейшего доверия к этим ступенькам, поэтому я прихватываю лестницу руками и ногами по краям, зажимаю клинок зубами и соскальзываю уровнем ниже. Затем пробираюсь в один из множества туннелей, уводящих от главной шахты. Здесь рабочие пробивались в недра острова в поисках еще более драгоценных материалов. Я следую каменистой дорожкой, выверяя каждый шаг. Естественный свет становится все слабее.

Что-то впереди привлекает мое внимание, и, прищурившись, я вижу нечто, похожее на лежащего на земле человека.

– Эй, – окликаю я. – Вы там как?

Он не отвечает, и, когда я подбираюсь поближе, становится понятно, почему. Бедняге уже ничем не помочь, от него остался один скелет в рваных тряпках, хотя местами на костях виднеется разлагающееся мясо. Присаживаюсь рядом на корточки и грустно вздыхаю. Умереть в таком одиночестве! Что с ним могло случиться? Прятался от бандитов? Или получил увечья, когда шахта еще работала, и не смог выбраться? Вставая на ноги, я что-то замечаю. Снова сажусь и наклоняюсь к нему, не обращая внимания на запах гниющей плоти и не веря своим глазам.

– Ну ты и хитрец, – говорю я скелету.

На месте зуба у самой стенки челюсти лежит маленький хрусталик. Даже кусочек такого размера невероятно ценен, и можно предположить, что мой мертвый знакомый украл его для себя. Кому бы пришло в голову заглядывать ему в рот так далеко? Я сую руку в череп, приоткрываю челюсть пошире и выковыриваю хрусталик, убираю драгоценную находку в мешочек, лежащий в подаренной мне Раулем сумке, и тут меня посещает новая мысль.

Однажды я прочла в древних манускриптах, что земляной хрусталь, по-простому называемый алмазной пылью, может быть использован в приготовлении зелий. Согласно теории, если добавить его с добрыми намерениями, он окажет положительное действие. Но если намерение злое, зелье превратится в яд. Подобный мощный ингредиент для меня гораздо важнее самого хрусталя, и я с интересом оглядываю стены пещеры. Поднявшись, провожу пальцами по острым камням, вздрагивая от покалываний. Когда я отнимаю руку, моя кожа покрыта искрящейся пылью. С улыбкой счищаю искорки в мешочек. Если это правда, у меня получатся вдвойне целебные настойки. Я думаю о Торине – подобная настойка может спасти ему жизнь.

Мерцающий впереди свет заставляет меня застыть. Я спустилась сюда, решив, будто слышу призывы о помощи. Но если у тех, кто здесь находится, имеется лампа, едва ли они в отчаянной опасности. Крик повторяется, на сей раз громче, и я понимаю, что совершила ошибку. То, что я слышала, не было призывом о помощи. Это было эхо разговора на повышенных тонах, улетевшее в ночь и достигшее моих ушей. Кто бы тут ни жил, они слышали, как я их зову, и у меня возникает ощущение, что незваный гость им не нужен. Хочу незаметно удалиться, но замечаю, что мерцание уже близко. Я больше не одна.

Стараясь двигаться как можно быстрее и тише и не наступать на гнилые доски, я устремляюсь обратно к главной скважине. Они знают о моем вторжении, и их очень много. Все же, если мне удастся добраться до веревки и выкарабкаться на поверхность раньше их, тогда я навсегда останусь для них лишь призраком. Я не теряю уверенности до тех пор, пока не оказываюсь в центральном проходе. Застываю как вкопанная. Бандиты уже повылезали из всех туннелей, ведущих отсюда. Они вооружены. И злы. И смотрят на меня.

– Хватай ее! – кричит кто-то, и ко мне с обеих сторон бросаются мужики.

Бежать некуда. Те, что слева, ближе ко мне, поэтому я концентрирую внимание на них. Я оглядываюсь, имея для решения доли секунды, и кидаюсь к топору, одиноко лежащему у стены. Взмах – и тяжелое лезвие обрушивается на гнилое дерево у меня под ногами. От удара слабые доски распадаются, проход рушится и отрезает меня от нападающих. Разъяренная толпа разворачивается, чтобы добраться до меня с другой стороны.

Я уже думаю о новой фланговой атаке и, разрубив топором балку, выдергиваю ее и размахиваю длинным клином, как оружием. И только изготовившись к схватке, понимаю, что допустила еще одну ошибку, причем большую. Структура, поддерживающая эти переходы, была и без того хлипкой, а я только что проделала в ней огромную дыру. Судя по скрипу бревен, балка, которую я вытащила, была важной ее составляющей.

Бандиты тоже его слышат – зловещий звук разрушения. Под нами крушится замысловатый каркас шахты, и поймать меня вдруг оказывается для них не так уж важно.

Начинается общая свалка. Бандиты толкаются и пихаются, чтобы добраться первыми до ближайших приставных лестниц. Кого-то на ходу сбрасывают в глубокий провал посередине. Тут никто никого не уважает, и я понимаю, что, спасая свои шкуры, эти люди не задумываясь растопчут меня.

Хватаюсь за лестницу раньше одного из бандитов и взлетаю как только могу высоко. Перекладины под моими ногами не выдерживают, как я и ожидала. Соскальзываю немного, и бандит вцепляется в мою щиколотку, пытаясь стащить меня вниз. Я лягаюсь и умудряюсь высвободиться, подтягиваясь на руках по одной из боковин. Остальные пытаются лезть за мной, от чего лестница угрожающе шатается, однако я сосредоточенно карабкаюсь вверх. Мне удается выбраться на следующий переход за мгновение до того, как снизу раздается оглушительный треск и все переходы начинают дружно рушиться, сшибая друг друга, как в карточном домике.

Я понимаю, что почва уйдет из-под моих ног через считанные секунды. Несколько смельчаков тоже добрались до перехода и теперь мчатся ко мне, чтобы выплеснуть свою ярость.

Слева от меня привязана веревка, и это моя единственная надежда. Ухватившись за нее, отсекаю ножом то, что ниже моей руки, и едва удерживаюсь, когда веревка начинает стремительно уносить меня вверх, оставляя бандитов внизу. Пока шахта схлопывается, меня возносит к блоку и швыряет, как из пращи, так что я отлетаю к краю провала. Цепляюсь за камни, не обращаю внимания на боль и лезу вверх. Когда остатки постройки скрываются в бездне, я кое-как выбираюсь на поверхность. Грохот внизу возвращается облаком пыли – последним вздохом бывшей шахты.

Еще бы чуть-чуть…

Отряхиваясь, я поворачиваюсь, чтобы убраться как можно дальше от этого хаоса, и замираю на месте.

За мной наблюдают трое. У меня перехватывает дыхание.

– Такую женщину, как ты, надо еще поискать, – говорит Бронн. – Капитан.

8

Он назвал меня капитаном.

Едва звучит это слово, как напряжение, о существовании которого я все это время даже не подозревала, отпускает меня. Я и не предполагала, насколько глубоко во мне засела неуверенность.

– Что так долго?

Бронн делает шаг навстречу:

– Мы делали все, чтобы за нами не увязался король, одновременно отслеживая твое продвижение. Непросто сохранять двуличие, знаешь ли.

Я позволяю себе улыбнуться:

– Думаю, у тебя это получается гораздо успешнее, чем ты себе представляешь.

Он отвешивает легкий поклон:

– Лучший комплимент, который мне делали.

Тут Бронн крепко обнимает меня, не обращая внимания на посторонних.

– Рад тебя видеть, – бормочет он мне в волосы, и, судя по тону, у него были большие сомнения в том, что он когда-нибудь это скажет.

Я прижимаю его к себе. Я так по нему соскучилась.

В конце концов слегка отстраняюсь и прищуриваюсь.

– Так, значит, я тебе заплатила? – напоминаю ему его слова на суде.

Бронн пожимает плечами:

– А что? Ты же велела нам тебе подыгрывать и доверять, что я и делал. – Теперь он весь сияет. – Обдурил их всех, скажи?

Я качаю головой и смеюсь:

– Еще как! Даже я чуть было не поверила.

Улыбка исчезает с его лица, и на смену ей приходит внезапная серьезность:

– Меня от каждого слова тошнило.

– Знаю. Извини, что тебе пришлось через это пройти.

Я неохотно отстраняюсь от него и иду поприветствовать своих друзей, замечая, что над нами кружит мой верный морской гриф Коготок. Харли, неудержимый и прямолинейный штурман, ставшая одним из моих наиболее доверенных друзей, выходит вперед и душит меня в своих материнских объятиях, отчего мне сразу становится теплее на душе. Не отпуская моих рук, она слегка отклоняется назад и рассматривает меня. Смотрит на тонкие, сбившиеся волосы, на исхудавшую фигуру, на кожу, покрытую синяками, и присвистывает.

– Я в порядке, – уверяю я. – Правда.

– Знаю, – сильнее сжимает она мои руки. – Ты круче, чем кажешься.

Но когда она мне подмигивает, я, чувствуя ее любовь и поддержку, делаю усилие, чтобы не разрыдаться.

Потом меня приветствует Тоби, и я готова поклясться, что с нашей последней встречи мальчишка вымахал еще на фут. Сын старшины-рулевого после смерти Адлера просто расцвел на корабле, хотя никак не привыкнет к морской качке.

– Вы в порядке, капитан?

Его беспокойство настолько искренне, что я обнимаю его.

– Теперь да. Где твой отец?

– Рен вернулся на «Деву» с остальным экипажем, – отвечает Бронн. – Надеюсь, у тебя есть план, потому что нам нужно срочно что-то предпринять.

– Есть. Ну или вроде того. – Я морщу нос. – Но тебе он не понравится.

Харли смеется:

– Меня-то ты знаешь: чем план безумнее, тем лучше.

– Расскажешь по пути к «Деве», – предлагает Бронн, однако я ухватываю его за руку.

– Нет. Я пока не собираюсь покидать этот остров.

Он хмурится, однако не произносит вслух вопрос, читающийся в его взгляде.

– На открытом пространстве разговаривать небезопасно. К югу отсюда есть пещера, в которой я раньше припрятывал хрусталь для Адлера. Там нас не потревожат.

Мы идем все вчетвером. Бронн не отходит от меня. Я рассказываю о бандитах, которых обнаружила в шахте. Если они прячутся по шахтам, пещера Бронна может оказаться не такой безопасной, как ему кажется, однако когда мы до нее добираемся, сразу видно, что здесь никого не было: вход едва различим среди темной груды камней. Мы пробираемся через лаз и присаживаемся среди острых выступов.

– Выкладывайте все. О Торине хоть что-нибудь слышно?

Троица переглядывается. Харли глубоко вздыхает и дотрагивается до моей руки.

– Муж твой все еще жив. Шарп при нем в замке, но это то немногое, что мы знаем о его состоянии. Что касается политики, все еще хуже, чем раньше. Бандиты воспользовались твоим заключением под стражу и бесятся. Было много смертей. Много нападений.

Хотя я примерно того и ожидала, выслушивать это больно.

– А сами Острова по-прежнему слабеют, – продолжает Харли. – Пожары распространяются по Целинному острову, и теряем мы не только урожай. Гибнет черная ежевика.

От этой новости мое сердце сжимается. После того как на Четвертом острове погибло столько целебных трав, запасы лекарств и без того таяли на глазах. Утратив главную составляющую второго бальзама, мы не сможем вылечить ничего и никого.

Харли между тем продолжает:

– Пастбища Пятого острова больше не возобновляются, так что животные голодают. Это похоже на… – Она делает паузу, и я напрягаюсь. Что она боится сказать? – Как будто Острова прокляты.

Я вспоминаю падение птиц и мертвых рыб на берегу и чувствую, что все взаимосвязано. Мог ли жар последних следов волшебства Четвертого острова стать той искрой, которая теперь медленно губит все остальные? Уж не Адлер ли обрек нас на смерть?

У меня внутри все сжимается. Потому что, если я права, мне понадобится не только волшебство для восстановления мира на Островах. Придется восстанавливать сами Острова. А как такое вообще возможно?

– Мы должны найти способ защитить Торина, – говорю я, отгоняя кошмарные мысли. Первым делом – главное. – Он жив милостью своего отца, и стоит только королю почувствовать малейшую угрозу…

– Об этом уже позаботились, – отвечает Бронн. – Там внутри мои люди. Они внимательно наблюдают и получили приказ действовать любым способом, чтобы только уберечь принца.

Я смотрю на него, осмысливая услышанное.

– Там твои люди?

Атмосфера в пещере меняется, воздух становится холоднее.

– Да, – говорит он, складывая руки на груди, будто защищаясь от моей реакции.

Я удивленно вскидываю брови:

– А не мог бы ты мне пояснить, как давно у тебя во дворце шпионы?

По его движению понятно, что отвечать на этот вопрос ему не хочется.

– Они появились еще до смерти Адлера.

У меня першит в горле:

– Так они люди Адлера?

– Нет, они преданы мне. Нам, – добавляет он с крохотным опозданием. – Я послал их туда сразу же после твоего обручения, чтобы…

– Чтобы что, Бронн? Шпионить за мной?

– Нет, чтобы защищать.

Он не понимает, почему я раздосадована, а я не понимаю, почему он не понимает.

– Почему ты мне не сказал? Я уже не один месяц была Гадюкой и заслуживала знать, где находятся мои Змеи.

Харли и Тоби внимательно рассматривают землю, надеясь, вероятно, на то, что она раскроется и они провалятся куда-нибудь подальше от этой перебранки. Мне же наплевать на их смущение. Я хочу знать ответы.

Бронн с ними явно не спешит.

– Потому что, если честно, я думал, что, если расскажу тебе о Змеях во дворце, ты велишь им проваливать.

– Ты прав, я бы так и сделала. Торин – наш союзник.

– И как только Торин занял бы трон, я собирался их оттуда убрать.

– Ты не имел права на это решение. – Мой голос острее камней, впивающихся мне в подошвы.

– Но хорошо, что я его принял. Не то недалеко бы ты убежала.

Я не сразу сознаю, о чем он.

– Так это была Змея?

Я-то думала, что булавку мне прислал Шарп. А это был член моей команды, которого я даже не узнала.

– Разумеется, – говорит Бронн. – А как еще ты выбралась бы оттуда живой?

Он бесподобен в своей уверенности, что это ему я обязана жизнью!

– Ах да, ну конечно! Ведь стоило мне выйти из камеры, и я выпорхнула через главные ворота!

Бронн растерянно качает головой:

– Всегда пожалуйста. И теперь те же Змеи следят за тем, чтобы живым оставался твой муж, хотя я могу их оттуда попросить, если хочешь.

Я сердито смотрю на него. К сожалению, нравится мне это или нет, но его шпионы для нас бесценны. И да, технически, они помогли мне сбежать, так что я должна быть им благодарна. Меня просто дико злит, что он держал это от меня в секрете. Что еще он утаивает?

Я заставляю себя встретиться с Бронном глазами и подавляю так резко накативший приступ гнева.

– Пусть будут. Они, вероятно, лучшее, что сейчас есть у Торина. – Не сразу нахожу в себе силы добавить: – И тебе спасибо. Я признательна за то, что ты послал мне подмогу.

Он согласно кивает, и напряжение слегка проходит.

– А насчет убийцы? – интересуюсь я, решая перейти на другую тему. – У тебя есть версии, кем он мог быть?

– Никаких. – Бронн несколько мгновений размышляет. – Думаешь, сам король в этом замешан? Он определенно больше всех от этого выиграл.

– Я так думала, но нет. Во время суда он навестил меня. Он искренне верит, что виновата я. А значит, у нас нет ни малейшей зацепки.

Теперь молчим мы все.

– А что там с этим незнакомцем на свадьбе? Ты его нагнал?

Я удивлена, что Бронн сам не упомянул о нем раньше. На мой взгляд, этот незнакомец – личность самая подозрительная, его таинственное присутствие на свадьбе почти наверняка связано с попыткой убийства.

Бронн поражает меня выражением смущения на лице:

– Я потерял его.

– Что?

Бронн – лучший охотник на свете. Он цели не теряет. От него никто не уйдет.

Незнакомец занимает почетное первое место в моем списке подозреваемых.

– Прости, – говорит Бронн. – Я проследил за ним до самого берега, а затем его след потерялся. Потом услышал о том, что стряслось с тобой, и забыл про него. – Ему становится неловко. – Думаешь, он и был наемным убийцей?

Я вспоминаю, как сверкнули янтарные глаза незнакомца в тот миг, когда он напал на меня. Я узнаю их где угодно. Но это не глаза незнакомца, прятавшегося в тени.

– В спальню проник не он, но, возможно, что он за этим стоит. Убийца владел неизвестным мне стилем ведения боя, причем владел потрясающе.

Я рассказываю, как он поймал мой нож.

– Итак, – говорит Харли своим обычным будничным тоном, – мы не знаем ни кто пытался убить принца, ни почему. Король цепляется за трон, и ему плевать, что будет с Островами. А тебя разыскивают за измену. Что будем с этим всем делать?

– Нам нужна помощь. – Все становится совершенно ясно. Ответ очевиден. Мне нужно волшебство и нужна армия. Куда еще за этим отправиться? Хотя я знаю, что им это очень не понравится. Бронну – наверняка. – Мы не сможем выиграть эту войну в одиночку.

– А к кому ты обратишься? Небольшая часть флота на нашей стороне, но кто еще? Ты сейчас не слишком популярна.

Харли проговаривает вслух мнение свое и Тоби, но я вижу, что Бронн думает быстрее. Он уже понял, что я предлагаю, и мотает головой. Я отвечаю Харли без экивоков:

– Я собираюсь вернуться на Запад.

– Нет. – Возражение Бронна ожидаемо, но оно энергичнее, чем я ожидала. – Туда мы не вернемся.

– Ты прав. Мы – нет. Вернусь я.

Бронн вскакивает на ноги, меряет шагами пещеру и трет лицо. Харли переводит взгляд с него на меня.

– Что я упустила?

– Они тебе не помогут, Марианна, – говорит Бронн. – Ты разве забыла, чем все кончилось? Мы едва ноги унесли.

– Теперь все иначе.

– Тебе придется открыться им ради того, чтобы получить хотя бы надежду на помощь, – продолжает он умоляюще. – Им наплевать на нас. Что мы для них?

Тоби смотрит с недоумением, но Харли уже начинает раздражаться.

– Вы нам не поведаете, о чем вообще разговор?

Я делаю глубокий вдох. Давно пора понять, что это не та тайна, которую можно хранить вечно.

– Вы оба знаете, что капитан Адлер не был моим отцом. Однако я вам не рассказывала, кто мои настоящие родители. Я в некотором роде… – Мне стыдно продолжать. – Ну, что-то вроде потомок королевского рода.

У Тоби отваливается челюсть, а Харли закрывает глаза и поднимает палец, останавливая меня.

– Прости, ты хочешь сказать «западного королевского рода»? Того, который был стерт с лица земли?

Я киваю:

– Того самого.

– Мне нужно выпить.

Бронн передает ей фляжку, и Харли делает большой глоток.

– Кто еще знает? – спрашивает Тоби.

Он смотрит на меня совсем по-новому. Так, будто я важнее, чем представлялось ему раньше. Мне это не нравится.

– Только Бронн и Торин. Грейс знала.

Всякий раз, когда я произношу ее имя, с моим горлом что-то происходит. Оно само сжимается так, будто ему надоело жить.

– И ты хочешь, чтобы так оно и продолжалось? – поднимает бровь Харли.

– Пока. Ты можешь себе представить, что сделает король, если узнает?

– Вероятно, добьет сына и заставит тебя выйти замуж за себя, – предполагает Тоби, и мы все оглядываемся на него.

Он прав. Именно так король и поступит. Он не должен узнать об этом никогда. Ради Торина.

И это еще одна причина, по которой я должна действовать незамедлительно. Перевожу дух, зная, что как только произнесу это вслух, обратного пути уже не будет.

– Я отправляюсь на Запад за армией.

Вот он, мой план. Только так я мыслю спасение Восточных островов. Спасение всех двенадцати.

– Чертовски отдаленная перспектива, – говорит Харли, но я понимаю, что она впечатлена.

Разумеется, она права, однако я полагаюсь не только на кровное родство.

– Ты не знаешь ничего ни о Западе, ни о тамошнем населении, – справедливо напоминает Бронн. – И будь уверена в том, что они тебя грохнут на месте. Им ведь, может, королевский род за ненадобностью.

– Народ Грейс сможет помочь, – спокойно напоминаю я.

Ему нечего возразить.

Харли смотрит на нас, понимая, что мы многое недоговариваем, однако не давит.

– Так, значит, идем на Запад?

Я не сдерживаю улыбку – ей всегда нравились трудности.

– Нет. Мы не можем оставить Восток без защиты. «Дева» должна оставаться здесь. Вам предстоит удерживать короля от поспешных действий и прежде всего заботиться о жизни Торина.

– Одна ты не пойдешь, – говорит Бронн, и, хотя я его за это обожаю, он забывает кое-что важное.

– Пойду. Теперь ты Гадюка, а не я. Ты обязан оставаться со своим кораблем.

Бронн впивается в меня взглядом так, что я перестаю замечать присутствие Харли и Тоби.

– Мы оба знаем, что этот титул переходит по праву лишь одним-единственным способом, и я никогда к нему не прибегну. Так что прекрати эту болтовню. Если ты собралась на Запад, я с тобой.

Никогда еще выражение на его лице не читалось с такой легкостью. Любовь, решимость и такое яростное желание защитить, что я тянусь к нему и нежно целую в губы.

– Тогда ладно, – шепчу я, проводя пальцами по его волосам. – Ты со мной.

Харли откашливается, но на ее лице улыбка. Мои друзья всегда были в курсе моих истинных чувств.

– Когда вы двое закончите, можно мне словечко вставить?

Я улыбаюсь и киваю.

– Если ты нам доверяешь, оставь старшими на «Деве» меня и Рена. Мы помурыжим короля, убедим его, что ищем тебя, и присмотрим за твоим принцем. А вы двое с минимальной командой будете поднимать на Западе войска. Как вам такое?

Беру Харли за руку.

– Никому не доверила бы мой корабль с большей охотой, – признаюсь я, сжимая ее пальцы.

– А как вы туда доберетесь? – интересуется Тоби.

– От флота с нами кто-нибудь еще остался?

– Кое-кто, – отвечает Харли. – Но если ты думаешь забрать один из их кораблей, подумай еще. Они нужны нам тут.

Бронн поворачивается ко мне.

– Мы украдем корабль.

– Правда? – Я поднимаю бровь.

– Этот остров кишит бандитами, и я знаю здешние пещеры. Поверь, мы что-нибудь подыщем.

Я не в силах сдержать ухмылку. Несмотря ни на что, побег вместе с Бронном да еще на ворованном корабле – это высшее блаженство.

– В таком случае у нас есть план.

Никогда не предполагала, что мне будет приятно пересекать неприветливый Шестой остров, однако когда мы идем вдвоем с Бронном, взявшись за руки, я на удивление довольна. Мы расстались с Харли и Тоби, которые вернулись на «Деву» проводить отбор экипажа, и теперь мы направляемся в замок Торина, после чего отправимся на поиски корабля.

– Ну, так ты решилась? – спрашивает Бронн, когда мы перебираемся через острый утес.

– Решилась на что?

Он косится на меня.

– Я не дурак. Есть только одна причина, по которой ты вернулась бы в замок, – книги. Хочешь пообщаться с Эстер, верно? Ты хочешь стать волшебницей.

Я вздыхаю. Я не уверена в том, что Бронн до конца понимает мою тягу к волшебству. Он никогда не слышал его зова и твердо стоит на ногах в этом мире. По его мнению, волшебства не существует. И все же Бронн знает или, во всяком случае, начинает догадываться, насколько оно для меня важно.

– Ты видел, на что способно волшебство, – говорю я и сама вспоминаю двух чудовищных и прекрасных морских хищников. – Я уже начинаю думать, что Торин был прав: без волшебства невозможно никакое единство. Я не уверена в том, что мы сможем вернуть Острова к миру, если не найдем способ им овладеть.

Рассказываю ему о своем разговоре со Старой Грязькой и о встрече с Раулем. Бронн очень тихо слушает историю о пророчестве, и потому я решаю, что всего ему знать не стоит. Про свою гибель не упоминаю.

– Я мало в чем уверена, – признаюсь, завершая рассказ, – но мне точно известно, что мы проигрываем, поэтому я уже не могу больше игнорировать ни свое происхождение, ни способности. А вдруг в том или другом заключен ключ к победе? Ты это понимаешь?

Бронн останавливается и гладит меня по щеке.

– Ну конечно понимаю. Просто я не знаю, как защитить тебя от того, о чем не имею ни малейшего понятия.

Я тянусь, чтобы поцеловать его в губы.

– Не нужно меня защищать. Просто будь со мной.

Он кивает, и я вижу, с каким трудом он прогоняет сомнения.

– Это я могу.

Мы продолжаем идти, но теперь молча, каждый наедине со своими мыслями. Что до меня, то я пытаюсь не думать о куче проблем в наших отношениях, о том, что мы делаем вид, будто не замечаем их. О чем только мы стараемся не говорить! Например, о том, что я замужем. Разве что Харли вскользь упомянула о Торине как о моем муже, мы же обходим эту тему стороной. Или о том, что я оттолкнула его на пиру после свадьбы. Но правда в том, что, сколько ни пытайся об этом не думать, от мыслей не уйдешь. Я чувствую, что между нами растут стены. Как бы мы ни любили друг друга, некоторые преграды не преодолеть.

Свадьба свежа в моей памяти, и это наводит меня на размышления о незнакомце, в погоню за которым я посылала Бронна. О незнакомце, которого считала убийцей, который перехитрил Бронна. В нем все было очень странным.

– Ты сказал, что меня было трудно найти, – говорю я и вижу, что Бронн слегка удивлен сменой темы. – Ты именно это хотел сказать?

– Да, – отвечает он, – как ни удивительно. Возможно, я бы тебя и не нашел, если бы не Коготок. Он отыщет тебя повсюду.

Достаю и показываю талисман:

– Мне его подарил Рауль. Сказал, что он защитит меня от враждебных глаз.

Бронн хмурится:

– Я тебе не враг.

– Нет, но он все равно должен был усложнить задачу. Вопрос в том, мог ли тот незнакомец со свадьбы иметь при себе нечто подобное? Это объяснило бы, как он умудрился скрыться.

На лице Бронна появляется намек на улыбку. Думаю, он признателен за предположение, будто его смогли выставить дураком исключительно благодаря какому-то волшебству. Но затем он берет талисман в руку, и улыбка тает.

– Что? – спрашиваю я, удивленная этой резкой сменой настроения. – В чем дело?

– Где он его взял?

– Сам сделал. А что?

– Это дерево сердценочи.

– И что?

Дерево редкое, но не секрет, что обитатели Третьего острова режут по нему.

Бронн редко выглядит взволнованным, но именно так он выглядит сейчас.

– Кто-то когда-то мне рассказывал, что корни Черного Леса по-прежнему пропитаны волшебством и все, вырезанное из тамошних деревьев, может стать талисманом. Вот почему их резные поделки так дороги и желанны. Я никогда в это не верил, считал выдумкой торговцев, задирающих цену. Но что, если это правда?

– А кто рассказывал?

Бронн не слушает.

– Но тогда «Дева» – не просто фигура на носу корабля.

Я понимаю, что он имеет в виду.

– Думаешь, это объясняет, почему ее нельзя победить?

– Возможно. И это объясняет, почему он заказал такую фигуру.

– Адлер? Это он тебе говорил?

Бронн кивает.

– Я никогда не думал, что Адлер верит в волшебство, а потому считал, что эту историю он находит такой же смехотворной, как и я. Но что, если он знал скрытую в ней правду?

Я не хочу думать о человеке, который меня вырастил, однако предположение не лишено смысла. Адлер хватался за любое преимущество над остальными. Он бы и это использовал, так, на всякий случай. Рауль говорил мне, что его народ хотел защитить деревья, – это неудивительно, если в них заключена хрупкая связь с волшебным прошлым.

– Но если у того незнакомца было нечто подобное, где он взял такой талисман? Кто помогал ему?

– Сдается мне, что Рауль не настолько на твоей стороне, как тебе кажется.

Это возможно, но я не уверена. Рауль переживал только по поводу Лайлы, ребенка и их безопасности. Придется и это добавить к списку загадок, которые мне нужно разгадать.

Оставшийся отрезок пути до крепости мы почти не разговариваем. Ее невозможно увидеть, если не знать, куда смотреть, даже после такого долгого запустения, однако, к сожалению, я никогда не забуду, где расположен вход в это заброшенное место.

Едва заметные следы крови на камнях – единственный намек на произошедшее внутри кровопролитие. Я останавливаюсь. Мне нужно какое-то время, чтобы собраться перед тем, как снова посетить сцену тех ужасных событий.

Чтобы открыть дверь, нам приходится навалиться вместе, и, когда мы наконец справляемся с этой задачей, нас обдает волна затхлого, сырого воздуха, будто наружу вырвался рой душ, ожидавших избавления. Света нет, и Бронн чиркает кремнем по лезвию своего ножа, пока искра не поджигает тряпку, а я тем временем уже медленно углубляюсь в темный проход. В воздухе нависает ощущение горя, будто сам камень оплакивает трагедию, свидетелем которой стал, и выражает свои холодные соболезнования. Я прижимаюсь лбом к стене и отвечаю ему тем же. В тот день мы все видели то, чего не следовало, и память о прикосновении к пустым глазницам Шарпа возвращается кошмаром, который я тщетно пыталась забыть.

Бронн мягко касается моего плеча. Фонарь уже горит.

– В какую сторону?

Конечно! Он ведь никогда раньше здесь не был, не участвовал в этом злодеянии. Завидую ему.

– Сюда.

Мы минуем главную пещеру, в которой возвышаются двенадцать камней. Мне хочется поскорее пройти мимо, но Бронн потрясен их великолепием. Неохотно следую за ним в помещение. Он ходит между камнями, разглядывая засохшую и все еще заметную на них кровь.

– Двенадцать камней. Двенадцать островов? – Он вопросительно поднимает бровь.

Я вздыхаю:

– Да. Торин и многие другие считали, что воссоединение Востока и Запада – единственный путь вперед.

– Воссоединение через волшебство?

– Возможно, – пожимаю я плечами. – Кто знает? Но когда-то волшебники существовали, и даже ты не станешь этого отрицать.

– Я всегда считал их охочими до власти самовлюбленными пройдохами, говорившими то, что хотели слышать короли.

Мой смех звучит неискренне.

– Может, ты и прав. – С меня достаточно. Не могу больше видеть эти камни. – Идем, нам сюда.

Какая-то часть меня переживала, что я не вспомню, как найти комнатку, спрятанную за лабиринтом туннелей, и совершенно зря. Меня к ней будто невидимая нить ведет – я точно знаю, куда иду. Мне не нужен даже Бронн с его фонарем. Даже закрыв глаза, я все равно нашла бы дорогу. Несмотря на царящую повсюду грусть, я начинаю улыбаться. Книги ждут.

Деревянная дверь открыта. Никто не подумал вернуться и закрыть ее после нападения Адлера, поэтому она так и осталась распахнутой после того, как Шарп вбежал, чтобы забрать нас с Грейс. На какое-то мгновение я погружаюсь в воспоминание вместе с призраками, отягощенная их печалью, но стоит мне войти в комнату, и я сразу утешаюсь.

Бронн поднимает фонарь, освещает все вокруг и присвистывает:

– Сколько же книг!

– Знаю.

Я улыбаюсь. Он – нет.

– И как мы все потащим?

– А зачем, думаешь, я тебя сюда привела? – Теперь мне удается выдавить из него улыбку, и она озаряет комнату лучше любого фонаря. – Не переживай, мне нужно найти только самые важные. Во всяком случае пока.

Он ставит фонарь на каменную плиту и садится рядом.

– И какие же из них?

Я пробегаю пальцами по пыльным обложкам.

– Пока не знаю.

Его разочарование очевидно, однако надо отдать ему должное – он молчит. Просто ждет, пока я вдыхаю запахи и кружу вокруг своей добычи. По правде говоря, понятия не имею, какие брать, однако у нас мало времени, и я напрягаю память. К счастью, поскольку после меня никто сюда не заходил, большая часть того, что я читала, по-прежнему лежит в раскрытом виде на столе.

Где-то после часа раскладывания книг по разным стопкам нетерпение Бронна начинает действовать мне на нервы.

– Почему бы тебе не вернуться в главную пещеру? – предлагаю я. – Если пойдешь прямо по туннелям, попадешь в кладовую. Возможно, ты отыщешь там мешки или еще что-нибудь, в чем мы все это потащим.

Не получающий удовольствия от безделья Бронн сразу же уходит, оставив мне фонарь. Даже в темноте, я уверена, он найдет правильную дорогу.

С его уходом все успокаивается и возвращается тишина. Я отбираю основные книги – те, ради которых вернулась, которые читала раньше и пыталась понять, однако остаются целые полки и стопки, переполненные еще нетронутым знанием. Я обвожу их взглядом несколько раз, и каждый раз обращаю внимание на несколько новых книг, которые словно выделяются среди остальных. Если бы Бронн сейчас спросил меня, каким образом они выделяются, я не смогла бы объяснить. Но они особенные. И я знаю, что должна взять именно их.

Некоторые книги достать проще, другие – сложнее. Вернувшись с двумя большими джутовыми мешками, Бронн застает меня балансирующей на неустойчивой стопке книг в попытке дотянуться до маленького томика, забившегося в самый темный угол. Однако мне он кажется необыкновенно ярко сияющим и интересует меня больше других.

– Осторожно, – говорит он, устремляясь мне на помощь, однако мои пальцы уже вцепились в ценную находку и выдергивают ее перед тем, как я спрыгиваю на землю.

– Я готова. Давай загружать.

– Какие?

Я указываю на две свои стопки, и Бронн вздыхает. Обе совсем не маленькие.

Похлопав его по спине, беру у него один из мешков.

– Давай, ты парень крепкий. Справишься.

Он что-то бормочет себе под нос, но я знаю, что на самом деле Бронн не сердится, особенно если судить по тому, как аккуратно он укладывает книги. Когда мешки собраны, мы вешаем их себе за спины. Я сразу же думаю, не слишком ли я пожадничала.

– Ты чокнутая. Ты ведь знаешь об этом? – говорит мне Бронн, кряхтя под тяжестью мешка. Будучи джентльменом, он взял тот, что поувесистей.

– А ты тогда кто, если мне помогаешь? – От напряжения мой голос дает петуха.

– Дурак. – Его тон, до сих пор шутливый, внезапно делается серьезным, и я удивлена тем, как странно он на меня смотрит. Грустно и счастливо одновременно. – Я ведь сделаю все, о чем ты меня ни попросишь.

Я скидываю мешок и бросаюсь его обнимать и горячо целовать.

– Тогда обещаю никогда не просить слишком многого.

Он благодарно кивает, и я снова подбираю свои книжки. Пока мы бредем по туннелям, горбясь под тяжестью ноши, я никак не могу позабыть выражение его лица.

Бронн – воин. Он учился быть до крайности беспощадным, выполнять все, что ему велят, и никогда не промахиваться. Убийца не должен иметь уязвимых мест, а Бронн всегда был лучшим из убийц. Однако когда мы покидаем темноту горы и выходим на открытый воздух, слова Старой Грязьки снова звенят у меня в ушах. Она говорила о жертве. О потере всех, кто мне дорог. Судьба человека, которого я люблю, в моих руках, и при одной только мысли об этом чувство надвигающейся беды выворачивает мне душу.

У Бронна есть одна слабость. Та, которая может его погубить.

Я.

Мы спешим через остров к южному побережью, где надеемся найти корабль. Эта сторона облюбована бандитами из-за многочисленных укромных бухт, где легко укрыться. Я и без предупреждений Старой Грязьки, по-прежнему зудящих в голове, знаю, что время не на моей стороне. Я – особо опасная женщина, за которой охотится корона. Мой муж – раненый зверь, пойманный в капкан. Если он умрет, потому что я слишком замешкалась…

Невыносимая мысль прерывается зрелищем дыма, поднимающегося впереди из-за зубчатого гребня вблизи береговой линии. Мы с Бронном переглядываемся.

– Пожалуйста, скажи мне, что там нет поселения, – прошу я в ужасе, оттого что уже знаю ответ.

– Одно из немногих на острове, не занимающихся добычей ископаемых, – говорит он. – Это по большей части таверны и постоялые дворы для торгового люда и контрабандистов.

Мы одновременно выхватываем оружие, сбрасывая книги на землю. Я торопливо засовываю их в щель между камней, надеясь, что, когда мы за ними вернемся, они все еще будут на месте. Пригибаясь, мы бежим к выступу холма и там падаем ничком на землю, не обращая внимания на боль от острых камней и пытаясь понять, что происходит.

Что бы ни случилось в поселении, слишком поздно, чтобы чем-то помочь. Не видно ни признаков сражения, ни людей, только несколько зданий в огне. Худший ущерб им уже нанесен, так что остались лишь каменные остовы.

Мы приближаемся к ступеням, которые ведут внутрь естественного кратера, где гнездится поселение, двигаясь бесшумно, чтобы не привлечь внимания тех, кто может все еще находиться там. Воздух наполнен дымом, и я могу определить по запаху, что горит не только дерево. У обугливающейся плоти свой собственный, безошибочно угадываемый смрад.

Первое здание, до которого мы добираемся, похоже, было когда-то постоялым двором, и, хотя огонь его не тронул, оно полностью обчищено. Быстрый осмотр подтверждает, что вынесено все сколько-нибудь ценное. И ни души.

Бронн уходит проверять задние помещения. Я исследую верхние комнаты, ничего не нахожу и вскоре слышу, как Бронн окликает меня по имени. Сбегаю вниз и через заднюю дверь кидаюсь туда, где он стоит.

– Что? Что там? – спрашиваю я, оглядываясь в поисках опасности.

Однако Бронн лишь указывает мне за спину, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, зачем он меня звал.

Хозяин постоялого двора пригвожден к деревянной двери, его руки и ноги широко расставлены, запястья и щиколотки пробиты каменными клиньями, а осколок побольше торчит из груди. Язык вырезан и прибит рядом. Предупреждение? Он что, пытался защищаться? Может быть, его слова оскорбили убийцу?

Мы вместе освобождаем тело от этой гротескной позы и кладем на землю. Бронн накрывает его старым одеялом и, стоя рядом с трупом на коленях, смотрит на меня.

– Что думаешь? – спрашивает он.

– Думаю, что бандиты обнаглели, – отвечаю я. – Не боятся возмездия.

Бронн ничего не говорит. Ему и не нужно.

– Надо осмотреть остальную часть поселения.

У меня такое чувство, что эта страшная находка – не последняя.

Отсутствие тел по мере нашего продвижения беспокоит меня. Должно быть больше свидетельств битвы, люди должны лежать там, где их настиг меч врага. Целое поселение не может просто исчезнуть. Возможно ли, что они успели спастись?

Когда я нахожу их, последние надежды тают. Что привело всех этих людей в каменное здание на дальней оконечности кратера, я никогда не узнаю. И уже неважно, прятались они, или же их согнали сюда, как скот на бойню, именно здесь они нашли свой кошмарный конец. Все помещение заполнено обугленными останками – сгрудившиеся семьи, родители, пытающиеся укрыть детей от непреклонной силы. Воздух омерзителен – я вдыхаю смерть.

Бронн заходит в здание следом за мной, и какое-то мгновение мы просто стоим молча. Потом он кладет руку мне на плечо.

– Вероятно, дым убил их раньше, чем подоспело пламя, – говорит он, будто это должно меня успокоить.

Зажав рот и нос, подхожу к трупам поближе. У того, что лежит поверх другого ближе остальных к двери, из спины торчит нож. Я выдергиваю его и поворачиваюсь к Бронну.

– Либо они уже были мертвы.

Бронн хмурится:

– Думаешь, их порубили во время бегства?

Я пожимаю плечами:

– Может быть. Во всяком случае некоторых. Какая разница, как они умерли? Они мертвы, и я ничего не могу с этим поделать.

С криком отчаяния я швыряю нож через комнату и выскакиваю наружу. Не оглядываясь на поселение, я спешу забрать свои книги, а мое сердце становится таким же острым и неподатливым, как камни под ногами.

Я так долго боролась за справедливость, за мир! Но теперь я хочу только одного – мести. Волшебство в моей крови взывает к пролитию чужой крови. Возмездие. Возможно, мне пора прислушаться.

9

Бухта, спрятанная в юго-восточной оконечности острова, – место жалкое, унылое и пригревшее всего лишь один корабль. Но нам больше и не надо.

На палубе трое греются на солнце, как черепахи. Тут же бочонок, играющий роль стола, на котором они играют, курят и пьют.

– Извините, пожалуйста.

При звуке моего голоса они дружно разворачиваются, вскидывают пистолеты, но, поняв, что это всего лишь я – всего лишь женщина, – так же дружно расслабляются.

– Чего тебе нужно? – интересуется самый старший, предположительно капитан.

– Хочу покинуть остров. Готова отработать свой проезд.

Мужчины обмениваются взглядами, их вожак поднимается на ноги. Его пошатывает от перепития.

– И какую такую работу ты можешь делать на корабле?

Вид платья притупляет его бдительность, на это я и рассчитывала. Если бы он пригляделся к рубцу, оставленному на моем лице Кливом, к стали, поблескивающей во взгляде, он бы заподозрил ловушку.

– Вы удивитесь.

Он фыркает:

– Женщин на борт не берем, от них одно несчастье.

– Ну пожалуйста, – умоляю я, великолепно изображая отчаяние. – Мне во что бы то ни стало нужно уплыть отсюда.

Он даже не удостаивает мою просьбу ответом.

Я пытаюсь зайти с другой стороны:

– Позвольте мне сыграть с вами. Если я выиграю, вы возьмете меня в команду.

Они покатываются со смеху, будто в моем предложении есть что-то забавное. Тогда я вытаскиваю кусочек хрусталя, который вынесла из шахты, и показываю им:

– А если проиграю, вы получите его и никогда меня больше не увидите.

Вид хрусталинки действует на них отрезвляюще.

– Допустим, мы слегка поторопились, – говорит мой собеседник, вытирая нос краем рукава. – Чего стряслось-то? С мужем проблемы?

– Скажем так, есть кое-кто, кого я не желала бы больше видеть, – отвечаю, подходя к столу.

– Меня зовут Джед, – представляется он, подсовывая мне бочонок поменьше вместо стула. – Это вот Арнольд. А это – Ларри. Он проигрывает, правда, Ларри?

Ларри молод и особенно рад моему появлению, видимо, полагая, что удача вернулась к нему. Бедный Ларри.

– Ты когда-нибудь раньше играла в костяшки? – скептически интересуется Арнольд, покручивая кость между пальцами.

Адлер научил меня костяшкам раньше, чем я научилась ходить, когда он еще был моим отцом, а я его дочкой, на которую он возлагал большие надежды. К десяти годам со мной на «Деве» уже никто не играл, потому что всем было ясно – они проиграют. Когда Адлер хотел развлечь соперников или даже сотоварищей, он вытаскивал меня как секретное оружие, чтобы я выигрывала их сокровища и, что, вероятно, было еще важнее, унижала их.

– Раза два, – отвечаю я и вижу на лицах мужчин самодовольные улыбки. Они блаженно уверены в том, что хрусталь уже их.

– Я хожу первый, – заявляет Джед, делая глоток рома. – Покажу тебе, как это делается.

Он берет в руку пять костей, подбрасывает в воздух и пытается поймать тыльной стороной ладони. Получается поймать только две. Он подбрасывает их снова, на сей раз ловя в ладонь только одну. Теперь это его «партнерша», его основная кость для метания. Неплохое начало, если учесть, сколько он выпил.

– Играем без смашек, – напоминает Ларри, и я не уверена, касается это меня или Джеда.

– Знаю, – отзывается Джед.

Но я вижу: он надеялся, что Ларри не напомнит об этом, потому что теперь ему приходится бросать свою «партнершу» в воздух и подхватывать одну из остальных костей раньше, чем он ее поймает, продолжая так до тех пор, пока не подберет их все. Смахивание означало бы, что он может сдвигать кости ближе. Без «смашек» игра значительно сложнее.

Джед преодолевает все препятствия и поздравляет себя с победой.

– Так вот, – говорит он, указывая на меня, – если ты дойдешь до этого уровня, перейдешь на двушки.

Он демонстрирует сказанное, подбрасывая «партнершу» и одновременно прихватывая в кулак сразу две кости.

Арнольд и Ларри закатывают глаза. Представление Джеда их не впечатлило. Хотя им это и не важно. Лишь бы победить меня и заполучить хрусталь.

Джед добирается до четверок, но тут удача изменяет ему. Все четыре кости оказываются в кулаке, однако «партнерша» падает. Он теряет ход.

– Нормалек, – считает он, кидая кости смеющемуся Арнольду. – Попробуй перебить.

Арнольд начинает все сначала, а Джед тем временем продолжает заправляться.

– А где ты такой хрусталик углядела? – интересуется он, присматриваясь к мешочку у меня на коленях.

– В штольнях. – Я поднимаю на него взгляд и замечаю в его глазах искорки подозрения. – Точнее, мой муж. Я взяла у него.

– Бедняжка, – хихикает Джед. – Что он с тобой сделает, когда ты вернешься домой с пустыми руками?

Когда я отвечаю, что ничего, он улыбается:

– Ага, ничего хорошего, сдается мне.

– А где остальная ваша команда? – спрашиваю я, наблюдая, как Арнольд с трудом справляется с первым кругом игры. С координацией у него не все в порядке, вероятно, из-за рома.

– За припасами пошли. У нас тут одно дельце, так что, как только затаримся, сразу же отчалим.

– Вот как?

Я навостряю уши, но делаю вид, что мне это не особо интересно.

Ларри уточняет:

– Отчалили бы еще черт знает когда, если бы Феррис не подпалил соседнюю деревеньку только из-за того, что не пожалел огонька.

Продолжаю изображать безразличие, но сердце у меня екает. Феррис – один из тех особенно изворотливых бандитов, которых мы так и не смогли поймать за несколько месяцев. Он среди ближайших сподвижников Карна, хладнокровный убийца, ответственный за бойню, на которую мы только что наткнулись. Если бы мы сцапали Ферриса, я бы заставила его расплатиться по всем счетам – конечно, после того, как он поведал бы мне, где найти Карна.

У Джеда такой вид, будто лягнул бы Ларри, если бы дотянулся, поэтому я поспешно задаю отвлекающий вопрос:

– А кто такой Феррис?

– Никто, – отвечает Джед, свирепо таращась на Ларри.

Арнольда этот разговор отвлекает. Начав подбирать двушки, он роняет «партнершу».

Теперь очередь Ларри.

– А то ей до этого есть дело, – говорит он, оправдываясь перед Джедом. – Будто она с нами останется.

– Если только не выиграю, – замечаю я.

Он фыркает:

– Да ладно.

Джед был прав – Ларри в игре никакой. Он не может справиться даже с однушками, так что теперь ход за мной.

– Ну и, мне их вот так нужно подбрасывать? – уточняю я, с трудом ловя костяшки тыльной стороной ладони.

Мои противники хохочут, чувствуя, что хрусталь уже у них в кармане.

– Типа того, – соглашается Джед, качая головой.

Его мысли видны невооруженным глазом: женщины – дуры. Если я такая идиотка, то заслуживаю того, чтобы меня использовали. Внезапно я ясно представляю, как втыкаю кинжал ему в живот и стираю с его морды эту гадкую ухмылку. Сама не ожидала от себя такой злобы. Часть меня хочет действовать, злость на Джеда вскипает, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я думала, что сумела справиться с той тьмой, на которую способна, однако теперь вижу, что она лишь дремала. Ее разбудили, необузданную и мощную, а волшебство, которое тихо танцует во мне, словно ободряюще ей что-то нашептывает.

Хватит уже им помыкать мной. Я выиграла нам достаточно времени. Теперь нужно оттолкнуться от темных мыслей, пока они не пустили корни.

Выбрав «партнершу», я пулей проскакиваю однушки. Рука у меня проворна, как молния, так что пьяные глаза мужчин не поспевают за ней. Моя реакция не ослаблена алкоголем и натренирована годами упражнений. Я молча преодолеваю двушки, трешки, а когда начинаются четверки, все трое покрываются потом.

– Кажется, ты говорила, что играла раз или два, – напоминает Джед, ерзая на бочонке. Похоже, ему не нравится, когда его обставляют женщины.

– Так я и сказала.

Ну обманула, с кем не бывает.

Я подбрасываю «партнершу», подхватываю все четыре кости, и «партнерша» возвращается на место. Я выиграла.

– Так когда мы поднимаем парус?

Ларри смотрит на меня, сбитый с толку тем, что только что произошло.

– Ты не можешь плыть с нами.

– Но я же выиграла. Мы договорились.

Джед с недоверием трясет головой:

– Нет, ты жухала. Договор отменяется.

– Как это я жухала?

– Ты отвлекала нас. Своими… сама знаешь.

Он тыкает в меня, так что я могу лишь догадываться о том, что он подразумевает мои женские достоинства.

– А давайте, – предлагаю, – спорить по новой. Я подброшу все пять костей. Если не поймаю их обратной стороной ладони, то уйду, как мы договаривались, и подарю вам хрусталь.

Джед прищуривается:

– А если поймаешь?

– Тогда ваш корабль станет моим.

Они некоторое время молчат, после чего разражаются гоготом.

– Станет твоим?

– Ага.

– Тогда давай, – соглашается Джед. – Хрен ты поймаешь их все.

Я пожимаю плечами. И демонстрирую, что он был неправ.

– А теперь, господа, вам пора покинуть мое судно.

Нет ничего непредсказуемого в том, что в ответ моряки выхватывают пистолеты. Они никогда не собирались отдавать мне честно выигранное. Но это неважно – мне нужно было просто отвлечь их.

– Ну давайте, – обращаюсь я к ним. – Думаете, что можете сразиться со мной? Вы столько выпили, что даже не заметили, когда корабль отчалил.

Они дружно оглядываются и видят Бронна, улыбающегося им из-за штурвала.

– Какого… – начинает Джед, но я уже действую. Толкаю бочку в сторону Арнольда и Ларри – они так пьяны, что сразу валятся, – и легко обезоруживаю Джеда, заламывая ему руку за спину и наставляя дуло пистолета на его никудышных приятелей.

Теперь к нам подходит Бронн.

– Неужели вам никто не рассказывал о том, как вредно недооценивать противника? – спрашивает он, с нескрываемым отвращением оглядывая наших пленников.

При его появлении все трое заметно приседают, то ли потому, что узнали его, то ли у него такая пугающая внешность.

– Что будешь с ними делать? – интересуется Бронн и, заметив удивление, вызванное тем, что он обращается за указаниями ко мне, эффектно добавляет: – Капитан.

– Эти люди незаконно оказались на моем судне. Думаю, время поплавать.

Бронн кивает, подхватывает Арнольда и Ларри за воротники и тащит к борту. Не слушая возражений, бросает их в воду, а я прижимаю Джеда к фок-мачте.

– Где ты должен был встретиться с Феррисом? – спрашиваю, вдавливая пистолет ему в затылок.

Джед впервые внимательно смотрит мне в лицо и замечает шрам.

– Кто ты такая?

– А ты как думаешь? – Я буквально выплевываю свой вопрос.

Наконец-то до него доходит, одновременно он осознает масштаб допущенной ошибки.

– Ты? Ты – Гадюка? Но ты же девчонка!

Как же мне обрыдло это слышать!

– Если ты не скажешь этой «девчонке», где находится Феррис, она будет последним, что ты увидишь в жизни. – И я вдавливаю пистолет в его кожу еще сильнее.

– Хорошо, хорошо, – говорит он, поднимая руки. – У меня в кармане. Там карта.

Бронн оказывает ему эту услугу, извлекая кусок материи, и, окинув взглядом, передает мне.

– Что же с тобой сделает Феррис, когда ты явишься к нему с пустыми руками? – подкалываю я его так же, как он подкалывал меня. – Ничего хорошего, полагаю.

К моему удовольствию, на его физиономии отражается смятение.

– Когда в следующий раз будешь биться с кем-нибудь об заклад, держи слово, – напутствую я и вручаю пленника Бронну. – Надеюсь, плавать ты умеешь.

Не обращая внимания на просьбы Джеда, Бронн вышвыривает капитана с его собственного корабля.

Теперь он принадлежит мне.

Когда Бронн оглядывается, я отворачиваюсь. Не хочу обсуждать свой взрыв гнева, который, знаю, не остался незамеченным. Сейчас я хочу только идти под парусом и ловить бандитов.

Мое новое судно называется «Вестник бури», и мне это кажется хорошим знамением. В том состоянии, в каком я нахожусь сейчас, мне не хватает только хорошего урагана. Враги поступят мудро, если попрячутся.

На закате мы встречаемся с «Девой» и забираем команду с провиантом. Когда ее силуэт возникает на фоне янтарного неба, у меня перехватывает горло. Я давно не видела свой корабль, свой дом, соскучилась по его скрипучим бортам, уверенному ходу и поднятым парусам. Бронн мастерски подводит «Бурю» к «Деве», а Рен перебрасывает нам канат, потом предлагает мне руку и сопровождает на палубу.

Мой экипаж – моя семья – приветствует меня, и на глаза наворачиваются слезы. В вышине Коготок кричит и устремляется вниз с такой скоростью, что я едва успеваю поднять руку, на которую и усаживается этот громадный морской гриф. Я соскучилась по ним больше, чем они могут себе представить. Больше, чем сама того ожидала.

Я переживала, что мое слишком долгое отсутствие приведет к беспорядку, однако палуба безупречна, все снасти разложены по местам. А мой экипаж выглядит расслабленным, как по команде «вольно». Приятно видеть, что хоть здесь мои злоключения не вызвали никаких проблем.

– Симпатичный кораблик. – Ана, боцманша, присоединившаяся к нам после битвы с Адлером и морскими хищниками, бросает восхищенный взгляд на нашу добычу. – Были трудности?

– Не с кораблем, – отвечаю я. К нам одним прыжком присоединяется Бронн. – Но одна трудность есть.

Заставив Коготка перебраться на снасти, я рассказываю всем о Феррисе, о том, что он совершил, и о карте, которая может привести нас прямиком к нему.

– Что собираешься делать? – спрашивает Рен, когда я замолкаю.

Свой первый взгляд он бросает на Бронна, потом тут же смотрит на меня, и я делаю вид, будто ничего не заметила, но осадок остается. Возможно, меня все-таки не было слишком долго.

– Этот Феррис у меня уже в печенках, – говорю я, слегка переступая так, чтобы оказаться впереди Бронна. Возможно, команде требуется напомнить, кто их капитан. – Мы не можем упустить такую возможность.

– А как же твое дело? – напоминает Харли. – Ты ведь не просто так раздобыла второй корабль.

Разумеется, она права, и я мгновение мешкаю, не зная, какой из двух путей выбрать.

Ладонь Бронна ложится мне на плечо.

– Почему бы тебе не оставить Ферриса на Харли и Рена? «Дева» гораздо лучше приспособлена для сражения, и в их умении сомневаться не приходится. Доверь им защиту Островов, пока мы будем выполнять твою задачу.

От так же прав, как и Харли, и все же я внутренне противлюсь этому решению. Возможно, потому, что мне не дали принять его самой, а может, и потому, что стоило Бронну это сказать, как команда одобрительно закивала, будто его слово – закон. Я ощущаю в груди совершенно реальный укол зависти.

– А вы готовы взвалить на себя эту ношу? – обращаюсь я к своим двум заместителям.

Обоих задевает уже одно то, что я об этом спрашиваю.

– А для чего же мы тогда нужны, капитан? – отзывается Рен.

– Вопрос решили. – Я поворачиваюсь к Бронну. – Начнем приготовления?

– Есть, капитан. Мы будем готовы к отплытию в течение часа.

– Очень хорошо.

Пока Бронн и команда принимаются за работу, я прохаживаюсь по палубе, поглаживая пальцами поручни. Мне не хочется снова покидать свой корабль. Грызущее ощущение где-то внутри предупреждает, что, если я брошу «Деву», то могу никогда больше ее не увидеть.

Гоня прочь темные мысли, я улыбаюсь Змеям, трудящимся на палубе, приветствую их, спрашиваю, как у них дела, пытаюсь воссоединиться со своей семьей, прежде чем придется снова прощаться. Я столько времени и сил потратила на единение команды после смерти Адлера, на изменение общего настроя, на создание нашей новой роли в жизни островов. Однако старые привычки умирают не сразу, особенно среди убийц, и я могу лишь надеяться на то, что с таким трудом добытая гармония не окажется слишком хрупкой, не расстроится без меня и Бронна.

Обойдя нижние палубы, осмотрев весь корабль и не обнаружив никаких недостатков, я оказываюсь у себя в каюте.

Едва я толкаю дверь, меня обдает волна затхлого воздуха, и я неожиданно успокаиваюсь. Никто не пользовался капитанской каютой в мое отсутствие, и, хотя я совсем не против, если бы этим кем-то оказался Бронн, есть нечто обнадеживающее в том, что даже его здесь не было.

С тех пор как я убила Адлера, я изо всех сил старалась очистить от него это помещение. Были выброшены мерзкие сосуды с частями тел, а вместе с ними и все прочие жуткие трофеи, собранные им. Воздух стал лучше благодаря бесконечным уборкам, цветам, жжению трав и обильному притоку свежего воздуха. Сейчас осталось лишь два напоминания о нем. Во-первых, это Коготок, хотя сегодня его насест пустует, поскольку он следит всевидящим оком за приготовлениями снаружи. Другая – стол.

Возможно, мне стоило бы оторвать его от досок и вышвырнуть за борт – пусть себе утонет без следа. Но он настолько красиво сделан, что я так и не смогла решиться на это.

Кроме того, место, где сидел Адлер, напоминает мне о еще одной цели – о том, кем я не должна стать.

Опускаюсь в кресло за столом и смотрю на выдвижной ящик, на четыре словечка, вырезанных в дереве. Я увидела их впервые, когда стала капитаном и заняла его место. Раньше я понятия не имела о том, что Адлер жил под девизом или по кодексу.

Дерись грязно. Убивай быстро.

Это на него похоже.

Отворачиваюсь и окидываю взглядом комнату. Я не чувствую ее своей, эту каюту. И не только потому, что все здесь связано с Адлером. Скорее, я ощущаю, что она предназначена не для меня. Что я зря ее занимаю.

Я капитанствую не по праву.

Да разве настоящая Гадюка допустит, чтобы бандиты наворачивали вокруг нее такие круги? Я не уничтожаю своих врагов, не приношу мира, а над Островами нависла угроза больше прежнего. Мне на память снова приходят образы сгоревшей плоти. Какими же перепуганными должны были быть эти люди в свои последние мгновения! Какими одинокими! Мне до боли хочется поймать врагов и причинить им мучения, желание расквитаться с ними непреодолимо. Отчаяние и ненависть сливаются в горькую желчь, я выхватываю кинжал и поверх адлеровских слов вывожу свои:

Бей первым. Умирай последним.

Вот чего хочет эта Гадюка. Вонзать клыки в своих врагов, кусать сильнее, чтобы глубже распространился яд. Биться до самого конца. И если падать, то последней.

Стоило мне запечатлеть этот сарказм в дереве, как злоба отступает, и я смотрю на надпись с грустью. Что со мной творится? Раньше мне хотелось только мира. Я стремилась защитить, оборонить, объединить. Вот наследие, которое я желала бы оставить своему преемнику, если мне не суждено вернуться. Когда же я стала настолько циничной?

В тот миг, когда некто вонзил свой нож в грудь Торина и вырвал будущее из наших рук.

В дверь стучат, и в проеме появляется лицо Бронна:

– Мы готовы, когда скажешь, – докладывает он.

Я киваю:

– Уже иду.

Когда он закрывает дверь, встаю и перевожу дух. Я теперь нескоро вернусь к себе в каюту, на свой корабль. Если вообще вернусь. Переодеваюсь в свою обычную одежду, радуюсь тому, что могу наконец освободиться от того грязного платья, которое украла на Первом острове, и с тяжелым сердцем укладываю в сумку кое-какие пожитки. Я столького хотела добиться в качестве Гадюки, и трудно прогнать ощущение, что мой теперешний уход – это провал. Мы с Торином думали, будто обладаем всей властью, однако сейчас видно, как быстро столь шаткие преимущества могут оказаться в чужих руках. Но даже сквозь грусть я чувствую тихо гудящее во мне волшебство. Оно напоминает о том, что эту, гораздо более мощную, силу никому у меня не отнять. Мысль успокаивает.

Когда я появляюсь на палубе, Харли приветственно обнимает меня за плечо, заговорщически поворачивается ко мне, чтобы ее никто не слышал, и кладет что-то мне в ладонь.

– Думаю, это может тебе пригодиться, – говорит она.

Материнская брошь и мой компас. Драгоценности, которые я оставила на ее попечение, когда отправлялась на свадьбу, не желая, чтобы кто-нибудь видел крест рода Грифура и узнал его. Если бы я не оставила их у Харли, они бы пропали в замке. Нежно сжимаю их в кулаке.

– Спасибо тебе, – благодарю.

– Похоже, это не просто безделушки? – уточняет она, и я понимаю, что она сложила воедино еще несколько фрагментов моей жизни. Качаю головой, и Харли добавляет: – Тогда они пригодятся тебе там, куда ты отправляешься.

Несколько мгновений я не отваживаюсь заговорить из опасения, что голос дрогнет и потекут слезы.

– Да, пожалуй, – соглашаюсь, справившись с волнением.

– А еще я подумала, что тебе может пригодиться вот это, – добавляет она, извлекая из кармана ожерелье.

То самое, которое Торин подарил мне давным-давно, как символ нашего товарищества. Я перестала его носить, потому что подобные украшения на корабле совсем непрактичны, но сейчас радуюсь ему так, будто в нем заключена частичка Торина. Сжимаю ожерелье, словно это каким-то образом вернет мне его, надеваю на шею. Теперь оно будет напоминанием: что бы ни произошло, надо спешить, ради человека, за которого я вышла замуж. Если верить Старой Грязьке, ему осталось жить до кровавой луны, а я понятия не имею, когда она наступит.

– Мы будем за ним смотреть во все глаза, – обещает Харли, тепло улыбаясь. Но улыбка сразу меркнет. Харли еще не все сказала. – Ты заметишь, что мы дали тебе с собой маловато провианта. – В ее тоне слышится беспокойство. – Нынче времена еще труднее, чем когда ты уехала. Бочонки пустеют. Думаю, если будешь осмотрительна, тебе хватит на дорогу туда и обратно, но пирушек не получится.

– Я почти уж и не помню, какова еда на вкус, – отвечаю ей, чувствуя, как сжимается сердце.

Как же быстро все разваливается! Острова не выдержат продолжения мучений.

– Вот, – достаю из мешка хрусталик, – это вам поможет, когда понадобится.

У Харли при виде подарка расширяются глаза.

– Ценная штучка. Ты уверена, что она тебе самой не пригодится?

Качаю головой и вдавливаю хрусталик ей в ладонь:

– Тут она нужнее.

Себе я оставляю алмазную пыль.

Она осторожно убирает хрусталик в карман.

– Обещаю, его используют по уму. Хотя, если урожай будет плохой, даже хрусталь не поможет.

– Спасибо. Да, Харли, разберись с этим Феррисом, – прошу я очень тихо. – Он паразит, и его во что бы то ни стало нужно остановить. Но возьми его живым. Через него можно будет выйти на Карна.

– Знаю, – говорит она с таким видом, что я сразу вспоминаю: она далеко не дура. – Об этом не беспокойся. Ты главное до Запада доберись и сделай… что нужно сделать. – Ее крепкие объятия лишний раз дают мне понять: ничто не ускользает от ее внимания. – Не волнуйся, когда ты вернешься, я позабочусь, чтобы корабль тебя ждал.

Я смущенно улыбаюсь.

– Спасибо. – Бросаю взгляд на Бронна, который со своей обычной расторопностью руководит переноской вещей. – Уверена, он был отличной Гадюкой.

Харли пожимает плечами:

– Это же Бронн. Конечно. Но у него и в мыслях нет тебя сместить, ты и сама знаешь. – Поскольку я молчу, она переспрашивает: – Ведь знаешь?

– Да. Но иногда мне кажется, что он был бы лучше меня.

Харли глубоко вздыхает:

– Он был бы другим. Но это неважно. Капитана Адлера убила ты, а не он. Титул твой. Получить его Бронн может только одним способом… ну, как я уже сказала, это неважно. Этот человек и волоска на твоей голове не тронет, не говоря уж о твоей жизни. Так что перестань об этом думать. – Она разворачивает меня к себе. – А теперь отправляйся и приведи нам армию. Когда вернешься, пусть по твоим пятам идет ад.

– Хорошо. – Крепко обнимаю Харли. Мысль о том, что я могу никогда больше ее не увидеть, слишком мучительна, чтобы игнорировать ее. – Прощай.

Искренность моих чувств на какое-то мгновение смягчает ее.

– До скорой встречи.

Киваю и улыбаюсь, но, когда я покидаю корабль, ненадолго задержавшись только для того, чтобы обнять Рена, Тоби и Ану, предчувствие только усиливается. Слова Старой Грязьки преследуют меня. Она сказала, что видела мою смерть, и сейчас я всем своим существом чувствую ее правоту. Шансов увидеть свою команду, свой корабль снова у меня очень мало.

По мере того как расстояние между обоими судами увеличивается, я отчаянно борюсь с желанием передумать, бросить это предприятие. Еще есть время обо всем позабыть, остаться здесь и бороться с королем в одиночку.

Вместо этого я наблюдаю, как «Дева» исчезает в наступающей ночи. Мои страхи не проходят, однако я не позволю им управлять мною. Придется им стать моими попутчиками, поскольку свой выбор я уже сделала. Я выбираю волшебство. Свое наследие. Борьбу за мир для всех и каждого или смерть в стремлении его добиться.

Но когда темнота заключает меня в холодные объятия, я не могу отделаться от уверенности в том, что меня ждет дорога в один конец.

10

Поначалу, чтобы отвлечься от мыслей о неотвратимости судьбы, я с головой ухожу в работу. Я скучала по жизни на корабле, а когда экипаж маленький, дел уйма. Кроме того, я стремлюсь восстановить физическую форму после пребывания в тюрьме и бегства.

Лазание по мачтам, когда солнце прогоняет тьму, вдохновляет, на губах – соль, морской бриз овевает меня будто волнами. Приятно снова отправиться навстречу приключениям, снова иметь перед собой цель.

Ночь я провожу в каюте, корпя над книгами, которые мы с Бронном приволокли с Шестого острова. Пусть мне пророчат гибель, пусть все складывается против меня, я не намерена сдаваться, поэтому занимаюсь только тем, чем могу. Повышаю свои шансы.

Главное – волшебство. Понятия не имею, откуда, но я знаю, что мне нужно им овладеть, если только я хочу из всего этого выкрутиться.

Дни проходят за днями, книги влекут меня к себе сильнее и сильнее, и я все больше времени провожу в одиночестве и меньше – с командой. Потом я уже не хочу, чтобы меня вообще беспокоили, и возлагаю руководство «Бурей» на Бронна, а сама читаю, пока глаза не покраснеют. Как я и обнаружила много месяцев назад, когда Торин показал мне эти книги, на этих страницах больше сведений, чем я могу надеяться постичь, но на сей раз я хоть лучше понимаю то, что читаю. Маленький томик, манивший меня с верхней полки, полностью написан на древнем языке волшебников, и от каждого его слова магия вибрирует во мне, будто птенец, пробующий взлететь. Я часами пытаюсь его расшифровать, переписываю слова и их значения из других фолиантов в свою собственную книжку. Язык кажется наполовину заклинанием, чарами, необходимыми для управления самим волшебством. Воспоминание о том, как одно слово уговорило гору прийти мне на помощь, по-прежнему волнует меня и гонит к новым открытиям, несмотря на усталость.

Бронн присоединяется ко мне по вечерам, принося остатки еды и воды, хотя я почти к ним не притрагиваюсь. Команде, которая выполняет всю физическую работу, это нужнее. Обычно мы сидим молча, Бронн – уставший от трудов, а я – погруженная в пыльные страницы.

– Почему бы тебе не передохнуть? – спрашивает он на вторую неделю после расставания с «Девой». – Последние дни мы почти не разговариваем.

– А ты знал, что на Западе есть растения, настолько пропитанные волшебством, что в правильных руках они могут вернуть к жизни даже тех, кому уже ничем не помочь?

– Правда? А ты знаешь, что это за растение? Или как им пользоваться? – Мои слова не производят на Бронна особого впечатления.

– Нет, тут не написано. Но, возможно, что-то поможет мне это выяснить. – Я отрываюсь от книги, и искры в моих глазах гаснут. Бронну все это неинтересно. – Извини. Я вовсе не пытаюсь не замечать тебя. Просто мне важно узнать как можно больше.

– Разве Эстер не научит тебя всему, когда мы до нее доберемся?

Я выбираюсь из-под груды бумаг, в которых совсем зарылась, и подсаживаюсь к Бронну на пол.

– Возможно. Но время не на моей стороне. Кто знает, сколько осталось Торину, пока король не решит от него избавиться? Или сколько островитяне протянут, когда запасы еды закончатся полностью? Я не могу тратить впустую ни секунды.

Он наклоняется, чтобы меня поцеловать, и вздыхает, когда я отстраняюсь.

– Ладно, – говорит он. – Я понимаю. Просто я по тебе скучаю.

Его слова смягчают меня, и я склоняюсь головой ему на плечо.

– Думаешь, все когда-нибудь успокоится и мы сможем уединиться, так, чтобы никто от нас ничего не требовал?

Бронн целует мои волосы.

– Надеюсь.

Резкий стук в дверь заставляет нас обоих подскочить.

– Но точно не сегодня, – говорит он с грустной усмешкой.

– Войдите, – отвечаю я.

Заходит молоденькая Змея по имени Гретхен.

– Простите, что мешаю, – говорит она, краснея. – Но вам нужно посмотреть, капитан.

Ее взгляд перелетает с Бронна на меня – она не знает, к кому из нас обращаться. Я вскакиваю на ноги чуть быстрее, чем нужно, желая укрепить свой авторитет, однако, когда мы следуем за Гретхен на палубу, Бронн идет по пятам.

После долгого сидения в каюте от света становится больно глазам, но скоро я понимаю, в чем проблема.

– Неужели это… – Я сильнее прищуриваюсь, чтобы убедиться в том, что вижу все правильно.

– Корабль Ферриса. – Бронн говорит почти равнодушно.

– Но разве он не должен быть где-то еще? – удивляюсь я, имея в виду карту, которую дал мне Джед, и то место, куда направляется «Дева».

– Должно быть, тот слизняк нашел способ его предупредить, – предполагает Бронн. – Нужно было его прикончить, когда была возможность.

– Мы не можем позволить им уйти.

Теперь Бронн не скрывает своего удивления.

– Что ты предлагаешь? Чтобы мы сражались с ними на этом?

– Именно это я и предлагаю.

Мы смотрим друг на друга. Бронн явно остается при своем мнении.

– Мы можем их захватить, – не унимаюсь я, уже решив, что они больше не должны от нас ускользнуть. Мне ненавистна мысль о том, что они будут смеяться над нами, думая, будто снова сбежали от «Девы». – У нашего корабля есть порох в пороховницах, есть он и у команды.

– Значительно недоукомплектованной, – напоминает Бронн.

– Я хоть сейчас с любым из них выйду против армии таких, как эти.

Мы снова заходим в тупик, но на корабле только один капитан, какие бы сомнения ни одолевали экипаж.

– Какие будут распоряжения? – Бронн знает, когда меня не переубедить.

– Подберемся к ним, не вызывая подозрений, – говорю я, хотя, едва они увидят название судна, поймут, что это то самое, украденное у Джеда. – И потом атакуем.

– На борту нет пушек, – замечает Бронн. – Да и пороха.

– Убийцам не нужно оружие.

– Хочешь, чтобы мы сблизились под абордаж?

Я киваю:

– Рукопашка. Это единственный способ.

Меня пугает то, что Бронн не разделяет моей уверенности.

– Ты уверена, что это лучший выход? Мы можем послать весточку Харли, сообщить ей наши координаты. Может, нам лучше сконцентрироваться на своей задаче и предоставить эту другим?

Вероятно, он прав. Обычно он прав. Но я даже представить себе не могу, что Феррис не получит по заслугам за то, что учинил на Шестом острове. Голос мести во мне заглушает все остальные. Я должна добиться расплаты, пока он не свел меня с ума.

– Нет, у нас есть возможность, и мы ее не упустим. Меняем курс и готовимся к битве.

Думаю, Бронн ее замечает: тень сомнения в моем взгляде. Сам он мрачен, но послушно кивает и отправляется собирать команду, а я бегу к себе.

Будет месиво, я знаю. Но меня уже тошнит от того, что враги утекают от меня буквально сквозь пальцы. Мне заклинивают штурвал на каждом повороте. Наконец-то у меня появился шанс на победу, а она мне сейчас ой как нужна.

Прихватываю кинжал и проверяю пистолет, затем прячу рукописи в сундуки, надеясь уберечь их при возможном вторжении.

Когда я, готовая к схватке, возвращаюсь на палубу, Бронн оказывается рядом со мной.

– Догадываюсь, что у них команда раза в два больше нашей. Нехорошо.

Меня обжигает приступ раздражения.

– Боишься?

Мой вопрос возбуждает ожидаемый гнев. Бронн пытается с ним совладать, но я-то вижу.

– Не хочу терять хороших людей ни за что.

– А чем мы занимались все эти месяцы? – Мой голос становится громче. – Останавливали бандитов. Именно к этому нас и готовили. При Адлере ты атаковал, не раздумывая.

– Вот именно, при Адлере. Не при тебе. На тебя это не похоже. – И Бронн прибавляет: – Тебе не нужно ничего доказывать.

Его противодействие заставляет меня колебаться какое-то мгновение, однако я тут же вновь исполняюсь решимости, твердо смотрю ему в глаза:

– Нет, нужно.

– Отлично. – Совсем не отлично, однако Бронн знает, какая я упрямая. – Полагаю, тебе Феррис нужен живым?

Киваю.

– Тогда приступим.

«Буря» меньше галеона Ферриса, и мы без труда его настигаем. Когда мы сближаемся, Бронн отдает команду сворачивать грот, а я кричу экипажу, чтобы готовились к рукопашной. Однако во мне зреет нехорошее чувство. Что-то здесь не так. Они уже давно должны были палить по нам из всех орудий.

Бронн стоит рядом.

– Слишком тихо. – Он читает мои мысли. – Потребовать, чтобы сдавались?

Я выдыхаю:

– Думаешь, ловушка?

Он кивает:

– Ловушка.

– Тогда пошли глянем, что у них там.

Я окликаю галеон, требую от их капитана сдаться, и вскоре после этого поднимается белый флаг.

Слишком уж просто. Я поворачиваюсь к своей команде, проверяя, все ли готовы. Некоторые останутся на «Буре», чтобы палить по палубе Ферриса, создавая дымовую завесу и давая нам преимущество, как только мы на нее сойдем. Надеюсь, что этого хватит.

Как только «Буря» подстраивается к борту галеона, мы перекидываем абордажные крючья, и я первой иду на вражескую палубу.

– Эй! – зову я, и мы все притворяемся, будто понятия не имеем, что сейчас произойдет.

На самом деле мы знаем, что они прячутся, готовые к нападению. И они атакуют. Высыпают орущей толпой из-под палубы, палят из пистолетов, выхватывают сабли.

Еще до первых выстрелов мы пригибаемся за ящиками, а мои люди с «Бури» так же отвечают пальбой. Противник отвлекается, и тогда мы сами набрасываемся на него. Бандиты – головорезы, дерутся жестоко, но недостаточно умело. Мои же люди смертоносны. Сабли вспарывают животы, топоры разрубают черепа, всюду хлещет кровь. Я бросаюсь к канатам галеона, целясь лезвием в тросы и разыскивая Ферриса. Но тут мой взгляд падает на знакомую физиономию – это Джед. Я в последний раз со злостью рублю по канатам, и грот падает на палубу растерявшимся облаком.

Моя команда этого ожидала. Команда Ферриса – нет. Пользуясь возможностью, кидаюсь к Джеду, который при виде меня обращается в бегство. Я пускаюсь в погоню, без труда скашивая бандита, который кидается мне наперерез. Заминка, однако, дает Джеду время подобрать вторую саблю, и он встречает меня с ухмылкой победителя. Думает, что уже выиграл бой.

– Нашел способ предупредить Ферриса? – рычу я.

– Ты совершила ошибку, не заткнув мне рта, – отвечает он.

– Сейчас я ее исправлю.

Он смеется.

– Ты в меньшинстве. И оружия у тебя меньше.

– А ты все еще думаешь, что это меня остановит?

Я атакую стремительно. Владение двумя саблями требует долгой тренировки, а я готова побиться об заклад, что ему не хватит мастерства. У меня только кинжал, но удара им по лезвию в его левой руке достаточно, чтобы сабля со звоном упала на палубу – слишком слабый у него хват. Не успевает Джед оправиться, как мой кинжал продолжает свое путешествие, я чуть наклоняюсь вперед, и сталь рассекает ему правое запястье.

Джед орет, роняет вторую саблю и зажимает рану, из которой хлещет ярко-красная кровь.

– Так где Феррис? – не унимаюсь я, хватая его за рубаху.

Трус до последней капли, он скулит, однако его выдают глаза, косящие влево. Я следую за направлением взгляда и вижу человека, украшенного побрякушками и источающего авторитет.

– Пока, Джед, – говорю я и глубоко вонзаю кинжал ему в грудь.

Не дожидаясь, когда его тело рухнет на палубу, лечу к Феррису, врезаюсь в него, мы валимся на палубу, и он не успевает пальнуть в спину Гретхен.

Он силен и пытается меня оттолкнуть, однако я – маленькая, проворная, – подныриваю под его ручищами, бью в изгиб спины и изворачиваюсь так, что оказываюсь на нем, пригвождая к палубе и приставив лезвие к шее.

– Феррис, не так ли?

– А ты, должно быть, тот самый Гаденыш, – отвечает он со смехом. – Как тебе нравится постоянно уступать бандитам?

Я пожимаю плечами:

– Сейчас я, похоже, ничем особо не уступаю.

Его хохот становится громче:

– Мы превосходим вас числом три к одному. Это я должен брать тебя в плен.

Мой гнев нарастает, и я выхватываю из-за пояса пистолет.

– Бронн?

Я громко выкрикиваю его имя и краем глаза вижу, что он замечает меня. Он оценивает происходящее и понимает, куда нацелен мой пистолет.

– Свистать всех назад! – кричит он нашим людям уже на бегу.

Я смотрю вниз, на Ферриса. Он в недоумении, потом тоже догадывается, что я намерена сделать.

Его физиономию заволакивает страх.

– Ты не решишься. – Голос, правда, звучит не слишком уверенно. – Ты убьешь себя.

Я улыбаюсь ему:

– Сегодня не мой день умирать.

И стреляю.

Едва успев нажать на спусковой крючок, вскакиваю на ноги, тащу Ферриса за собой, и, когда грохает взрыв, мы летим с палубы в воду. Пуля попала в бочонки с порохом, расставленные, как я заметила, в дальнем конце галеона. С неба летит град щепок, и я вижу, как «Буря» торопливо отчаливает, стараясь отойти как можно дальше от тонущего и полыхающего судна. Я по-прежнему держу Ферриса за руку, и это очень удачно, потому что от удара о воду он потерял сознание и утонул бы, если бы я не поддерживала его на плаву.

Несмотря на все только что произошедшее, лишь океан заставляет мое сердце биться часто-часто.

Хотя последние несколько месяцев я пыталась совладать со своими страхами и упрочить связь с водой, которую хотели развить во мне мои родители, море по-прежнему вызывает во мне ни с чем не сравнимую панику.

Страх ширится, а в нем – холодное прикосновение неприятной правды. Что это я только что отчебучила? Вода будто приводит меня в чувство, смывая тот мрак, который мной завладел. Силюсь понять, что толкало меня на череду столь дурацких поступков. Я ведь могла уничтожить собственную команду. И ради чего? Только ради того, чтобы право на месть досталось мне?

Правда, если я не хочу утонуть вместе с Феррисом, у меня сейчас нет времени для раздумий над ошибками. Плавание с безжизненным телом Ферриса к «Буре» длится довольно долго, однако в итоге меня с моим пленником поднимают на борт.

– В карцер его, – распоряжается Бронн, ставя меня на ноги. – Ты не ранена?

Я качаю головой:

– Мы кого-нибудь потеряли?

– Нет, – отвечает Бронн, хотя голос при этом его звучит недовольно. – Несколько ранений, но ничего непоправимого.

– Еще пленники есть?

– Парочка. Допрошу их сейчас.

– Ферриса предоставь мне.

Бронн поворачивается и смотрит на меня с удивлением:

– Уверена?

Сознание вины заставляет меня злиться и защищаться.

– Да, уверена. И, Бронн, только вопросы. Пока ничего больше не предпринимай.

Он понимает, что я имею в виду.

– Пять минут назад ты взорвала их корабль. А теперь тебе жалко их допрашивать?

– Бой есть бой, – отвечаю я, не желая признавать его правоту. Сама знаю, что непоследовательна, но не понимаю, что на меня нашло. Теперь я хочу исправить ущерб, причиненный своей жаждой крови. – А они наши пленники. И я не большая поклонница пыток.

Не уверена, что видела Бронна в подобном возбуждении.

– Кто говорит о пытках? Я только подтолкну их к разговору.

Примерно так же выразился и Рауль, приставив к моей голове пистолет. Но я не могу согласиться со всеми подобными методами, каким бы ничтожеством ни был этот Феррис.

– Бронн, пожалуйста. Ты можешь сделать так, как я прошу?

Он смотрит на меня в сомнении, будто не понимает моего взбалмошного поведения. Я не виню его. В конце концов он вздыхает:

– Как скажешь.

Я наблюдаю за его удаляющейся фигурой и чувствую, как ширится между нами ненавистная трещина. Мы, похоже, только и делаем, что не соглашаемся друг с другом, подходим к каждой проблеме, к каждому решению с полярных позиций. Однако я уже ничего не могу с этим поделать. Для меня главное – чтобы мое распоряжение напасть на Ферриса не оказалось напрасным. Пусть расскажет то, что может знать только он.

Переодевшись в сухое, я сразу же направляюсь в карцер к дальней из двух камер, предоставленной исключительно Феррису, тогда как остальные выжившие делят между собой другую. Бронна не видно, из чего я делаю вывод, что он допрашивает их по очереди.

Феррис прикован кандалами к корпусу судна и никуда уже не денется. Сознание к нему вернулось, однако выглядит он так, будто об этом сожалеет. От одного его вида меня окатывает волна ненависти, то же самое стремление наказать, которое заставило рисковать нашими жизнями. Я прогоняю это желание. Убийствами решал вопросы Адлер, но я не последую его примеру. Я уже убила вот так, из чувства мести, Бриггса. Этот путь ни к чему хорошему не ведет.

– Извини, что спалила твой корабль, – говорю я без тени сожаления.

Феррис чуть поднимает голову и зло смотрит на меня. Молчит.

– Похоже, ты крепко башкой приложился, – продолжаю, указывая на порез над глазом. – Могу дать тебе лекарство, если хочешь. Тебе ром от боли помогает?

Феррис щурится:

– Твоя цена?

– Мне просто нужно знать, где найти твоего приятеля.

Он кривит губы, демонстрируя несколько гнилых зубов:

– У меня много приятелей. Давай уж поконкретнее.

А то он не знает, о ком я!

– Мне нужен Карн, – уточняю я. – Ты тут всего лишь его заместитель, причем не самый лучший. Скажи мне то, что я хочу знать, и будешь свободен.

Феррис сжимает кулаки и рвется из цепей, пытаясь накинуться на меня. Я даже не вздрагиваю.

– Ничего тебе не скажу.

– Не самое мудрое решение, – говорю я, делая шаг ближе и давая понять, что не боюсь его. – Знаешь, куда направляется этот корабль? На Запад.

Вот оно! Приступ страха, который заметен у всех моряков при упоминании Западных островов.

– Если ты расскажешь мне все, что знаешь о Карне, я, возможно, смогу сделать так, что ты покинешь нас раньше, чем мы пересечем водораздел. А если нет… – Я даю Феррису пару мгновений, чтобы проникнуться этой мыслью. – До тебя доходили слухи о морских хищниках?

Выражение его лица свидетельствует о том, что доходили.

Я наклоняюсь вперед и тихо шепчу ему на ухо.

– Это не слухи. Да и аппетит у них тот еще!

Отстраняюсь, и некоторое время мы смотрим друг на друга, не моргая и не желая уступать.

Феррис скукоживается первым, и во мне вспыхивает победная искорка.

– А ты лучше, чем я о тебе думал, – говорит он. – Не такой и ребенок, как все думают.

– Тогда выкладывай. Дай мне сведения и получи свободу.

– Однако кое в чем ты не так уж и хороша, – продолжает он, и я чувствую, что победа ускользает. – Ты чертовски плохо врешь.

Стараясь не упустить преимущество, я говорю:

– Я не вру. Мы идем на Запад.

– Верю. Но я не думаю, что ты скормишь меня этим твоим морским хищникам. Не твой стиль.

Я взрываюсь от разочарования:

– И какой такой у меня стиль?

Возвращается противная ухмылка:

– Ты слишком охренительно благородная.

– Да я только что взорвала твою посудину вместе с большей частью экипажа! – рычу я. – Не рассказывай мне, что я сделаю, а чего нет.

Но это не важно. Я потеряла его. Прав он или нет, но меня он не боится.

Безумно хочется засадить ему кинжал под ребро. Вырезать на его коже свое имя и заклеймить, как своего врага. Пусть воздух дрожит от его воплей, а я пущу ему кровушку и заставлю подчиняться.

Я сглатываю это желание, как желчь.

– Ты мне расскажешь. Может быть, не сегодня, но расскажешь.

Я клянусь не только ему, но и себе.

Позднее меня находит Бронн и интересуется, как все прошло.

– Он молчит, – говорю я. – Пока. А у тебя как?

– То же самое. – Он вздыхает, и я понимаю, что он не знает, высказать все честно или нет.

– Выкладывай. – Я не в настроении играть в игры с еще одним человеком.

– Я могу вынудить их разговориться. Миллиган была не единственной на «Деве», кто умел развязывать языки.

Миллиган. Одно упоминание об этой старой «врачевательнице» вызывает в моей груди бурю чувств. Пытая меня, она вовсе не стремилась узнать мои секреты. Ей просто хотелось причинять мне боль. И ей это удалось, вот почему я не собираюсь прибегать к ее методам.

– Нет, – говорю я излишне яростно, впиваясь пальцами в ладонь. Ногти, которые она выдернула, до сих пор не выросли до конца. – Будем поступать по-моему.

– По-твоему не сработает, – заявляет Бронн. Он раздражен не меньше моего.

– Ты этого не знаешь.

Бронн проходится пятерней по волосам и поворачивается, чтобы удалиться, однако я слышу, как он очень тихо произносит себе под нос:

– Нет, знаю.

Мало того, что меня это безумно злит, я еще и убеждаюсь в его правоте. На протяжении последующих нескольких дней я не в состоянии вытащить из Ферриса ни крупицы полезной информации. Настроение на корабле портится, и мою команду накрывает темной тучей, возможно, из-за очевидных трений между мной и Бронном, а возможно, из-за нашей близости к западным водам. Никто толком не знает, ни чего ожидать, когда линия будет пересечена, ни какие кошмары нас ждут, так что атмосфера кислая.

Проходят дни, и в один из них мы таки пересекаем водораздел с Западным морем. Бронн и я стараемся прокладывать маршрут, однако у нас возникают сложности с картами, и мы никак не можем определить путь к Восьмому острову. В последний раз, когда мы там были, океан сам доставил нас туда, не спрашивая нашего мнения, однако сейчас он не вмешивается. Ничего не сходится ни с теми записями, которые мы делали на обратном пути на Восток, ни с древними картами, которыми мы пользовались в первый раз, так что в нас крепнет ощущение, что мы заблудились.

И тут стихают ветра.

Внезапно волны пропадают, а паруса виснут. Мы уже никуда не идем.

Поначалу никого это не тревожит. Погода подводит нас далеко не впервой, и мы ждем возвращения ветра. Но на протяжении многих дней не поднимается ни малейшего бриза, и по кораблю, как чума, начинает распространяться беспокойство.

– Подует когда-нибудь, – уверяю я Бронна как-то вечером, когда мы стоим на тихой палубе, отчаянно мечтая хотя бы о намеке на грозу.

– Будем надеяться, – отвечает Бронн. – А когда это случится? На какой курс ляжем? Мы заблудились, а лишней провизии у нас нет даже на день задержки.

Он бьет кулаком по поручню.

Я поднимаю на него глаза, желая, чтобы трения между нами исчезли…

– Что, все так плохо?

Он смотрит на меня:

– Пока нет. Но что, если это затянется? Не хочу, чтобы наши пленники поумирали от голода прежде, чем развяжутся их языки.

Я не могу скрыть удивления:

– Ты их не кормишь?

– Кормлю, конечно. Но этого совсем не достаточно. Не могу же я кормить их досыта, когда моя собственная команда недоедает.

В глубине души я согласна с ним, поэтому ничего не говорю. Особенно если учесть, что мы могли бы набрать провианта с корабля Ферриса, не овладей мной жажда мести и не разнеси я его на кусочки.

Усталость пропитала меня до костей. Все пошло наперекосяк. Я надеялась, что это путешествие будет волшебным, наполненным новыми знаниями и временем, проведенным вместе с Бронном. А в итоге, похоже, мы лишь отдалились друг от друга. И я понятия не имею, каким зельем это можно излечить.

– Ветер скоро вернется, – говорю я с наигранной уверенностью. – Как только это произойдет, мы отправимся на северо-запад и, думаю, доберемся до пункта нашего назначения. А тем временем урежь мой рацион вдвое и раздели его между ребятами. Я вернусь к изучению книг. Пока я этим занимаюсь, мне не нужно много еды.

Бронн бросает на меня странный взгляд, будто принимает собственное решение.

– Как скажешь.

– Что это значит?

Отвечает он не сразу.

– Ты уверена в том, что волшебство поможет? Разве без него ты не в состоянии собрать армию?

Похоже, мы ходим по кругу.

– Да, уверена. Послушай, я знаю, тебе волшебство не нравится…

– Ты винишь меня? – Когда он поворачивается ко мне, его лицо выражает неподдельное беспокойство. – При том, какое воздействие оно оказывает на тебя?

Я потрясенно смотрю на него:

– Какое воздействие?

– А ты не знаешь? – Он невесело смеется. – Почему же я не удивлен?

– Какое воздействие? – повторяю я, и тон мой так же холоден, как ночной воздух.

– Вспомни хоть один случай, когда использование волшебства не приводило тебя к опрометчивому поступку. Вспомни морских хищников. Я был там, Марианна, и никогда не забуду тот кошмар, который ты устроила. И… – Он медлит. – Не знаю, но с тех пор, как мы раздобыли эти книжки, ты стала похожа на только что заточенное лезвие. Готова пролить кровь при малейшем прикосновении.

Мой первый порыв – начать спорить, объяснить ему, что это смешно. Однако я удерживаю язык за зубами, потому что у меня в груди, подобно спящей змее, разворачивается правда. Он прав. Я призвала морских хищников с помощью всей той злобы и ненависти, которые меня охватили. А спустившись при помощи волшебства с горы, я стала настолько самонадеянной, что лишила Лайлу части разума. Волшебство всегда соблазняет меня своей мощью, всегда взывает к той части меня, которой я не горжусь, к той части, которая хочет причинять боль, а не лечить. Возможно ли, что, чем ближе я подхожу к волшебству, о котором мечтаю, тем хуже мои решения? Или дни в одиночестве, наполненные книгами и знаниями, исказили мое восприятие могущества и важности? Разве Старая Грязька не предупреждала меня о внутреннем распаде?

Бронн же принимает мое молчание за враждебность.

– Может, я и ошибаюсь, – говорит он. Он так же устал от наших с ним схваток, как и я. – Я только призываю тебя быть осторожной. Ты пока не знаешь всех связанных с волшебством рисков.

Сразу после ухода Бронна я прячусь у себя в каюте. Его слова продолжают отдаваться эхом у меня ушах. Замешательство скапливается подобно тучам перед бурей, подпитывая мое постоянное состояние неудовлетворенности. Мне нужно волшебство. Я знаю это. Но мне нужно быть сильнее, я не могу позволить ему захватить меня. И потому последующие несколько дней я не расстаюсь с рукописями в поисках какого-нибудь средства, которое могло бы вытащить правду из моего врага, или чар, которые бы вызвали шторм и приблизили нас к нашей цели. И все это – стараясь охладить тревожный пыл, который пронизывает меня до костей от каждого слова.

Все это время я не вижусь с Бронном. Гретхен приносит еду и рассказывает об очевидном, мол, мы все еще никуда не движемся.

Так что, когда однажды ночью в дверь раздается стук, я ожидаю, что это Гретхен с посланием или с чем-нибудь еще, и удивлена, обнаружив вместо нее Бронна.

– Привет, незнакомец, – говорю я, радуясь его появлению.

Однако, похоже, он не особенно рад меня видеть.

– Что такое? – спрашиваю я и сразу теряю присутствие духа.

– Разрешите высказаться начистоту?

Я теряюсь от этого официального тона. Смеюсь, не веря своим ушам.

– Зачем ты спрашиваешь? Мне ты можешь высказать все, что думаешь.

Он даже не улыбается.

– Я допросил Ферриса.

Я настолько поражена, что не сразу собираюсь с мыслями.

– Ты – что?

– У нас время на исходе, мы должны были заставить его заговорить. Я сделал то, что необходимо.

Поверить не могу! Он не подчинился моим приказам. Он ослушался меня. Снова.

– Он пропел всю песню, – продолжает Бронн, как будто мне сейчас не плевать на то, что ему сопутствовал успех. – Я знаю, где мы можем найти Карна.

– Ты что, оправдываешь то, что сделал?

– Именно, черт побери!

– Ты неподражаем! Неужели ты настолько меня не уважаешь, что тебе безразлично мое мнение?

– Мы пытались действовать по-твоему. Это не сработало. Разговорами пленников не сломать. Как это Адлер мне однажды сказал? Пусти кровь врагу раньше, чем он пустит ее тебе.

– Выходит, теперь ты рассказываешь мне, что хочешь быть как Адлер? – Я готова закричать. – Против которого, кстати говоря, ты бы никогда не решился выступить, как сейчас.

– Я делаю все, чтобы не дать тебе стать такой же, как он.

– А это еще какого черта значит?

– Когда-то ты призналась мне, что боишься темноты внутри себя, боишься стать тем, что ненавидишь. Я стараюсь помешать тебе принимать решения, которые приведут тебя к темноте, но ты постоянно сопротивляешься.

Во мне закипает отчаяние, горячее, как раскаленный котел.

– Прекрати, – говорю я, отворачиваясь от него. – Я не ребенок, которого нужно оберегать от всех ужасов жизни. Я их насмотрелась предостаточно. Знаю, что ты потратил много времени, оберегая меня на расстоянии. От этой привычки, наверное, трудно отказаться, но сейчас этого расстояния нет. – Я оглядываюсь на него и прижимаю руку к груди. – Я здесь, с тобой.

Бронн смеется:

– Никакого расстояния? Зияющая пропасть! – Он проводит пятерней по волосам, пытаясь успокоиться. – Иногда я даже не знаю, хочешь ли ты быть Гадюкой.

У меня глаза застилает красным.

– Это ревность, Бронн? Ты злишься, потому, что я – Гадюка, а ты – нет?

Сразу же сожалею о сказанном, потому что Бронн всегда только и делал, что поддерживал меня. Вся ревность – во мне.

Я понимаю, что зашла за черту, как только произношу эти слова. Вижу, что его гнев густеет, как тучи перед бурей, темнеет лицо, и понимаю, что мне совершенно не понравится то, что он сейчас скажет.

– Ты имеешь хоть малейшее представление о том, чего мне стоит не ревновать тебя? – Голос его тих и оттого звучит гораздо страшнее, чем если бы он кричал. – Ты знаешь, сколько я за все эти годы наделал такого, за что мне стыдно? Всякую жуть во имя короля и Гадюки. Я остался на «Деве» по двум причинам. Одной из них была ты. Второй – то, что я нашел себя. Адлер превратил пугливого воришку в воина, и, хотя я могу ненавидеть то, кем из-за него стал, мне всегда нравилось преуспевать в своем ремесле. Что еще могло воодушевлять такого человека как я, если не роль преемника? Где еще на свете есть место для такого убийцы, как я? И все же я знал, что это твой путь, а не мой, поэтому отступил. Я давным-давно смирился с тем, что будущее, о котором я мечтал, принадлежит тебе.

Его слова причиняют боль, и я ненавижу его за это. За то, что он разрывает рану, вытаскивает на свет болезненную правду, на которую уже не закроешь глаза, которую не забудешь. Но я пока молчу. Бронн только начал.

– Хочешь знать, насколько тяжело мне было наблюдать, как ты выходишь за другого? – Тема Ферриса уже отступила далеко на задний план. Бронн стиснул кулаки, играет желваками, каждая частица его тела сдерживает гнев, с которым он так долго боролся. – Я ломался, меня били до смерти… черт, меня и раньше пытали… но никогда в жизни мне не было так больно, как когда ты стояла и клялась любить другого.

Его злость поджигает мою собственную, и вся та ярость, которая накапливалась неделями, месяцами, годами, вырывается наружу.

– Ах, тебе было больно? А каково, как ты думаешь, было мне? Может, ты считаешь, что мне это нравилось?

– Как ты могла? Как ты произнесла те слова, зная, что они для тебя ничего не значат? – Теперь он тоже кричит. – Знаю, что это был твой долг, знаю, что ты его не любишь, но я был уничтожен. И я ничего не мог сказать, не хотел ничего тебе испортить, потому что ты была ну такая вся из себя благородная. Я не желаю быть негодяем, который давит тебе на совесть, который ревнует, потому что единственный человек, который мне важен, продолжает совершать поступки, делающие меня никчемным. Я не хочу им быть.

Его боль убивает меня, но она же приводит меня в бешенство.

– Так не будь! Дело не в тебе.

– Конечно, все всегда касается исключительно тебя. Твоя боль, твоя жертва. Но ты не одна страдаешь.

– Прекрасно! – Я чувствую поднимающийся жар. Самоконтроль слабеет и уступает гневу. – Хочешь поговорить о себе? Зачем ты так врал обо мне на суде?

Он потрясен.

– Потому что ты мне велела тебе доверять, подыгрывать.

– Подыгрывать, а не уничтожать меня! – Память о его словах въелась мне в мозг. – Признайся, ты хотел быть Гадюкой и увидел способ этого добиться, не замаравшись.

– Думаешь, я паду так низко, чтобы бросить тебя за борт ради того, чего хочу?

– Ты это уже как-то раз сделал!

Вот он, весь сумбур прошлого, выложенный напоказ. Все обиды, все обвинения, все то, что мы причинили друг другу и были вынуждены отмести в сторону, – все это можно проследить до того самого мгновения, когда Бронн разбил мое сердце. Больно понимать, что, несмотря на все произошедшее с тех пор, часть меня застряла в том дне.

Бронн растирает лицо ладонями.

– Мы не можем так друг с другом поступать, – говорит он.

Ярость покинула его. Голос звучит подавленно, его боль, его усталость – в каждой линии лица.

Я надеюсь, что он подойдет ко мне, обнимет и заверит в том, что мы сможем все это преодолеть, что нет ничего невозможного, чего мы не смогли бы совершить вдвоем, однако он не подходит. Вместо этого он направляется к двери.

Однако, прежде чем выйти, Бронн оглядывается, и голос его снова звучит мягко:

– Я совершил кучу ошибок. Но не сегодня. Я не горжусь тем, что причинил Феррису боль, но она была нужна. Это помогло. Суть в том, что ты не глава королевского флота. Ты не образец справедливости. Ты – Гадюка. В этом названии заложен смысл. Ты лишена удовольствия поступать правильно, иногда тебе приходится поступать так, как нужно. Если тебе для этого не хватает решимости, возможно, мне стоило стать Гадюкой.

И вот его уже нет, а мое сердце разбито вдребезги. Наверное, он прав, наверное, я приняла ошибочное решение, и не в первый раз. Но не потому, почему он думает. И решимости мне хватает. Вообще-то я хотела убить Ферриса и его команду – всех их – медленно, мучительно, жестоко. Темнота, которую я так упорно пыталась похоронить, вырвалась на поверхность с новой силой, и в тот момент, когда я палила по пороховым бочкам и разносила корабль в щепки, мне хотелось не спасти мир, а уничтожить его.

Я не смогу познать волшебство, если не сумею контролировать свою темноту. Я не спасу Восток, если не смогу познать волшебство. Но оно тут, со мной, все время, – желание мучить, наказывать и контролировать. Постоянно пытаясь уравновесить это желание, я отклоняюсь слишком далеко в противоположную сторону и допускаю ошибки.

И вот теперь мой авторитет под вопросом, а мои отношения изодраны в клочья.

Правда никогда не была приятной. Однако в глубине души я не доверяю Бронну. Не полностью. Хотя мне понятны его мотивы, хотя это было бог весть когда, часть меня до сих пор не простила ему того давнишнего предательства. Того, что он каждый день мучил меня своим холодным пренебрежением. Того, что толкнул в ледяную воду, прекрасно зная, как я ее боюсь. Вот почему я испытываю ревность – от страха. Я боюсь, что он снова так со мной поступит, и наказываю его ненамеренно, из страха перед собственной неуверенностью.

Этому пора положить конец. Теперь мне это понятно. Я знала это всегда. В предстоящее путешествие мне следует отправиться одной – ради нас обоих.

Жертва.

Слово из пророчества, которое преследовало меня, никогда еще не было так ясно. Если я принесу его в жертву сейчас, это может его спасти. Может спасти нас обоих. Бронн будет волен жить той жизнью, к которой всегда стремился, вне моей тени. Пора его отпустить.

Стоит мне прийти к этому выводу, как ветер чудесным образом возвращается, и карты показывают то, что нам нужно, будто здешние воды только того и ждали, чтобы я сделала правильный выбор. Запад хочет, чтобы я пришла одна.

Когда через несколько дней на горизонте появляется Восьмой остров, Бронн заходит ко мне в каюту. Я сразу же теряю присутствие духа, поскольку вижу, что он пришел исправлять ситуацию, безоружный, готовый засыпать разделяющую нас пропасть. Мне придется его ошарашить, и думать об этом невыносимо.

– Мы на месте, – говорит он с улыбкой облегчения на лице. – Команда готова сойти на берег.

– Останови их, – отвечаю я и вижу его растерянность. – Они не пойдут.

– Хочешь сперва взять с собой небольшую группу?

Я со вздохом встаю.

– Нет, я пойду одна.

Бронн внимательно всматривается в мое лицо, и я знаю, что он правильно меня понял.

– Я так не думаю, – говорит он. – Мы так не договаривались.

– План изменился. – Мой голос твердеет. Как и сердце.

– Я пойду с тобой, Марианна.

Я с трудом сглатываю.

– Нет, не пойдешь.

Минуту мы просто смотрим друг на друга – противники в игре без правил.

– Послушай, я знаю, что в последнее время отношения между нами были натянутыми, плавание выдалось трудным. На днях я сказал то, чего не должен был говорить, чего не имел в виду…

– Имел, каждое слово, – отвечаю я, но в моем тоне нет обвинения. – И был прав. Я ошибалась в том, как нужно допрашивать Ферриса, ошибалась, считая, что должна быть Гадюкой, и ошибалась еще сильнее, когда ожидала, что ты поддержишь мой брак с Торином. Я была эгоисткой, теперь я это понимаю.

Его внутренние противоречия – открытая рана, и я с силой давлю на нее, вызывая боль, мучая его до тех пор, пока он не ломается. Это единственный способ его освободить.

– Тебя на Западе ничего не ждет, Бронн. Отправляйся домой. На Восток. Пусть то, что ты сделал с Феррисом, не будет напрасным. Поймай Карна и уничтожь его. Будь Гадюкой, кем ты всегда должен был быть.

– Меня на Западе ничего не ждет? А тебя? Думаешь, я брошу тебя здесь?

– Я должна проделать это одна.

Бронн делает шаг мне навстречу.

– Смотри, куда мы забрались. Разве мы не вместе?

У меня раскалывается сердце, однако я ничем не выказываю свою боль.

– Нет.

Я вижу ее у него во взгляде, боль, жестокость того, что я делаю. Сомнение.

– Нет? – Он запинается.

– У нас с тобой разные пути. Ты сам это сказал. Больше мы не можем притворяться.

– Ты не должна выбирать мой путь за меня. – Его боль превращается в злобу.

– Нет, должна. Я твой капитан. – Я впериваюсь в него самым свирепым из моих взглядов. – Отправляйся домой. Защищай Торина. Защищай Восток. Это приказ, Змея.

Готово, удар нанесен с такой же точностью, как если бы я пырнула его ножом в живот. Он стискивает зубы и уходит в себя. Теперь нас разделяет стена холодной враждебности.

– Есть, капитан.

Никогда еще в два слова не вмещалось столько презрения.

И вот его уже нет, а вместе с ним из комнаты исчезает весь воздух. Только когда захлопывается дверь, ноги у меня подкашиваются и я падаю на пол, кусая кулак, чтобы сдержать рыдания.

Часть вторая. Запад

11

Я одна. Я убита горем. И потеряна.

Даже ослепительное зрелище искрящегося песка, встретившее меня на Восьмом острове, не улучшило моего настроения. Возможно, покалывание волшебства, передавшееся от песка моему телу, и кружило голову, однако оно же напомнило мне о том опасном пути, который я избрала.

Я оставила позади все, что мне близко и знакомо, ради призрачной надежды, ради слабой веры в то, что, быть может, сумею овладеть волшебством и собрать и повести за собой армию. Но я уже продемонстрировала, что волшебство мне доверять нельзя. А чтобы собрать армию, придется заявить о своем праве на трон, который давным-давно пустует.

И ради кого? Ради людей, которые, вместо того, чтобы восстать против своего короля, предпочли бы смотреть, как меня вешают? Ради мужа, которого я бросила и который, возможно, уже мертв? Ради мужчины, сердце которого я только что вырвала из груди и который наверняка теперь меня ненавидит?

Все время, пока я плетусь через леса песчаного тростника и дождь омывает стволы, похожие на бамбук, а песчаная почва под ногами превращается в грязь, мои мысли занимает лишь один вопрос.

Кто я такая?

Старая Грязька говорила, что, поняв это, я овладею волшебством, однако у меня так и нет ответа. Я по-прежнему Гадюка? Возможно, но в лучшем случае не при деле. Или я та самая девушка, которая сражалась за мир? Иногда мне кажется, что она умерла давным-давно под тяжестью обрушившейся на нее жестокости. Или я просто дурочка, которая повернулась спиной ко всему, что любила, ради личной выгоды?

Я больше ничего не понимаю.

Поэтому остается лишь гнуть свою линию, придерживаться того единственного плана, который у меня есть. Найти Эстер и надеяться на то, что она укажет мне путь.

Проблема только в том, что я заблудилась буквально.

«Буря» подошла к острову не с той стороны, с которой я выбралась на берег в прошлый раз, так что теперь я оказываюсь дальше на юго-запад, на совершенно неведомой мне территории.

В дорожном мешке лежит только самое необходимое: компас, тетради и небольшой запас провизии и воды. Кинжал засунут за пояс, а содержавшиеся в книгах знания глубоко укоренились в мозгу. Если мне еще что-нибудь понадобится, надеюсь, Эстер поделится со мной, как только я ее найду.

Если я ее найду.

Я знаю только, что необходимо двигаться на северо-запад и отыскать старуху раньше, чем приход ночи поможет хоть на время забыть о расставании с командой. Я ушла, не попрощавшись, улизнула под слепым оком Луны, уверенная в том, что при виде Бронна утрачу всякую решимость и останусь. Но я боюсь, что уже никогда больше не увижу его. Не смогу объяснить, почему мне пришлось его покинуть, не смогу сказать, что, несмотря на все, сказанное мною, я люблю его до последнего дыхания и что каждый шаг, уводящий меня от него, – свежая рана на моем истерзанном сердце.

Остров больше, чем я предполагала, основываясь на своем кратком с ним знакомстве, и я начинаю задумываться, а удастся ли мне вообще добраться до жилища Эстер сегодня – или даже завтра. В прошлый раз остров сам отвел меня к ней, однако надежды на то, что он окажет мне повторное радушие, не оправдываются.

Но наконец впереди просматривается поляна. На сердце становится легче, я думаю, что дошла, однако быстро понимаю свою ошибку. Это не то место, где обитает Эстер. Поселение не только гораздо больше, но и окутано атмосферой недружелюбия. Но, поскольку сверху льет, а свет угасает, у меня не остается выбора, и потому я осторожно приближаюсь к хижинам, примостившимся в лесу.

До сих пор я встречалась только с одним обитателем Запада – с Эстер. Однако всю жизнь меня учили, что на этих Островах не знают законов, а их жители – отпетые негодяи. Теперь я понятия не имею, чего ждать.

Тихо крадусь между деревьев. Как меня встретят? Не видно ни души, поселение безмолвно, единственный звук – постоянное постукивание дождя по песчаному тростнику. Свет тускнеет, но я по-прежнему вижу достаточно хорошо, чтобы заметить высокое сооружение в центре поляны, вокруг которого расположены все хижины. Заинтригованная, я подхожу ближе. Это напоминает незажженный погребальный катер – ветки песчаного тростника переплетены между собой, образуя подобие пирамиды. Сооружение окружает ров с золой, отделенный от песчаной земли камнями. Поначалу я думаю, что это общее место сбора и костер служит для обогрева людей, однако затем вижу, что покрывает пирамиду, и отшатываюсь.

То, что я ошибочно приняла издалека за украшения, – части человеческих тел. Пальцы, уши – чего тут только нет! Ветви украшены сгустками крови, а вовсе не лепестками. Клочья волос свешиваются с веток – скальпы, содранные с живых еще людей. Передо мной храм отчаяния.

– Ты кто?

Голос за спиной пробирает меня до костей. Мне совсем не хочется встречаться с теми, кто возвел эту конструкцию.

Я медленно поворачиваюсь, пальцы сами тянутся к кинжалу, но голова советует сохранять спокойствие. Передо мной четверо, все светловолосые, бледнокожие и так похожи друг на друга, что не могут не быть братьями.

– Я ищу подругу и заблудилась, – объясняю я, надеясь убедить их в том, что не представляю опасности.

– Ты не должна была сюда приходить. – Тот, что выше остальных, делает четыре шага в мою сторону.

– Простите, – отвечаю я, не сходя с места, хотя очень хочу отступить, чтобы сохранить дистанцию. – Я не задержусь.

– Нет, я имею в виду, что ты не должна была смочь сюда прийти, – говорит он и хмурится. – У нас есть защита.

Мысли мечутся в голове. Что еще за защита? Я ничего не видела. И для чего она им?

– Ты одна их них? – спрашивает высокий.

Остальные трое взирают с холодным выражением на лицах.

– Одна из кого? – Я тяну время, пытаясь решить, сражаться мне или бежать.

– Не может она быть одной из них, – говорит другой. – Мы защищены.

– Но ведь она тут, согласись, – возражает третий. – Может, защита не подействовала.

– Или нам нужны щиты помощнее, – предполагает высокий и снова смотрит на меня. – Не похоже, чтобы ты была одной из Капюшонов, – говорит он. – Я прав?

– Да, – отвечаю я, не понимая, кто такие эти Капюшоны, если наводят такой страх.

– Ты колдунья.

– Нет, – говорю я, хотя не знаю, правилен ли такой ответ.

– Ты должна обладать волшебством, чтобы забрести на нашу землю, – утверждает самый младший. – Приношения демонам тени давно оберегают нас от вторжения, однако ты тут как тут.

Демоны тени? Приношения? Что-то мне все это совсем не нравится.

– Извини, – говорит высокий. – Правда, извини. Однако мы должны делать все, что в наших силах, чтобы защитить свой народ, свою землю.

– Я не представляю для вас никакой опасности, – уверяю я, улавливая перемену в их настроении.

Возможно, я для них опасности и не представляю, но вот они для меня – бесспорно.

– Каким бы волшебством ты ни пользовалась, оно по душе демонам тени. Твоя жертва защитит нас на некоторое время.

Жертва?

Перспектива оказаться жертвоприношением леденит кровь в моих жилах, и я выхватываю кинжал.

– Просто пропустите меня, и я сделаю вид, будто ничего этого не было.

– Пропустить мы тебя не можем, – говорит один из них. – Хотя сами мы ничуть этому не рады.

И не успеваю я нанести удар, как что-то острое пронзает мне затылок, моментально растекаясь по всему телу холодным оцепенением. Один из них плюнул в меня дротиком, и, каким бы ядом он не был пропитан, я теряю способность двигаться.

Они подхватывают меня раньше, чем я падаю. Я хочу отбиваться, но руки и ноги не подчиняются мне, а нож выпадает из руки.

Они держат меня вертикально грубой хваткой. Я как детская тряпочная кукла в жестокой игре. Никогда я еще не была настолько беспомощной, настолько неспособной за себя постоять, что пугает меня почти так же, как осознание предстоящего.

Ко мне подходит высокий.

– Мы не будем тянуть, – говорит он, поднимая оружие – острый наконечник с короткой рукояткой. – И мы благодарны тебе за жертву.

Другой хватает меня за волосы и оттягивает. Черт подери, они собираются оскальпировать меня прямо тут же. Я не могу даже закрыть глаза, чтобы спрятаться от неизбежности, не могу не видеть высохшую кровь на занесенном над моей головой оружии. Но это также означает, что я вижу массивную птицу, которая беззвучно пикирует с небес, выставив когти.

Коготок – смертельно опасный охотник, и он метит свою добычу, срывая кожу с затылка моего противника, заставляя его зайтись криком боли и удивления.

Отпугивая пронзительным криком остальных, морской гриф садится мне на плечо и клювом извлекает из шеи дротик, после чего немедленно вновь устремляется в атаку на тех, кто собирался меня убить.

Я наблюдаю со смешанным чувством удивления, восторга и ужаса, как Коготок метит им в лица, царапает глаза, щеки, уши – все, во что может вонзить свои когти.

С исчезновением дротика мое тело начинает приходить в норму. Я чувствую возобновление правильного тока крови и тороплю его.

– Убей чертову птицу! – кричит высокий, придерживая разодранную Коготком щеку, одному из братьев, который со страхом наблюдает, как Коготок расправляется с его родичами, отметая крыльями всех, кто пытается приблизиться.

– Через мой труп ты его тронешь! – предупреждаю я, поднимаясь на ноги и подбирая кинжал.

Из последних сил я набрасываюсь на единственного уцелевшего брата, который целится в Коготка, мы оба валимся на землю, и я как следует бью его по голове, после чего он теряет сознание. Кричу Коготку, чтобы он оставил в покое противника, пока не порвал его на кусочки. Птица послушно садится на мою вытянутую руку, отгоняя остальных криком.

– Я уйду, – говорю я, а они и с ужасом таращатся на меня. – Попробуйте меня остановить или увязаться за мной, и вы костей не соберете.

Не успевают они прийти в себя, как я уже проворно покидаю поляну и позволяю лесу поглотить меня целиком, тогда как Коготок летит впереди, указывая дорогу.

Из-за действия яда ноги по-прежнему плохо двигаются, но я не останавливаюсь, а если спотыкаюсь и падаю, снова встаю. Коготок молчит, скрывая наше местоположение, но не отпускает меня далеко, и его присутствия достаточно для ощущения безопасности. Не знаю, почему он отправился за мной по пятам и как он меня нашел, но теперь я в этом странном месте не одна. Приятно иметь рядом друга.

– Ты можешь найти дорогу к Эстер? – шепчу я, и в ответ он тычется клювом мне в волосы.

Мы не останавливаемся всю ночь, а тростниковый лес опасно поскрипывает. Но я знаю, что темнота не влияет на зрение Коготка, ведущего меня через лабиринт деревьев. Я верю, что в случае неминуемой угрозы он меня предупредит.

Дождь милостиво стих, однако под ногами по-прежнему хлюпает, а завывание ветра в намокших стволах полого тростника стало ниже тоном. Не пойму, звук теперь красивый или зловещий.

Пробивается рассвет, однако мы все не останавливаемся. Я опасаюсь, что братья могли отправиться в погоню, или – того хуже, – что те, кого они боятся, могут обнаружить меня. Капюшоны. Сейчас мне не хотелось бы с ними встречаться.

Тело мое почти полностью восстановилось после отравленного дротика. Я хочу есть и пить, но решаю не делать привалов, пока не окажусь в безопасности заколдованной поляны Эстер. Как только я туда доберусь, она расскажет, что происходит и что мне нужно делать. Главное – дойти до нее.

Уже наступают сумерки, когда я наконец узнаю знакомую развилку на тропе, которая приведет меня к Эстер, и испытываю прилив облегчения. Я почти у цели. Однако радоваться рано.

Что-то не так. Воздух холоднее, чем помнится, цвета поблекли. Тропа, которая однажды позвала меня к лужайке Эстер, теперь молчит, и я догадываюсь о том, что мне предстоит обнаружить, раньше, чем вижу хижины.

Ни души.

Отсутствие Эстер чувствуется во всем – от пожухлой листвы на деревьях до тишины вместо птичьих песен в поднебесье. Подхожу к ее дому и заглядываю внутрь. Пусто, никаких следов жизни. Исчезли горшки и склянки с зельями, которыми были уставлены полки. Я ищу следы борьбы, любой намек на то, что с ней стряслось, и не нахожу ничего. Как будто она никогда не существовала.

Выхожу на улицу, понятия не имея, что делать дальше. Весь мой план заключался в ней. Без Эстер я выброшена на остров, о котором ничего не знаю, лишена возможности научиться волшебству и даже не представляю, как отыскать Хранителей или кого-нибудь, кто мог бы мне помочь. Кричу от отчаяния.

Коготок опускается на землю возле меня и осторожно щиплет за ногу. Я открываю мешок, достаю кусочек морского печенья и разламываю пополам. Он заглатывает свою порцию целиком, тогда как я жую сухую вафлю без особого энтузиазма. В итоге бросаю остатки Коготку, который разделывается с ними за долю секунды.

– Что же мне теперь делать? – спрашиваю я его, нежно поглаживая перышки. Птица поворачивает ко мне головку и пристально смотрит. – Не нужно мне было их бросать, – говорю я, радуясь общению с тем, кто не может мне ответить. – Следовало остаться на Востоке и захватить дворец, спасти Торина, убить короля.

Но даже произнося эти слова, я понимаю, что из этого ничего бы не вышло. Мы все погибли бы при подавляющем численном преимуществе королевской гвардии, и тогда никакой возможности восстановить мир точно не осталось бы. Уж лучше разбить сердце Бронна и свое собственное, чем видеть его мертвым.

От усталости и отчаяния одна лишь мысль о Бронне вызывает у меня град слез. Я уже скучаю по нему, хотя не прошло и двух дней. Сознание того, что количество дней без него будет только расти, мешает мне дышать.

Мне не стоит здесь оставаться. Без чар Эстер, я уверена, это место небезопасно. Но куда идти? Обессиленная, я ложусь на землю и закрываю глаза. Коготок меня разбудит, если понадобится.

Пробуждение происходит внезапно. Еще рано, свет слабый и лишь пытается изобразить наступление дня, а моего морского грифа нигде не видно. Надеясь, что он отправился охотиться за завтраком, я перекусываю в одиночестве.

Я проснулась с обновленным ощущением ясности. Я там, где мне следует быть. Только тут я найду волшебство, армию или и то и другое, и найти их я обязана быстро. Мне надо вернуться домой до следующей кровавой луны, чтобы спасти Торина. А потом, возможно, вместе мы объединим эти Острова, о чем мечтали с самого начала.

Это означает, что надо отыскать Эстер. Она – единственная ниточка, связывающая меня с этой землей. Я уверена, что Коготок сможет мне помочь: морские грифы умеют находить кого угодно. Нужно лишь дождаться его возвращения.

Однако его все нет. Часы бегут, я рыскаю по хижинам в поисках всего, что может пригодиться, – бесплодная затея, однако, представив разнообразие зелий и ингредиентов, заполнявших когда-то эти полки, я вспоминаю о своей любви к искусству врачевания. Я совсем забыла о ней под громадным весом необходимости спасать людей и соблазнительной властью волшебства. Но мне нельзя забывать, кем я была. Кто я есть. Я всегда стремилась скорее к исцелению, нежели к причинению боли, но незаметно сильно отклонилась от этого пути. Пора вернуться к себе.

Мои размышления прерывает треск ломающихся веток. Кто-то приближается, и это не Коготок. Быть может, возвращается Эстер, а может, братья, желающие принести жертву, напали на мой след. Я пулей вылетаю из хижины и выхватываю кинжал, готовая защищаться. Звук приближается, нервы натягиваются как струна, но тут заросли тростника расступаются, и у меня перехватывает дыхание. Иноходью, наклонив голову, ко мне выходит самая красивая лошадь, какую мне когда-либо приходилось видеть. Оперенные копыта, тянущийся шлейфом хвост, растрепанная грива – лошадь цвета лунного сияния. Из-под длинной челки прямо на меня смотрят умные глаза. Не надо быть волшебницей, чтобы понять, – это не обычная лошадь, и наша встреча не случайна. Она со спокойной уверенностью подходит ко мне, останавливается на расстоянии вытянутой руки и подставляет морду, чтобы я ее погладила. Провожу по ее носу пальцами и чувствую, как по ним разливается тепло, проникая прямо в кровь. Наше соприкосновение связывает нас успокаивающим, знакомым шепотом волшебства. Лошадь довольно фыркает, а потом, к моему изумлению, подгибает передние ноги и кланяется. Я делаю то единственное, что кажется мне вежливым, – кланяюсь в ответ.

Знакомство состоялось, и я подхожу ближе, чтобы потрепать кобылку по шелковистой шее.

– Какая же ты красавица!

Готова поклясться, что она в ответ кивает.

– Откуда же ты такая? Знаешь, что тут произошло?

Объяснений я вообще-то не жду, однако если бы она заговорила, я бы не удивилась. Но она молчит. Вместо этого поворачивает голову, прикусывает мне рукав и тянет. Я не реагирую, и она тянет сильнее.

– Что? – Я смотрю в направлении ее взгляда и улыбаюсь. – Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Лошадь радостно ржет, и я смеюсь. Она как будто знала, что мне нужен проводник, и других вариантов, кроме нее, у меня нет. Хотя мне претит мысль уйти без Коготка, быть рядом с этой лошадью кажется правильным. А Коготок сумеет меня найти, куда бы я ни пошла. Не впервой.

– Тогда ладно, – говорю я, запрыгивая ей на спину. – Но предупреждаю, что наездница из меня никудышная.

Кобыла мотает головой, будто сообщая, что это не имеет значения. Теперь она тут главная. Мне нужно только держаться покрепче. Все же, покидая поляну Эстер, она идет осторожно и неторопливо, давая мне привыкнуть к ней. Я запускаю пальцы в ее гриву и понемногу успокаиваюсь, чувствуя, что могу довериться этой лошади.

Она несет меня вглубь острова, прочь от воды, к северу, где я никогда не бывала. Предвкушение возможности исследовать продолжение суши покалывает мне грудь. Я видела лишь тростниковые леса, и, хотя их красота очаровывает, надежда увидеть больше вдохновляет. Кобылка мне попалась и в самом деле весьма целеустремленная. Она точно знает, куда идет, и я уверена, что мы направляемся к Эстер. Кто еще послал бы за мной сопровождение?

Путешествие получается долгим, день проходит, и нет ни малейшего признака ни Коготка, ни кого-либо еще. Останавливается лошадь, когда уже брезжат сумерки. Я позволила себе расслабиться, и мне нужно время, чтобы осознать, что атмосфера изменилась, лошадь подо мной напряжена и в воздухе разливается страх.

За нами охотятся.

Я наклоняюсь к шее кобылы и шепчу:

– Что случилось?

Она указывает головой вправо, мол, опасность там, и я медленно поворачиваюсь, одновременно извлекая кинжал из-за голенища сапожка.

Поначалу я ничего не вижу, только темноту в гигантской траве, но потом замечаю – мерцание глаз.

Волчица кидается на нас раньше, чем я успеваю сообразить, что происходит. Лошадь встает на дыбы, и я вцепляюсь ей в гриву, чтобы не соскользнуть, но тут волчица прыгает ей на грудь и вонзает клыки в лошадиную плоть. Кобыла визжит, а я стремительно наклоняюсь и всаживаю кинжал в шею волчицы. Хищница моментально отпускает лошадь, и та, не дожидаясь новой атаки, пускается прочь таким галопом, что я едва на ней держусь.

Лошадь, несмотря на рану, мчит через лес, легко маневрируя между деревьями. Она не замедляет бег так долго, что это кажется уже вечностью, потом все же начинает пошатываться и в конце концов останавливается в самой чаще. Кроме моего сердцебиения и тяжелого лошадиного дыхания, не слышно ничего. Я успеваю соскочить с ее спины за мгновение до того, как колени лошади подкашиваются и она заваливается на бок. Она умирает.

Пытаясь ее успокоить, я провожу руками вдоль шеи к ране. По белой гриве стекает свежая кровь, и я вижу, что рана глубока – слишком глубока. У меня нет ничего, кроме нескольких вещиц в мешке да одежды, так что я отрываю рукав рубахи и крепко прижимаю к ране, чтобы остановить кровотечение. Лошадь тихонько ржет, и я глажу ее по голове, отчаянно желая помочь и не зная, как. Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что походило бы на мои лекарства, и замечаю высокую траву с синими стручками, балансирующими на самых кончиках стеблей. Ее изображение было в одной из моих книг, но я не помню точно ее свойства. И все же меня тянет к ней, что-то подсказывает, что она скорее лечебная, чем ядовитая. Сорвав горсть стручков, я вскрываю их, отчего в воздухе повисает сапфировая пыльца. Собрав как можно больше пудры, плюю на нее и кончиками пальцев смешиваю пыль в пасту. Как только она делается густой и клейкой, я смазываю ею рану лошади, втирая в горячую плоть, чтобы закрыть кровотечение.

Я действую инстинктивно, и только уже потом задумываюсь, а правильно ли поступила. А вдруг я пустила ей яд прямо в кровь? Когда улучшения не наблюдается, плечи мои опускаются так же низко, как и мой дух. Кобыла может пополнить список тех, кого я не смогла спасти. Я осторожно поднимаю ее голову и укладываю себе на колени, машинально разглаживаю челку и жду наступления смерти.

Но тут моих ноздрей касается запах паленого, и я с ужасом вижу, что рана пузырится, а над израненной кожей поднимается дымок. Лошадь отшатывается от меня, кричит от боли, протестующе мотает головой и вскакивает на ноги. С пронзительным ржанием она скачет прочь, и огромный лес проглатывает ее.

Я смотрю ей вслед гораздо дольше обычного, потому что понятия не имею, что только что произошло. Моя уверенность в себе вновь поколеблена. Если я не могу доверять собственным инстинктам, что мне остается?

Лошадь занесла меня далеко вглубь острова, и я вижу, что опушка леса соблазнительно близка. Впереди только бесконечная гористая местность, куда лошадь как раз и убежала.

Я хочу знать, что сделала с лошадью, должна знать, на что способно то растение, и потому решаю идти по оставленному ею кровавому следу. Если честно, я желаю знать, не лежит ли она где-нибудь в жуткой агонии, чтобы при необходимости помочь ей уйти, хотя эта идея мне совсем не по вкусу.

Выследить лошадь несложно. Крови и отпечатков копыт предостаточно даже для самого неопытного охотника. Скоро я выхожу из-под защиты леса и вижу возвышающийся передо мной склон. Для скалолазания я экипирована отвратительно, но что еще остается делать? Отправляюсь в дальнейший путь, надеясь, что рано или поздно натолкнусь на свою кобылу.

Проходят часы. Лошади нет и следа, однако с высотой температура падает, зубы стучат, а конечности медленно теряют чувствительность. Я в растерянности. Капель крови больше нет, а следов копыт на каменистой поверхности уже не различить, но лошадь наверняка здесь прошла. Кроме этой старой, исхоженной колеи, другого пути нет. И то, что я до сих пор ее не нашла, очень странно.

Бреду вперед, полностью осознавая бесцельность поисков, еще острее ощущая собственное незнание того, куда идти, и вообще всего острова. Но лошадь наверняка вернулась к Эстер – кто еще мог послать за мной? Я должна, обязана найти Эстер. А если не найду, значит, я потерпела полную неудачу и все, что я оставила позади, все, что сделала, все те колючие слова, которые произнесла, чтобы пронзить сердце Бронна, – все было впустую. Поэтому я продолжаю идти, не обращая внимания на начавший падать снег, в поисках невидимой лошади.

Ночь укрывает меня своим смертоносным плащом, температура падает еще ниже, и я понимаю, что попала в беду. Если быстро не найти укрытия, я умру на этой одинокой горе. Колея уже не видна, бреду не выбирая пути. Ступни превратились в онемевшие колодки на ногах, я начинаю спотыкаться, замерзшие пальцы уже не чувствуют камней, и тут я что-то слышу. Тихое конское ржание.

Усталая и замерзшая, иду на звук, желая отыскать издающее его животное и надеясь, что это моя кобыла. Эта ночь, возможно, – последняя для нас обеих, и лучше мы проведем ее вместе, чем врозь. Порывы ветра стегают меня, пурга слепит, но я продолжаю идти. В конце концов добираюсь до поросли ледяных деревьев, их бледно-голубые стволы мерцают, за сияющими ветвями не видно света луны. На сей раз, упав на землю, я уже не имею сил подняться, мощный ветроган прижимает меня к земле, поэтому ползу навстречу звуку на четвереньках.

Холод оплел меня, словно плющ, сковал мое тело, я едва тащусь, однако, добравшись до края поросли, вижу свет. Костер. И хижина. Сдавленный крик надежды исторгается изо рта, и я уже готова предпринять попытку подняться на ноги, когда тяжелый сапог придавливает мое плечо, а острие копья останавливается перед самым лицом.

– Лежи тихо. – Голос такой же грубый, как и земля. – Что ты тут делаешь?

Я поднимаю руки, красноречиво показывая, что сдаюсь, и мысленно жалею о том, что мои члены онемели от холода.

– Лошадь ищу.

Возможно, честность сейчас неуместна, однако мысли путаются, в мозгу туман.

Наступает пауза, и, хотя я не могу поднять голову настолько, чтобы увидеть лицо моей противницы, чувствую, как от нее исходит ярость, режущая подобно бритве.

– Рэйвн! – зовет другой голос в отдалении. – Что там у тебя?

Резкий удар по голове, и я проваливаюсь во тьму. Когда прихожу в себя, меня волокут за левую ногу, отчего я на удивление быстро оживаю.

– Рэйвн, что ты делаешь?

Теперь второй голос ближе. Подняв глаза, вижу над собой двух молодых женщин. Они, несомненно, сестры, с волосами цвета океанских глубин и почти одинаковыми чертами лица, хотя и совершенно разные. Та девушка, что держит меня за ногу, вся угловатая и колючая, тогда как у второй стальную твердость взгляда сглаживает доброта. Обе укутаны в несколько слоев плащей и капюшонов – разительный контраст с моей одежонкой, промокшей от снега.

– Нашла ее на меже. Приперлась за лошадьми.

Та, которая не Рэйвн, смотрит на меня и замечает, что я очнулась. Нахмурившись, она подходит и садится рядом на корточки:

– Это правда? Ты тут из-за лошадей?

Ее глаза впиваются в меня, губы выпрямляются в линию, и я вдруг узнаю в ней знакомые черты. Как будто мы уже встречались.

– Не из-за лошадей, а из-за лошади. – Мне трудно говорить, я почти не чувствую лица. – Она умирала.

Взгляд ее становится глубже, а Рэйвн еще сильнее сжимает мою ногу.

– Ты о чем это? – Женщина поворачивается к Рэйвн. – Отпусти ее.

Моя нога бесцеремонно отпущена, и я барахтаюсь, пытаясь сесть, не зная, вернется ли когда-нибудь чувствительность пальцев или нет.

– Эстер тут?

Девушка смотрит исподлобья.

– Кто?

– Я искала ее… Она послала мне лошадь, но потом на нас напали, она была ранена… ну, в смысле, лошадь, и я по ее следам забрела сюда.

Поток слов иссякает, и я с трудом понимаю, что мозги шевелятся все медленнее. Девушка смотрит на меня с таким изумлением, что я уже сомневаюсь в том, что удалось произнести слова в правильном порядке.

– Как тебя зовут?

Теперь в ее голосе ясно слышится доброта, которая смягчала черты ее лица.

– Марианна.

– Я Олвин, – говорит она, сбрасывает с плеч одну из множества накидок и накрывает ею мои плечи. – Думаю, нам надо поговорить. Пойдем внутрь.

– Спасибо, – благодарю я и беру ее за протянутую руку.

Но пока пальцы изо всех сил стараются ухватиться за нее, мое сердце останавливается. Потому что на запястье у девушки – родимое пятно. Видно плохо, почти неразличимо, но я все равно узнаю его.

Она носит на себе отметину в виде серпа луны.

12

Хижина невелика, и ярко пылающий огонь обогревает каждый уголок. Олвин, не обращая внимания на протесты сестры, сажает меня к очагу и укутывает одеялами.

– Олвин, перестань валять дурака, – говорит Рэйвн, продолжая сжимать в руке копье. – Что ты еще выдумала?

Олвин не обращает на сестру внимания.

– Ты голодная? – интересуется она у меня. – Горячего супчика, может быть?

Я с трудом киваю. Оттаивающие кости ноют от жара костра, хотя он далеко не такой яростный, как взгляд, который устремляет на меня Рэйвн. Она не сводит с меня глаз.

Когда Олвин ставит на огонь горшок, из задней комнаты появляется девочка, которой едва ли больше двенадцати. Она как две капли воды похожа на своих старших сестер, но более изящна, с чертами лица тоньше, чем у птички, и если их волосы чернее гранита, то ее – совершенно белые, точь-в-точь как грива у лошади, которая привела меня сюда.

– Олвин? – Мое присутствие пугает ее.

Олвин вскакивает на ноги и подходит к девочке.

– Пип, все в порядке, иди обратно спать.

– Нет. – Рэйвн смотрит на Олвин. – Ничего не в порядке. Ты привела в наш дом чужачку. Ты всех нас подвергла опасности.

Глазенки Пип расширяются от страха, однако Олвин лишь вздыхает.

– Успокойтесь, – говорит она. Слова звучат мягко, однако в них достаточно авторитета, чтобы Рэйвн утихомирилась. – Пип, иди, познакомься с нашей гостьей.

Обняв сестренку, Олвин подводит ее ко мне.

– Пипит, это Марианна. Рэйвн нашла ее на меже. Она искала одну из наших кобыл. – Теперь Олвин смотрит на меня, но сейчас в ее взгляде читается не подозрительность, а скорее, любопытство. – Это правда?

Мне снова удается лишь кивнуть, хотя я отчаянно хочу узнать, кто они такие, откуда у них такие же родимые пятна, как и у меня, и что это все может означать.

– Принеси нашей гостье супу, а я пока поговорю с Рэйвн, – просит Олвин Пип.

Та кивает. Старшие сестры забиваются в угол и спорят громким, но неразборчивым шепотом.

Пип пугливо протягивает мне кружку, хочу ее взять – и останавливаюсь. Ведь я даже не знаю, кто эти женщины, я слишком быстро забыла об осторожности. Последние обитатели острова, которых я встретила, попытались накачать меня какой-то гадостью и убить. Кто сказал, что эти сестры не сделают того же?

– Ох, какие мы нежные! – восклицает Рэйвн, замечая мою нерешительность и подскакивая. – Если бы мы хотели тебя убить, то давно проткнули бы копьем. – С этими словами она выхватывает у Пип кружку и делает большой глоток, доказывая, что суп безопасен. – Не нравится наше гостеприимство, можешь валить, – добавляет она с вызовом, держа угощение в руке. Я принимаю вызов, и жидкость обжигает мне горло.

– Спасибо, – благодарю, сделав несколько глотков. Наваристая похлебка оживляет меня изнутри. – И не беспокойтесь. Я ничего против ваших лошадей плохого не замышляю.

Пип слегка успокаивается, однако Рэйвн умиротворить не так легко.

– Так чего они тебе тогда дались? – говорит она.

Похоже, Олвин сказала ей нечто, что позволит терпеть мое присутствие достаточно долго, чтобы, по крайней мере, выслушать объяснение.

Я рассказываю им все, что случилось с тех пор, как я нашла заброшенный дом Эстер, не упоминая некоторых деталей моей неудачной попытки лечения, но надеясь, что из сказанного будет ясно, почему я забрела в их далекий край.

– Однако это было очевидной ошибкой, – заканчиваю я. – Эстер тут нет.

Хотя мне уже начинает казаться, что лошадь именно сюда и хотела меня заманить.

Все три сестры смотрят на меня: Рэйвн – с недоумением и негодованием, Олвин – с восторгом, а Пип – открыв рот от удивления.

– Что такое? – Мне становится не по себе.

– Ты скакала верхом на кобыле? – с трепетом спрашивает Олвин, хотя эта подробность едва ли должна была привлечь внимание в подобной истории. – Она тебя пустила?

Я киваю, замечая, как Олвин и Рэйвн обмениваются многозначительными взглядами.

– Пип, пойди разбуди Маму, – говорит Рэйвн и впервые опускает копье.

Девочка послушно исчезает в задней комнате, а Олвин с Рэйвн подсаживаются ко мне поближе.

– Кто ты? – Так твердо голос Олвин еще не звучал.

– Я уже сказала. Меня зовут Марианной.

Она прищуривается.

– Ты же знаешь, что я не об этом спрашиваю.

Мы обе отчаянно пытаемся узнать друг о друге, но ни одна не готова сделать первый доверительный шаг.

– Знаешь, что ты сделала? – На моем лице отражается непонимание, и она продолжает: – Ты скакала на снежной кобыле.

Видимо, я по-прежнему выгляжу дурочкой, потому что слово берет Рэйвн.

– Никто не скачет на снежных кобылах, – говорит она.

– Да?

Не знаю, чем все это кончится. Я что, закон какой-то древний нарушила? Запретное табу? Оградительный приказ?

Возвращается Пип, ведя за руку хрупкую старушку.

– Где она? – Голос у старухи гораздо тверже, чем я ожидала.

– Тут, Мама, – говорит Олвин, помогая Пип усадить женщину на стул рядом со мной. – Марианна, это наша бабушка.

Мама поворачивается ко мне, и я вижу, что глаза у нее затуманены, зрение ослаблено мутной поволокой. Она протягивает руку, я принимаю ее и чувствую, как мой холод забирает ее тепло.

– Это ты? – спрашивает она. – Возможно ли это?

Взглядом спрашиваю у Олвин объяснения, однако ее лицо непроницаемо.

– Простите, – говорю я. – Не пойму, о чем вы.

– Ты скакала на кобыле, – отвечает Мама. – На нашей памяти такого еще не бывало.

Я не собираюсь первой рассказывать о себе, поэтому пытаюсь перевести разговор на другую тему.

– Ваше родимое пятно, – обращаюсь я к Олвин. – У вас у всех такое?

Настроение заметно меняется, и я безошибочно узнаю страх.

– Какое пятно? – У Олвин не получается изобразить беспечность.

– То, что на вашем запястье. Вы знаете, что это такое? – Никто не отвечает, и я продолжаю: – Вы носите знак лунного месяца.

Хватка Мамы становится чуть ли не железной.

– Откуда ты знаешь про пятно? – В ее голосе слышится одновременно настойчивость и угроза.

Колеблюсь. Я не знаю этих людей, и у меня нет причин им доверять. Однако я уже доверилась лошади, которая привела меня сюда, и не могу отделаться от ощущения, что они мне знакомы. Стоит испытать удачу.

Я поднимаю волосы, открывая затылок, и показываю им:

– Потому что у меня есть такое же.

Снова атмосфера меняется, но на сей раз страх уступает место потрясению. Мама же при этом начинает понимающе кивать.

– Я знала, что это ты, – говорит она. – Кто, как не ты!

Олвин садится возле бабушки и кладет руку ей на колени:

– Ты знаешь, кто это, Мама?

Мама поворачивается ко мне. Теперь на ее лице широкая улыбка.

– Ну конечно, знаю. Наша королева.

Все глаза обращены на меня, я пытаюсь придумать, что сказать, но речь мне изменяет.

– Вообще-то нет. – Не хочу, чтобы они на меня смотрели так, будто я особенная. – Но во мне течет королевская кровь, так что, если у вас тоже есть пятно… я догадываюсь, что мы родственники?

Мама кивает, сжимая мои руки с неподдельной любовью.

– Очень далекие, но да. Родственники. И ты наконец-то к нам вернулась. Я уж думала, что окажусь в земле раньше, чем этот день наступит.

– Она наша королева? – Рэйвн нисколько не впечатлена.

– Рэйвн. – Маме хватает одного слова, чтобы приструнить внучку.

– Ладно, – говорю я. – Поверьте, я пришла без каких бы то ни было ожиданий заполучить трон.

Мама усмехается:

– Тогда зачем ты тут?

Я вздыхаю:

– Это очень долгая история.

Они ждут продолжения, но, поскольку я молчу, Мама говорит:

– Тогда это может подождать до рассвета. Должно быть, ты очень устала. Давайте все ляжем спать, а поговорим, когда отдохнем. Луна уже достаточно наслушалась откровений.

Пип помогает бабушке вернуться в кровать, а Олвин приносит мне еще одеял, чтобы я могла лечь у огня. Не укладывается только Рэйвн. Вместо этого она подбирает копье и снова уходит в холодную ночь.

– Она сегодня на дежурстве, – поясняет Олвин, заметив, что я смотрю на захлопнувшуюся дверь. – Не принимай ничего из того, что она говорит, на свой счет.

Я улыбаюсь девушке, не решаясь поверить в то, что нашла кого-то, кого могу законным образом называть «родственницей», пусть даже и далекой.

– Извини, что проникла на вашу территорию.

– Не проникла. – Мое смущение ее забавляет. – Если одна из кобыл спускается с горы, чтобы встретить тебя и привести сюда, это не проникновение. Эта земля принадлежит им в той же мере, что и нам. Если одна из кобыл хотела, чтобы ты здесь оказалась, значит, здесь тебе и место. – Ее голос вздрагивает от волнения.

– Ты не знаешь, она жива? Она вернулась?

Олвин качает головой:

– Мы не владеем табуном. Мы его только защищаем. Но завтра сходим посмотрим, не там ли твоя раненая кобыла. Не беспокойся, они кони боевые – гораздо крепче, чем выглядят.

– Спасибо вам. За все. Вы могли бросить меня умирать.

– Так странно, – говорит она. – Мне показалось, будто мы встречались раньше… будто я откуда-то тебя знаю и должна тебе помочь. Возможно, потому что мы родня.

– Возможно. В любом случае я рада этому.

– Спокойной ночи, кузина, – говорит она и оставляет меня наедине с потрескиванием костра.

Сказать, что я потрясена, значит не сказать ничего. Все мои представления о том, как меня встретит Запад, оказались далеки от действительности. Я дважды чуть не погибла и обнаружила, что у меня есть живые родственники. Но мне не удалось обнаружить ни следа женщины, которая, как я рассчитывала, должна был обучить меня волшебству. Без Эстер мне не стать волшебницей, а значит, не вернуть волшебство Востоку. И тогда мир не будет восстановлен. А что до армии? Если учесть, в каком состоянии меня нашли, не думаю, что эта крохотная семейка захочет лечь костьми, чтобы меня поддержать.

Однако переживания по этому поводу ничего не дадут. Вот-вот наступит завтра, и, возможно, оно принесет ответы на некоторые вопросы. Во всяком случае, укажет дорогу вперед. Поэтому я закрываю глаза, и, хотя отчаянно стараюсь не думать о Бронне, его лицо – последнее, что я вижу, прежде чем сон стирает все.

* * *

Меня будит паучок, пробежавший по моему лбу. Огонь догорел, однако одеяла хранят тепло, и я лежу в уютном коконе. Образ окончательно пробуждает меня, как будто это ускользнувшее воспоминание о чем-то важном, что я забыла. Или мне снилась женщина в коконе? Перебирая сумбурные мысли, я пытаюсь понять, что это может значить, но тут открывается дверь, впуская Рэйвн вместе с порывом холодного воздуха, который сдувает размышления прочь.

– Проснулась, – говорит она.

Это не вопрос, а утверждение. Я не знаю толком, как правильно отвечать на ее непримиримую холодность, поэтому я стягиваю с себя одеяла и, хотя без них жутко зябко, встаю и подхожу к ней.

– Извини за вчерашнее, – говорю я, растирая руками предплечья. – Надеюсь, я не слишком тебя напугала.

Она мрачно усмехается:

– Видала кроликов и пострашнее тебя.

– Ты определенно застала меня не в лучшей форме, – замечаю я. Однако, судя по ее брезгливому взгляду, Рэйвн невысокого мнения о моей «лучшей форме».

– Один хрен. Мне нужно поспать. Хворост на улице.

И Рэйвн, не оглядываясь, исчезает в задней комнате, оставляя меня одну. Вряд ли мне удастся в ближайшее время завоевать ее доверие, но сейчас даже нет сил об этом переживать.

Подбираю ворох одеял, накидываю их как шальной и выхожу на утренний морозный воздух, чтобы принести дров для костра.

Укрытая свежим снегом гора сияет в утреннем свете. Некоторое время я просто стою, упиваясь ее красотой. Никогда не видела ничего подобного. Неброская, неприветливая и вместе с тем – само совершенство.

Хижина расположена на высоком голом склоне. Прямо передо мной – верхняя граница леса, из которого я выбралась накануне. Справа хижина защищена скалой, однако слева простирается плоский, занесенный белой пудрой участок, тянущийся до амбара, куда я и направляюсь, проваливаясь в снег гораздо глубже, чем рассчитывала. Надо спросить Олвин, могу ли я одолжить что-нибудь более подходящее на ноги, пока я здесь. Набирая охапку дров с аккуратно уложенной поленницы, которую обнаруживаю в амбаре, я думаю о том, насколько может затянуться мое пребывание здесь. Очевидно, что ненадолго, – даже если бы я и хотела остаться, у Рэйвн явно найдется что сказать по этому поводу. Но в данный момент я совершенно без понятия, куда идти дальше. Рассчитываю на помощь Мамы. Она должна знать остров достаточно хорошо, чтобы подсказать, куда могла уйти Эстер. Между тем нельзя отрицать, что я не отказалась бы провести тут некоторое время и узнать поближе людей, в чьих жилах течет та же кровь, что и у меня. На горе царит соблазнительный покой и уединение, благодаря чему весь остальной мир кажется далеким.

Однако я слишком хорошо помню, что случилось, когда я в прошлый раз попыталась уйти от реальности и поселиться в любящей семье. Какое зло я навлекла на нее. Попытка спрятаться от жизни плохо кончается для тех, кто окружает меня, а я не хочу обречь этих людей на участь Йорена, Клары и Томаса. Получу от них возможную помощь и оставлю их с миром.

Сделав глубокий вдох, возвращаюсь в хижину, надеясь, что Коготок скоро меня найдет. Я скучаю по своему пернатому другу.

Огонь уже приятно ревет в очаге, когда появляется Олвин и вручает мне стопку одежды.

– Тебе понадобится больше покровов, когда мы отправимся на поиски твоей кобылы, – говорит девушка, открывая бочку и вынимая из тряпицы кусок уже приготовленного мяса. – Снежный заяц, – поясняет она, передавая мне тарелку. – Не самый вкусный, но зато долго не портится.

– Спасибо.

Мясо горькое, но желудок радуется любой еде, какой бы противной она ни была.

– Мама хочет с тобой поговорить, а потом мы отправимся в путь. – Олвин явно воодушевлена такой перспективой. – Она ждет тебя в своей комнате. Сюда и налево.

Она дает мне мясо для Мамы, и я не без легкого трепета направляюсь в указанном направлении. Мама сидит на кровати. Когда она слышит мои шаги, лицо ее озаряется теплой улыбкой.

– Марианна, надеюсь, ты хорошо выспалась?

– Отлично, спасибо, – отвечаю я, вкладывая завтрак ей в руки и тоже присаживаясь на постель.

– Я тебя надолго не задержу, дорогая. Я знаю, что Олвин не терпится показать тебе табун. Но мне кажется, у тебя есть вопросы, разобраться в которых я могла бы тебе помочь, не правда ли?

– Да.

– Тогда спрашивай, а я, если смогу, отвечу.

– Я пришла с Востока, – начинаю я, решив быть откровенной в отношении моего положения и моих намерений. Мне совсем не хочется, чтобы обо мне сложилось превратное впечатление. – Острова враждуют друг с другом, люди страдают, и я больше не могу этого выносить. Возвращение на Запад было моей последней надеждой.

Мама кивает, хотя выглядит растерянной.

– Ты сбежала оттуда к нам?

– Нет, я пришла за помощью. Пришла в поисках моей подруги Эстер, рассчитывая получить от нее советы. Но она исчезла. Вы не знаете, что могло с ней случиться?

Мама, может быть, и стара, но голова у нее работает быстро. Я почти слышу, как она думает.

– Ты пришла за волшебством?

– Да. – Я почти физически ощущаю облегчение. Она не может не знать об Эстер, раз понимает, что я пришла в поисках волшебства. – Вы с ней знакомы?

Мама качает головой:

– Нет, но я слышала о ней, правда, в последний раз это было очень давно.

Моя секундная надежда испаряется.

– Так вы не можете мне помочь?

– С поисками твоей подруги – нет, извини. Но если ты живешь на Востоке, то как познакомилась с Эстер? Зачем приходила сюда раньше?

Я не спешу с ответом:

– Вам можно доверять?

Она усмехается:

– Сдается мне, ты вообще мало кому доверяешь.

Ее прямота подкупает. Вероятно, так и есть. У меня куча причин никому не доверять, главная из которых – Адлер, который врал мне всю жизнь. Возможно, это повлияло на меня сильнее, чем я осознаю. Быть может, это же питало мою неуверенность в Бронне. При мысли о Бронне мое сердце снова сжимается от тоски. Но я понимаю, что для более или менее толкового разговора с Мамой должна поведать ей правду. Объясняю, что случилось с моими родителями, рассказываю, что была похищена и воспитана убийцей а узнала об этом лишь в прошлом году. Когда я упоминаю Грейс, мое сердце вновь сжимается от боли. Думаю, я никогда не перестану тосковать по ней.

Выслушав мою историю, Мама берет меня за руку, ее собственные руки, обтянутые тонкой кожей, успокаивают мою грусть.

– Я вижу, что ты проделала тяжелый путь. Мне очень жаль, что твои родители погибли.

Ее тихое сочувствие обезоруживает меня, чувствую, что вот-вот разревусь. Груз всех моих проблем, которые я пытаюсь нести, слишком велик, и внезапно я становлюсь всего лишь испуганной девочкой, совершенно одинокой и горюющей о тех, кого потеряла.

– Я не знаю, что мне делать.

Сказать это вслух себе, другим, – уже облегчение. И мне не страшно признаться перед Мамой, слушающей меня с материнским участием.

Она сжимает мои пальцы, слабо, но достаточно, чтобы я почувствовала.

– Боюсь, что я тоже, да и не позавидуешь ответственности, возложенной на тебя при рождении. Однако есть вещи, о которых я могла бы тебе поведать. События далекого прошлого, которые словно возродились.

– Я слушаю.

Полная откровенность уже залечивает раны. Моя уязвимость обретает новую броню решимости. Я должна двигаться дальше, должна найти путь.

– Как ты догадалась по нашим почти изгладившимся родимым пятнам, мы тоже потомки твоего рода. Правда, гораздо более далекие, чем ты. Давным-давно, когда мудрые короли и королевы правили Западными островами в мире и согласии, нашей менее знатной ветви рода было дано благородное задание защищать снежных кобыл. Это волшебные существа, и их необходимо оберегать любой ценой. Только королю и королеве Запада разрешалось садиться на них верхом, а наша работа заключалась в том, чтобы заботиться об их безопасности. Это было честью и ответственностью, однако благодаря нашему уединению мы пережили ту давнишнюю войну много столетий назад, когда остальная часть рода была уничтожена. Мы были единственными, кто выжил, – как мы считали.

– Ваши предки когда-нибудь претендовали на трон?

Мама смеется:

– Никогда. Власть мою семью не интересует. Наша жизнь в здешних горах всегда была простой и скрытой от посторонних глаз. Ты вторая, кто когда-либо приходил к нам.

Одиночество их существования поражает, но я знаю, что рассказывает она мне не об этом.

– А кто был первым?

– Ты сообразительная. Мне это нравится. Я была маленькой девочкой, когда появился тот гость. Моя мать впустила его, а я слушала под дверью, пока он рассказывал о своей миссии. Он назывался Хранителем королевской крови и был одним из многих, кто взял на себя охрану выжившей наследницы. Поначалу мать решила, что он имеет в виду нас, и испугалась, что он явился забрать меня, но Хранитель заверил ее, что есть еще один выживший, прямая наследница, и что именно эту ветвь рода они однажды приведут к власти. Он просто считал, что мы должны знать правду: мы не единственные потомки.

– И больше он не возвращался?

– Нет, но каждые несколько лет мы получали от него, а потом и от его преемника весточку через морских грифов, хотя птицы терпеть не могут залетать так далеко вглубь острова.

Интересно. Может быть, именно поэтому я до сих пор не видела Коготка.

– И когда же вы получили известия от Хранителей в последний раз?

– Последний раз мне приходила от них весточка лет двадцать назад. Они сообщали, что потеряли твою мать, но продолжают разыскивать ее, и если я что-нибудь о ней услышу, то должна дать им знать.

– Вы знали, что она здесь?

Мама качает головой:

– Нет. Но я все думаю, было ли ее появление на этом острове случайностью?

Я хмурюсь:

– Что вы имеете в виду?

– Ты никогда не задумывалась, почему она подружилась с Эстер? Может, ты ищешь ее по той же самой причине?

– Думаете, она училась колдовать?

При одной только мысли об этом мой пульс учащается.

– Возможно, – говорит Мама спокойно, будто понимая, что я уже делаю всевозможные выводы. – Но закончу я вот чем. Единственное, что я знаю про волшебство, это то, что вижу в снежных кобылах. Оно манит. Оно опасно. Может, мы и живем в уединении, но всякое слышим – ветерок доносит. Короли и волшебники трудились рука об руку до прихода тьмы, но, хотя история представляет их союз гармоничным, судя по древним слухам, доверять этим утверждениям следует с осторожностью. Имеющий власть не любит ею делиться. Не забывай об этом, Марианна.

– Не забуду, – обещаю я.

Я воочию видела, что происходит, когда короля призывают к ответу, на какие отчаянные действия он становится способен.

– А теперь ступай и найди Олвин. Сегодня отбрось все заботы и воссоединись с лошадьми, которые всегда были частью нашей семьи. Этот день нужно холить и лелеять, а не тратить на беспокойства.

– Вы пойдете с нами?

Мама усмехается:

– Нет, я отмечу это важное событие тем, что не откажу себе в утреннем сне – первом из многих, которые мне сегодня предстоят. У меня слишком старые кости, чтобы их так напрягать.

Я улыбаюсь. Прилив любви к этой старой женщине согревает меня изнутри.

– Хорошо. Я проведаю вас, когда мы вернемся. И спасибо за совет. Глаза Мамы уже закрыты. Она ложится.

– Добро пожаловать домой, дитя, – бормочет она и засыпает.

Когда я возвращаюсь в общую комнату, Олвин уже ждет. Она вручает мне меховую накидку, чтобы накинуть на все мои покровы, а потом и плащ. В заключение я получаю от нее копье.

– Умеешь таким пользоваться?

Принимая оружие, я вздергиваю бровь:

– А что такого мы можем там обнаружить?

Она пожимает плечами:

– Никогда не знаешь. Недавно по округе рыскал ледяной лев, но кобыл подстерегают опасности и похлеще.

Я инстинктивно понимаю, что она имеет в виду людей, и задумываюсь, слышала ли она про Капюшоны, дошли ли страхи людей из леса внизу до них, в удаленные горные уголки. У меня столько вопросов по поводу Западных островов, однако, когда мы выходим наружу и вязнем в глубоком снегу, я вместо этого начинаю расспрашивать Олвин о ней самой. Мне хочется понять ее и это уединенное существование.

– Мне тут неплохо, – говорит она, пока мы с трудом огибаем хижину и выходим на плоскую белую равнину, простирающуюся лунным океаном до того места, где плато снова упирается в скалы. – Ничего другого мы не знаем да и знать не хотим.

– Вы никогда не спускались с гор?

Олвин качает головой:

– Я, если и уйду, то только чтобы найти мужа.

– Что? – Мне не удается скрыть удивление.

– А как, ты думаешь, мы выживаем? Как только первая из молодого поколения достигает возраста двадцати лет, она должна спуститься с горы вместе со снежными кобылами, чтобы найти мужа.

Я сбита с толку.

– Мне казалось, ты говорила, что снежные кобылы не покидают гору.

– Верно – если не считать брачного периода. Когда морские жеребцы собираются на берегу, кобылы отправляются к ним навстречу.

Я пытаюсь переварить услышанное.

– Морские жеребцы?

– Водяные лошади. Раньше они встречались с кобылами каждый год, однако, когда королевский род исчез, встречи эти стали реже. Последний раз они приходили десять лет назад, и кто знает, когда они появятся снова. – Олвин смотрит на меня. – Возможно, теперь, когда ты здесь, они вернутся быстрее.

– И когда они придут, ты пойдешь в ближайшее поселение и найдешь кого-нибудь, от кого забеременеешь?

Олвин кивает.

– И ты что, не против?

– Это мой долг, – отвечает она, хотя мгновенная заминка говорит мне все, что я хотела знать относительно ее истинных чувств.

– Может, морские жеребцы не вернутся?

Грусть Олвин очевидна.

– Может быть. Но тогда снежные кобылы рано или поздно вымрут. А мы не выполним того, что на нас возложено.

Долг всегда делает нас рабами. Будь то моя ответственность, Торина, Бронна или Олвин, всегда существует некая внешняя сила, привязывающая нас к тому пути, который мы не выбирали. Неужто и в самом деле случится нечто ужасное, если все мы просто пойдем своей дорогой? Повернемся спиной к тому, что обязаны делать, и займемся тем, что мы делать хотим?

А ты разве не так поступила? Голосок в моей голове прав. Какие бы у меня ни были причины и оправдания, я явилась на Запад в поисках колдовского искусства. Вероятно, это единственный способ, которым я могу спасти Восток, однако это еще и замечательно эгоистичный поступок. Где-то внутри червячком шевелится беспокойство, и я вспоминаю все предостережения, которые до сих пор получала. Потворство собственным желаниям и стремлениям приведет к сумасшествию и порочности. Я должна сопротивляться соблазнительному зову волшебства, который звучит все чаще.

Я собираюсь спросить Олвин, почему Рэйвн так меня невзлюбила, когда она хватает меня за руку:

– Гляди.

Девушка указывает вперед, и, хотя кобыла превосходно сливается с окружающей обстановкой, я безошибочно угадываю ее силуэт, преспокойно спускающийся к нам по отвесному каменному склону.

Почтительность Олвин по отношению к лошади проявляется моментально: она делает шаг назад.

– Мы не должны подходить к ним близко, – шепчет она.

– Не думаю, что у нас есть выбор, – говорю я.

Лошадь припускает по плато легким галопом. Вне всяких сомнений, это та же самая кобыла, на которой я скакала. Она танцует от возбуждения при виде меня, приветственно мотает головой. Я слышу, как Олвин тихо ахает, когда кобыла переходит на шаг, однако не обращаю внимания, потому что пытаюсь взглядом отыскать рану и не верю тому, что вижу. Кобыла подходит и останавливается на расстоянии вытянутой руки от нас, а потом со всей грациозностью снова кланяется.

– Привет, – говорю я и, не обращая внимания на задохнувшуюся от волнения Олвин, протягиваю руку и глажу кобылу по шее до того места, где накануне было горящее месиво на груди.

Поверить не могу. Должна быть рана, притом кошмарная. В лучшем случае – шрам от прижигания. Однако там нет ни следа. Лишь едва заметный рубец.

Каким-то образом – уж не знаю, каким, – я вылечила ее.

13

– Это та самая лошадь? – Олвин тоже не может поверить.

– Знаю, – говорю я. – По ней теперь и не скажешь, что что-то произошло.

– Нет, я имею в виду, она – вожак табуна, главная кобыла. Ты даже не представляешь, как это потрясающе.

Хотя я понимаю, что это весьма важно, меня это волнует меньше, чем сильнейшие лечебные свойства того растения.

– Опиши его, – предлагает Олвин, когда я делюсь с ней своим удивлением.

Я стараюсь как можно подробнее вспомнить внешний вид и форму, но только когда я упоминаю цвет, Олвин говорит:

– Костровика. Наверняка она.

– Да, точно. – Я видела это название в книгах. – Ты ее знаешь?

– Слышала, – отвечает она, – но никогда не видела. Костровика невероятно редка.

– Значит, нам повезло, – говорю я лошади, пропуская через пальцы ее шелковистую гриву.

Олвин смотрит на меня странно, почти с подозрением.

– Откуда ты знала, что с ней нужно делать?

– Интересуюсь лечебными средствами, – уклончиво объясняю я.

Но Олвин так просто не проведешь.

– Зельями?

– Я пока только учусь.

Ее глаза снова широко распахиваются:

– Ты можешь колдовать!

– Нет, – возражаю я, спеша сбить ее возбуждение. – Хотела бы, но я еще многого не знаю. Поэтому сюда и пришла.

И я объясняю ей, кто такая Эстер и почему я искала в ней наставницу.

– Так ты не собираешься у нас оставаться? – спрашивает она, когда я замолкаю, и ее разочарование ни с чем не спутать.

– Не могу. – Я тоже этому не рада. – Поверь, я бы с удовольствием.

– Лошади хотят, чтобы ты осталась.

– Одна лошадь, – замечаю я. – Одна лошадь привела меня к моей семье. И я очень ей благодарна. Но другая моя семья нуждается в помощи.

Олвин готова снова возразить, однако ее внимание привлекает что-то у меня за спиной, и она расплывается в широкой улыбке:

– Не одна лошадь.

Я поворачиваюсь в ту же сторону и теряю дар речи. С грозных скал спускаются сотни кобыл, молодых, старых и средних, спускаются, чтобы присоединиться к своему вожаку. Они лавиной мчатся по равнине – словно белая стена, словно океанский прибой, – пока не достигают нас, после чего останавливаются и все как одна кланяются мне.

У меня пылают щеки – подобное проявление уважения со стороны этих поразительных животных совершенно мною не заслужено. Я отвечаю им тем же, оборачиваюсь к Олвин, ища поддержки, и меня поражают слезы, льющиеся по ее щекам.

– Что случилось?

– Все в порядке, – отвечает она, пытаясь засмеяться. – Просто я ничего подобного раньше не видела. Они все пришли поприветствовать тебя.

Свою королеву.

Я с трудом сглатываю, барахтаясь в этих неведомых мне водах. Окидываю взглядом табун, восхищаясь его многочисленностью и тем, как белоснежные гривы гармонируют с окружающей природой. У нескольких лошадей морды темнее, чем у остальных, и я не понимаю, означает ли это юность или зрелость, – в табуне есть и молодняк. Немного, но есть.

– Мне казалось, ты говорила, что морских жеребцов не было десять лет? – Кажется, мой голос звучит слишком обвиняюще.

– Говорила.

– Тогда откуда эти жеребята? Им едва ли больше нескольких месяцев от роду.

– Вообще-то больше. – Олвин уже приходит в себя после поразительного события. – Снежные кобылы волшебные. Они живут не столько, сколько обычные лошади.

– И сколько же они живут?

– Вечно – если на них не охотятся или не убивают в бою. Вот почему так важно их защищать. Вот почему мы тут живем. Пожалуйста, Марианна, останься. Выясни, почему они привели тебя сюда.

Я смотрю на нее, на древних лошадей и понимаю, что наверняка поддамся соблазну – на какое-то время, во всяком случае. Как уйти от такой красоты, тем более, если и идти-то некуда? Несколько дней передышки не помешают.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Останусь.

Рэйвн, разумеется, не рада этой новости.

– У нас недостаточно жратвы для лишнего рта, – говорит она, когда Олвин объясняет, что произошло с лошадьми.

– Я пробуду тут всего несколько дней, – обещаю я. – Вот уже много недель я на урезанном рационе, так что привыкла есть мало. С благодарностью приму все, что предложите.

– Корнемороз уже пора выдергивать, – говорит Мама. – Он нас прокормит несколько месяцев, с гостьей или без.

Мама сказала – вопрос закрыт, хотя Рэйвн продолжает смотреть на меня сердито.

Следующие несколько дней я провожу главным образом с Мамой, разглядывая старые карты острова и засыпая ее вопросами. Я пытаюсь выяснить, куда могла податься Эстер, – а также познакомиться с островом, на котором родилась.

Как-то вечером, когда Пип на дежурстве и никто не пререкается, я решаюсь рискнуть и спросить о Капюшонах. Однако когда я упоминаю это название, мои собеседницы только глазами хлопают.

Тогда я рассказываю им о том, что произошло, когда я только прибыла на Восьмой остров. Их лица мрачнеют.

– Человеческие жертвоприношения? – Олвин переглядывается с Рэйвн, та выглядит не менее встревоженной.

– На западной стороне острова люди всегда были суеверными, – говорит Рэйвн.

– С чего так? – спрашиваю я.

– А с того, что их берег смотрит на остров Тени.

Наступает моя очередь хлопать глазами.

– Седьмой остров известен как остров Тени, – поясняет Олвин. – Отчасти потому, что наши горы погружают его в сумрак.

– Но некоторые говорят, что тени – это нечто большее, – добавляет Рэйвн. – Духи, демоны, сумеречные создания, которые некогда были призваны волшебниками и так и не вернулись в места своего упокоения. В старых историях говорится, что они затаились в водах между нашими островами, подстерегая возможность вторгнуться к нам и распространить свое зло. Поэтому обитатели западного берега нашего острова уже давно задабривают этих духов подношениями: некоторые ищут защиты, другие умоляют оставаться на Седьмом.

– Однако это всегда были подношения из цветов, еды или произведений искусства, – говорит Олвин. – Что могло толкнуть их к подобной жестокости?

– Страх, – предполагает Мама, и, хотя голос ее тих, он приковывает всеобщее внимание. – Кем бы ни были эти Капюшоны, они должны пробуждать ужас.

– В таком случае нам следует быть еще бдительнее, – заявляет Рэйвн, сжимая кулаки.

– То есть человеческие жертвоприношения здесь не приняты? – уточняю я.

Олвин смотрит на меня с растерянной улыбкой.

– Нет. Что вы там, на Востоке, о нас напридумывали?

Я чувствую жар на щеках.

– Считаете нас дикарями? – Рэйвн не улыбается.

– Вовсе нет, – уверяю я. – Ну разве что иногда кто-нибудь обмолвится, что у вас царит беззаконие и вообще опасно.

– А чья в этом вина? – восклицает Рэйвн.

Мне стыдно. Я лучше многих знаю о том, что вина за искореженную историю лежит на Востоке.

– Восточные острова без нас страдают? – спрашивает Мама, спрашивает без злого умысла, из чистого любопытства.

– Если бы не страдали, меня бы тут не было, – отвечаю я. – Между королем, его старой Гадюкой и бандитами жестокость в порядке вещей.

Мама качает головой:

– Восток сам в этом виноват. Но я сейчас спрашиваю, ощущает ли себя Восток без Запада таким же неполным, как мы?

Я понятия не имею, о чем она.

– Ты вообще чего-нибудь знаешь? – интересуется Рэйвн таким ядовитым тоном, который способен, подобно кислоте, разъесть мясо до кости.

– Будем ее высмеивать или просвещать? – говорит Мама, и теперь уже ее тон достаточно остер, чтобы заставить внучку замолчать. Потом она поворачивается ко мне: – Как я понимаю, Востоку не хватает правды о нашем общем прошлом.

Я улыбаюсь:

– Ну, это мягко сказано. Они переделали прошлое, выставив себя героями, а вас – негодяями.

– Как жаль, что один жуткий эпизод нашей истории уничтожил все, что было до него, – вздыхает Мама. – Восточные и Западные острова всегда были двумя половинами одного целого. Восток был практичной, твердой половиной, все мы жили за счет его промышленности и торговли. А Запад считался половиной творческой, дарящей Островам искусство, музыку, настроение. Вместе мы существовали в гармонии, одна половина поддерживала вторую, возможно, не до конца сознавая, как много дает ей другая сторона. После войны нужда Запада была более очевидна: мы перестали получать товары и продукты, а ничто не приводит людей в такое отчаяние, как пустой желудок. Но и Восток тоже многое утратил. Не только волшебство, но и красоту, и культуру. Разве воздух не становится пустым без песен? Разве мир не становится серым без красок? Наши отличия делали нас сильнее, однако один король не понял этой простой истины и разорвал нас пополам. Он и все, кто думает так же, как он, еще большие слепцы, чем я.

И хотя она говорит о Двенадцати островах, о жизненно важных эпизодах утерянного прошлого, я думаю только о Бронне, второй моей половине. Мы позволили нашим различиям разлучить нас, тогда как нужно было ими гордиться, принимать их как должное и пользоваться.

Олвин сжимает мою руку, ошибочно принимая навернувшиеся на глаза слезы за жалость к нашим разобщенным землям.

– Но ты особенная, – говорит она. – Твоя история – это история и Востока, и Запада. Возможно, твое возвращение принесет надежду на примирение.

Рэйвн презрительно фыркает, и Олвин закатывает глаза.

– По тебе, так лучше столетия розни? – спрашивает она.

– Нет, просто я не могу представить себе, как она штопает порвавшийся шов, не говоря уж о восстановлении Двенадцати островов.

Я поднимаю бровь, однако не отвечаю ничего, чтобы защититься. Рэйвн не обязана меня любить, хотя мне ее ядовитая реакция кажется странной. Она напоминает мне дикого звереныша, попавшего в клетку. Жизнь, которую она ведет по рождению, вовсе не та, которую она избрала бы для себя. Долг удерживает ее, однако она постоянно сопротивляется, наказывая тех, кто напоминает ей о клетке. Вероятно, она ненавидит меня потому, что я могу покинуть эти горы, тогда как она – нет.

Позднее тем же вечером, лежа на полу в ожидании сна, я размышляю над тем, что рассказала мне Мама про Острова и их совместное существование. Я чувствую, что возможность восстановления мира заложена в их общей истории – ответы в ней, и нужно только их найти.

Сны обрушиваются на меня, как буря, окружая удушающим мраком. Я снова вижу женщину в коконе. Она одна, напугана, прячется. Слышу ее надрывное дыхание, чувствую ее страх. Она что-то говорит, но слов не разобрать, хотя я вслушиваюсь сквозь густой туман у меня в голове. Лицо ее закрыто, видно только, как двигаются губы, пытаюсь расшифровать послание и в конце концов получаю одно короткое слово:

Беги.

Я резко просыпаюсь в жару и в поту, хотя вообще-то на ночном воздухе мне должно быть холодно. Вскакиваю на ноги, бегу через комнату туда, где спят Рэйвн с Олвин, и трясу их.

– Вставайте! Мы должны спешить, – говорю я, бросая им одежду.

– Да что с тобой? – не понимает Рэйвн, еще не отойдя от сна.

– Не со мной, а с Пип, – объясняю я. – Она в беде.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Олвин, но обе уже спешат.

Я сама не знаю, откуда знаю. Просто проснулась с сильнейшим ощущением того, что она в опасности. Предупреждение женщины в коконе звенит в ушах.

Мы выбегаем в ночь, вооруженные копьями, да мой кинжал по-прежнему заткнут за голенище. Единственный звук – хруст снега под ногами. Дыхание затуманивает морозный воздух.

Тут до нас доносится шум: испуганное ржание лошадей, крики храброй девочки и страшный рык зверя.

– Ледяной лев, – говорит Олвин, и мы припускаем быстрее.

Такое надо видеть. Табун снежных кобыл зажат в ловушке, скалы образуют вокруг него естественный загон. Ледяной лев здесь же. Между ним и табуном – только маленькая девочка с поднятым копьем.

Ледяной лев огромен, в два раза выше самой высокой кобылы. Он нависает над Пип, его стальная шкура сверкает в лунном свете, кружевная грива похожа на серебряную паутину, мерцающую бриллиантами. Открытая пасть – черная пещера, зубы – убийственные сталактиты и сталагмиты, рык доносится будто из глубин океана. Он красив, он смертельно опасен и вот-вот набросится на девочку.

Думаю, мы все одновременно понимаем, что совершили ошибку. Рядом с ледяным львом простирается туша его подруги. Пип не нужна наша помощь: она только что в одиночку расправилась с одним зверем и готова довершить начатое.

Однако наше внезапное появление мешает – и девочка, и лев удивленно поворачиваются к нам.

Рэйвн действует первой. Ее копье вспарывает воздух и вонзается в львиный бок.

Зверь в ответ ревет и выбрасывает вперед могучую лапу. Острые как бритва когти полосуют ногу Пип. Она в отместку втыкает ему в лапу собственное копье, и их крики боли сливаются в один.

– Пип! – вырывается у Олвин, когда ее сестра падает на снег.

– Рэйвн, выводи лошадей, – ору я и кидаю копье своей родственнице.

Та легко его ловит, бежит к табуну и гонит лошадей из замкнутого пространства, пока мы отвлекаем ледяного льва.

Он бросается на нас с Олвин, и я выхватываю из сапожка кинжал, готовая принять бой. Однако, к моему удивлению, Олвин тоже переходит в атаку и бежит прямиком на льва. Какое-то мгновение я не в силах оторваться от этого зрелища, очарованная ее противоборством с огромным хищником. Копье становится продолжением ее руки, она проворно и умело им машет, заставляя ледяного льва пятиться, а тот пытается понять, что же с ним происходит.

– Марианна, помоги ей! – сердито кричит Рэйвн, и я выхожу из задумчивости.

Не уверена, что Олвин нужна какая-либо помощь, однако все равно кидаюсь к ней.

Когда я уже рядом, Олвин со всей силы устремляет копье в грудь ледяному льву, и мне кажется, что ему пришел конец. Однако он успевает увернуться ровно настолько, чтобы избежать смертельного удара, и копье попадает ему в плечо. Зверь резко поворачивается, и Олвин, все еще не выпустившая копья из рук, взлетает в воздух и приземляется с глухим ударом.

Теперь ледяной лев смотрит на меня. Наши взгляды встречаются – взгляды охотника и добычи, – и я вижу в его глазах решимость. Он хочет убить меня. Быстро и безжалостно. Он припускает в мою сторону, не обращая внимания на пронзившие его копья, однако я не схожу со своего места и концентрируюсь. Второй попытки у меня не будет.

Жду, пока он приближается, ближе, ближе, его низкий рык оглашает горы раскатами грома. Я слышу, как Рэйвн кричит, чтобы я пошевеливалась. Вижу, как ее копье летит в зверя и проносится мимо, потому что он успевает пригнуться.

Только когда животное оказывается настолько близко, что уже видны белки его глаз, я кидаю кинжал. Он вонзается глубоко в сердце ледяного льва, и зверь падает, как подкошенный, а его тело продолжает скользить по снегу, пока не замирает, безжизненное, прямо передо мной.

Олвин, хоть и с трудом, но уже поднимается на ноги, так что я бегу прямиком к Пип, кровь которой жадно поглощает снег.

– Извините, – говорит она слабеющим голосом. Ее и без того бледная кожа становится мертвенно-белой.

– Шутишь, что ли? – отвечаю я, скидывая с себя шкуру. – Ты не дрогнула перед львом.

– Но я не убила его.

– Зато убила второго.

К нам подбегает Рэйвн, она в ужасе смотрит на льющуюся кровь сестры.

– Это я виновата, – говорит она. – Мой бросок оказался недостаточно точным.

Я прижимаю шкуру к ноге Пип.

– Рэйвн, подержи-ка здесь.

Она слушается, а я тем временем отрываю полоску ткани от своего плаща и сооружаю нечто вроде жгута на бедре Пип. Ни за что не позволю, чтобы эта девочка при мне истекла кровью.

Вот и Олвин. Из глубокой раны у нее на лбу течет кровь.

На сей раз я скидываю с себя плащ целиком и бросаю ей.

– Зажми им покрепче рану, – говорю я.

Беру Пип на руки.

Рэйвн с огромной неохотой остается присматривать за табуном, большая часть которого уже удрала в горы, а я изо всех сил спешу к хижине, по дороге успокаивая Пип, которая у меня на руках теряет сознание.

Как только мы оказываемся внутри, я принимаюсь командовать.

– Разожги огонь посильнее и нагрей воду. Мне нужны чистые простыни, столько, сколько сможешь достать, иголка и нитка.

Поняв, что Олвин не справляется с костром, поскольку одной рукой держится за голову, я окликаю ее:

– Дай-ка гляну.

Осматриваю порез. Нехороший, но жизни не угрожает. Кровотечение уже замедлилось.

– Вот. – Я обвязываю голову Олвин куском ткани, чтобы рана оставалась в чистоте, пока не будет время заняться ею. – Потом залатаю.

Олвин странно на меня смотрит, но не спорит, позволяет мне снова сосредоточиться на Пип и приносит все, о чем я просила.

Пип без сознания. Она потеряла слишком много крови.

– Есть у вас какие-нибудь зелья? – спрашиваю я Олвин. – Какие-нибудь травы?

– Разбужу Маму, она скажет.

– Я уже тут. – Мама торопливо заходит в комнату, все еще в ночной рубашке. В руках у нее несколько бутылей. Она сразу говорит: – Есть туманник, червоножник и хрусталист. Тебе что дать?

Впервые слышу эти названия. Прошу дать посмотреть.

– Туманник помогает при заражениях, – поясняет Мама.

– А другие?

– Хрусталист сбивает жар. Червоножник способствует пищеварению.

– Растолките туманник с хрусталистом и добавьте кипятка, чтобы получилась паста.

Мама кивает и идет на кухню, Олвин отправляется ей помогать. Пока они готовят смесь, я пытаюсь очистить рану, нанесенную ледяным львом. Она плохая, но не настолько глубокая, чтобы задеть мышцы. Если мне удастся не допустить заражение, Пип поправится.

Я тружусь всю ночь. Как только Мама приносит пасту, втираю ее в рану, удаляю по ходу дела кровь и готова зашивать.

– Сейчас будет больнее всего, – предупреждаю Олвин, которая садится рядом с сестрой. – Она очнется. И мне нужно, чтобы ты не давала ей шевелиться.

Олвин кивает, стискивает зубы, а я раскаляю иголку над огнем и берусь за дело.

Пип почти тотчас же возвращается к ужасам реальности, ее крики звенят в ушах. Но я не останавливаюсь, продолжая чинить то, что было сломано, хотя Олвин умоляет меня прекратить, а визг Пип переходит в рыдания. Мне самой тошно причинять ей боль, но это единственный способ ее спасти.

Когда все сделано, я касаюсь руки Олвин.

– Принеси снега и заверни его в ткань. Это облегчит ее мучения.

Мама приходит успокоить Пип, нежно утирает ей пот со лба и что-то нашептывает.

– Худшее позади, – говорю я Пип. – Теперь спи и набирайся сил.

Она через силу улыбается мне, закрывает глаза и прижимается к бабушке.

Когда Олвин приносит холодный компресс, я обкладываю им ногу Пип, надеясь, что сделала достаточно, чтобы избежать заражения. Но это только время покажет.

Покончив с Пип, я принимаюсь за голову Олвин. Пока я накладываю шов, она несколько раз тихо бормочет ругательства, а когда все готово, кладет руку мне на плечо:

– Не знаю, как тебе, а мне нужно выпить.

Олвин уходит и возвращается с двумя кружками, передает одну мне. Я делаю глоток и чуть не давлюсь, с такой силой эта жидкость обжигает рот и горло. Откашлявшись наконец, я чувствую, что почти успокоилась.

Олвин ухмыляется:

– Хорош, правда? Ледяной огонь. Делается из сока ледяных деревьев.

– Смертельная штука, – отвечаю я с улыбкой, но делаю еще глоток.

– Спасибо, – говорит она через некоторое время. – За все.

– Не благодари раньше времени. – Я ощущаю, что жутко устала. – Опасность еще не миновала Пип.

– Ей гораздо лучше, чем было бы без тебя.

Однако, сделав еще глоток ледяного огня, я задумываюсь, так ли это. Не подними я тревогу, Пип наверняка убила бы ледяного льва самостоятельно. Я только все испортила.

Впрочем, это как раз то, что получается у меня лучше всего.

14

Мне уже кажется, что Пип повезло, но заражение тут как тут и распространяется быстро.

Если до сих пор я и помышляла о том, чтобы продолжить поиски Эстер, теперь об этом нет и речи. Не могу же я бросить ее умирать. Поэтому мое пребывание в горах затягивается. Днем я занимаюсь Пип, а ночью сторожу лошадей.

Я пробую разные припарки, варьирую количество трав, брожу по окрестностям в поисках любых трав, которые могут исцелять. Я сбиваю температуру Пип с помощью влажных платков и снежных компрессов и жалею, что не владею волшебством настолько, чтобы излечить ее одним прикосновением.

Как-то днем, когда усталость валит с ног, Олвин приносит мне тарелку тушеного корнемороза.

Пока я ем, она, сев на мое место, меняет компресс на лбу у Пип, потом ворошит огонь. Через какое-то время она указывает на мое ожерелье, выскользнувшее из своего укрытия под рубашкой.

– Красивое, – говорит она. – Откуда оно у тебя?

Я прихватываю камень и, прежде чем убрать обратно под рубашку, прижимаю к груди.

– Это подарок.

Я не хочу думать о Торине, но каждое мгновение, проведенное возле Пип, испытываю угрызения совести оттого, что сижу у ее постели, а не возле своего мужа. Врачуя Пип, я думаю, как он там, жив ли еще, и желаю ему продолжать дышать и дождаться моего возвращения.

– От кого-то, кто тебе дорог? – мягко настаивает на ответе Олвин.

– Да, очень.

Она внимательно всматривается в мое лицо, и я стараюсь ничем себя не выдать.

– От того, кто близок твоему сердцу, но не от того, кто им владеет.

Удивленно поднимаю на нее глаза, она в ответ улыбается:

– Ты умеешь прятать свои чувства хорошо, но не полностью.

– Какое это имеет значение? – говорю я излишне резко. – Я их обоих оставила.

– И увязла тут. – Олвин говорит то, о чем я молчу.

– Я не ожидала, что все так получится.

– Но думаешь ты именно так?

– Я оставила их, чтобы помочь им. Но вместо этого, боюсь, делаю им только хуже.

Олвин некоторое время молчит.

– Может, ты слишком строга к себе. Судьба Двенадцати островов не может зависеть от одного человека.

Тогда почему у меня именно такое чувство?

– Во всяком случае, ты можешь уйти, – говорит Олвин. – Долг над тобой довлеет, но ты не его пленница в буквальном смысле.

Я поднимаю на нее глаза:

– Ты тут несчастлива?

Я уже поняла, что Рэйвн хочет бежать от гор, здешняя жизнь ее душит, однако Олвин всегда производила на меня впечатление целеустремленной и спокойной. Мне никогда не приходило в голову, что она тоже может хотеть уйти.

– Дело не в счастье, – поспешно отвечает она. – Но одна мысль о том, что я могу никогда не познать красоты других островов, никогда не увидеть всего того, что предлагает большой мир, печалит меня. – Она встает, чтобы забрать у меня пустую тарелку. – Ты разная, Марианна, и на тебе груз многих обязанностей, но одно мне ясно наверняка – ты целительница. Да, людей. Но, возможно, и земель.

Олвин уходит, однако ее слова остаются со мной. Я понимаю, что она имела в виду исцеление вражды между Востоком и Западом, но что, если это нечто большее? Когда Адлер спалил Четвертый остров, волшебство полностью покинуло землю вместе с кровью. И теперь Шесть островов больны. Симптомы были очевидны, я просто не обращала достаточно внимания. Но теперь наконец-то понимаю.

Землю надо исцелить. И волшебство – лекарство.

Если я не найду способа восстановить волшебство, то не только не верну мир. Все гораздо хуже. Если я не верну волшебство, зараза распространится. Острова умрут.

Как и все, кто на них живет.

* * *

Хотя Олвин и считает меня целительницей, Пип лучше не становится. Рана уже гноится, и я понимаю, что, если скоро ничего не изменится, я проиграю битву за ее жизнь. Как-то утром, вернувшись без сил после ночного дежурства, я падаю на стул перед очагом и начинаю стягивать с себя одежду.

– Думаю, мне надо снова спуститься с горы, – говорю я Маме, которая провела всю ночь с Пип.

Рэйвн, готовящая завтрак, поворачивается ко мне с ножом в руке.

– Сдаешься?

Я слишком устала, чтобы реагировать на ее беспощадное недоверие.

– Нет, конечно нет. Я хочу попытаться снова найти костровику. Она вылечила кобылу, вылечит и Пип.

Рэйвн хмурится:

– Ты ведь знаешь, какое это редкое растение. Пока ты будешь ее искать, Пип тебя не дождется.

– Может, поискать смертоносную гадюку? – Мама говорит так тихо, что я едва ее слышу.

– С какой стати? Ты сама предупреждала нас, чтобы мы держались подальше от пещер, в которых они ползают. – Рэйвн бросила готовку и присоединилась к нам.

– Да, они смертельно опасны, их яд способен убить с первого же укуса, но моя мать рассказывала про них и другое. Их яд способен не только губить, но и исцелять. Якобы змея сама решает, убить ей или вылечить. Может, настало время поверить в мифы.

Я вскакиваю на ноги с такой поспешностью, что обе подпрыгивают. Поверить не могу, что была такой дурехой! Алмазная пыль. Она все это время лежала у меня в мешке, и я не вспоминала про нее, пока Мама не упомянула миф о змее. Яд, который может творить добро и зло. Как и пыль.

Ничего не объясняя, бегу за мешком, который валяется без дела под нашей общей с Олвин кроватью. Порывшись в нем, я наконец вытаскиваю мешочек с ингредиентом, который намеревалась отнести Торину.

Колеблюсь лишь мгновение. Если я использую это, чтобы помочь Пип, мне придется придумать что-нибудь еще, чтобы спасти Торина.

Если он вообще до сих пор жив.

Но Торина тут нет, а Пип есть, и это единственное средство, которое я до сих пор не испробовала.

Бегу обратно на кухню и начинаю смешивать ингредиенты для мази.

– Я сделала новый компресс меньше часа назад, – замечает Рэйвн, однако в ее голосе слышится любопытство.

– Не с этим. – Я показываю мешочек. – Я про него совсем забыла, но Мама напомнила. Это пыль из хрустальных пещер там, дома. Считается, что она усиливает эффективность любого лекарства. И действует она в зависимости от твоего намерения. Если я захочу, чтобы она отравила, отравит. А если захочу вылечить…

– Думаешь, поможет? – Голос Рэйвн звучит не слишком уверенно.

– Понятия не имею, но разве у тебя есть другие предложения?

Предложений нет, и потому я сосредотачиваюсь на приготовлении мази. У меня только один шанс. Как только лекарство готово, посыпаю его тончайшей сверкающей пылью и перемешиваю.

Пусть она живет, пусть выздоравливает.

Мольба переливается из моего сердца в лекарство. Остается лишь надеяться, что это поможет и что вычитанное мной в книгах – правда.

Когда все готово, я с величайшей осторожностью несу плошку туда, где лежит Пип, спящая глубоким сном, объятая лихорадкой. Снимаю компресс, недавно наложенный Рэйвн, и накладываю свою мазь, по-прежнему изо всех сил желая лежащей передо мной девочке скорейшего выздоровления.

Я не знаю, чего ожидать, но, похоже, мы все представили некую моментальную реакцию, и, поскольку ничего не происходит, Рэйвн с сомнением поднимает брови.

– И все?

Сдерживаясь, чтобы не брякнуть лишнего, я просто говорю:

– Потерпи.

Но сама чувствую, как подступает паника. Что, если ничего не произойдет?

Время покажет. Пока мы можем только ждать.

Долго ждать не приходится. Всего через какой-то час температура спадает. К полудню Пип пробуждается от своих лихорадочных снов, а к тому времени, когда Олвин возвращается с дежурства, рана на ноге покрывается коркой.

Никто из нас не может этому поверить, но глаза не обманывают. Алмазная пыль оказалась почти такой же чудодейственной, как корнемороз, и я одновременно ликую и злюсь. Почему я никогда не слышала о ее свойствах, пока не прочитала древнюю книгу в скрытой от всех библиотеке? Для целителей она стала бы неоценимым средством и, скорее всего, была бы по карману только самым богатым людям. Но я никогда не слышала, чтобы среди множества ценностей, которые Адлер добыл для короля, оказалась алмазная пыль.

Силы возвращаются к Пип медленно, ее организм ослаблен затянувшейся болезнью, и я ежедневно готовлю ей укрепляющие, тонизирующие напитки.

Вместе с тем крепнет и мое желание уйти. Я не покину Пип, пока она полностью не придет в себя, однако во сне меня мучают образы умирающего Торина – на Островах, которыми он был рожден управлять, в свете кровавой луны. А Бронн лежит за стеной огня, и я не могу до него дотянуться. И все это время мое сознание не покидает женщина в коконе, постоянно призывающая меня куда-то бежать, так что всякий раз я просыпаюсь измученной, перепуганной и мечтающей смыться подальше.

Покой я обретаю лишь в безмолвии ночи на дежурстве, когда ощущаю связь с горой, с кобылами, с волшебством.

Одна в тишине я прислушиваюсь к тихой песне острова – колыбельной, которая не слышна днем, – и, хотя все вокруг черно-серое, мир кажется живым.

Это единственное время, когда я могу спокойно вздохнуть, подумать, когда меня не обуревает паника. Волшебство острова тянется ко мне, желая обнять, и я греюсь в его спокойной энергии, ощущая себя единой с природой. Здесь предупреждения Старой Грязьки и пророчества Рауля не пугают меня. Здесь я не пытаюсь овладеть волшебством или контролировать его. Я просто черпаю из него успокоение.

Кобылы часто наведываются ко мне, тихо радуются вместе со мной лунному сиянию. Мне нравится с ними гулять. Зная, что скоро нас ждет расставание, я использую максимально все время, которое у нас осталось.

После одного особенно долгого дня я лежу в снегу, окруженная лошадьми, и смотрю на звездный покров, озаряющий ночное небо, когда одна из кобыл начинает настойчиво толкаться мордой в мою руку. Я так устала, что не сразу замечаю тревогу лошадей, и спохватываюсь только теперь. Лошади нервничают, поднимаются с земли и ускользают. Через секунду я уже на ногах, в одной руке – копье, в другой – кинжал.

Все происходит в мгновение ока. Воздух неподвижен, в следующий момент на меня набрасывается незваный гость. Удар сердца – и я уже снова воительница. Мужчина идет в лобовую атаку, но я легко уклоняюсь. Моя главная забота – защитить кобыл, поэтому я моментально делаю контрвыпад. Однако противник так же легко избегает моих ударов. Мы с ним равны в скорости, и, хотя у меня молниеносная реакция, он будто предчувствует каждое мое движение, знает, что я сейчас сделаю, раньше меня самой.

Эта способность читать мои мысли помогает ему сбить меня с ног. Я лечу в снег, тут же вскакиваю, уверенная, что он уже гонится за кобылами, но нет, мужчина по-прежнему стоит передо мной, готовый к моему следующему выпаду. Тут только я понимаю, что он явился не ради лошадей. Он тут по мою душу.

Я не трачу ни секунды и обрушиваюсь на него с еще большим неистовством, однако он снова на шаг впереди меня, и я никак не могу перехватить инициативу. Но тут меня осеняет. Я была так занята, пытаясь его обхитрить, что не заметила очевидного. Незнакомец не старается меня убить, он пытается от меня защититься. Но кто он? Чтобы получить ответ, я меняю тактику. Мне уже не нужно его убивать, поэтому, перенеся вес на отставленную назад ногу, я подсекаю его. Он спиной валится в снег, и я тут же запрыгиваю на него, пригвождаю к земле и приставляю нож к его шее. Больше он никуда не денется. Срываю с него маску… и застываю.

Это все равно что смотреть на призрака. Черты и формы, каждая линия его лица идентичны лицу Грейс, правда, более мужественны. Таким может быть только один человек.

– Якс?

Близнец Грейс хмурится:

– Откуда ты знаешь мое имя?

Мысли проносятся вихрем. Если Якс здесь, выходит, Хранители нашли меня. Как? Не обращая внимания на его вопрос, я прихватываю его за воротник и задаю собственный:

– Как ты узнал, что я тут?

Думаю, он ответил бы, если бы внезапно к моему собственному горлу также не приставили лезвие. Не двигаюсь.

– Ты в меньшинстве. Отпусти его.

Я не узнаю низкий голос мужчины, но, если он думает, что я напугана, значит, Хранители следили за мной недостаточно долго.

– Думаешь, вы двое для меня проблема? – усмехаюсь я.

– Сказал же, отпусти его.

Смотрю на Якса – он тоже не сильно испуган, и я почти слышу его мысли: он по-прежнему соображает, как я догадалась, кто он такой. По выражению его лица я понимаю, что он приходит к правильному заключению.

Якс собирается что-то сказать, но тут новый голос прорезает ночной воздух, и на сей раз я его знаю.

– Нет, это ты ее отпусти.

Никогда еще появление Рэйвн меня так не радовало, даже если единственной причиной, почему она здесь, было то, что она шпионила за мной во время дежурств.

Мы все четверо замираем живой картиной – клинки сверкают, копья подняты.

– Мы просто хотим поговорить, – говорит наконец Якс, поднимая руки и сдаваясь.

– Тогда зачем вы набросились на меня?

– Кто же тебя не знает, Гадюка, – говорит человек у меня за спиной.

Чувствую, как покрывается мурашками кожа. Они точно знают, кто я такая.

Я вообще-то не настроена причинять брату Грейс вред, поэтому решаю первой сделать примирительный жест и отнимаю нож от горла Якса. Сразу после этого убирается кинжал и от моей шеи. Наконец Рэйвн неохотно опускает копье.

Я становлюсь рядом с ней и разглядываю Хранителей.

– Тогда ладно, говорите.

Человек рядом с Яксом снимает маску – и всей моей благосклонности как не бывало. Последний раз я видела его на своей свадьбе. Незнакомец, прятавшийся в тени. Моя главная ниточка к тому, кто почти убил Торина.

Набрасываюсь на него настолько внезапно, что он падает в снег. Я не успеваю причинить ему серьезного вреда только потому, что через мгновение Рэйвн и Якс уже оттаскивают меня от него и кричат, чтобы я успокоилась. Они держат меня за руки, пока он поднимается, стирая с губы кровь. Один хороший удар я все же успела нанести.

– Узнала меня, значит.

Поверить не могу! Он улыбается.

– Ты – покойник. Но если назовешь имя своего подельника, я, возможно, убью тебя быстро.

Его улыбка застывает.

– Что? Ты о ком это?

– О том, кто попытался убить Торина. Кто-то из твоих, не так ли?

Теперь улыбки как не бывало.

– Нет. – Как и Якс за несколько мгновений до этого, он поднимает руки в знак того, что не собирается мне вредить. – Я понятия не имею, о чем ты. Я не знал, что на принца напали.

– Лжец.

Он качает головой:

– Я не лгу. Меня зовут Мордекай. Я – хранитель королевской крови. Я пришел к тебе на свадьбу только потому, что появились слухи, будто единственный выживший отпрыск рода, которого мы разыскиваем, оказался Гадюкой – ни больше ни меньше. Как только я тебя увидел, сразу понял, что поиски закончены, и отправился домой докладывать моим начальникам.

У меня нет повода ему доверять, и все же искренность его слов очевидна. Сама того не желая, я верю ему. Неохотно.

– Тогда как вы узнали, что я тут?

Отвечает Якс:

– Наш советник почувствовал перемену в воздухе. Он послал нас.

Я вся внимание.

– Ваш советник? – Есть только один тип людей, которые могут улавливать подобные вещи, и я сразу же думаю об Эстер. – Волшебница?

Якс не спешит с ответом.

– Может, оставим подобные разговоры на дорогу?

Я хмурюсь. С того момента, как я узнала Якса, стало понятно, что мое пребывание с моей семьей, с кобылами, закончено, что за мной пришел мой долг, и тем не менее я невольно раздражаюсь:

– На какую еще дорогу?

– Как это «какую»? На Двенадцатый остров, разумеется, – поясняет Мордекай. – Пора отвести тебя домой.

15

Олвин подбрасывает в очаг дров, однако никакой жар не в состоянии сделать теплее атмосферу в хижине.

Яксу и Мордекаю, стоящим сейчас в маленькой комнате, не оказали того же приема, как в свое время мне. Рэйвн разбудила сестер и Маму, понимая, что они должны участвовать в этом разговоре, и Пип впервые после ранения отослали на дежурство. Мы же готовимся к обсуждению, которое, боюсь, ни к чему хорошему не приведет.

– Так, значит, вы не имели ничего общего с нападением на Торина?

Я вижу, что они хотят поговорить о моем будущем, о том, чтобы забрать меня из этого сакрального места, но для начала мне нужны гарантии. И Мордекай должен ответить на некоторые вопросы, прежде чем я отправлюсь с ним куда бы то ни было.

– Клянусь, что я ничего об этом не знаю. Я странствовал по Востоку один, стал свидетелем твоего замужества, и, как только убедился в том, кто ты, вернулся сюда, сбив со следа того человека, которого ты отправила за мной.

Я раздражаюсь оттого, что кто-то называет Бронна «тем человеком», хотя мое сердце болит от одной мысли о нем.

– Хорошо, и как же именно тебе удалось это сделать?

– Я обладаю исключительными способностями. – У Мордекая улыбка до ушей.

Якс закатывает глаза:

– Наш волшебник снабдил его чарами, которые позволяют ему становиться невидимым для преследователей.

Мордекай пихает его в бок, однако Якс только плечами пожимает.

– Они мне не очень-то и понадобились. Даже без них я бы ушел, – говорит Мордекай, оправдываясь усерднее, чем требуется.

– Я бы не зарекалась. – Скрестив руки на груди, смотрю на него. Я готова возненавидеть его за то, что он воспользовался волшебством против Бронна и заставил того засомневаться в себе.

Якс, который менее склонен раздражать меня, бросает своему спутнику взгляд, мол, уймись.

– Мне печально слышать о том, что случилось с твоим мужем. Но почему ты решила, будто без Мордекая тут не обошлось?

– Потому что, едва я заметила его на свадьбе, он показался мне предвестником беды. Я сразу поняла, что он не праздновать заявился. Вот почему я послала… – Я запинаюсь, не желая произносить имя Бронна вслух, будто это могло сделать произошедшее между нами более реальным. – Вот почему я послала кое-кого разузнать его намерения. Тем временем за Торином пришел убийца. Он был натренирован гораздо лучше любого наемника. Два незнакомца – для совпадения это слишком много, поэтому я предположила, что вы работаете вместе.

– Ну, раз он был натренирован, тогда понятно, почему ты подумала на меня, – говорит Мордекай, и все взгляды поворачиваются в его сторону. – А что такого?

– Кто-то попытался убить ее мужа, – вмешивается Якс. – Возможно, тебе пока лучше помолчать. – Потом извиняющимся тоном обращается ко мне: – Прости моего друга. Он та еще бесчувственная и заносчивая задница, но сердце у него в правильном месте.

– И в каком же именно? – Голос Мамы источает подозрение. – Что вам, молодые люди, нужно от нашей Марианночки?

– Она наша королева, – посерьезнев, отвечает Мордекай. – Мы посвятили наши жизни ее поискам, чтобы она могла вернуть себе трон. Марианне пора вернуться домой.

– Она уже дома. – Вмешательство Рэйвн неожиданно, и по лицам Мамы и Олвин я понимаю, что они удивлены не меньше моего. Если Рэйвн это и замечает, то не обращает на нас внимания. – Здесь ее дом.

– При всем моем уважении, ее место во дворце.

– При всем моем уважении, – поднимает голос Олвин, – это не вам решать. – Она ласково накрывает ладонью руку Рэйвн. – И не наше. – Затем поворачивается ко мне, силясь скрыть грусть. – Чего хочешь ты, Марианна?

Дорогая Олвин, всегда отметающая собственные желания в сторону ради того, что правильно. Я так ей благодарна за этот вопрос! Жаль, что у меня нет на него ответа.

– Кто ваш советник? – спрашиваю я скорее Якса, чем Мордекая, которому все еще не могу довериться полностью. Несимпатичен он мне. – Это волшебник?

Якс смотрит на Мордекая, который едва заметно кивает.

– Да, с нами работает волшебник, – признается он. – Именно он снова почувствовал твое присутствие.

Мой дух одновременно падает и воспаряет. Значит, это не Эстер, и тайна ее местонахождения продолжает беспокоить меня. Но выходит, что есть и еще волшебник, ожидающий встречи со мной, и он мог бы научить меня всему, что мне нужно знать. Я не осмеливалась даже мечтать, что их несколько.

Тут до меня доходит смысл его слов.

– Что ты имеешь в виду – снова?

– Ты ведь уже была тут раньше? – Когда я киваю, Якс продолжает: – Он почувствовал это, поэтому Мордекай и отправился на Восток, чтобы найти тебя. Поверь, мы не желаем тебе вреда. Мы дали клятву защищать тебя.

Он выдерживает мой взгляд, и я вижу, что он безмолвно умоляет меня последовать за ними. Я догадываюсь, что у него накопилось множество вопросов насчет Грейс, и у меня разрывается сердце при мысли о том, как я разобью его надежды. Он пока этого не знает, но их шанс на воссоединение был уничтожен тем же человеком, который украл у меня мою жизнь.

Конечно, я пойду с ними. Стоило мне узнать про волшебника, все вопросы разом отпали. Мне больше нечем помочь Пип, она замечательно поправится и без меня, а плавание на Двенадцатый остров лучше бесцельных поисков Эстер. Быть может, их волшебник научит меня волшебству, а Хранители помогут воевать на Востоке. Мне дается возможность вернуться на Острова, к Торину, пока еще не слишком поздно.

Я подсаживаюсь к Маме и сжимаю ее руку.

– Я должна пойти с ними, – говорю я, не желая обидеть старушку. – Я должна попытаться спасти Восток, спасти моих друзей.

Мама с силой прижимает мою ладонь к своим губам.

– Я знаю, что должна, – соглашается она дрожащим от чувств голосом.

– Я обещала остаться, пока Пип полностью не поправится…

– Дитя будет в порядке. Ты об этом позаботилась. Правильно, ступай.

– Я вернусь, – обещаю. – Я ухожу не навсегда.

Ее грустная улыбка надрывает мне сердце:

– Тебя не будет достаточно долго.

– Но будешь ли ты в безопасности? – Олвин холодно смотрит на Мордекая и Якса.

– О, не беспокойся, с этими двумя она запросто справится, – заявляет Рэйвн со своим фирменным выражением восхищения, смешанного с глубоким сомнением.

– Ну, если честно, мы не сильно-то и напрягались, – замечает Мордекай.

– Вам вообще не нужно было со мной драться, – указываю я на очевидное.

– Кстати, начала как раз ты, – говорит Якс. – Я только защищался.

Я собираюсь возразить, но задумываюсь: неужели я так поспешила напасть, что не разобралась в ситуации?

– Я думала, ты пришел навредить лошадям.

Не собираюсь перед ними извиняться.

– Ну точно, Змея – сорвиголова.

Мордекай говорит с улыбкой, но меня это снова раздражает. Возможно, эти люди – мои Хранители, поклявшиеся меня защищать, но они понятия не имеют ни обо мне, ни о том, такая я.

Олвин тоже не смотрит на него, заключает меня в крепкие объятия.

– Я буду по тебе скучать, – говорит она тихо.

– Я тоже.

И я прижимаюсь к ней еще теснее, прежде чем отпустить.

Наступает неловкая пауза. Мы с Рэйвн смотрим друг на друга, пытаясь понять, произошло ли за последние несколько минут достаточно, чтобы отбросить холодность наших отношений, но не успеваем решить, как нам мешают.

– Вы, девочки, должны пойти с ней. – Слова Мамы такие тихие, что я поначалу пропускаю их мимо ушей. Она протягивает руки, и внучки припадают к ним. – Вы обе не были созданы для гор, – продолжает она, хотя видно, как ей больно. – Я верю в то, что Марианна пришла сюда, помимо прочего, и для того, чтобы забрать вас.

Олвин и Рэйвн смотрят на меня, у обеих слегка отвисают челюсти – их растерянность очевидна для всех.

– Мы не можем тебя оставить, Мама, – говорит Олвин.

– При мне по-прежнему будет Пипит, – отвечает та. – Ребенок был рожден для этой жизни, она у нее в крови. И теперь девочка достаточно окрепла, чтобы вернуться к своим обязанностям. Но вы обе никогда не были тут счастливы, и, хотя я люблю вас за то, что вы старались, я, как ваша бабка, не исполню своего долга, если не освобожу вас от этих обязательств.

Обе застывают, не решаясь воспользоваться шансом из страха потерять то, что оставляют.

Хотя не мое дело вмешиваться в дела семейные, я чувствую, что Мама хочет, чтобы я тоже высказалась. Потому что я с ней согласна. Они должны пойти со мной – я хочу этого. Но их чувство ответственности настолько сильно, что без дополнительного одобрения ни одна из них не решится уйти.

– Ничто не вечно, – говорю я, почти дословно повторяя слова Мамы, сказанные мне, и осторожно подталкивая их к поступку. – Вы сможете вернуться домой, когда пожелаете.

Вот только чутье подсказывает мне, что их пути уведут их далеко отсюда к новым и опасным приключениям.

Олвин и Рэйвн переглядываются, безмолвно переговариваясь взглядами – разговор сестер, непонятный никому, кроме них. Наконец Рэйвн улыбается, а Олвин протягивает руки, чтобы обнять Маму.

– Ты уверена? – спрашивает она.

Затуманенные глаза Мамы смаргивают слезы.

– Мне не нужно зрение, чтобы видеть, что вы обе готовы пуститься в путь. Пора, мои дорогие. Пора.

Рэйвн выходит на улицу, чтобы позвать Пип, дальше следует эмоциональная суета сборов, слез и прощаний.

Когда наступает моя очередь проститься с Пип, я поднимаю ее личико за подбородок и заставляю посмотреть на меня большими испуганными глазами.

– Ты справишься? – Я говорю тихо, чтобы никто больше не услышал.

– Не знаю.

– Они вернутся проведать тебя. – Надеюсь, это ее подбодрит. – А когда-нибудь и ты присоединишься к нам, да?

Но Пип качает головой:

– Нет, ты не понимаешь. Я буду скучать по ним, конечно, но переживаю я не из-за этого. Защищать кобыл буду я одна. – Она делает паузу, и я вижу ее страх. – Что, если у меня не получится?

Я присаживаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и вкладываю в свой взгляд всю душу.

– У тебя обязательно получится, Пип. Даже не сомневайся. Помнишь ту ночь с ледяными львами? Ты защищала лошадок ценой собственной жизни, и наверняка у тебя все получилось бы, если бы мы не вмешались. Ты добрая, ты любящая и смелая. Верь в себя так же, как мы все верим в тебя.

Она кивает и прижимается ко мне для последних объятий.

– Вернись когда-нибудь, – шепчет она мне на ухо.

– Обязательно. Обещаю.

Я хочу этого всеми фибрами своей души.

Мордекай и Якс терпеливо ждут, когда мы будем готовы выступить, и, хотя в какой-то момент я начинаю сомневаться в том, что удастся оторвать Олвин от Мамы, Рэйвн неймется отправиться в путь. Я смотрю на нее, яростную и дикую, и не в первый раз думаю, что ей подошла бы жизнь в море. На «Деве». Отворачиваюсь, не желая вспоминать свой корабль, и особенно оставшихся на нем людей.

Наконец, когда ни слез, ни слов не остается, мы отправляемся на рассвете. Мы с Олвин оглядываемся, Рэйвн – ни разу.

С ночи еще нападал снег, он приятно поскрипывает под ногами. Мордекай и Рэйвн идут впереди, за ними следом – Олвин. Я оказываюсь между нею и Яксом, который замыкает наше маленькое шествие. Только когда мы приближаемся к деревьям, я слышу ржание. Мы дружно смотрим налево и видим гарцующую к нам главную кобылу.

Она пришла попрощаться.

Никто, кроме меня, не шевелится, Якс и Мордекай потрясены красотой лошади, а я выступаю вперед, понимая, что она тут ради меня. Прижимаю ладонь к ее морде, и она трогает ее губами, пока мы соприкасаемся лбами и вдыхаем дыхание друг друга.

– Спасибо тебе, – шепчу я, – за то, что нашла меня.

В ответ лошадь тычется в меня носом.

– Я вернусь, – обещаю я, почесывая ей подбородок. – Но уж ты, пожалуйста, присматривай за Пип и Мамой. Они мне очень дороги.

Я похлопываю ее по гладкой шее, скрытой под волнами гривы, и легонько целую в нос, после чего поворачиваюсь к своим друзьям. Они все смотрят на меня так странно, что мне становится неловко. В их взглядах читается удивление и восторг. Если бы они знали меня по-настоящему, ничего подобного они бы сейчас не испытывали.

Мы начинаем трудный спуск с горы. Солнце встает, и свет, омывающий все вокруг, почти пурпурный. Погода сейчас гораздо приятнее, чем когда я забиралась сюда, и мне это очень нравится.

Направление, в котором нас ведет Мордекай, отлично от того, каким пришла я: мы идем дальше на север, вероятно, туда, где стоит на якоре их корабль. Дорога опасная, полно камней, но постепенно склон делается более пологим и появляется нечто напоминающее тропу. Я слегка отстаю и оказываюсь рядом с Яксом. Пока мы шли, я чувствовала его желание заговорить со мной, задать вопросы, и решаю ему помочь. Я больше не в силах заставлять его ждать.

Мы делаем вместе несколько шагов, прежде чем он открывает рот.

– Выходит, ты знаешь мою сестру. – Он не спрашивает, а констатирует очевидное.

– Да, я знала Грейс.

Якс поворачивается ко мне, его взгляд полон грусти.

– Знала?

Я кладу руку ему на плечо. Я вижу, он давно понял, что мне нечего сказать ему хорошего – мое молчание говорило само за себя. Но сейчас ему хочется услышать подробности.

– Она была моей семьей, самой близкой, как сестра, – говорю я, надеясь, что комок не будет подступать к горлу всякий раз, когда я упоминаю ее. Я делаю глубокий вдох. – Она была убита тем же человеком, который воспитал меня. Мне очень жаль.

Глаза Якса сверкают, но слез нет.

– Так я и думал. Я давно перестал чувствовать с ней связь и боялся… – Он останавливается, его голос вздрагивает от сдерживаемого волнения. – Но когда ты увидела меня, узнала… я надеялся…

Якс отворачивается, и я беру его за руку, хотя мы едва знакомы. Но он близнец Грейс, и это общая для нас потеря.

– Расскажи, что произошло.

Он по-прежнему не смотрит на меня, так проще говорить. Потому что это не короткая история, и я хочу воздать Грейс по справедливости. Поэтому я рассказываю Яксу, как Грейс спасала меня снова и снова – как она сделала из девочки, боящейся собственной тени, настоящего воина. Как учила меня стоять за правое дело. Как любила меня такой, какая я есть. Я объясняю, как она оказалась на «Деве», и как, поняв, кто я, осталась, чтобы растить и защищать меня. Я рассказываю ему все о капитане Адлере и о том, как он, не задумываясь, всадил пулю в красивую голову Грейс. О том, что ее тело покоится на этом самом острове.

К тому моменту, когда мой рассказ заканчивается, мы оба уже пролили не одну слезу. Остальные держатся от нас подальше, понимая, что наш разговор носит частный характер, хотя я знаю, что в свое время мне придется поделиться им и с ними.

– Значит, она добилась успеха, – делает под конец вывод Якс, взяв себя в руки. – Первая из Хранителей, кто нашла настоящую наследницу крови. – Голос звучит гордо, но тут же прорывается смущение: – Тогда почему же она не хотела, чтобы тебя нашли мы?

Я колеблюсь.

– Грейс боялась, что вы заставите меня сесть на трон, а мы обе знали, что я этого вовсе не жажду.

Якс бросает на меня острый взгляд:

– Ты не хочешь на трон?

– Нет. – Смысла обманывать – тоже нет. – Я никогда не стремилась ни к власти, ни к правлению. Из меня получилась бы жуткая правительница.

– Но ведь он твой по праву.

– И все, этого достаточно? Разве его не нужно сперва заслужить?

Якс трет лицо.

– Все и так было непросто. А теперь и подавно.

– Что это значит?

– Ничего, неважно. Идем, не будем отставать от остальных.

Но я не собираюсь позволить ему так легко уйти от ответа, тем более после всего, чем я с ним поделилась. Я хватаю его за руку и не позволяю отойти.

– Если хочешь, чтобы я шла дальше, ты должен рассказать, что происходит.

Он смотрит вслед Мордекаю, будто желает, чтобы его спутник пришел ему на выручку. Однако Мордекай не оглядывается, и Якс вздыхает.

– Нам нужно, чтобы ты сражалась за трон. Нам нужно, чтобы ты этого хотела.

– Почему? Вы столько сотен лет прекрасно обходились без королей и королев. Почему сейчас вдруг стало так важно, чтобы я на него претендовала?

Якс понижает голос:

– Потому что другие Хранители устали ждать. – Он бросает взгляд по сторонам, убеждаясь, что его никто не слышит, и я чувствую, как внутри просыпается мрачное предчувствие.

– Они нашли кое-кого еще, Марианна. На трон есть другой претендент.

16

Ночь тиха и восхитительно черна. Над палубой летят мелкие брызги, и их ласковые прикосновения к лицу, когда я вдыхаю соленый воздух, напоминают, как же я соскучилась по морю.

Корабль Мордекая – крепкий, но маленький шлюп, и он замечательно быстрый. Когда мы поднялись на палубу, Мордекай поспешил показать Олви и Рэйвн, как все работает, и я не устояла и присоединилась к ним. Я долго была их ученицей, изучавшей повадки гор, но выросла-то я на корабле. Здесь я – учительница.

Приспособленный для плавания в одиночку, морской шлюп округл и обтекаем. Он легко танцует под музыку океана, но при этом превосходно сбалансирован, так что не опасно, когда задирается нос или корма. Под палубой только две койки, так что остальным придется спать под звездами. Шлюп уютный и при этом не тесный. Мои кузины вбирают мельчайшие крупицы знаний – от парусов до такелажа – с величайшим энтузиазмом. Даже сейчас они учатся завязывать узлы под бдительным оком Якса.

Мордекай должен сейчас спать, но не думаю, что у него это получается лучше, чем у меня.

Я сижу у руля, занимая свое свободное время управлением этим юрким суденышком. Бессмысленно пытаться заснуть, когда голова работает, а при таком сильном ветре, который дует нам в корму, кто-то должен следить за направлением движения, и я счастлива взять это на себя. Снова выйти в море – что может быть лучше для моей обеспокоенной души!

Остаток пути от горы до порта прошел в постоянных разговорах, и я по-прежнему не не знаю, что мне думать об услышанном. Большинство Хранителей решили, что поиски прямых королевских потомков слишком затянулись и безрезультатны, и приступили к претворению в жизнь чрезвычайного плана. Одновременно с охраной моей семьи они присматривали за ответвлениями от основной линии. Через пять поколений после побоища у моего прапрапрапрадедушки была младшая сестра. За ее потомками тоже наблюдали, и теперь самого младшего представителя этой линии готовят к восхождению на престол.

Зовут его Рэйф. Он будет королем.

И это меня беспокоит.

Хотя я никогда не хотела стать королевой, меня странным образом возмущает мысль о том, что кто-то хочет забрать ему не принадлежащее.

Я смотрю на темные воды и вспоминаю, как однажды вызывала из них морских хищников. Все Там ли они еще? Выжидают, пока я их снова призову? Откликнутся ли на новый призыв? Согласятся ли служить другому королю? Позволят ли ему снежные кобылы оседлать их? Впервые я задумываюсь о том, насколько сами Острова способны выбрать себе правителя, и испытываю дрожь ужаса и восторга, потому что они могут выбрать меня.

Мне не хватает силы, которую я испытывала в тот день, когда призвала хищников. С тех пор я боролась и проигрывала, теряя контроль над каждой пядью своей жизни. Мне не терпится снова ощутить то чувство несокрушимости, увидеть, как мои враги ежатся и трепещут от страха. И все же… разве я не сказала Яксу, что совершенно не жажду власти и контроля? Почему сила волшебства манит меня гораздо сильнее, чем власть?

Я прикасаюсь пальцами к волнам, соблазн заговорить с хищниками почти непреодолим, и я представляю себе, как они вылетают на поверхность, обрушивая на палубу потоки брызг и вспарывая пронзительными криками воздух…

Мордекай садится рядом, вдребезги разбивая это видение.

– Тоже не спится?

– Похоже на то.

Он отвечает самой обворожительной из своих улыбок.

– Мне кажется, у нас сразу не заладилось, – говорит он. – И это обидно, потому что я посвятил всю жизнь поискам и защите тебя.

Хотя я понимаю, что он пытается наладить отношения, все в его словах раздражает меня. Я никогда не просила его этим заниматься и никогда не попрошу. Со своим новым принцем они так же разговаривают? Ему тоже постоянно сообщают, что его защищают? Или они считают, что мне нужна защита, потому что я женщина? Мне эта их преданность что, льстить должна?

– Было время, когда мне нужна была защита, а вас, Хранителей, поблизости не оказалось, – замечаю я. – Грейс была единственной Хранительницей, которую я знала и которой доверяла, а она не доверяла вам. Так что уж прости, если я не сразу купилась на твои сладкие речи.

Мордекай некоторое время молчит, сознавая, что ступил на почву, гораздо более опасную, чем горы. Когда он предпринимает очередную попытку, голос его мягче, не такой наглый.

– Грейс была моей двоюродной сестрой. Ты знала об этом? В детстве мы тренировались вместе с ней и Яксом, а разлучились только тогда, когда Якс и я вернулись на Запад, а она осталась.

Я смотрю на море, чтобы он не видел наворачивающихся слез.

– Вы не должны были оставлять ее одну.

– Да, не должны. – Я слышу скорбь в его словах. – Грейс всегда была умницей. Думала и дралась лучше всех. Когда она сказала, что надо искать на Востоке, мы должны были ее послушаться.

Мы оба замолкаем, и я понимаю, что пора переводить беседу на тему сегодняшнего дня. Я не могу продолжать жить в прошлом.

– Так что не так с этим вашим Рэйфом?

Мордекай, похоже, тоже не прочь отвлечься от мучительных воспоминаний о Грейс.

– Думаю, ты скоро узнаешь, что вообще-то его величают принц Рэйф. И кто сказал, будто с ним что-то не так?

Я смотрю на Мордекая с легкой насмешкой.

– Едва ли вы проделали бы весь этот путь, чтобы найти меня, если бы ваш новый король вполне вас устраивал.

Он вздыхает.

– Похоже, некоторые из нас не были готовы забыть свое истинное призвание. Мы все еще верили, что настоящая наследница отыщется.

– А что думал принц Рэйф по поводу ваших непрекращающихся поисков меня? – Я делаю ударение на слове «принц» со всем сарказмом, которого оно достойно. Мордекай мнется. – Он не знает, так ведь? – со вздохом спрашиваю я.

– В отношении Рэйфа тебе нужно уяснить, что Хранители забрали его, когда ему было всего пять лет от роду. Всю его жизнь они только и делали, что воспитывали в нем короля.

– Но почему сейчас? Что заставило Хранителей решить посягнуть на трон после стольких лет?

– Гай почувствовал, что время пришло.

– Гай?

– Тот волшебник, о котором мы тебе рассказывали. Он союзничает с Хранителями вот уже много лет. Сегодня он выступает советником Рэйфа, хотя, разумеется, он знает о тебе, поскольку именно он уловил твое присутствие.

Мое сердце трепещет от возбуждения:

– Волшебник дает советы королям?

Мордекай кивает:

– Точно как в старину.

Возбуждение сменяется завистью. Это мне положено работать с их волшебником.

– Расскажи мне о нем. В смысле, о Гае.

– Он стар, у него была трудная жизнь. Как и ты, он отпрыск одного из тех, кому повезло выжить после того жестокого уничтожения, так что у него есть связь с дворцом. Ему было предрешено судьбой стоять сегодня рядом со следующим монархом.

– А кроме Гая, кто еще знает обо мне?

– Лишь несколько старших Хранителей. Мы решили, будет лучше сперва тебя отыскать и только потом открывать сам факт твоего существования слишком многим.

Ветер меняет направление, и я вынуждена некоторое время сосредоточенно маневрировать шлюпом в неспокойной воде. Гик мачты делает мах от левого борта к правому, чуть не сшибая за борт Олвин, которую буквально выдергивает из-под бревна Рэйвн. Выровняв суденышко, я замечаю пристальный взгляд Мордекая.

– Что?

– Почему ты здесь? – Его прямой вопрос застает меня врасплох. – Если ты не хочешь быть королевой, тогда зачем вернулась на Запад? Когда я покинул тебя на Востоке, твоя жизнь выглядела просто замечательно.

Я грустно усмехаюсь и качаю головой:

– Ты ведь ничегошеньки не знаешь, верно?

– Ну так расскажи.

Он прав: если я хочу с ними сотрудничать, я не могу держать их на расстоянии вытянутой руки.

И потому я кратко излагаю то, что происходит на Востоке. Насчет противоречий, насчет голода. Рассказывая, я подмечаю, что остальные тоже прислушиваются, и говорю громче. Когда я объясняю, зачем явилась на Запад и что хочу найти, лица Хранителей заметно вытягиваются.

– Ты пришла за помощью? – Якс явно разочарован.

– Она пришла за волшебством. – Олвин, с другой стороны, говорит гордым тоном.

– Я пришла и за тем и за другим.

Якс и Мордекай озабоченно переглядываются, и у меня внутри все опускается.

– Что? В чем дело?

Якс шумно выдыхает:

– Не знаю, с чего ты взяла, будто кто-нибудь тут станет тебе помогать. Помогать Востоку? Они уничтожили нас.

– Знаю. – Теперь и в моем тоне холод. – Поверь мне, я в курсе всего того, что было утеряно. – Я вижу, что Олвин вздрагивает, почувствовав мою злость, и пытаюсь успокоиться. – Разве вам самим это не обрыдло? – Теперь я говорю чуть мягче: – Эта разобщенность? Эта горечь? Эта неразбериха? Я знаю, что ваши Острова выстрадали. Почему не попытаться воссоединить Восток с Западом и восстановить мир? Это определенно в наших общих интересах.

Мордекай настроен скептически:

– И ты хочешь этого достичь, не будучи королевой?

Я провожу ладонями по лицу, слишком утомленная, чтобы продолжать спорить.

– Не знаю. Я просто устала от всей этой безнадеги. Я хочу с ней покончить.

– Насколько плохо на других Островах? – спрашивает Рэйвн Мордекая. – Мы укрывались от всего остального мира в горах.

– Плохо. Особенно на Двенадцатом.

– Отлично, – говорю я. Как раз туда мне и надо.

Рука Якса ложится на мое плечо.

– Послушай, мы приносили клятву служить тебе независимо от того, решишь ты быть нашей королевой или нет. Мы поможем тебе, чем сможем, однако я не могу отвечать за всех Хранителей. Когда мы прибудем во дворец, я бы советовал вести себя очень осторожно. Очень осторожно.

– Согласен, – говорит Мордекай. – Думаю, ты обнаружишь, что многим вообще не захочется тебя признавать.

– Почему это? – Это Олвин, и мне становится тепло на душе от того, что она поднимается на мою защиту.

– Потому что сейчас на их повестке дня Рэйф. А не Марианна.

– Хорошо. Тогда мы скажем, что я тут не для того, чтобы мешать ему, а чтобы получить наставления от Гая, волшебника.

Что на самом деле правда, во всяком случае, с моей точки зрения.

– Запросто, – отвечает Мордекай. – Но только, пожалуйста, не начинай сразу же отказываться от трона. Восстановить мир на Западе будет даже потруднее, чем принести его на твой любимый Восток.

Я позволяю себе лишь кивок. Не хочу давать обещаний, о которых потом пожалею.

– Ну и как скоро мы доберемся до Двенадцатого острова? – интересуется Рэйвн с явным нетерпением.

– На этом корабле? Скоро, – заверяет Мордекай. – Только нам придется сделать остановку, чтобы подобрать Астрид.

Я впервые слышу о задержке.

– Кто такая Астрид?

– Одна из нас, – объясняет Якс. – У нее болен отец, и мы оставили ее на Девятом проведать его, а сами отправились на поиски тебя. Мы обещали забрать ее на обратном пути.

По тому, как он говорит «одна из нас», я понимаю, что она не просто одна из Хранителей, а наша единомышленница. Очевидно, что Хранители разделились, и разные группировки совершенно по-разному представляют свое будущее служение долгу и то, как именно следует осуществлять взятое обязательство по защите королевского рода. Я еще больше падаю духом: как глупо променять одну политическую заварушку на другую.

На рассвете в поле зрения появляется Девятый остров. Восходящее солнце словно заливает весь пейзаж пламенем. Когда мы приближаемся, я понимаю, что эти цвета созданы не светом. Пейзаж таков сам по себе: голые, отвесные утесы имеют ржаво-рыжий оттенок, из камней, словно звезды, пробиваются кустики ярко-желтых цветов, между устроенных в скалах гнезд перепархивают туда-сюда оранжевые птички. И все же, несмотря на окружающую красоту, меня охватывает странное ощущение – чувство, что мне сюда не надо. Чем ближе остров, тем сильнее я нервничаю. Когда Якс заруливает в гавань, которая выглядит пустой, Мордекай отводит меня в сторону.

– Твои кузины умеют драться?

Я удивлена этим вопросом, поскольку какими он представляет себе защитниц снежных кобыл?

– Разумеется. И копья у них не шутки ради.

– Просто хотел уточнить.

– Почему? Ожидаешь проблемы?

– На Девятом-то? Всегда.

– Давай я останусь на корабле.

Я говорю это машинально и замечаю его удивление.

– Не предполагал, что маленькая опасность может напугать тебя, Гадюка.

– Не может, – отвечаю я, пытаясь скрыть раздражение. – Просто ощущение. Если я сойду на сушу, жди неприятностей.

– Одно из твоих волшебных ощущений?

Я понимаю, что он всего лишь подтрунивает, но это раздражает ничуть не меньше.

– До сих пор доверие к своим внутренним ощущениям помогало мне выжить.

– Хорошо, – говорит он, отступая. – Я не хотел тебя обидеть.

– Извини.

Я тоже к нему несправедлива. Возможно, все из-за того, что он напоминает мне о моей свадьбе, о Торине и Бронне, о неуверенности в их благополучии.

– Не беспокойся, – продолжает он. – Мы заберем Астрид, прихватим провиант и вернемся еще до заката. Можешь остаться тут и не давай ворам украсть мой корабль.

Я вскидываю бровь:

– А такое бывает?

Мордекай смеется:

– О да!

Когда мы причаливаем, я наблюдаю, как Мордекай вкладывает серебро в ладонь начальника порта, а потом смотрю с неожиданной грустью на их удаляющиеся вглубь острова спины. Возможно, мне все же стоило пойти с ними.

Вместо этого я настороженно осматриваю гавань. Народу немного. Хотя по отдаленному гудению подозреваю, что большинство сосредоточено в обветшалой таверне на другом конце пирса. Признаков опасности я не вижу, но пока еще только утро. Вероятно, все еще спят после вчерашних потасовок и пьянок.

Я поворачиваюсь, чтобы разглядеть то, что лежит за бухтой, и что-то привлекает мое внимание. Хотя скалы мешают мне рассмотреть это как следует, похоже, что песок в заливе розовый. Я налегаю на поручни и вся вытягиваюсь, чтобы увидеть получше, и да, точно, земля мерцает, будто ковер из розохвосток.

Однако розовый песок – не единственное, что обнаруживается при смене ракурса. Я также замечаю группу людей, окруживших что-то, они машут руками взад-вперед, обрушивая удары на то, что лежит между ними. Прищурившись, я успеваю заметить тело, простертое на земле. Толпа снова смыкается, и тела больше не видно.

Раздраженно ругаясь, я спрыгиваю со шлюпа на причал. Ничего без меня с кораблем не случится, и придется избавиться от своих дурных предчувствий по поводу высадки на остров, поскольку не могу же я сидеть и ничего не делать, когда кто-то в беде.

Бегу в сторону укрытой бухты, спотыкаюсь о камни, падаю в песок.

– Оставьте его в покое! – кричу я людям, которые по-прежнему выколачивают дух из своей жертвы.

Они изумленно оглядываются на меня, но считают столь ничтожной опасностью, что от стаи отделяется и направляется в мою сторону только один человек. От него разит ромом и мочой. Я легко уклоняюсь от неспешной попытки меня ударить, перехватываю руку, выворачиваю до тех пор, пока в ней что-то трещит, и продолжаю держать, не обращая внимания на вой.

Это привлекает всеобщее внимание.

– Оставьте его, или я всех вас убью, – говорю я, и на сей раз мне верят.

Они бегут от меня, прочь с пляжа, а я спешу к лежащему на земле телу.

Человек, которого они избивали, стар, хил и без сознания. Я опускаюсь рядом на колени, но почти сразу понимаю, что ничего нельзя сделать. Несмотря на мои попытки остановить кровотечение из головы, он ускользает навстречу смерти. Они обобрали его до нитки, лишив всего, включая жизнь.

Отступая, я валюсь на песок и сжимаю кулаки. Злость рвется из меня вместе с проклятиями навстречу ветру. Я всегда опаздываю – и к этому незнакомцу, и к обитателям Шестого острова. Но я не могу позволить себе все время быть на шаг позади. Не тогда, когда от этого зависят жизни людей, которых я люблю. Каких только обещаний я не раздала – Торину, Бронну, Раулю с Лайлой, самим островитянам. Если я собираюсь их сдержать, мне нужно поторапливаться.

Я подумываю, не пойти ли мне на поиски друзей, но понимаю, что, вероятнее всего, заблужусь. Поэтому решаю остаться рядом с умирающим, чтобы никто не мешал ему в эти последние мгновения. Провожу пальцами по розоватому песку, который мягче шелка, и не понимаю, откуда у него такой цвет. Возможно, пигмент от раздавленных на мириады песчинок ракушек?

Мое внимание привлекает какое-то движение на берегу. Сев и прищурившись, понимаю, что в моем направлении идут трое. Я вскакиваю на ноги и кладу ладонь на нож за поясом – вдруг это воры возвращаются, чтобы снять со старика последнюю одежду.

Однако скоро я вижу, что ошибалась. Двое мужчин и женщина, все трое в рванье и явно голодающие, приближаются в замешательстве. Вида они дикого, что меня тревожит, и я хватаюсь за кинжал.

– Что ты тут делаешь? – кричит на меня женщина. У нее колкий взгляд и дубленое лицо. Гнев ее застает меня врасплох. Поскольку я не отвечаю сразу, она продолжает: – Ты что, не знаешь, где находишься? Разве не знаешь, что это за место? Это Кровавый остров. Тебе не стоило сюда забредать.

Хотя я понятия не имею, почему ее гнев обрушивается на меня, слова ее западают мне в сознание. Кровавый остров. Я смотрю на розоватый оттенок песка, вспоминаю коричнево-красные утесы и чувствую, как моя собственная кровь холодеет.

– Точно, – говорит ее спутник, замечая направление моего взгляда. – Тут столько же крови, сколько и камней. – Голос его меняется. – Зачем приперлась? – Теперь в его тоне отчаяние, будто мое присутствие причиняет ему боль.

Я открываю рот, не зная, что сказать, но не успеваю проронить ни звука. Что-то движется позади меня. Развернувшись и ожидая опасности, я вижу, как старик, за жизнь которого я перестала бороться, пытается подняться на ноги. Уставившись на свои руки, он через мгновение переводит взгляд на меня.

– Вы живы, – говорю я, радуясь, что ошиблась насчет его дальнейшей судьбы. – Вы ранены?

Но он продолжает пялиться, и меня охватывает ощущение сбывающегося пророчества, отчего волосы встают дыбом.

И тут начинаются крики.

Я оглядываюсь на гавань, откуда идет звук, и мое сердце бешено колотится. Я снова оглядываюсь, но на лицах подошедших нет ни малейшего признака удивления. Они грустны, будто ничего иного и не ожидали.

Понимая, что от них ответов не получу, я поворачиваюсь к поселению и выхватываю нож – уже на бегу. Преодолев скалу, отделяющую бухту от гавани, я вижу людей, выбегающих из таверны, спотыкающихся в спешке и оттого выглядящих еще более испуганными. Приблизившись, я хватаю одного из них за руку и отшатываюсь, видя ужас на его лице.

– Что случилось? – спрашиваю я, обеспокоенная хаосом.

Он таращится на меня так, будто не видит. Безумно тычет пальцем в таверну, разворачивается на пятках и уносится прочь.

Я хмурюсь, не понимая, что могло вызвать подобную реакцию, и решаю выяснить все сама, но, пока пробираюсь между бегущих, до моих ушей доносятся новые крики. Более отдаленные. Идущие оттуда, куда ушли мои друзья. И поскольку я слышу и другие звуки – звон стали и треск пистолетных выстрелов – я забываю про таверну.

Я бегу к городу, и мои мысли теперь только об Олвин и Рэйвн. Хотя постоять за себя они умеют, но ведь сестры никогда не покидали знакомой безопасности гор, а я подтолкнула их к уходу и потому ощущаю свою ответственность за их судьбу.

Чем ближе я к главному поселению, тем сильнее мои страхи. Я понимаю, что есть и другое объяснение моему беспокойству. Я полюбила их. Они – моя семья. Мысль о том, что с ними может что-то произойти, невыносима.

Дорога, вьющаяся вниз по склону, ведет меня из гавани прямиком к поселению, по обеим ее сторонам стоят малиновые деревья с перекрученными стволами, длинные, покрытые узкими листьями ветки грустно колеблются, склоняясь до земли.

Тех, кто, как и я, бежит из гавани, встречает волна людей, бегущих навстречу – спасающихся из поселения. Полная сумятица. Всюду царит страх. Обе толпы сталкиваются, и крики усиливаются. Еще мгновение, и начнется драка. Я прислушиваюсь, пытаясь понять, чего они испугались, но обрывки фраз лишены смысла. Разобрать удается лишь то, что произошло некое вторжение. Я бегу быстрее.

Пробираясь сквозь толпы, наконец добираюсь до поселения и останавливаюсь как вкопанная – отчасти потому, что понятия не имею, куда бежать дальше, отчасти – чтобы осознать, что же я вижу. Повсюду люди, и их можно легко разделить на две категории. Те, кто растерян, и те, кто испуган. Пистолеты стреляют, однако никто не падает на землю, и я не понимаю, что происходит.

Кто-то хватает меня за руку, я разворачиваюсь, готовая защищаться, но это всего лишь Олвин. Я обнимаю ее.

– Я искала тебя, – говорит она, и я слышу в ее голосе облегчение, поскольку удалось справиться с задачей так быстро.

– Что творится? – спрашиваю я, встревоженная ее бледностью.

– Отец Астрид, – объясняет Олвин. Хотя она явно напугана, я замечаю огонь в ее глазах. Она возбуждена. – Он жив.

– И что? – по-прежнему пытаюсь я ухватить суть.

– Он был мертв. Астрид его оплакивала. Но он воскрес. Они все воскресли.

– Кто?

– Мертвецы, Марианна. – В ее взгляде читается изумление. – Мертвецы восстали.

17

Это невозможно. Я знаю наверняка. И все же я верю Олвин полностью, будто это единственный вывод, который можно сделать. Я снова присматриваюсь к происходящему, и на сей раз убеждаюсь в ее правоте. Люди видят призраков и в страхе палят по ним, пытаясь вернуть их обратно в могилы. Мертвые, с другой стороны, совершенно потрясены, и Они не понимают, как оказались здесь, почему такая реакция.

Олвин дергает меня за рукав:

– Идем. Надо вернуться к остальным.

Я позволяю ей вести меня за руку по улице. Мы пригибаемся и уворачиваемся, избегая столкновения.

– Мойра?

Что-то в голосе привлекает меня, и, хотя было названо не мое имя, я знаю, что обращаются ко мне. Оборачиваюсь в поисках его источника, и выпускаю руку Олвин. Женщина смотрит на меня так, будто привидение – это я. Я делаю шаг ей навстречу и внезапно перестаю замечать окружающее, настолько она мне обезоруживающе знакома.

Женщина всматривается в мое лицо, потом вскрикивает и прижимает ладонь ко рту.

– О, ты – вылитая она!

Я потрясена: мертвые разговаривают.

– Вылитая кто? Мойра? – Кажется, я уже знаю ответ.

– Да. Но ты и на него похожа. Ты их девочка?

Лицо женщины исполнено любви и грусти.

Слезы слишком быстро наворачиваются на глаза.

– Вы знали моих родителей?

Женщина кивает:

– О да. – И улыбается. – Я любила твоего отца всю его жизнь.

Мне вдруг становится понятно, почему она мне так знакома. Я видела этот же нос в зеркале. И брови под тем же углом, что и мои.

– Вы его мать?

– Мать.

– Моя бабушка…

Сияющая улыбка озаряет ее черты, точно такие, как у меня.

Олвин, которая повернулась, чтобы узнать, что меня отвлекло, в растерянности смотрит на нас.

– Марианна?

Бабушка наклоняет голову.

– Марианна, – повторяет она мое имя.

Нет. Я хочу, чтобы она знала правду. Хочу, чтобы она услышала то имя, которое мне дали мои родители.

– Они назвали меня Маирин. Это мое настоящее имя.

Бабушка улыбается мне:

– А я – Бая. Как прекрасно встретиться с тобой!

Олвин, мягко говоря, нервничает при виде того, как я разговариваю с мертвой женщиной, и тянется ко мне.

– Нам пора.

Ясное дело, на здешних улицах опасно, однако, если Олвин думает, будто я вот так брошу самого близкого члена моей семьи из всех, кого я когда-либо встречала, она глубоко заблуждается.

– Идемте с нами?

Олвин вовсе не в восторге оттого, что я пригласила привидение вступить в наши ряды, но мне все равно, и я испытываю огромное облегчение, когда бабушка кивает.

– Мы должны спешить, – повторяет Олвин.

На сей раз я следую за ней, оглядываясь и проверяя, чтобы Бая от нас не отстала.

Какое бы сумасшествие ни охватило остров, меня поражает, как здорово Олвин ориентируется. Она ведет нас узкими, мощенными булыжником улочками к домику. Мы стучим в дверь.

На пороге Мордекай. Его и без того бледное лицо становится еще белее, когда он видит нашу спутницу. Он впускает нас внутрь, захлопывает дверь и баррикадирует ее тяжелым столом.

Маленькое помещение забито народом, причем все одинаково перепуганы. С одной стороны сгрудились все мои друзья. Якс обнимает женщину, – как я понимаю, Астрид. Ее немигающие глаза устремлены на человека, которого она недавно похоронила и который теперь сидит на стуле в противоположной стороне комнаты.

– Что стряслось? – спрашиваю я, надеясь, что кто-нибудь мне все-таки ответит.

Однако никто ничего не понимает – за исключением моей бабушки.

– Ты разве не знаешь? – говорит она мне. – У тебя получилось.

Таращусь на нее, и, когда понимаю, что все взгляды прикованы ко мне, чувствую, как начинает гореть лицо.

– Ничего у меня не получилось.

Поняв, на что намекает Бая, Астрид, чьи глаза делаются огромными, отталкивает Якса и теперь вся сосредотачивается только на мне.

– Они сказали, ты осталась на корабле. Ты сошла на берег до того, как это началось? Ты пошла на пески?

– Да, – признаюсь я. – Пошла в бухту рядом с гаванью. Человек попал в беду.

Я говорю оправдывающимся тоном, но так странно убеждать человека, которого ты видишь первый раз в жизни, в том, что ты вовсе не виновата в возвращении его покойного отца.

Астрид смотрит на Баю, которая кивает, будто подтверждая ее невысказанные умозаключения.

– В чем дело? – недоумевает Мордекай.

– Вы не знаете легенду? – Астрид переводит взгляд с Мордекая на Якса, но они оба без понятия. – О том, что отпрыск главной ветви может вызывать духов острова через кровь в земле?

Вспоминаю, как шлепнулась в песок, посылая в него злобу и сожаление о тех, кто погиб из-за меня. Мотаю головой:

– Нет, только не это!

Рэйвн прищуривается:

– Такое вообще возможно?

Астрид указывает на улицу:

– У тебя есть другое объяснение?

Мне тошно. Старик с пляжа. Он не очнулся, он был трупом. Я воскресила его. Это была я. Только я.

– Я не знала! – Я задыхаюсь. – Откуда мне было знать? Что это за остров?

Астрид смотрит на меня из-под темных ресниц. Буйные кудри, чем-то похожие на мои, обрамляют половину ее лица, другая половина головы обрита наголо.

– Проклятый. Здесь твое волшебство напрямую соединяется со своими корнями. Давным-давно на Двенадцатом острове произошло восстание. Люди голодали, а вся вина лежала полностью на короле, который только и делал, что с утра до ночи курил биллотравку. Он потребовал, чтобы обитатели всех островов сражались за корону против восставших. Однако Девятый отказался помогать. После кровопролитной битвы восстание захлебнулось, но, едва успев отпраздновать победу, король обратил свой гнев на Девятый. В ярости от их предательства, он использовал всю свою способность к волшебству, чтобы привязать души наших предков к своим потомкам. Те, кто умер на этой земле, не знают покоя, постоянно ожидая королевского призыва и вынужденные всегда подчиняться. Но мертвые спали на протяжении сотен лет, и единственным напоминанием о кровавом проклятии была передававшаяся из поколения в поколение легенда. До сего дня.

– Простите. – А что еще мне сказать?

– Должен быть какой-нибудь способ это остановить. – Олвин, как всегда, мыслит практично.

Моя бабушка кладет руки мне на плечи.

– Есть такой. Ты должна покинуть эти берега, и мы вернемся туда, откуда ты нас вызывала.

– Тогда надо спешить, – говорит Мордекай, – пока остров сам себя не разорвет на клочки.

– Погоди.

Хотя мне жаль, что я потревожила мертвых и ужаснула живых, я не готова проститься с бабушкой.

Не обращая ни на кого внимания, я становлюсь перед Баей и вижу понимание в ее глазах. Она знает, что у меня есть вопросы, на которые только она может ответить.

– В тебе живет волшебство, – говорит она, и говорит с гордостью. – Не бойся, Маирин. Ни себя, ни его. Учись принимать себя такой, какая ты есть.

– А моя мать обладала волшебством?

Я подразумеваю предположение Мамы о том, что моя мать, возможно, искала Эстер по той же самой причине, что и я.

– О да. – Улыбка бабушки меркнет. – Ты ничего не знаешь о своих родителях?

– Только то, что они были убиты.

Если мертвые могут испытывать боль, то я только что пронзила насквозь свою бабушку. Очевидно, что Бая не узнала об их судьбе до самой смерти, и теперь она не сразу приходит в себя.

– Жаль, что наше время ограничено, – говорит она. – Нам есть о чем поговорить. Но твои друзья правы. Наше присутствие только вредит.

Мордекай благодарен ей и делает знак уходить, но бабушка поднимает руку.

– Но вот что вы должны услышать, вы все. – Хотя обращается она ко всем присутствующим в комнате, глаза ее прикованы к моим. – Твой отец был Хранителем королевской крови. Так они и встретились. Он посвятил свою жизнь защите Мойры и, хотя это было запрещено, они полюбили друг друга. Спасаясь от преследования, твои родители бежали сюда. Они не рассказывали мне о своих бедах, однако до тех событий твой отец никогда ничего не боялся. Мойра хотела узнать, как им защититься, и потому они отправились искать волшебника на Восьмой. Выходит, было слишком поздно. Не знаю, какое зло преследовало их, но предупреждаю: оно все еще может разыскивать тебя. Будь осторожна, дитя мое.

Все это еще надо переварить. Мой отец был Хранителем. Я часто думала о нем, но почему-то мне никогда не приходила в голову подобная возможность, хотя это было так логично. Похоже, я унаследовала бойцовские навыки от отца и волшебство – от матери. Никогда не скучала по ним сильнее, чем сейчас.

– Они бежали от Адлера, – говорю я безжизненным голосом. – Он мне больше не опасен.

Однако бабушка смотрит с сомнением.

– Я остро чувствую подстерегающую тебя опасность. Никому не доверяй.

Мордекай трогает меня за руку:

– Мы должны увести тебя отсюда. Пожалуйста.

Я бросаю взгляд на Астрид, которая стоит на коленях рядом с отцом, упиваясь этими украденными минутами нежданной встречи. Ее горе – открытая рана, и я больше не могу держать ее в таком отчаянном положении.

– Последний вопрос, – обращаюсь я к Бае. – А я могу…

Я еще только хочу облечь вопрос в слова, но она уже догадывается, что у меня на сердце.

– Можешь ли ты воскресить мертвых на других Островах?

Мы обе знаем, что я думаю о родителях. Я готова почти на все, чтобы только получить возможность увидеть их, заговорить с ними.

– Извини, – говорит она, качая головой. – Воскресить ты можешь лишь тех, чья кровь ушла в эту землю. Я буду всегда готова прийти тебе тут на помощь, но не призывай меня по пустякам. Король поступил жестоко, соединив нас с живущими. Душам нужно дать покой.

Киваю, не обращая внимания на слезы, щиплющие глаза. Я не хочу оставлять ее так скоро после того, как обрела.

Хотя всем не терпится уйти, я не двигаюсь, глядя на свою бабушку через влажную пелену слез и думая о пророчестве Старой Грязьки, которое постоянно со мной.

– Это больно?

Глаза Баи полны грусти.

– Умирать? Да. Быть мертвой? Нисколько.

Я прощаюсь, и слез уже не остановить. Едва «прощай» слетает с моих губ, Мордекай, пользуясь этим, тут же отпирает дверь. Астрид в слезах расстается с отцом, и наша группа живых снова выбегает в обезумевший город.

Мы мчимся в гавань. На бегу я проклинаю себя за то, что не прислушалась к собственной интуиции, предупреждавшей меня не сходить на берег. И все же я ничуть не сожалею о том, что встретилась со своей бабушкой, пусть даже мертвой. Узнать правду об отце – подарок, который я не променяю ни на что.

Когда мы оказываемся в порту, я падаю духом. В отчаянии покидая остров, люди пытаются завладеть любым судном – включая наш корабль.

– Нет, нет, нет! – кричит Мордекай, видя, как группа мужчин грузится на его любимый шлюп.

Яростно рыча, мы прорываемся сквозь толпы сумасшедших, и наша решимость оказывается сильнее их. Хотя к тому моменту, когда мы добираемся до места, воры уже успешно отшвартовали корабль Мордекая и начинают отчаливать, они еще не настолько далеко, чтобы помешать нам перепрыгнуть с мостков на палубу.

Перемена ощущается в тот же миг, как только мои ноги отрываются от земли. Я почти слышу, как остров облегченно вздыхает.

Рэйвн и Олвин копьями скидывают нескольких непрошеных гостей в воду, тогда как остальные пускают в ход кулаки. Оказавшимся за бортом негодяям плыть недалеко. Только избавившись от их присутствия, мы позволяем себе расслабиться.

Якс первым начинает смеяться нервным смехом.

– Астрид, познакомься с Марианной. Нашей законной королевой и, как видишь, предвестницей кошмаров.

Несмотря на все причины недолюбливать такую «королеву», Астрид подходит и тепло меня обнимает.

– Так приятно наконец-то с тобой встретиться!

– Сочувствую, – говорю я, чувствуя себя ужасно неловко, – твоей утрате.

Ее глаза полны слез.

– Спасибо. Ты ведь знаешь боль от потери отца.

Сжимаю ее руку и ничего не отвечаю. Я никогда не знала своего истинного отца, чтобы горевать о нем, и лишила жизни того жестокого человека, который вырастил меня. Я могу грустить лишь о том, что могло бы быть.

Во время плавания я снова замечаю, что Рэйвн не отходит от Мордекая, задавая ему бесконечные вопросы о навигации, устройстве корабля, парусов. Ее жажда знаний вызывает у меня улыбку. Рэйвн, как птичка, которую всю жизнь держали в клетке и наконец-то показали открытое небо. Она впервые расправляет крылышки, осознает их размах.

Подходит Олвин, ставит передо мной плод мангвиана, уже разрезанный, чтобы удобнее было угощаться.

– Проголодалась?

Нет, но все же я беру дольку, потому что хочу, чтобы она составила мне компанию.

– Рэйвн нравится море, – замечаю я, кивая в ее сторону.

Олвин улыбается, но с грустью:

– В горы она уже не вернется.

Жую сладкую мякоть, не ощущая вкуса.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что знаю ее всю жизнь, – объясняет Олвин. – И я никогда не видела ее такой… – Она подбирает нужное слово: – …Живой.

– А ты как? – спрашиваю я. – Ты себя живой ощущаешь?

Олвин не спешит с ответом.

– Я рада возможности покинуть горы, посмотреть Острова. Но я чувствую себя ребенком, делающим первые шаги, как будто в любой момент могу упасть. Я столького еще не знаю, и все это предстоит узнать. Ощущение такое, будто я не успеваю вдыхать, будто меня может снести, как пылинку на ветру.

Я внимательно наблюдаю за ней, за тем, как она вглядывается в море, подставляя кожу бризу, и мгновение она кажется мне очень хрупкой. Но я знаю, что это совсем не так. Олвин – то самое затишье перед бурей Рэйвн. Там, где Рэйвн пылает огнем, Олвин опускается на океанские глубины. Ее сила в мудрости, а упорство – ее якорь. Чем больше она в себе сомневается, тем больше я ей доверяю.

– Сегодня я видела ходячих мертвецов, – говорит она, отворачиваясь от воды. – Я больше не знаю, по каким правилам жить.

Я склоняюсь головой ей на плечо.

– Я тоже.

Олвин смеется:

– У нас крупные неприятности.

– Ходячие катастрофы, – соглашаюсь я.

– Но не Рэйвн. – Вздох поглощает смех. – Она никогда еще не была так в себе уверена. Я завидую ей.

Я смотрю на Олвин, и вижу, что она одновременно счастлива и оплакивает потерю. Может, в Грейс и не текла моя кровь, но она была мне сестрой. Я знаю, что такое разлука, что значит жить в той пустоте, которая сейчас окружает ее. Я не желаю подобной судьбы моим кузинам, однако очевидно, что Олвин уже предвидит то время, когда их пути с Рэйвн разойдутся. Пути, которые могут никогда больше не пересечься.

И я сжимаю ее руку.

На протяжении последующих нескольких дней я замечаю, что наблюдаю за Рэйвн, и понимаю, почему Олвин ей завидует. С каждой минутой она все больше расцветает. И без того сильное тело становится еще крепче по мере того, как она приспосабливается к жизни на воде. Равновесие у нее необыкновенное, так что в штормовую погоду корабельная качка на нее совершенно не действует. Она с легкостью передвигается по палубе и взбирается на мачту так, будто всю жизнь только этим и занималась.

Я окончательно убеждаюсь в том, о чем давно подозревала: Рэйвн рождена Змеей.

Думаю, она тоже это чувствует, поскольку дни идут, наша цель все ближе, и я замечаю, что ее настроение падает от перспективы расставания с морем.

Так что как-то ранним утром я встаю, чтобы вместе с ней поскрести палубу, а заодно выгадать момент, чтобы поговорить, пока нас никто не слышит.

Некоторое время мы трудимся молча. Рэйвн, возможно, по-своему меня зауважала после того, как увидела в бою, но отношения между нами по-прежнему прохладные. Ну хоть не ледяные, как раньше.

– Послезавтра мы будем на Двенадцатом, – наконец говорю я.

Рэйвн молчит, только начинает еще яростнее драить деревянную доску.

– Интересно, какой он?

Я просто размышляю вслух, потому что не ожидаю от Рэйвн ответа, однако она выдавливает из себя два коротких слова:

– Один хрен.

Я прячу улыбку. Она говорит со мной.

– Тебе разве не интересно? – спрашиваю я с наигранным удивлением. – Целый новый остров, резиденция королевского рода!

Рэйвн пожимает плечами:

– Просто еще один кусок суши, набитый людьми, которые ненавидят друг друга и возненавидят нас. Чего там может быть интересного?

Я позволяю вопросу повиснуть в воздухе, не зная, могу ли дать ход моей идее.

– Меня кое-что беспокоит, – начинаю я, тщательно подбирая слова. Проверяю, слушает ли она, и убеждаюсь, что завладела ее вниманием. – Мои друзья на Востоке по-прежнему считают Мордекая ответственным за попытку убить моего мужа. Они ищут не того человека. – Я выдерживаю паузу, давая ей проникнуться услышанным. – Мне нужно передать им весточку о том, что они должны искать кого-то другого, должны продумать новую стратегию.

Рэйвн бросает работу и садится на коленки.

– Хочешь послать птицу.

Есть лишь одна птица, которой я поручила бы подобную миссию, и я не хочу думать о том, что могло помешать Коготку вернуться ко мне.

Я смотрю ей в глаза:

– Мне больше хотелось бы отправить кого-то, кому я доверяю.

Я почти слышу, как она прокручивает услышанное в голове, не зная, можно ли этому верить.

– Кого? – с подозрением спрашивает она.

– Тебе, похоже, море нравится, – говорю я спокойным, но теплым тоном. – Я бы доверила тебе передать мою весточку Бронну. Ты бы ему понравилась.

– Хочешь, чтобы я отправилась на Восток? И отыскала твой корабль?

Я киваю:

– Если ты сама этого хочешь.

Мы некоторое время смотрим друг на друга – между нами возникает взаимопонимание.

– Хочу, – отвечает она наконец. Глаза ее горят от возбуждения. – Я передам твое послание, если тебе нужно.

– Спасибо.

Я встаю, чтобы уйти. Дело сделано.

Но она окликает меня:

– Марианна.

Оглянувшись, я вижу редчайшее зрелище. Рэйвн мне улыбается.

– И тебе спасибо.

Слова ее как шепот, они танцуют в морском воздухе и обвиваются вокруг меня, подобно объятию, которого я едва ли когда-либо удостоюсь от Рэйвн, но этого достаточно.

Вполне.

18

Мы прибываем на Двенадцатый остров под покровом ночи. Мордекай заводит корабль в скрытую от посторонних глаз бухту среди утесов, которой он явно пользовался уже тысячу раз, и мы готовимся сойти на берег. Мы все, за исключением Рэйвн.

Она поведет кораблик на Восток и отыщет «Деву», якобы для того, чтобы убедить Бронна в невиновности Мордекая, однако, думаю, мы все понимаем, что она не вернется. Как и ожидалось, Олвин полностью эту идею поддерживает, хотя я вижу, как нелегко ей это дается. Мордекай воодушевлен еще меньше, не желая расставаться со своим шлюпом, однако Рэйвн обещает ему позаботиться о судне и возвратить его в сохранности. Возможно, на это уйдет немало времени, но я уверена, что обещание она сдержит.

Сомневаясь, что столь утлое суденышко справится с открытым океаном между Западом и Востоком, я поделилась своими страхами с Мордекаем, но тот лишь убийственно на меня взглянул:

– Ну, до тебя-то оно меня доставило, не так ли?

На этом разговор закончился.

Мы прошлись по картам, Якс посоветовал, где остановиться, чтобы пополнить запасы провизии, прежде чем выйти в открытый океан, и, наконец, нам не осталось ничего, кроме как попрощаться. Когда я неловко наклоняюсь, чтобы обнять Рэйвн, она крепко прижимает меня к себе, чем немало удивляет.

– Еще что-нибудь Бронну передать? – шепчет она, чтобы никто не слышал, и я понимаю, что, как бы редко я его ни упоминала, она услышала то, что осталось недосказанным. Рэйвн продолжает изумлять меня до самого конца.

Что бы я хотела, чтобы она ему сказала? Что мне жаль? Что я скучаю по нему? Что мечтаю, чтобы он оказался рядом и я перестала чувствовать себя такой одинокой, такой неполной? Но что проку от подобных посланий? Я отстраняюсь и качаю головой:

– Спасибо, но нет. Только то, что мы обсудили. И, Рэйвн, послушай. Ты можешь довериться ему, что бы он ни говорил и ни делал.

Не знаю, почему, но мне кажется, ей важно это знать.

– Берегите себя, – говорит Рэйвн после того, как мы перешли на узкую тропу, ведущую на вершину утеса, а она осталась в шлюпе. Потом смотрит мне в глаза. – Собирай армию, королева-Гадюка. – И с полушуточным-полуискренним поклоном Рэйвн забирает у Мордекая трос и отталкивается от берега.

Олвин долго машет ей, потом резко отворачивается.

– Ну же, – говорит она чуть дрожащим от переполняющих ее чувств голосом. – Идем.

Никто из нас с ней не спорит, мы дружно взбираемся вверх по склону утеса и исчезаем в ночи, завернувшись в плащи и держа кинжалы на изготовку.

Мы не хотим, чтобы нас видели – никто, – и потому движемся тенями по траве, которая уводит нас от края утеса дальше вглубь острова. Мне жаль, что я не могу рассмотреть пейзаж, но темнота укутывает и остров, и нас. Когда начинается рассвет, мы делаем часовой привал в сыром лесу, где поникшие листья то и дело падают на землю, как слезы. Все вокруг настолько мрачно, что я с трудом скрываю разочарование.

– Весь остров как будто убит горем, – тихо шепчет мне Олвин, и я согласно киваю.

Астрид, сидящая рядом с Олвин, слышит нас.

– Вы даже не представляете.

Она передвигается так, что теперь мы сидим треугольником.

– Что ты имеешь в виду?

Голос Олвин – едва слышный шепот.

– Это место – сущий мрак и смерть, – говорит Астрид. – Счастья на Двенадцатом острове не найти.

Не успевает она продолжить, как Мордекай делает знак, чтобы мы умолкли.

– Что-то приближается, – сообщает он.

Повисает зловещая тишина. Шорох листьев заставляет всех нас покрепче сжать рукоятки ножей. А потом ветки раздвигаются и огромная птица, приветственно крича, слетает вниз. Все готовы к бою, но я вскидываю руку.

– Расслабьтесь, – говорю, переводя дух и сдерживаясь, чтобы не рассмеяться над их шоком. – Это всего лишь Коготок.

Мордекай недоверчиво мотает головой:

– У тебя есть морской гриф?

– Не думаю, что Коготок у кого-то есть, – уточняю я, поглаживая его перья, а он покусывает клювом мои пальцы. – Ты все-таки меня нашел, – обращаюсь я к моему другу. – Я уж думала, что и тебя потеряла.

– А нет ли возможности отправить его туда, откуда он прилетел? – спрашивает Мордекай. – Сомневаюсь, что здоровенный морской гриф поспособствует нашей неприметности.

Я, не обращая внимания, отхожу в сторону. Не желаю, чтобы кто-нибудь слышал наш разговор.

– Ты возвращался на Восток?

Птица в ответ как будто кивает.

– Торин еще жив?

Затаив дыхание, жду, пока не замечаю очередной кивок. Наши с Коготком головы соприкасаются.

– Слава богу! А как Бронн?

На этот раз птица наклоняет голову, и я понимаю, что она имеет в виду.

– Не слишком хорошо?

Коготок в ответ негромко вскрикивает.

– Настолько плохо?

На сей раз он хлопает крыльями, и мне приходится пригнуться, чтобы не получить по голове.

– Хорошо. Мне надо спешить, я понимаю. Я стараюсь.

Я смотрю туда, где меня уже ждут, безуспешно делая вид, что не следят за моими действиями.

– Моя кузина плывет обратно к «Деве», – рассказываю я морскому грифу. – Она в океане одна. Ты не присмотришь за ней ради меня? Дашь мне знать, когда она благополучно доберется?

Коготок тычется мне в шею. Это не просто выражение любви. Он хочет платы.

– Согласна, – смеюсь я и достаю из сумки мангвиан, который он с благодарностью поглощает. – Береги себя, – напутствую его.

Одарив меня испепеляющим взглядом, мол, о себе лучше побеспокойся, морской гриф взмывает в воздух и скрывается за деревьями.

Его больше нет, и чувство одиночества снова окутывает меня. Жаль, что он не мог остаться, вспомнить о доме было приятно. Но я теперь знаю, что Торин жив, пусть даже остальные новости не радуют.

– Нам пора в путь, – говорю я, присоединяясь к остальным.

Они молча переглядываются, и мы снова пускаемся в дорогу.

Пока мы крадемся через лес, постоянно прислушиваясь, Астрид держится поближе к нам с Олвин. Выбравшись из леса, мы сразу становимся более приметными и сходим с тропы, чтобы не наткнуться на какое-нибудь поселение. Но, перевалив через холм, видим, – а потом и чуем, – поднимающийся столб дыма.

– Что это? – спрашиваю я, готовая действовать.

– Обычные гражданские беспорядки, – поясняет Мордекай, придерживая меня за руку. – Нас не касается.

Я поражена.

– Не касается наследницы трона и ее защитников? Ты издеваешься надо мной?

– Не спеши, – советует он с усмешкой. – Давай сперва тебя коронуем, а потом будешь наводить на Островах порядок.

Я пропускаю шутку мимо ушей.

– Люди могут быть в беде.

– Люди постоянно в беде. Ты им не поможешь, кинувшись туда. Только погибнешь. Поможешь, если пойдешь с нами.

Наверное, он прав. Не стоит постоянно бросаться навстречу опасностям. Наверное, пора начать думать головой, а не сердцем. Но это не для меня.

– Я не собираюсь никуда кидаться, – только и говорю я, поворачиваясь к нему спиной и, крепко сжав в кулаке кинжал, устремляясь в сторону поселения.

Двигаюсь осторожно, не зная ни местности, ни того, что обнаружу. Только знаю, что, если пройду мимо и ничего не предприму, уже не смогу просить людей о помощи.

В поселении тихо, воздух насыщен дымом, постройки в огне. Я опоздала. Стычка закончилась, остались лишь трупы, а это означает, что для тех, кто выжил, – если кто-то выжил, – опасности будет только больше. Спрятавшись за грудой камней, я присматриваюсь к обстановке.

На земле валяется множество тел. Убийцы бродят между ними, обыскивая трупы в надежде чего-нибудь украсть. Откровенное неуважение, которое они выказывают к своим жертвам, наполняет меня желанием выскочить из засады и перерезать им глотки. Но я выжидаю. Пока. Мне нужно знать их численность.

Легкое движение за спиной вынуждает меня резко развернуться с кинжалом на изготовку, но это всего лишь Якс.

– Остальные окружают поселение, – говорит он. – Что ты намерена делать?

Я улыбаюсь ему, благодарная за поддержку.

– Кто эти люди? Бандиты?

Якс некоторое время, нахмурившись, наблюдает за падальщиками.

– Возможно. Думаешь, есть выжившие?

Не успеваю я ответить, как воздух пронзает крик, и мы смотрим друг на друга.

– Вперед! – Я уже бегу в том направлении, откуда донесся этот отчаянный звук.

Встречные удивленно поднимают головы при нашем приближении, но не успевают и моргнуть, как мы обрушиваемся на них. К нам присоединяются остальные мои друзья, и я проскальзываю дальше, туда, откуда доносятся крики.

Следуя им, я оказываюсь там, где нужна, и вижу мужчину, который притирает к стене какую-то женщину и рвет на ней лиф. Даже через дым я ощущаю запах ее страха. Мой кинжал молниеносно покидает руку и вонзается мужчине в спину.

Он шатается, ничего не понимая и пытаясь дотянуться до лезвия. Однако я успеваю первой, сама освобождаю его от ножа, упираю острие в шею и пригвождаю к стене.

– Ты все равно сдохнешь, – говорю я ему. – Но если скажешь, кто ты, я сделаю это быстро и не так больно.

Он усмехается мне в ответ так, что кровь стынет в жилах. Ему наплевать.

– Ты опоздала. С твоим кланом покончено, твоя земля захвачена. Теперь она принадлежит моему народу.

Я хмуро смотрю на него, складывая новые сведения. Выходит, это отношения между враждующими территориями. Но пока я это обдумываю, женщина, на которую он напал, подбирает валявшийся на земле меч и пронзает им брюхо своего несостоявшегося насильника и поворачивает лезвие до тех пор, пока свет не меркнет в его глазах.

Она трясется, и я осторожно снимаю ее руку с окровавленного эфеса.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, хотя и так понятно, что нет.

– Он убил его. Он убил моего мужа, – говорит она, захлебываясь слезами.

Я кладу ей руку на плечо:

– Мне очень жаль. Еще выжившие есть?

Она трясет головой:

– Не знаю я.

Мои друзья уже здесь и, как и я, все забрызганы кровью.

– Никого в живых больше не нашли, – докладывает Мордекай.

– Думаю, некоторым удалось скрыться, – предполагает Астрид. – Я видела следы, идущие на восток.

Женщина кивает, придерживая на груди обрывки одежды:

– У нас там друзья. Надеюсь, они добрались.

– Ты знаешь этих людей? – спрашиваю я ее, указывая на труп мужчины, распростертый у ее ног.

– Да, – отвечает она. – Враждебный нам клан с той стороны реки. Они уже много лет пытаются захватить наши земли. Нам всегда удавалось с ними справиться, но сегодня все праздновали нашу свадьбу и отвлеклись. А какой был радостный день!

Никто из нас не знает, что сказать. Она потеряла мужа, деревню и родственников за одну ночь. Олвин сбрасывает плащ и ласково накрывает им плечи женщины.

– Давайте мы отведем вас в другое поселение, – предлагаю я. – Надеюсь, там вы найдете остальных выживших.

Мордекай делает мне знаки, качая головой. Он хочет, чтобы мы продолжали наш путь и больше не задерживались. Я не обращаю на него внимания.

Мы идем под звездами, пропахшие дымом и кровью, пока не доставляем женщину в безопасное место. Она воссоединяется с кучкой выживших родственников, за которыми теперь ухаживают их соседи, мы желаем ей всего наилучшего и, к огромному облегчению Мордекая, наконец-то возобновляем путешествие.

Мы молчим, настроение подавленное. Все измазаны после боя. Меня охватывает внезапная усталость, когда я понимаю, что так и не спросила ту женщину, как ее зовут. Олвин, пытаясь успокоиться, берет меня под руку. Для нее вся эта жестокость еще в диковинку, и я прижимаю ее к себе.

Ночь кажется бесконечной. Открытая пасть отчаяния только и ждет, чтобы поглотить нас целиком. Бесконечность заканчивается, когда Якс притормаживает и предупреждает нас о необходимости соблюдать осторожность:

– Впереди обрыв.

– Обрыв куда? – Мое любопытство оказывается долгожданным отвлечением.

– К твоей гибели, вот куда.

Заметив мой интерес, Мордекай склоняет голову набок:

– Хочешь взглянуть?

– А мне можно?

Я не скрываю сарказма, но он только закатывает глаза:

– Смотри под ноги, хорошо?

Мы стоим на краю утеса и заглядываем в пропасть. Якс не шутил. Ровная земля резко сменяется отвесным спуском до самой долины, простирающейся от подножия. Омытая лунным светом земля внизу сухая, как кость, покрыта серым пеплом и изрезана глубокими трещинами, из которых периодически вырываются сильные струи газа. На дальнем краю долины – огромное обезображенное дерево – не осталось ничего, кроме обугленного ствола, расколовшегося на три угрожающих острия. Вся долина – сплошной вызов: попробуй-ка меня пересечь и выжить.

– Огненные поля, – говорит Астрид, хмурясь при виде моей реакции.

Похоже, она уже видит, как я принимаю этот вызов, точно комар, которого притягивает вода.

– Почему они так называются? – спрашивает Олвин.

– Сейчас они спят, но вы видите отверстия, откуда поднимается газ? Раньше они плевались огнем. Поскольку долина – самый простой путь для любой армии, наступающей на дворец, они служили прекрасной защитой.

– А с деревом что случилось? – Я не могу оторваться от него: сломанного, но в силу этого еще более опасного.

– Оно так и называется – Молния, – поясняет Мордекай. – Догадайся с трех раз, почему.

В зябком недружелюбии ночи меня охватывает возбуждение, какого я никогда прежде не испытывала. Тут волшебство. Тут красота. Смерть и история, причем я чувствую, что все это имеет отношение ко мне. А еще в воздухе витает ощущение судьбы.

– И как же нам добраться до дворца?

Могу ошибаться, но, сдается мне, Олвин так же не терпится увести меня отсюда, как и Астрид. Их обеих беспокоит перспектива того, что мне может понравиться эта дурная земля.

– Сюда, идем, – говорит Якс, и я неохотно следую за ними прочь от обрыва по извилистой тропе, которая идет параллельно долине.

Борясь с постоянным желанием заглянуть через край, я вместо этого сосредотачиваюсь на том, что впереди. Теперь мы спускаемся по пологому склону к безопасному участку долины, и, когда солнце выглядывает из-за горизонта, я впервые замечаю королевский дворец.

Окутанная мраком огромная постройка из черного камня выглядит проклятой. Стены обвалились, их место занял бурьян, в окружающем дворец рве – мутное болото. Деревья на склоне холма позади него еле держатся, цепляясь за землю корнями, будто когтями.

Он великолепен.

По мере нашего приближения мои нервы начинают дрожать, как свет на поверхности моря. Даже мои друзья-Хранители заметно напрягаются.

Стража замка узнает Мордекая, Якса и Астрид, и нас быстро впускают. Ко мне и Олвин присматриваются более придирчиво, когда мы переступаем порог. Если Олвин просто очарована окружением, на меня вес истории наваливается стеной.

У меня ощущение, будто я бывала здесь раньше.

Будто я всегда должна была вернуться.

Будто мне никогда возвращаться не следовало.

– Ты в порядке? – интересуется Астрид, пристраиваясь ко мне.

Я киваю. Я лгу. Мне кажется, что на меня отовсюду смотрят мертвецы.

Вблизи еще лучше понимаешь, что дворец, на протяжении столетий отданный на растерзание природе крайне запущен. Мордекай ведет нас по коридорам, в окнах которых стекло давно заменил плющ, пробирающийся внутрь. Каменная крыша осыпается, свет просачивается через трещины в стенах. Полом завладели корни деревьев и, будто тень кальмара, обхватывающего своими могучими щупальцами корабль, силятся утянуть почву из-под наших ног.

Мы подходим к громадной двойной двери, по обе стороны которой стоят стражи. Они приветствуют моих Хранителей теплыми объятьями и только потом удостаивают нас с Олвин неопределенными взглядами.

– У вас получилось? – Судя по голосу, страж вовсе не ожидал увидеть их снова.

Улыбка Мордекая заражает широтой.

– О, да!

– Тогда удачи. – И они распахивают двери.

Заметно, что Якс и Астрид пристраиваются ко мне, но это получается совершенно естественно, и я чувствую, что они стараются меня защитить. Это не выглядит покровительственно и не раздражает – возникает ощущение, что о тебе заботятся и тебя любят, и я никогда еще так ни хотела, чтобы Грейс была жива. Она бы так гордилась этим мгновением!

По сравнению с этим тронным залом зал короля Востока выглядит крошечным. Массивные каменные плиты, теперь отданные на откуп мху и сорнякам, устилают пол. Потолок – пристанище для птиц, примостивших на балках свои гнезда, – возвышается над нами. Две трети пути через помещение проходит по впечатляющей галерее, где посажены, вероятно, с целью украшения, два дерева. Однако оставленные без присмотра на столетия, деревья пошли в рост, их корни беспорядочно разрослись и переплелись по земле и вверх до сводчатого потолка, откуда свисают толстенными канатами. Добравшись до самого верха, деревья пробили крышу, поэтому верхушки их мне не видны. Но даже по сравнению с ними помещение не выглядит маленьким. Оно внушает благоговейный страх.

Непривлекательной выглядит разве что группа мужчин и женщин, без особого интереса наблюдающих за нашим приближением с тронного конца зала. При нашем появлении они кажутся, скорее, напуганными.

Мальчик, сидящий у подножия трона, вероятно, и есть принц Рэйф – и он действительно еще мальчик, которому, на мой взгляд, не больше пятнадцати лет от роду. И если к этому возрасту Бронн, проживший тяжелую жизнь ученика убийцы, был уже мужчиной, Рэйф смотрится так, будто жизнь угощала его одними пряниками. На его костях избыток плоти, а в глазах – детская дерзость. Похоже, ему пока не разрешают сидеть на самом троне, и для меня это неожиданное облегчение.

Мой трон.

Я отгоняю непрошеную мысль и стараюсь изобразить победоносную улыбку – подозреваю, что получается что-то вроде угрожающего оскала.

– Мордекай, – говорит пожилой мужчина, выходя вперед. – Мы не ожидали твоего возвращения так скоро.

– А вообще ожидали?

В тоне Мордекая нет злобы, только легкое подтрунивание, означающее, что он в курсе вещей, но ему все равно.

– Так вы ее нашли?

Пожилой мужчина переводит взгляд с меня на Олвин, не зная, кто из нас та, перед которой ему предстоит преклонить колено. Судя по выражению его лица, мы обе недотягиваем. Мне приходит в голову, что в запятнанной кровью одежде мы обе гораздо больше похожи на воительниц, возвращающихся после битвы, чем на королевских особ, добивающихся короны.

Якс трогает меня за локоть.

– Да. – Он делает жест мужчине. – Позвольте мне представить вас Арлану, мастеру Хранителей. Арлан, это Маирин из рода Грифура. Наша единственная и истинная наследница.

И снова, хотя звучит все это легко, недопонимания быть не может.

– Зовите меня Марианной, – говорю я, протягивая руку дружбы.

Однако принц Рэйф вскакивает на ноги и становится рядом с Арланом.

– Простите мое вмешательство, но какие у вас имеются на этот счет доказательства?

Астрид указывает на мою шею.

– Вы позволите?

Я киваю, поворачиваюсь, отвожу в сторону волосы и показываю родимое пятно. Вздохи дают мне понять, что оно гораздо четче того, чем обладает Рэйф.

– Одного этого недостаточно, – слышу я возражение Рэйфа.

Мне хочется, чтобы он это прекратил. Я явилась сюда не затем, чтобы спорить с ним, однако, если меня зовут лгуньей, я готова быстро передумать.

– Она скакала верхом на снежной кобыле, – добавляет Олвин.

Это привлекает всеобщее внимание, чем сразу пользуется Мордекай:

– Она призывала морских хищников.

– Она воскресила мертвых на Девятом. – Голос Астрид слегка дрожит, ее горе почти на поверхности.

– Сомнений нет, – подытоживает Якс. – Марианна является тем самым прямым потомком, которого мы разыскивали все эти годы.

Даже Рэйфу нечего не это возразить, хотя я замечаю, как он отчаянно косится на своих советников, ища помощи. Но они как будто языки проглотили.

– Я здесь не затем, чтобы устраивать проблемы, – говорю я, и это правда, только не упоминаю, что проблемы преследуют меня по пятам, желаю я того или нет. – Я пришла узнать, есть ли на Западе кто-нибудь, кто захочет мне помочь.

Арлон хмурится:

– Какую помощь мы можем вам оказать?

– Мне нужна армия.

Первым смеяться начинает Рэйф:

– И вы думаете, я отдам вам свою?

Я заставляю себя не смотреть на него.

– Я думала, найдутся те, кто захочет встать в мои ряды, чтобы вернуть Островам мир. Мне давали понять, что Хранители отважны и сильны.

– Так и есть, – говорит Арлан, явно оскорбленный. – Но наша роль заключается в том, чтобы восстановить королевский род, а не решать все проблемы мира.

– Роль, под которую вы, очевидно, готовы подгонять правила. – У меня не получается скрыть колкость. – Возможно, пришло время поступить иначе.

Астрид пытается смягчить растущее напряжение:

– Мы все давали клятву защищать ее род. Марианна требует от нас лояльности.

Вперед выходит женщина с седеющими волосами. Чертами лица она достаточно похожа на Рэйфа, чтобы я заподозрила в ней его мать.

– Я бы сказала, что она вполне может постоять за себя. А защита – это единственное, что мы ей должны.

Я с ужасом понимаю, что мы быстро скатываемся к драке. Чувствую, что все напряжены и готовы схлестнуться, но тут дверь справа распахивается, привлекая наше внимание.

С трудом волоча ноги по каменному полу, в зал входит невероятно старый человек. При каждом мучительном шаге полы его мантии распахиваются, обнаруживая причину: на обеих ступнях нет пальцев. Палка, на которую он опирается, стучит однообразно, как барабан. Однако мне прежде всего бросается в глаза исходящее от него волшебство.

– Гай?

Его древние черты складываются в выражение полнейшей радости. Он протягивает ко мне когтистую руку, останавливая ее перед самым моим лицом.

– Ты все-таки пришла. Я знал, что придешь.

То, что их волшебник встречает меня с распростертыми объятиями, явно лишает мужества остальных Хранителей и их мальчишку-принца. Возможно, они рассчитывали на то, что он посоветует мне уйти или отринет меня как самозванку, однако одна вещь очевидна – его мнение весомее мнения большинства, и моя погасшая было надежда снова разгорается.

– Могу я посмотреть на твою метку? – спрашивает Гай. Глаза его сияют яркими огоньками в складках иссохшей кожи.

Я снова приподнимаю волосы, чтобы показать свою шею, и он тянется к ней скрюченными пальцами, но снова сдерживается и не дотрагивается.

– Сомнений нет, – говорит он достаточно громко, чтобы было слышно всем. – Она – наша наследница.

– А как же Рэйф? – Женщина, в которой я угадала его мать, кипит от гнева. – Вы же состояли при нем советником все эти годы, обучая и готовя стать королем. И что, теперь вы откажете ему ради этой чужачки? Этой девочки?

Она с презрением подчеркивает слово «девочка» – забавно, ведь сам Рэйф не только моложе меня, но и, что особенно важно, не обладает жизненным опытом, который помог бы ему в роли правителя.

– Ина, я лишь подтверждаю, что она является потомком королевского рода. – Гай говорит так, будто вынужден сдерживаться. – Но… желает ли она претендовать на трон – это вопрос, на который еще предстоит ответить.

Все смотрят на меня, а мне хочется, чтобы про меня забыли. Люди всегда ждут ответов на невозможные вопросы. Стараюсь быть максимально уклончивой.

– Я уже сказала, что пришла за помощью. – Меня не подтолкнуть к решению насчет престолонаследия, так, словно это игра в кости. Слишком многое на кону. – За помощью, чтобы свергнуть короля Востока.

– Мы никогда не станем помогать Востоку после всего, что они сделали, – ворчит Арлан.

– Это было двести лет назад.

– Они вторглись к нам, – не унимается он. – Перебили наш народ.

– Они убили и мой народ. – Мой нрав уже дает о себе знать. – Не говорите мне о том, что Восток причинил Западу. Я всю свою жизнь за это расплачиваюсь. Но сейчас у нас есть шанс все исправить. Моя мать была королевского рода, мой отец был Хранителем. Я – Гадюка. Я та, кто снова объединит Восток и Запад.

Я даже не знала, что сказать, пока не заговорила, но слова наполняют меня кипящим возбуждением. Именно это я намерена сделать, причем любыми средствами, даже если придется умереть.

Ина обнимает Рэйфа за плечи, но я понимаю, что она не успокаивает его этим жестом, а велит молчать.

– Ты тут чужестранка. Ты ничего не знаешь о Западе и его злоключениях. У нас предостаточно своих проблем, чтобы помогать еще и врагам.

Не успеваю я потребовать от нее объяснений, Гай стучит палкой в пол.

– Довольно, – говорит он. – Наши гости проделали долгий путь, и нужно дать им отдохнуть. Предлагаю собраться поутру и обсудить, как нам действовать дальше.

Его слова имеют вес, и все согласны продолжить переговоры завтра, хотя я уверена, что еще до этого последует немало разговоров. Мечи вот-вот покинут ножны.

Гай делает мне знак подойти.

– Может быть, мы сможем минутку пообщаться наедине?

Я поворачиваюсь к Яксу, тот одобрительно кивает.

– Я через некоторое время зайду за тобой, – говорит он.

Однако я вижу и множество недовольных гримас, когда мы вместе покидаем зал. Мне становится чуть более понятно, насколько велико было – и есть – влияние волшебников на королевский род. Я вспоминаю предупреждения Мамы о том, что обладающие властью не любят ею делиться, и меня охватывает трепет.

Гай медленно шаркает по коридору от тронного зала и вводит меня в гораздо меньшую по размеру, даже тесноватую комнату, в которой царит жуткий беспорядок. Книги валятся с забитых полок на пол, повсюду громоздятся бумаги. Гай жестом предлагает мне сесть, а сам опускается на стул за письменным столом.

Несколько мгновений он переводит дух после утомительной для него прогулки. Кроме отсутствия пальцев на ногах, у него не хватает трех пальцев на левой руке, и я уверена, что скрюченные пальцы на когтистой правой в свое время были сломаны, после чего кости так и срослись невыправленными. Интересно, что с ним такое произошло, откуда взялись подобные увечьями?

– Итак, – говорит Гай через некоторое время, вперивая в меня до жути пронзительный взгляд. – Теперь, когда мы одни, давай поговорим откровенно. Думаю, я знаю, почему ты тут на самом деле, и это вовсе не из-за трона.

Я качаю головой:

– Нет, не из-за него.

Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза, взвешивая наши силы. Доверие важно, но как же трудно его добиться.

Гай заговаривает первым:

– Волшебству нельзя научить. У тебя этот дар либо есть, либо его нет.

– А если есть?

Теперь Гай улыбается, будто я подтвердила то, что он уже знал:

– Тогда я смогу тебе показать, как им овладеть. Как его усилить.

Возбуждение охватывает меня волной огня, улыбка вспыхивает пламенем.

– За этим я и пришла.

– Короли и волшебники долго правили вместе, но когда то и другое соединяются в одном человеке… – говорит он удивленно-задумчиво. – Ты будешь непобедима.

– Власть меня не интересует. Я просто хочу мира.

Гай смеется, хотя смех его скорее напоминает болезненный кашель:

– Лгунья.

– Что вы сказали?

Он наклоняется вперед, сбивая на пол шаткую стопку книг:

– Ты пришла с одним желанием: стать волшебницей. Я прав?

– Да, но…

Он ударяет рукой по столу.

– Глупая девчонка! Ты не можешь не понимать, что способность творить волшебство и есть власть. Перестань врать себе. Признай правду. Возрадуйся свободе честности. Ты. Хочешь. Власти.

Его прямота шокирует и вместе с тем раскрепощает. Я никогда ни с кем откровенно не говорила о том, насколько сильно меня тянет к волшебству, – даже с Бронном. Он никогда по-настоящему не понимал этой моей тяги, видя в ней лишь опасность. И вот передо мной тот, кто разделяет мою любовь и вытягивает из меня то, в чем я не хотела признаваться. Действительно, я хочу власти. Нет ничего более бодрящего, чем подчинять законы природы своей воле, менять то, что не должно меняться. Но в этом и заключается моя проблема. Властвовать, держа в узде волшебство, черной тенью вечно таящееся рядом.

– Как вам удается не поддаться волшебству? – спрашиваю я.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю подумать, насколько умно интересоваться подобными вещами у незнакомого мне человека. Сама того не желая, я обнаружила свои страхи.

Гай откидывается на спинку, довольным тем, что ему удалось взломать мою защиту.

– Это нелегко, но возможно. Нужно лишь концентрироваться на том, чего хочешь добиться. Тогда ты сможешь управлять волшебством, а не наоборот.

Его слова звучат для меня соблазнительнее всего, что я когда-либо слышала.

– А вы научите меня?

Он покорно протягивает руки.

– Ты – законная наследница. Мой долг подчиняться твоим приказам.

Теперь уже я наклоняюсь к нему.

– Нет. Я не хочу, чтобы вы делали это по принуждению.

– Ты будешь послушна мне? – Он удивленно поднимает бровь.

– Вы ведь волшебник, не так ли? Я всего лишь ученица. И хочу узнать все, что смогу.

В глазах Гая сверкает удовлетворение, и я могу только догадываться, как долго он ждал появления подмастерья.

– В таком случае мы понимаем друг друга, – говорит он. – Юный принц Рэйф будет наверняка рад услышать, что ты хочешь быть волшебницей, а не королевой.

Эта мысль заставляет меня заерзать. Какая-то часть меня еще не готова полностью отказаться от перспективы править.

– Он должен постараться стать тем лучшим, чего заслуживают Острова Запада.

Гай вздыхает:

– Если ты полагаешь, будто этот мальчик способен править, тогда тебе нужно узнать больше, чем я предполагал.

– Почему?

Я уже составила собственное представление о мальчике, однако Гай состоял при нем в качестве советника с пятилетнего возраста. Его мнение важно.

Гай грустно посмеивается и качает головой. Мне придется заслужить нужные сведения. Сначала он сам хочет кое-что услышать.

– Тебе нужна власть?

Делая глубокий вдох, я поднимаю на него глаза:

– Да, мне нужна власть.

Слова едва различимы, но Гай слышит.

– Тогда закрой дверь.

19

Собрание созывается до восхода солнца. Вероятно, Хранители думают, что я просплю и не приду, однако почти не спала, поэтому стук Мордекая в дверь застает меня в боевой готовности.

Я проворочалась всю ночь, не в состоянии забыть о том, что сказал мне наедине Гай в своей комнатушке.

– Первое правило волшебства заключается в том, что правил нет. Оно повсюду: в природе, в элементах. Дикая энергия есть в каждом живом существе. Оно – хаос. Оно – ярость. И ты, моя дорогая, одна из немногих, кто может находить с этой силой общий язык.

Даже сейчас эти слова повергают меня в трепет.

Он продолжал рассказывать, как по-разному проявляется волшебство у разных волшебниках, о том, что каждый из нас обладает уникальным талантом, что я должна сама найти свой дар.

Но долгие бессонные часы я провела из-за того, что он сказал перед расставанием.

– Я могу научить тебя всему, что знаю, довести до грани твоих возможностей, но для того, чтобы стать волшебницей, тебе придется пройти последнее испытание, и оно выбирается не мною. Не могу сказать, что это будет. Каждому волшебнику дается свое испытание, которое выявляет границы его способностей. Ты сама должна будешь понять, что от тебя требуется, и, если справишься… что ж, тогда ты овладеешь той силой, которая внутри тебя.

Мне это чертовски напоминает посвящение в Змеи… которое я провалила. А те, кто его прошел? Ну, Бронну оно определенно дорогого стоило. Не могу избавиться от ощущения, что его волшебный эквивалент окажется очень похожим.

Я вынуждена напоминать себе, что нуждаюсь в той власти, которую даст роль волшебницы. Не чтобы править. Не для трона. Но чтобы защитить себя и тех, кого я люблю.

Однако страх, сжимающий меня изнутри, не проходит. А слова Старой Грязьки звучат все громче:

Я видела твою смерть.

Я следую за Мордекаем по лабиринту коридоров, пока мы не добираемся до цели – сырой комнаты, которую никак не прогреет пламя очага и в которой стоит длинный, узкий стол. За ним сидят Гай, Арлан, Ина и, разумеется, Рэйф, а также другие мужчины и женщины, имен которых я пока не знаю. Я напугана отсутствием Астрид и Якса, но меня бесит то, что я не вижу своей кузины.

– Вы не можете исключить Олвин, – заявляю я, прежде чем начинается обсуждение. – Она Защитница снежных кобыл, и ее связь с королевской кровью едва ли слабее, чем у Рэйфа.

Мое неуважительное обращение встречается ахами, однако я отказываюсь называть Рэйфа тем титулом, которого он не заслуживает. Он может величать себя «принцем» для собственного удовольствия, но я этого делать не буду.

Поскольку я не уступаю, Гай откашливается.

– Пожалуй, стоит послать за той юной дамой. Это никому не повредит.

Они переглядываются с Арланом, и последний кивает стражу, командуя стражу привести ее. Молча сидим в ожидании, когда наш состав станет полным.

Я смотрю на Гая, вспоминая, что еще он поведал мне вчера: Рэйф во всех своих целях и начинаниях – марионетка Арлана, с раннего возраста обученная исполнять все пожелания Хранителя и дающая ему власть, которой он так жаждет. По словам Гая, в ряды Хранителей глубоко въелась порча – многие из них верят в то, что после всех этих лет власть должна принадлежать им. Те же, кто, как мои друзья, желает устоять на своем истинном пути, в меньшинстве, так что война между этими двумя фракциями – лишь вопрос времени.

У меня в ушах все еще звучит его совет: фокусируйся на волшебстве, пусть они уничтожают друг друга, обломки соберешь после.

Перспектива заманчивая.

Прежде чем я успеваю как следует обдумать эту мысль, к нам присоединяется Олвин. Занимая пустующее место по мою левую руку, она бросает на меня недоуменный взгляд.

– Довольны? – Манеру Ины трудно назвать доброжелательной.

Я елейно улыбаюсь:

– В восторге.

– Ну так что, начнем? – спрашивает Гай, и я рада, что он уверенно берет на себя роль распорядителя на этой встрече.

– Я вообще не вижу смысла в подобном собрании, – заявляет Ина, враждебность которой со вчерашнего вечера ничуть не поубавилась. – О чем нам говорить? Она хочет армию. Мы ей ее не дадим. Она должна нас покинуть и уползти обратно в ту помойную яму, откуда вылезла.

– Разве что этот замок принадлежит ей, – говорит Мордекай, и я замечаю, что сегодня от его вчерашней дружеской манеры не осталось и следа.

– Не ей, а мне! – восклицает Рэйф, и все смотрят на него. Думаю, даже мои оппоненты удивлены категоричностью его заявления. – Я прожил тут всю жизнь, – продолжает он, зло глядя на меня. – Она не может просто так войти и забрать его.

– Давайте-ка все дружно притормозим, – предлагаю я. – Почему бы вам для начала не рассказать мне о тех проблемах, с которыми вы тут сталкиваетесь?

Арлан вздыхает, понимая, что Ина не собирается развлекать меня беседой, и что эта задача возлагается на него.

– Вы наверняка уже поняли, что эти Острова нам не подчиняются. На них царят беззаконие и жестокость.

Вспоминаю женщину, которой мы помогли, ее дом и уничтоженную семью, и хмурю брови.

– Я понимаю, что много поколений тому назад королевский род был стерт с лица земли. Но ведь кто-то же должен был подняться и взять бразды правления в свои руки.

На Востоке этим кем-то стали бандиты, которые воспользовались беспорядками. Если власть теряется, всегда кто-нибудь ее да подберет. Что сам Арлан наверняка прекрасно знает.

Отвечает Мордекай:

– Да, и они правят, нагоняя страх и не ведая жалости.

– Кто «они»?

Повисает неловкая тишина.

– Мы не знаем, – говорит Арлан.

Я потрясенно смотрю на него:

– Не знаете? Как такое возможно?

– Никто и никогда не мог их поймать, – объясняет Мордекай. – Они, как тени, проникают в дома, забирают, что пожелают, и исчезают. Они называют себя Капюшонами.

Мы с Олвин обмениваемся взглядами. Мне не нужно напоминать, когда я в последний раз слышала это название: меня чуть было не принесли в жертву, чтобы отгородиться от этих Капюшонов.

Тон Мордекая подсказывает мне следующий вопрос:

– И чего же они хотят?

– Детей. – Его голос настолько тих, что похож на шепот.

Кровь застывает в моих жилах, чтобы через мгновение взорваться огненным смерчем.

– Детей? Дети пропадают, а вы ничего не делаете, чтобы это остановить? – Я вскакиваю так резко, что стул за моей спиной падает. Мордекай тянется к моей руке, но я отдергиваю ее. – Да что вы за люди!

– Твои гостеприимные хозяева, – говорит Ина голосом, полным яда. – Сядь.

Я не хочу. Мне бы вырваться отсюда, найти корабль и уплыть подальше. Но что тогда? Тогда и Запад, и Восток окажутся в руинах. Если я сбегу, я не спасу Торина.

Хотя мне больно, я подчиняюсь. Гай перехватывает мой взгляд и одобрительно кивает. Мне нужно время, если я хочу помочь Западным и Восточным островам.

– Капюшоны определенно на кого-то работают, – продолжает Арлан, будто моей вспышки не было вовсе. – Но мы не знаем, на кого.

Сомневаюсь, что они приложили все усилия, чтобы это выяснить.

– В моих плаваниях я наводил о них справки, – говорит Мордекай. – И постоянно слышал одно и то же имя – Грииб. Думаю, за Капюшонами стоит он.

Арлан вздыхает так, будто слышал это уже тысячу раз.

– Нет никаких доказательств его существования, не говоря уж о контроле над Капюшонами.

– Разве ты теперь не видишь? – спрашивает меня Ина. – Капюшоны охотятся на детей, а Рэйф ребенок. Необходимо защищать его от этих чудовищ. Вот почему мы не можем отпускать никого из Хранителей.

Я понимаю. Она – мать, которая хочет, чтобы ее дитя было в безопасности. Но ради сына она готова пожертвовать всеми остальными детьми островов, а с этим я смириться не могу.

Поэтому пытаюсь обратиться к Рэйфу напрямую:

– Разве тебе безразлично то, что земля, которой ты собираешься править, в состоянии войны? Неужели убийства людей не разрывают тебе сердце?

Прежде чем ответить, Рэйф неуверенно смотрит на мать.

– Но здесь мы же в безопасности, не так ли?

Он боится – но исключительно за себя.

– Ну конечно, – говорит Арлан. – Мы все тебя защищаем. – Он переводит взгляд на меня. – Это наш долг. Служить королю.

Во мне закипает ненависть. Он еще не коронован.

– То есть ваша армия вам нужна только для того, чтобы защищать себя и никого больше?

Никто мне не отвечает, никто даже глаз на меня не поднимает.

Подавляя в себе гнев, я принимаю решение. Я не брошу Запад на произвол его дикой судьбы, но не могу позволить, чтобы Хранители обратились против меня – пока. Вместо этого я буду учиться у Гая. Я соберу собственные силы. А потом позабочусь о том, чтобы все встало на свои места.

– Значит, больше вам нечего сказать? – Я пытаюсь завершить встречу и уйти раньше, чем скажу то, о чем потом пожалею.

– Так ты уйдешь? Не будешь бороться за престол? – спрашивает Ина, явно сбитая с толку.

– Я считаю, что должен быть способ защитить Острова от Капюшонов и при этом не подвергать Рэйфа опасности. – Слова подбираю тщательно, с умышленной неопределенностью.

– Ну, что до меня, то я такую помощь только приветствую, – говорит Мордекай. – Марианне следует предоставить возможность оставаться здесь столько, сколько она пожелает, а обращаться с ней подобает со всем уважением, которого она заслуживает, как наша истинная наследница.

У Арлана лицо пылает от возмущения, однако он согласно наклоняет голову.

Я киваю в знак благодарности и выхожу из комнаты, не оглядываясь, и хотя позади себя чувствую Олвин и Мордекая, мне отчаянно хочется побыть одной. Ярость и горе сжимают мне горло и грудь, я задыхаюсь – мне нужно на воздух. Поэтому я бегу. Слышу, как Мордекай окликает меня, и пролетаю мимо Якса и Астрид, которые поджидают, чтобы узнать, как все прошло. Я мчусь по разваливающимся коридорам, наружу, в заросшие сады. Высокая трава гладит меня, разросшаяся ежевика пытается поймать, но я все бегу и бегу, пока не замечаю что-то впереди, останавливаюсь и осознаю, что это такое.

Могила.

Отмеченная грубо тесанным камнем, отданным на расправу мху и лишайнику. Старая. Очень старая. Я глажу ее пальцами и ощущаю жужжание энергии, память о некогда живых жизнях. Под землей несколько тел.

– Тут погребены твои предки.

Я поворачиваюсь и вижу приближающихся Астрид и Олвин.

– Что, все? В одной могиле?

Астрид пожимает плечами:

– Была война. Не было времени как следует почтить память павших.

Олвин подходит достаточно близко, чтобы дотронуться до моей руки. Я закрываю глаза и мысленно прошу не спрашивать, как я себя чувствую. Не хочу говорить о том, что только что произошло. Не хочу думать о том, что теперь делать. Я пришла за помощью, а вместо этого обнаружила нового врага. Капюшоны – еще одна линия фронта. Как мне выбрать правильное направление на развилке? Кем я хочу быть? Что важнее всего? Гадюка, королева или волшебница? Какой путь ведет к победе?

– У островов на Востоке тоже у каждого свое имя, как и у нас? – спрашивает Олвин, и вопрос этот настолько меня удивляет, что я поднимаю на нее взгляд.

Олвин улыбается, и меня не в первый раз охватывает чувство благодарности к ней. Она дает мне возможность отвлечься.

– Да, конечно. – Только мне не хочется думать о Востоке. – Назови ваши, не считая Кровавого, который я уже знаю.

Астрид бросает на меня мрачноватый взгляд.

– И про Седьмой остров ты знаешь, – говорит Олвин, не обращая внимания на Астрид.

Ах да, помню слова Рэйвн про остров Тени, где обитают всевозможные духи и демоны. Звучит таинственно и зловеще, но я бы соврала, если бы сказала, что не интригующе.

– Если он находится в тени, что же там растет? – интересуюсь я.

– Немногое. Это топи – сырые, илистые и мрачные. Заросшие растительностью. Слышала, что там прижился один вид – высокие деревья, у которых много странных корней, растущих от самых макушек. Их называют «волосами утопленников».

Меня охватывает невольная дрожь.

– А как насчет твоего острова? Давай догадаюсь: Хрустальный остров, Сияющий остров?

Это было бы не лишено смысла, поскольку он славится песком, похожим на алмазную пыль.

– Почти, но нет, – говорит Олвин. – Он назван в честь гор и кобыл.

Снежный остров.

На мгновение ее улыбка увядает под воспоминаниями о Маме и Пип. Я понимаю. Я тоже больше не улыбаюсь.

– Десятый остров называется Огненным, – подхватывает Астрид, замечая перемену в настроении. – Практически необитаем. Представь себе Огненные поля, которые мы миновали, только покрывающие весь остров.

Я помню невероятное чувство возбуждения, охватившее меня, когда смотрела вниз на пустошь, где через трещины то и дело вырывались наружу газы, и представляю себе то же самое, только большего масштаба. Сколько мощи!

Сколько волшебства!

Эта мысль приходит ниоткуда, однако я не уверена, что в ней скрыта истина.

– Там безопасно?

– Ну, поля сейчас в спячке, – объясняет Олвин. – Не более, чем дымок на горизонте. Но так было не всегда, и так не будет продолжаться вечно. Однажды пламя вспыхнет снова.

– А Одиннадцатый остров называется Песенным, – продолжает Астрид. – Отчасти потому, что те, кто там рождаются, от природы одаренные музыканты, а отчасти потому, что и сам остров поет.

Я зачарована:

– Поет? Как?

– Никто толком не знает. То ли ветер касается травы, то ли эхо в долинах. Я бывала там несколько раз. Он просто прекрасный.

– Наконец, вот этот, – говорит Олвин. – Жемчужина Запада.

– Которой он когда-то был. – Грусть Астрид очевидна. – Я видела картины тех времен – земля была полна красок, всюду паслись дикие животные, жизнь била ключом. Поселения сияли от счастья. От довольства. Сегодня эти картины кажутся сном. Или ложью.

Я поднимаю глаза на дворец – забытый пережиток времен процветания и с удивлением сознаю, что испытываю потребность восстановить его – восстановить остров, – вернуть ему прежнюю славу. Я не могу этого сделать, пока буду прятаться.

С глубоким вздохом пожимаю руку Олвин.

– Идем, нам пора возвращаться.

Олвин и Астрид берут меня под руки, и мы вместе возвращаемся к реальности. Их присутствие смягчает мой гнев и укрепляет решимость.

Когда мы добираемся до моей спальни, Мордекай и Якс нас уже ждут.

Мордекай не тратит время даром. Он окидывает меня одним-единственным взглядом и спрашивает:

– Ну и что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Я отвечаю сквозь стиснутые зубы:

– Мы выясним, кто такие эти Капюшоны. А потом покончим с ними.

Я вглядываюсь в их лица и нахожу только поддержку. Они против такого положения вещей не меньше моего.

– Предоставь это нам, – говорит Якс. – Не высовывайся и не давай Рэйфу повода забыть о гостеприимстве.

– У нас еще могут найтись и другие помощники, – добавляет Астрид, понижая голос. – Я этим займусь.

– Будьте осторожны, – прошу я. – Не похоже, чтобы я пришлась здесь ко двору.

– Что странно, поскольку твое возвращение должно бы быть поводом к празднику… – замечает Мордекай и запинается.

Он смотрит мне за спину, и я поворачиваюсь, чтобы понять, почему он вдруг замолчал.

В конце коридора в ожидании меня стоит Гай. По позвоночнику пробегает дрожь возбуждения. Пора. Наконец-то пора.

– Я должна идти. – Я уже двигаюсь в сторону Гая. – Найдите меня попозже. Мы еще поговорим.

Когда я подхожу к Гаю, он не произносит ни слова, просто поворачивается и хромает прочь. Видимо, хочет, чтобы я шла за ним. Мы следуем по темным переходам и углубляемся в ту часть дворца, которую я до сих пор не видела. Гай с трудом спускается по винтовой лестнице, но я чувствую, что предложение помочь будет воспринято как огромная обида, и потому просто продолжаю быть его немой тенью, пока мы не доходим до странной, неуместной маленькой двери в каменной стене.

Впервые обратив на меня внимание, Гай дарит мне хитрую ухмылку, которая должна означать: «то, что за этой дверью, должно тебе понравиться», и широко ее распахивает.

Комната, хоть и побольше вчерашней, но в ней царит такой же беспорядок, – будто здесь произошел некий взрыв волшебства. На скамьях валяется все, что можно ожидать встретить в хозяйстве волшебника. Вокруг горшков расставлены бутыли и склянки. В углу горит огонь. Над ним в котле варится какая-то смесь. В воздухе стоит едкий дым, от которого жжет глаза. Запах незнакомый, похожий на аромат мокрой от дождя земли, но с какой-то горечью, которую я не узнаю. Все свободное пространство занято книгами и бумагами. Пол закапан чернилами и еще невесть чем. Гай явно не большой сторонник порядка.

– Вот, – говорит он, направляясь к ближайшей скамье и по пути задевая бумаги, – где я тружусь. А ты тут будешь учиться. И поскольку Арлан с Иной уже придумывают, как бы от тебя избавиться, я считаю, что мы не должны тратить время попусту, согласна?

Провожу пальцами по скамье, оставляя дорожку на слое пыли.

– Их удовлетворит разве что отказ от всех моих прав.

– Почему ты ищешь власти в волшебстве, а не в правлении? Ты могла бы иметь и то и другое… иметь все.

Вопрос хороший, и некоторое время я размышляю над ответом. Может, я просто хочу власти без ответственности? Не потому ли я оставила Бронна капитаном «Девы»? Означает ли корона на голове, что я не смогу сбежать, когда станет совсем жарко?

– Королей и королев низвергают, – говорю я, причем правду, хотя и не во всей ее полноте. – Их власть конечна, хрупка. Ее могут у них забрать, что раз за разом нам демонстрирует история. Я хочу той власти, которую у меня будет не так легко украсть.

Глаза Гая сияют, и я не могу прочитать его реакцию. Если он и подозревает во мне иные страхи, он этого не обнаруживает.

– Ну, в этом отношении не мое дело тебе советовать, – говорит он. – Моя роль советника сводится к вопросам государственным. – Выражение смиренной услужливости на его лице сменяется такой коварной ухмылкой, что застает меня врасплох. – Но что касается волшебства, тут все совсем иначе.

– Так с чего начнем? – У меня аж голова кружится от возбуждения.

– С начала, разумеется. Расскажи мне, что ты уже знаешь.

Просьба вполне уместна, и я, присев на табуретку, рассказываю ему о своих детских занятиях с Миллиган на «Деве», о моей многолетней мечте научиться врачевать. Я рассказываю ему о книгах, которые прочла, о том, что могу видеть жизнь, покидающую тело, о том, что я натворила с Лайлой. Пока говорю, во мне что-то успокаивается. Я вспоминаю, почему хочу стать волшебницей. Не ради власти, – хотя не стану отрицать этого соблазна, – но ради лечения. Олвин была права: в душе я целительница. Будь то телесная рана или беспорядки на Островах, я стремлюсь все починить и восстановить. Пока я говорю, осознание этого приносит мне мир. Старая Грязька сказала, что, если я не хочу потерять себя в волшебстве, я должна знать, кто я. Мне близко именно это. Так я буду противостоять тьме.

Когда я заканчиваю рассказ обо всем, что приходит мне в голову, Гай некоторое время просто сидит, кивая и обдумывая услышанное.

– Занятно, – говорит он. – Те книги, ты их, случайно, не захватила с собой?

– Боюсь, что нет. Но я делала записи, – спохватываюсь я, жалея, что оставила их в спальне.

– Я бы очень хотел как-нибудь на них взглянуть, – признается он, и я рада быть нужной.

Гай продолжает размышлять, соединив уцелевшие кончики пальцев.

– Занятно, весьма занятно, – задумчиво говорит он. – Тебя явно тянет к целительству. Нам же теперь предстоит определить, связаны ли твои способности с волшебством или это просто совпадение.

Гай с трудом встает, подходит к камину и прислоняется к нему.

– Покажи мне, как ты будешь лечить ожог. Используй все, что пожелаешь. – Он указывает на комнату.

В идеале для смягчения ожога я бы взяла второго бальзама да побольше, и взгляд мой инстинктивно падает на рубец на кисти, оставшийся после раскаленного металла. Однако не думаю, что у Гая большие запасы целебных веществ с Востока. Я должна изготовить собственную мазь. Осматриваю расставленные в беспорядке бутыли и нахожу одну с надписью «порошок подлунника» и еще одну – «огнь». Насыпав равное количество обеих трав в ступку, я толку их пестиком, медленно подбавляя воды, пока все это не превращается в темную смесь – главным образом, коричневую с оранжевыми прожилками.

Несу показать.

– Давай проверим, насколько она действенна.

К моему ужасу, Гай с этими словам сует руку прямо в огонь.

– Гай!

– Давай, – говорит он, вынимая из пламени руку и втягивая от боли воздух. – Лечи.

Я мгновение смотрю на него, потрясенная его поступком, но потом принимаюсь за работу, щедро втирая мазь в воспаленную красную кожу и жалея, что приготовила так мало, потому что ожог обширный. На этой руке уже нет трех пальцев. Не хватает еще шрамов.

Наложив лекарство, я неуверенно поднимаю глаза на Гая.

– Хорошо, – говорит он. – Ты справилась, как я и надеялся, – как любая хорошая целительница. Если я прохожу с повязкой несколько дней, останется только чистый рубец.

Жду продолжения, потому что уверена: это не конец урока.

– А теперь будь добра, приготовь-ка еще одну порцию твоего снадобья.

Исполняя поручение, я повторяю весь процесс, внимательно наблюдая за Гаем в страхе, что он сунет в огонь другую руку. Он воздерживается. Вместо этого берет тряпку и стирает мою первую мазь, прихватывая вместе с ней и ошметки пошедшей пузырями кожи.

Я спешу к нему с готовой второй порцией.

– Теперь что?

Здоровой рукой он передает мне бутылочку с чем-то мелким и белым.

– Добавь щепотку вот этого.

Я беру бутылочку и открываю крышку.

– Что это?

– Стружки. Из костей животных.

Теперь я вижу в его взгляде вызов. Если он думает, что я брезглива, он меня еще не знает. Я добавляю костей и как следует все перемешиваю, поглядывая на него в ожидании одобрения.

– А теперь самая важная часть, – говорит Гай. Он вынимает из кармана книжицу и вручает мне. Я открываю ее и вижу, что страницы испещрены текстами на древнем языке волшебников. – Это заклинание, которое превращает снадобье из обычного в необычное. Слова в устах людей – ничто без волшебства. Ты сосуд. Давай посмотрим, есть ли у тебя настоящий дар или нет. Выбери те слова, которые кажутся тебе подходящими.

У меня ускоряется сердцебиение. Я чувствую, как во мне нарастает волшебство, кровь разгорячается, а кожа горит изнутри. Я снова взбиваю кашицу, и на сей раз произношу над ней слово «веллья». Если я правильно помню, оно означает «исцеление».

Гай подставляет мне обожженную руку, и я снова втираю мазь в рану на коже, но моментально понимаю, что на сей раз она действует иначе. Раньше это было самое обычное наложение мази на рану. Теперь же я ощущаю похрустывание кожи, пульсирующую энергию. Думаю, что и Гай тоже это чувствует, потому что поспешно отдергивает руку, бросая на меня подозрительный взгляд. Он сразу же отводит глаза, а я пытаюсь понять, что сделала не так.

– Простите, – неуверенно говорю я. – Я допустила ошибку.

Гай снова пристально смотрит на меня, и я понимаю, что что-то пошло не по плану. Он снова очищает руку и держит ее так, чтобы нам обоим было видно.

Я несколько раз вынуждена моргнуть, прежде чем убеждаюсь в том, что вижу это на самом деле. На коже не осталось и следа ожога – нет даже рубца.

– Как ты это сделала? – Гай произносит это таким тоном, будто в чем-то меня обвиняет.

– Точно так, как вы велели. Все ведь хорошо, правда? Ваша кожа совершенно зажила.

– Я хотел показать тебе разницу между лекарством и зельем. Показать, что зелье быстрее лекарства. Я ожидал увидеть заметные улучшения, а не полное выздоровление.

Наши взгляды встречаются, и я вижу отражение собственной неуверенности.

– Похоже, твое волшебство и в самом деле направлено на излечение, – говорит он наконец. – Я бы даже сказал, что у тебя как будто есть связь с животворящей силой. Возможно, однажды тебе удастся лечить одним прикосновением.

Трудно себе представить, чтобы я когда-либо смогла овладеть подобным мастерством, в чем я собираюсь его заверить, но тут в памяти всплывает воспоминание. Я на палубе «Девы» держу в ладонях разбившуюся луноперку и приказываю ей выжить. Она приходит в себя, а я предполагаю, что ошибалась в смертельности ее травмы. Быть может, мое прикосновение и в самом деле вылечило ее? Неужели волшебство внутри меня ответило на мою отчаянную молитву так, что я об этом даже не узнала?

Я рассказываю Гаю эту историю, и его растрепанные брови лезут на лоб.

– У тебя есть дар. Мы должны научить тебя пользоваться этой силой по желанию. Вот в чем наша задача. Ты готова пойти на все, чтобы овладеть своими возможностями?

– Да, если вы не будете больше делать так, как сейчас. Что, если бы я не смогла вас вылечить?

– Марианна, не стоит ошибочно полагать, будто то, чем мы занимаемся в этой комнате, безопасно.

Я-то пошутила, но он совершенно серьезен, и общее настроение меняется.

– Волшебство небезопасно, – продолжает он. – Оно дикое, непредсказуемое. Пытаться совладать с ним опасно как для нас, так и для тех, на кого мы его направляем. Ты должна понимать, что от тебя требуется жертва, чтобы стать волшебницей. Ты готова идти на риск?

Его слова должны предупредить меня, возможно даже, встряхнуть, но они вызывают во мне только восторг.

– Да.

Улыбка Гая возвращается.

– Хорошо. Тогда продолжим.

20

Последующие несколько недель я почти не покидаю уединение эликсирной комнаты Гая. Мне открывается огромный мир новых возможностей, и я поражена тем, как мало знала раньше.

Каждое утро я занимаюсь, читая бумаги и во всех подробностях разбирая свойства растений и трав. Я часами учу наизусть заклинания и экспериментирую, смешивая разные ингредиенты в котелках, предоставленных мне Гаем в больших количествах.

Он не дает мне расслабиться, требуя от меня совершенства в моем ремесле. Иногда он бывает резковат, но, когда Гай усмехается уголком рта, я знаю, что он доволен мной.

После полудня все меняется. Гай приносит мне с кухонь крыс, все еще висящих в мышеловках. Он раскладывает их передо мной, как кошка, притащившая подарок хозяйке, и я пытаюсь вылечить их одним своим прикосновением.

И всякий раз у меня ничего не получается.

Хотя я уже стала различать ощущения, возникающие в моем теле от волшебства, – некоторые из них безопасны, некоторые любопытны, некоторые почти болезненны, – у меня не получается им управлять.

Но я стараюсь. Меня удручает жалобный писк, издаваемый крысами, раздавленными жестокими ловушками, их тела, тщетно извивающиеся в муках под тяжестью смертоносных затворов.

Снова и снова я думаю, что должна их спасти, пытаясь воссоздать те мгновения, когда волшебство столь охотно приходило на мой зов, однако оно молчит. Недостижимое.

Это раздражает Гая, я вижу, хотя, когда я работаю, он всегда молчит. Только наблюдает. Иногда ему становится меня жалко, и тогда он позволяет мне попробовать на крысах какое-нибудь зелье, однако мне еще предстоит найти то, которое сращивает кости и восстанавливает органы.

Когда мои подопытные неизбежно умирают от ран, я упражняюсь во вскрытии, чем занималась еще в свою бытность на «Деве». Теперь я, ни от кого больше не прячась, разделываю тушки более методично, снимая кожу, извлекая органы и раскладывая их на верстаке, чтобы понять, как они взаимосвязаны. Гай даже помог мне сварить несколько трупиков, чтобы потом отделить плоть и более внимательно рассмотреть скелеты. Я вижу, где косточки сломались или были раздроблены: иногда только позвонки, но порой и ребрышки тоже. Одной бедной крысятине размозжило череп, так что ей изначально ничем нельзя было помочь.

За неудачи Гай меня не ругает.

– Продолжай работать, – говорит он. – Мы знаем, что в тебе это есть.

Он постоянно расспрашивает меня о моей способности видеть нити энергии, исходящие от умирающего и даже мертвого тела. Ни с чем подобным он раньше не встречался, и, хотя Гай называет это чудесным даром, в глубине души я не принимаю его похвалы. До сих пор ни к чему хорошему это не приводило.

– Это из-за того, что ты пока не научилась как следует управлять своей способностью, – говорит он, когда мы в очередной раз обсуждаем эту тему. – Как ты уже поняла, все навыки должны проверяться на практике, даже те, которые даны тебе от природы.

Я бросаю на него сердитый взгляд, не переставая чистить коноплю.

– Что вы предлагаете? Хотите проткнуть себя ножом, чтобы проверить, успею ли я вас откачать?

Он посмеивается моему сарказму и кидает в мою сторону несколько семян.

– Нет, конечно. Но, возможно, не стоит пытаться вылечить крыс, пока они живы, а попробовать возвращать их с того света.

Я качаю головой:

– Один мальчик, который был гораздо мудрее своих лет, как-то сказал, что мне нельзя этим заниматься, ничем хорошим это не кончится. После того, что произошло с Лайлой, я склонна с ним согласиться.

– Но это произошло исключительно из-за твоей неопытности, – возражает Гай. – Послушай, что ты говоришь. Ничем хорошим? Ты могла бы воскрешать мертвых, Марианна.

Я вспоминаю события на Девятом острове – мертвым не всегда нравится возвращаться к жизни.

– Я хочу лечить. Воскрешение мертвых неестественно.

– Ну, есть и умирающие. Ты могла бы спасать их.

– Вы полагаете, будто всегда есть нити, которые можно восстановить. Но ни у одной крысы их не было.

Это факт, который я нахожу примечательным. Не знаю, почему иногда в момент смерти есть шанс на воскрешение, а иногда – нет. Может быть, это связано с внезапностью кончины? Когда человек умирает слишком долго, у него не остается энергии, которую можно использовать для возрождения.

Я указываю на лежащие перед нами ингредиенты.

– Кроме того, вы учите меня силе зелий. Костровик может оттягивать смерть, я это видела.

– Почему ты готова удовлетвориться столь ограниченными способностями? Что, если у тебя не будет доступа к нужным ингредиентам? Другой какой-нибудь волшебник может в подобной ситуации сдаться, но ты обладаешь потенциалом пойти дальше, найти это волшебство внутри себя.

В доказательство своих слов Гай выхватывает у меня ветку конопли и кладет перед собой. Подняв руку и закрыв глаза, он тихо бормочет какие-то слова, и я вижу, как ветка вспыхивает. Я выливаю на горящую массу банку с водой раньше, чем она успевает подпалить все вокруг.

– Видишь? – говорит Гай. – Кроме зелий, есть и еще кое-что.

Разумеется, он прав, и я удваиваю свои усилия в попытках излечить крыс, – что бы это мне ни принесло.

То немногое время, когда рядом нет Гая, я провожу со своими друзьями. Верные обещаниям, Мордекай и Якс объехали поселения в поисках сведений о Капюшонах, однако, к их разочарованию, те остаются такими же неуловимыми, как и всегда.

Астрид и Олвин успели крепко сдружиться, что крайне меня радует. В промежутках между обучением Олвин мастерству Хранителей обе ненавязчиво общались с окружающими, стараясь выяснить, кому те верны.

– Отчасти беда в том, – говорит Астрид как-то вечером, когда мы вместе сидим в комнате Мордекая, обсуждая события прошедшего дня, – что никто с тобой практически не встречался. Как они могут поддерживать будущую королеву, которую никогда не видели?

– Отлично, – говорю я. – Что ты предлагаешь? Едва ли Арлан проведет меня маршем по дворцу.

– А как насчет того, чтобы прийти и потренироваться с нами завтра? – предлагает Олвин. – Всех ты не встретишь, но во внутреннем дворе всегда кто-нибудь да есть, так что молва о твоих умениях распространится быстро. Тебе ничего не придется делать. Просто будешь самой собой.

– Неплохая идея, – соглашается Якс.

Я тоже, но это означает перерыв в работе с Гаем, а мне не хочется рисковать и прерывать прогресс, который у меня наметился с крысами.

– Пожалуй, что да. – Тон мой напрочь лишен энтузиазма.

– Я знаю, как тебе нравятся твои занятия, – говорит Олвин. – Но мы уже несколько недель почти тебя не видим. – Она колеблется. – Перемена деятельности пошла бы тебе на пользу.

Я вдруг понимаю, почему так довольна, что она сошлась с Астрид, и мне становится стыдно. Их дружба означает, что мне не нужно о ней беспокоиться и чувствовать себя за нее ответственной. Мысленно напоминаю себе, что не должна забывать, кто мои настоящие друзья.

– Ты права, – говорю я и сжимаю ей руку. – Я соскучилась по тебе. Будет здорово провести какое-то время вместе.

– И встретиться с твоими верными защитниками, – добавляет Мордекай с горечью. Он, кажется, уже начинает ненавидеть собственных сородичей.

В дверь стучат, и мы все удивленно переглядываемся.

– Ждешь кого-нибудь? – спрашивает Якс встающего Мордекая.

– Нет, – отвечает тот, и я замечаю, что, подходя к двери, он держит руку на кинжале.

Приоткрыв дверь, Мордекай обменивается несколькими словами с человеком за порогом, снова закрывает и поворачивается к нам.

– Нам лучше пойти, – говорит он. – В тронном зале что-то происходит.

Когда мы уже спешим по коридору, Мордекай трогает меня за руку:

– Гай послал нас предупредить. Что бы там ни было, они не хотят нашего присутствия.

– А мы знаем, что случилось?

Мордекай качает головой:

– Нет, но в любом случае, не думаю, что тебе понравится.

Он предостерегает меня от излишней горячности и рекомендует держать язык за зубами, однако я не даю обещаний, которые могу не сдержать.

Войдя в тронный зал, я быстро оцениваю обстановку. Рэйф восседает на троне – непосредственно на троне, – и у меня в жилах моментально закипает кровь. Как он смеет? В зале по меньшей мере тридцать Хранителей, большинство из которых там явно для его защиты, тогда как некоторые в сердцах бросаются от трона к выходу. В воздухе попахивает бунтом.

Мордекай прихватывает одного из выбегающих за руку.

– Что происходит?

Тот указывает на Рэйфа:

– Его спроси.

Я чувствую, как мой шанс выяснить, в чем дело, ускользает, и решаю действовать прежде, чем эти люди уйдут.

Со всей властностью, какую только могу проявить, я направляюсь к трону, впиваюсь взглядом в сидящего на нем мальчика и двух человек по бокам.

– Что происходит? – требовательно спрашиваю я. – Почему эти люди так рассержены?

При моем появлении Арлан прищуривается, но отвечает Рэйф:

– Что она тут делает?

– Хороший вопрос, – говорит Арлан. – Ваше присутствие не требуется.

– Это решать мне! – Я замечаю, что мой тон заставляет всех вздрогнуть, и испытываю удовлетворение. Мне уже тошно, что в моем собственном дворце со мной обращаются так, будто я никто. – Похоже, вы находитесь под обманчивым впечатлением, будто я отдала трон Рэйфу, однако ничего подобного я не делала. И пока не сделаю, у него нет никакого права сидеть на нем эдаким королем, как нет и права исключать меня из решения важных вопросов. А потому отвечайте. Что происходит?

Впервые с момента приезда я вижу в глазах Арлана и Ины искорки страха. Они меня недооценили.

Поскольку они не отвечают, человек, с которым заговорил Мордекай, оказывает мне эту любезность.

– Мы прибыли из Арбнера, – говорит он. Замечая мой непонимающий взгляд, он добавляет: – Из соседнего поселения. Просто проезжали мимо, но обнаружили, что весь город в отчаянии, какого еще никогда не бывало.

– Капюшоны?

Он кивает:

– Они забрали всех детей.

– Всех? – Слова застревают у меня в горле.

Он стискивает зубы:

– Всех. – Затем, взяв себя в руки, поворачивается к Рэйфу. – Поэтому мы бросились сюда за подмогой. Но, похоже, у нас связаны руки, и мы можем только наблюдать, как творятся бесчинства.

– Вы должны выслать подмогу, – говорю я, обращаясь к любому, кто меня слышит. У меня нет слов от возмущения. – Мы можем еще успеть поймать их.

Арлан устремляет на меня твердый, как сталь, взгляд.

– Капюшоны – мастера исчезать. Мы никогда их не найдем.

– Им не удастся прятаться в тени с прежней легкостью, когда с ними целый город детей.

– Вам не приходило в голову, что, возможно, они именно этого и добиваются? – говорит Ина. – Чтобы мы послали наших лучших людей и оставили Рэйфа без присмотра. Его схватят и убьют.

Теперь я уже вне себя от гнева.

– У вас сотни людей! Пошлите половину, и по-прежнему будет достаточно, чтобы защитить вас. Мы говорим о детях.

Я успеваю остановиться прежде, чем высказываю свои сомнения по поводу того, что Капюшонам так уж важна жизнь Рэйфа. Зачем он им нужен?

– Решение принято, – заявляет Арлан. – Вы не станете спорить с принцем, и Хранители выполнят его приказы.

Только успокаивающая рука на моем плече не дает мне броситься вперед и вмазать по его наглой харе. Олвин понимает, что я вот-вот взорвусь.

– Возможно, нам стоит заручиться советом волшебника, – предлагает Ина, и мне становится легче.

Гай поможет. Гай все сделает, как надо.

Вышедший из тени Гай старается не смотреть на меня.

– Я согласен с принцем. Неразумно преследовать их, если мы не знаем, куда они делись. Это пустая затея.

От его предательства больно. Я проиграла эту битву, как и все остальные, с тех пор, как оказалась здесь.

– Если ты позволишь Западу сгореть, чем ты в конце концов будешь управлять? – говорю я тихо Рэйфу. – Послушайся собственного сердца, а не окружающих. И пусть страх не парализует тебя. Всегда можно что-то предпринять.

С этими словами я удаляюсь. В груди образуется зияющая пустотой пропасть. Я хочу побыть одна, и потому не жду друзей, но, когда подхожу к своей комнате, Гай уже там. Не знаю, какими тайными ходами он воспользовался, чтобы так быстро добраться сюда из тронного зала, но сейчас мне это безразлично.

– Марианна… – начинает он.

Но я обрываю его:

– Как вы могли? Я считала вас своим другом.

– Я твой учитель, – говорит он сдержанно. – Но я даю советы правителям, а поскольку ты пока не посягнула на трон, это означает, что я состою советником при этом дурачке. Нравится тебе это или нет, а бросаться с головой в неведомое – не слишком хороший план. Импульсивный, который обречет на гибель многих людей. Нетерпеливость не делает тебе чести. Иногда ты ведешь себя точно, как Змея.

Обида разжигает во мне гнев, но я перебарываю его. Я не хочу ссориться с Гаем. Вместо этого прикладываю голову к холодному камню и закрываю глаза.

– Знаешь, что тебе нужно? – говорит он. – Воздуха. Я слишком долго продержал тебя взаперти. В западном крыле есть коридорчик, который ведет к внешней лестнице. Если ты там проскользнешь, никто тебя не заметит. Почему бы тебе не прогуляться и не проветриться?

Я хмурюсь.

– Я думала, снаружи опасно…

Он выходит с улыбкой:

– А я было решил, что ты живешь ради опасности.

Предложение слишком соблазнительное, чтобы от него отказаться. Стены дворца словно сжимаются вокруг меня, я с трудом дышу. Прихватив плащ, я следую в указанном направлении, крадусь по коридорам и в итоге нахожу маленький дверной проем, который настолько сливается со стеной, что я чуть было не прохожу мимо. Дверь открывается с трудом, но, когда я с ней справляюсь, мне в лицо ударяет порыв холодного воздуха. Я оказываюсь на улице.

Мгновение я медлю. Наверное, надо сказать кому-нибудь из друзей, куда я собралась, но потом я передумываю. Они захотят пойти со мной, а мне сейчас нужно побыть одной. Я слишком разгневана для компании. Да и Гай знает, где я.

Из стены выступают каменные ступени, и я сбегаю по ним с такой скоростью, что мне кажется, будто я скольжу. Почти лечу. Приятно быть снаружи, пусть даже в воздухе витает угроза. Лестница ведет к нижней части стены, где можно перелезть и выйти за пределы дворца. Крадучись выхожу за пределы дворца и направляюсь в сторону маленького поселения, которое виднеется вдали. Мои мысли путаются. Неужто я останусь стоять в стороне и смотреть, как Арлан и Ина манипулируют мальчиком, вынуждая принимать бессовестные решения? Он не может править Западными островами. Просто не может. Но и… я тоже не хочу. Я испытываю чувство величайшей ответственности, когда вижу трон, и меня охватывают собственнические чувства, когда я вижу на этом троне Рэйфа, но я по-прежнему не желаю становиться королевой. Мне просто не хочется, чтобы мое место занял кто-то хуже меня.

Беда в том, что я все-таки королева. Я Маирин из рода Грифура, хочется мне того или нет, и неважно, коронован ли Рэйф. От этого не уйти. И если уж я готова пойти на все ради Востока, то, конечно же, должна хотеть еще большего для своей собственной страны. И здесь-то и заложена причина моего гнева. Что я могу сделать? Я пришла в поисках помощи для Востока, а вместо нее напоролась на проблемы похлеще. Я была слишком самонадеянна, когда думала, что смогу с этим справиться. Вероятно, Старая Грязька была права. Ее слова сами собой приходят на ум и звучат как предупреждение.

Твое время на исходе. Наше время. Твои враги уничтожат тебя и все, что ты любишь. Мы все будем уничтожены.

Возможно, некоторые пророчества сбываются, как бы отчаянно ты против них ни восставала.

Я забралась дальше, чем рассчитывала, и собираюсь повернуть домой, когда до меня доносятся громкие голоса. Замираю и напряженно вслушиваюсь. Вскоре следует крик, потом другой, и я понимаю, что кто-то в опасности.

Весь мой опыт твердит, что не надо вмешиваться, что всякий раз, когда я пытаюсь помочь, начинаются неприятности, однако выхватываю кинжал и бегу на шум.

Крики становятся громче. Я набрасываю капюшон и крадусь в тени на краю поселения. Выглядываю из-за разваливающейся кирпичной стены и вижу, как пятеро вооруженных мужчин терроризируют молодую чету с маленьким ребенком.

Муж с женой похожи на путников, возможно, возвращающихся домой. Они умоляют банду поверить, что у них нет никаких монет. Мне становится тошно. Этим людям не нужны деньги, им хочется жестокости. Я знаю, потому что помню, как Адлер и его свора чинили разбой просто ради жажды крови. Мою ярость уже не сдержать.

Кто-то тянется к женщине, и она шарахается в сторону, закрывая ребенка своим телом. Муж делает шаг вперед, чтобы защитить их обоих, получает сильнейший удар в подбородок и падает навзничь. Женщина бросается к нему, и я вижу, что она молит бандитов оставить их в покое и дать пройти с миром.

Больше я не могу взирать на это отстраненно. Я представляю другую супружескую пару, другого ребенка, на которых жестокие люди напали много лет назад. Моя мать сражалась насмерть, чтобы защитить меня, и не сумела отбиться. Я не могу стоять в стороне и наблюдать, как семью, подобную моей, разрывают на части.

Крики ребенка вонзаются в меня ножами, и я устремляюсь вперед, бездумно, без всякого плана, обрушиваясь на ближайшего негодяя.

Начинается хаос. Никто не ожидал нападения, банда застигнута врасплох. Я успеваю уложить парочку здоровых парней прежде, чем они перегруппируются и забудут про семейство, взирающее на меня с земли так, будто увидели демона-спасителя. Мальчикам захотелось драки? Сейчас они ее получат.

Вся моя злоба, вся досада направлена на этих незнакомцев, и я бью, молочу, пинаю и кусаю с диким самозабвением. В какой-то момент кричу парочке, чтобы они тикали, и, как только вижу, что они в безопасности, окончательно теряю голову, и горечь вперемежку с ненавистью превращают меня в безудержный клубок рук и ног.

До меня не сразу доходит, что на смену каждому павшему от моей руки приходит новый. Они получили подкрепление, их все больше и больше. Удивительно, но мне сейчас все равно. Мне все надоело. Меня тошнит от попыток исправить прегрешения других. Я не в состоянии восстановить Двенадцать островов, это очевидно. Я уничтожила того, кого люблю. Бросила того, за кого вышла замуж. Я скучаю по тем, кого мне уже никогда не вернуть, на меня постоянно давит скорбь. Слишком тяжело.

С жизнью я больше не могу сражаться. Поэтому сражаюсь просто так. Если такова моя судьба, я буду сражаться насмерть.

Противники медленно смыкают ряды, пользуясь численным преимуществом, но я почти не чувствую их ударов. Продолжаю делать взмахи и выпады, хотя глубоко в душе уже сдаюсь.

И тут из ночи вылетает еще одна тень и вступает в битву. В мою битву. Она движется поразительно плавно, будто исполняет смертельный танец. На мгновение мне кажется, что это призрак Грейс вернулся, чтобы спасти меня, но человек жив. У мертвых кровь не идет.

Астрид.

Во мне что-то просыпается, я будто выхожу из транса. Только что была готова сдаться, но появление Астрид возрождает меня. На ее долю приходится слишком много противников, как и на мою. Ну а если мы выступим вместе?

Мы встаем спина к спине и, мгновенно подладившись друг под друга, действуем синхронно, надвигаясь, как единая туча гнева. Вместе мы методично расправляемся с бандой, а когда дело сделано, поворачиваемся лицом друг к другу.

– Откуда ты узнала, где я? – Слова имеют привкус крови.

– Видела, как ты выбралась из замка. Идем, надо торопиться, – говорит Астрид, зорко оглядываясь. – Тут опасно.

Теперь, когда драка закончилась и семейству ничего не грозит, подступает боль. Я ранена, и, наверное, это заметно, потому что Астрид обхватывает меня за плечи и поддерживает, пока мы идем обратно к дворцу. Она ни разу не теряет бдительности, держит меч на изготовку, внимательно осматривается, и я позволяю ей вести меня домой. Не помню, когда последний раз доверяла кому-то настолько, чтобы уступить им ведущую роль, но, когда дворец уже близко, я закрываю глаза и следую за ней. Облегчение от того, что ответственность не на мне, поразительно.

Вероятно, я теряю сознание, потому что точно не помню, как мы добрались до дворца, а потом до моей спальни, но как-то у нас это получилось, а потом Астрид опустила меня в кресло, разожгла огонь и вручила бокал вина.

У меня дрожат руки. Я подношу бокал ко рту и упиваюсь обжигающим ощущением, когда вино устремляется мне в горло.

– Спасибо тебе, – говорю я.

Она передает мне кусок холодной, влажной ткани, чтобы приложить к разбитым губам. Интересно, насколько ужасно я сейчас выгляжу.

Астрид прислоняется к камину. Ее лицо – сплошной упрек.

– О чем ты только думала?

Я пожимаю плечами, не желая признаваться в том, что полностью утратила контроль над своими эмоциями. И чуть не потеряла гораздо больше.

– Тебя могли укокошить.

– Они собирались убить семью. – Мой голос звучит уныло, бесстрастно.

Астрид ничего не отвечает, забирает у меня ткань, полощет в миске с водой, возвращает и кивает на мой глаз. Я и не заметила, что он дергается, так что, когда я прижимаю ткань, он одновременно успокаивается и жжется.

– Ты несчастна.

Я благодарна ей за то, что она не спрашивает, а просто констатирует факт, не требующий ответа.

– Я зла. Постоянно. – Поднимаю глаза и встречаю ее грустный взгляд. – Когда все успело встать с ног на голову? Когда все стали ненавидеть друг друга? Почему нельзя…

Я умолкаю. Какой смысл? У Астрид не больше ответов на эти вопросы, чем у меня самой.

Она садится рядом и берет меня за руку.

– Я понимаю, – уверяет она. – Ты сражалась всю свою жизнь. Но дело в том, что тебе нельзя сдаваться. – Глаза ее пылают искренностью. – Ты наш лидер, наш генерал. Наша королева. Тебе от этого не уйти, как бы ни хотелось. Я знаю, что это тяжело – мучительно тяжело, – но ты не должна сдаваться. Не можешь. Ты нужна нам.

Слезы безжалостно подступают к глазам.

– Я не знаю, что делать. Мир горит, и я не знаю, как это остановить.

Она сжимает мою руку сильнее.

– Туши каждый пожар по очереди. И ты не обязана заниматься этим в одиночку. Я отдала всю жизнь на поиски тебя в надежде, что однажды обрету честь служить под твоим началом. То же самое касается и Мордекая, и Якса. У тебя есть друзья, Марианна. И сколько бы врагов ни ждало, чтобы сбить тебя с ног, мы готовы дать им сдачи. Мы не теряем в тебя веру, так что и ты верь в нас.

Ее слова – бальзам на мою израненную душу, и я чувствую, как пульс снова постепенно восстанавливается. Я стояла в нерешительности на краю пропасти, и Астрид оттащила меня от нее. Я киваю, уверяя, что никуда не уйду, накрываю свободной ладонью ее руки. Она облегченно вздыхает, поняв, что достучалась до меня.

Через минуту Астрид встает и снова освежает мой компресс.

– Где ты научилась так драться? – спрашиваю я ее, думая о том, с какой легкостью она противостояла столь многочисленной угрозе.

На губах Астрид появляется озорная ухмылка:

– Увидишь, когда присоединишься к нам утром. Мы тренируемся рано… на случай, если думаешь, что сможешь от нас не отстать.

– Не уверена, – отвечаю я с улыбкой, однако меня гложет подспудная догадка. То, как она двигалась, рождает во мне смутное воспоминание, которое все никак не могу ухватить.

– Ну, у тебя есть хорошая отмазка, – говорит Астрид и указывает на мое избитое, покрытое синяками лицо. – А пока отдохни.

Я еще раз ее благодарю, и вот она уже уходит, оставляя меня с моей болью и уязвленной гордостью. Сегодня я допустила ошибку, и она чуть не обошлась мне слишком дорого. С самого момента прибытия сюда злость не покидает меня, а досада бурлит, постоянно угрожая вырваться на поверхность. Мне это все не нравится.

Я заставляю себя встать с кресла, чтобы глянуть на свое отражение в зеркале. Все хуже, чем я ожидала, так что завтрашняя попытка убедить Хранителей в том, что я их королева, с такими синячищами представляется мне бесперспективной.

Выползаю в коридор и спускаюсь в комнату Гая. К моему облегчению, его нет на месте. Я принимаюсь за работу, кипячу воду, добавляю серебутон и топькрапиву – мои обычные средства от порезов. Потом подмешиваю дикорень, подбрасываю щепотку земли, чтобы усилить действие снадобий и ускорить заживление. И тут я отступаю от обычной процедуры. Если бы раньше я на этом остановилась и выпила настойку, то теперь роюсь в бесконечных запасах Гая, пока не нахожу то, что искала. Добавляю ложку растолченного в порошок копыта и горсть золы, после чего наклоняюсь и выдавливаю туда же из разбитой губы немного крови. Размешивая кашицу, я нашептываю то же заклинание, что использовала при ожоге Гая, и в конце концов снимаю варево с огня.

Запах гнуснейший, но я зажимаю ноздри и выпиваю зелье залпом. Тело вспыхивает изнутри, правда, по-доброму. Я чувствую, как волшебство принимается за дело. Вернувшись незаметно к себе в спальню, я снова смотрюсь в зеркало и улыбаюсь.

Все следы моих сегодняшних злоключений улетучились.

21

Я встаю с солнцем и чувствую себя отдохнувшей, как никогда. Похоже, мое зелье подарило мне новую жизнь. Верная слову, данному Олвин, я направляюсь в большой внутренний двор, где Хранители тренируются по несколько раз в день.

К моему удивлению, площадь заполняют по меньшей мере человек шестьдесят, отрабатывая разные техники, – от спаррингов до фехтования на мечах, – однако у всех есть кое-что общее.

Завязанные глаза.

Заметив Олвин, я осторожно обхожу двор по периметру. Она сидит вместе с Яксом и наблюдает за поединком Мордекая и Астрид.

– Все-таки пришла, – говорит Олвин, и я слышу в ее тоне как радость, так и удивление.

– Разумеется, – отвечаю так, будто даже сомнений быть не могло. – Кто ведет?

– Это ты нам скажи, – с улыбкой предлагает Якс.

Для веселья у него есть все причины. Астрид и Мордекай оба превосходные бойцы, так что следить за ними одно удовольствие. Мне снова кажется, что я вижу танец. И опять что-то мучительно не дает мне покоя. Чего-то я упускаю.

Сбив Мордекая на землю, Астрид срывает с глаз повязку и смеется.

– Похоже, два один в мою пользу.

Мордекай поднимается на ноги, смахивая с ног грязь:

– Тебе повезло.

Тут они замечают меня. Мордекай улыбается и, подбежав, дружески обнимает. Астрид же смотрит с изумлением.

– Пришла делом заняться? – спрашивает Мордекай.

– Не, просто поглазеть на специалистов, – отвечаю я.

– Присоединяйся к нам, – приглашает Астрид, продолжая озадаченно морщить лоб. – Ничто так не оттачивает реакцию, как спаррингование вслепую.

Я внезапно вспоминаю о Шарпе. Как бы мне хотелось привезти его на Запад, чтобы он смог тренироваться с Хранителями, обрел уверенность и опять стал официальным телохранителем Торина. Я скучаю по ним обоим и страстно хочу их увидеть.

– Пожалуй, попробовать можно, – соглашаюсь я, хотя и не без колебаний. Не хочется ставить себя в дурацкое положение при всех этих людях.

Чувствуя мою осторожность, Астрид подходит ко мне вплотную.

– Поработай с Мордекаем. Мы все знаем, что ты можешь надрать ему задницу. – Она подмигивает ему.

– Очаровашка, – отвечает он без тени обиды. Я вижу, что он ждет не дождется испробовать на мне свои умения.

Завязывая мне глаза, Астрид не упускает возможности наклониться и шепнуть мне на ухо:

– Что произошло?

Я понимаю причину ее изумления. Она ожидала увидеть заплывший глаз и распухшую губу.

– Занятия с Гаем не проходят даром, – говорю я с ухмылкой, но, несмотря на то, что ничего не вижу, понимаю, что она не улыбается в ответ. Я ощущаю только ее озабоченность.

– Работа вслепую требует полной сосредоточенности, – объясняет она, не поддерживая разговор про мое чудесное исцеление. – Доверься себе и своим инстинктам, и ты раскроешь весь свой потенциал.

И вот ее уже нет. Я одна, в темноте. Мне не на что опереться, кроме как на предположение о том, что Мордекай где-то напротив.

Его кулак ударяет меня без предупреждения прямо в плечо, и я отшатываюсь назад. Я совершенно не рассчитала его положение и сбита с толку.

Мордекай бьет меня снова, на сей раз в бедро. Чувствую, что он прилагает не всю силу, и это пробуждает во мне дух соперничества.

– В поддавки, что ли, со мной играешь? – поддразниваю я.

– Ну, для тебя это в новинку, – отвечает он.

Попался! Голос выдает его положение, я бросаюсь вперед и провожу удачный удар ему в живот.

Слышу за спиной смех Якса и начинаю расслабляться. Когда мне это удается, в дело вступает моя бойцовская интуиция.

Весь лишний шум исчезает. Я слышу только звуки шагов Мордекая, его дыхание, удары сердца. Каждый шаг, каждый вдох, каждое сердцебиение выдают его местоположение, что позволяет мне нападать, а с каждым удачным выпадом мой собственный пульс делается ровнее, нервы успокаиваются. Я уверена в себе. Я знаю, что делаю. Меня учила Хранительница. Я умею не отставать от них.

Шум, с которым Мордекай падает на землю, означает конец поединка, и я срываю с глаз повязку – лишь затем, чтобы увидеть, что прочие шумы пропали не только благодаря моей концентрации на Мордекае. Все присутствующие прекратили поединки и наблюдают за мной.

Подхожу к Мордекаю, который уже тоже снял повязку, и протягиваю ему руку.

– Ты в порядке?

– Ты уже проделывала это раньше? – интересуется он, слегка насупившись.

– Нет, а что?

– Потому что ты молодец, вот что, – говорит он, и насупленность превращается в улыбку. – Даже слишком.

– Ну, я все равно считаю, что ты мне поддавался.

Он смеется:

– Может, поначалу. Но не в конце. Я изо всех сил старался не свалиться.

– Прости. – Я похлопываю его по спине. – Что я могу сказать? Я ведь Змея.

– Потрясающе получилось, – говорит Олвин, когда мы возвращаемся к ним. – И погляди, – добавляет она полушепотом: – Если раньше они не знали, кто ты такая, теперь определенно в курсе.

Она права. Остальные Хранители меня заметили – не знаю, правда, хорошо это или плохо.

После этого я предпочитаю наблюдать, а не драться. Олвин неплохо натренировалась, и я приятно удивлена. Ее манера ведения боя отражает ее личность – внимательную и терпеливую. Каждый раз, перед тем, как нанести удар, она выжидает. Я понимаю, что соскучилась по ее компании. Из всех, кого я знаю, Олвин – лучшее противоядие моему гневу. Она успокаивает меня, когда другие уже не в состоянии, смешит, когда мне нужно стряхнуть с себя отчаяние. По сути, с ее спокойной силой и добрым сочувствием она могла бы стать королевой лучше меня.

Я задерживаюсь еще на некоторое время, однако в конце концов притяжение эликсирной комнаты оказывается настолько непреодолимым, что я нахожу повод удалиться. Не знаю, в каком настроении будет сегодня Гай после вчерашнего, но восторг от собственного вчерашнего исцеления и победы в схватке сегодня слишком велик, чтобы я переживала по этому поводу.

– Ты опоздала, – говорит он, когда я переступаю порог.

– Я потренировалась с остальными.

Только когда он поворачивается ко мне лицом, я понимаю, насколько ему не понравилось мое отсутствие.

– Ты тренируешься не с ними, а со мной.

Слегка оторопев, я извиняюсь.

– Теперь я здесь и готова учиться.

– Ты уверена?

Его холодность тревожит меня.

– Конечно.

– Хорошо. После твоего вчерашнего выступления Арлан полон решимости избавиться от тебя, так что у нас мало времени.

Гай подходит к кладовке, открывает дверь и, к своему изумлению, я вижу связанного человека с кляпом во рту. С невесть откуда взявшейся силой Гай ставит пленника передо мной.

– Убей-ка его.

Я таращусь на Гая, не понимая, что происходит.

– Как вы сказали?

– У тебя такой потенциал! – говорит он, сдерживая нетерпение. – Пора забыть о крысах. Исцеление прекрасно, но возвращение к жизни – вот самое значительное, что может делать волшебник. Тебе был дан редкий дар, такой, каких я еще не видел ни в одном волшебнике. Но если ты не будешь практиковаться, ты никогда овладеешь им.

– Я никого не собираюсь убивать!

– Завтра он все равно умрет, – говорит Гай так, будто речь о сущем пустяке. – Я взял его из подземелья. Он убийца, мерзавец, чья казнь назначена на утро. Кроме того, если у тебя получится, он не умрет и ты не будешь ни в чем виновата.

– Думаете, раз он заключенный, на нем запросто можно проводить эксперименты?

– Тебе надо оттачивать навыки. Я предупреждал, что будет испытание, которое ты должна пройти, чтобы стать волшебницей. Вот оно. Это твой экзамен, Марианна, искусство, которым ты должна овладеть, чтобы преодолеть себя нынешнюю и стать кем-то более великим. Вот чего тебе недостает, чтобы стать могущественной и спасти свой народ, исполнить свое предназначение.

Его слова попадают в цель. Подобная власть в пределах моей досягаемости. Возможно, речь шла не о моем жертвоприношении, а о чьем-то другом. Я могу больше не тратить часы на исцеление раздавленных крыс, а сконцентрироваться на чем-то большем. Я могу стать волшебницей, как мне и хотелось, и для этого нужно всего лишь пронзить этому человеку сердце. Такова цена спасения Востока? Возвращения домой и освобождения Торина? Этот человек, этот убийца – для меня ничто. Те же, кого я хочу защитить, – все.

– Если у меня получится вернуть ему жизнь, я открою путь своим способностям? – Мне надо удостовериться в том, что я правильно поняла.

– Да. Я уверен, это твое испытание. Как только у тебя получится, тебе больше не придется к нему возвращаться, если не захочешь. Тебе нужно лишь выполнить задание, которое потребует от тебя всех твоих навыков. Так ты… так все выходят за свои границы и становятся волшебниками. Как ты будешь использовать свои неосвоенные резервы волшебства впоследствии – исключительно твое дело.

Я точно знаю, как. Я велю Хранителям слушаться меня или они познают мой гнев. Я раздавлю короля, как гада ползучего. Уничтожу всех на моем пути. При одной только мысли об этом волшебство само рвется на поверхность, подбадривая меня, нашептывая, чтобы я исполнила свое предназначение. Я пройду это испытание, и волшебство высвободится. Станет моим.

– А вам какой пришлось сдавать экзамен? – спрашиваю я Гая. – На какую вам пришлось идти жертву?

Но Гай только головой качает:

– Мой выбор был моим собственным. Как и твой.

Я смотрю в глаза пленнику и вижу страх. И тут же на меня накатывает собственный страх. Я в ужасе – не от него, не от волшебства и даже не от Гая – от себя. Неужто я серьезно раздумывала об этом? Неужели я упустила из виду то, что действительно важно, настолько, что готова убить в корыстных целях? Бронн был совершенно прав. Мне нельзя доверять волшебство. Я слишком его жажду. Оно слишком мне нужно. Если я перешагну эту границу, возврата не будет. Волшебство поглотит меня, и все, что я говорю, чтобы убедить себя в обратном, просто вранье.

Но я слышу, как оно ревет внутри меня, разгневанное тем, что ему отказали в свободе.

– Нет, я не стану убивать без причины.

Я чувствую себя точно так же, как тогда, когда отказалась убивать при посвящении. Но тогда я сразу поняла, что никогда на это не пойду. Как же низко я с тех пор пала! И тем не менее. Я не стала убивать ради Адлера. Не стану и ради Гая.

Гай даже не пытается скрыть разочарование.

– А я-то думал, ты хочешь стать волшебницей. Раз ты Гадюка – ты должна уметь делать то, что необходимо.

Его замечание задевает за живое. Он не первый, кто обвиняет меня в малодушии. Но убийство этого человека не служит никакой иной цели, кроме потакания моим собственным эгоистическим устремлениям. Я не пойду на это.

– Да, я хочу быть волшебницей, – отвечаю я с надрывом в голосе. – Я убила того, кто воспитал меня, так что не говорите, будто я не умею делать то, что требуется. Но, убив его и еще дюжину других, я не смогла вернуть к жизни ни единого. К чему эта бесполезная смерть? Ради эксперимента?

– Именно! А как иначе совершаются открытия? Ты ведь с удовольствием испытывала свои силы на крысах.

– Как вы можете сравнивать кухонных крыс с жизнью человека!

– А что в этом такого? Это всего лишь естественное движение вперед. Всегда приходится чем-то жертвовать, Марианна, всегда. Настало время и твоей жертвы.

Жертва. Всякий раз, когда я слышу это слово, у меня начинает больно покалывать кожу. Я знаю, что наступит время, когда мне придется на нее пойти. Но не сейчас.

Я качаю головой:

– Мне жаль, Гай.

Он вздыхает:

– Мне тоже.

И без предупреждения взмахивает ножом и перерезает глотку несчастному.

Кровь хлещет на пол. Глаза пленника распахнуты от ужаса, а жизнь стремительно покидает его тело. Я с омерзением смотрю на Гая.

– Что вы натворили?

– Я тебя учу. Давай же, спасай его.

Он подталкивает ко мне истекающего кровью беднягу и, подавляя рвущийся наружу желчной волной гнев, я помогаю опустить его на пол и направляю все свое внимание на его спасение.

Жизнь уходит, почти ушла. Рана глубокая и смертельная. Я наблюдаю за танцем нитей энергии, поднимающихся над его телом, переплетающихся, словно утешающих друг друга. Запутавшаяся сеть, которую мне необходимо починить. Я попробовала проделать это с Лайлой и преуспела лишь наполовину. Важно понять, где я тогда ошиблась. Однако волшебство впервые пугает меня. Я боюсь выпустить его, боюсь стать чудовищем, которое, я точно знаю, таится во мне. Глубоко дыша и ощущая пульсацию волшебства в пальцах, поднимаю их к пряже, с удивительной легкостью возвращая нити обратно в тело. Я замечаю, что бормочу себе под нос «оффуггр» – древнее слово, означающее «назад». Я хочу исправить нанесенный урон, повернуть вспять жестокость и вернуть все к первоначальному состоянию. Но, хотя я действую быстро, пальцы мои проворны, часть меня по-прежнему напугана, в нерешительности – и вот уже нити начинают терять форму, мои глаза с трудом различают их, цвета увядают.

Нет, нет, нет! Я тороплюсь, понимая, что время уходит, однако энергия рассеивается, и скоро передо мной остается лишь обмякшая оболочка. Смерть победила нас обоих. Я не справилась.

Я обрушиваю свою злость на Гая:

– Вы убили его!

– Не я, а ты. Ты потерпела неудачу, а не я. И я не стану извиняться за то, что подтолкнул тебя к величию. Я готов зарезать тысячу, если столько потребуется, чтобы ты научилась этому искусству.

Наблюдая за его лицом, искаженным гневом, я больше не узнаю Гая. Я бы разрыдалась, если бы не была в такой ярости. Подобная жестокость расходится с той добротой, которую он всегда при мне выказывал. Это все равно что смотреть на отражение того, что я увидела внутри себя.

– Почему это для вас так важно? – умудряюсь спросить я, преодолевая бешенство.

– Видимо, я выразился недостаточно четко. – Его голос дрожит от сдерживаемой злости. – Видимо, слово «экзамен» ввело тебя в заблуждение. Это испытание, страдание, барьер, который нужно пробивать и разносить в щепки, пока мы, разбитые и подавленные, не окажемся лежащими по другую сторону. Подвиг долготерпения, когда мы приносим в жертву все, что нам дорого, все самое важное для нас… когда мы оставляем позади обыденность и приближаемся к гениальности. Я совершенно уверен в том, что это и есть твой экзамен. Сдай его, и станешь волшебницей. Провали, и останешься такой, какая ты есть. Иного не дано.

– Да будет так.

Он явно не ожидал подобного ответа – он думал, что его речь вдохновит меня. Не вдохновила. Волшебство является частью меня, я люблю его первозданный соблазн – то, как оно заставляет мое сердце биться сильнее, кровь – бежать быстрее, а голову – приятно гудеть. Но я боюсь его не меньше, чем хочу. И не поддамся ему. Теперь я понимаю, что имела в виду Старая Грязька: оно требует всего, а забирает еще больше. Если я ступлю на эту стезю, начну убивать невинных ради собственной пользы, я никогда не вернусь обратно. Может, это и есть та жертва, на которую я должна пойти. Отказаться от волшебства ради спасения души. Если так, то я к ней готова.

Гай, со своей стороны, пытается смириться с моим решением. Его глаза и нос дергаются от едва скрываемого бешенства.

– Ты сдаешься? После всего, чему я тебя научил?

– Я весьма признательна вам за все ваши уроки…

– Не вижу в этом никакой благодарности, – брызжет он слюной. – Ты потратила впустую мое время, избалованная девчонка. Трона захотелось? Трона? Потому что эта власть ничто по сравнению с тем, что может волшебник. Ты недостойна зваться ни волшебницей, ни королевой. Ты давно уже не Гадюка. Ты не справилась с этим точно так же, как не справилась ни с чем, и я больше видеть тебя не хочу. Убирайся! – Я не двигаюсь, слишком потрясенная, чтобы реагировать, и он начинает орать: – Убирайся! Убирайся!

Тогда я подчиняюсь, охваченная внезапным страхом. Учителя, которому я привыкла верить, больше нет, на его месте – чудище. Его слова отдаются у меня в голове громким эхом, отражаясь от моих собственных чернейших мыслей, – я ни на что не гожусь. Не годилась и не буду годиться.

Хотя стычка с Гаем потрясла меня, она же помогает мне прояснить некоторые вещи. Я слишком долго позволяла гневу и разочарованию парализовывать меня, тратя все силы на Рэйфа и его людей. Возможно, я не справилась с волшебством, однако одно у меня получается хорошо. Я не допустила ошибки, когда отправилась в поселение защищать людей, – ошибка была в том, что я отправилась туда в одиночку. Поэтому в тот же вечер я сажусь со своими друзьями и рассказываю им о том, что мы должны сделать.

– Пойдете со мной? – спрашиваю я, изложив свой план.

Якс и Астрид улыбаются.

– А то! – отвечают они одновременно.

А вот Мордекай хмурится.

– Ты хочешь, чтобы мы сбежали, никого не предупредив, и защищали поселения?

Мне стоило взяться за дело раньше, когда я впервые услышала о том, что Капюшоны забирают детей. Вместо этого я транжирила время, злясь на себя за то, что не могу заставить действовать других. Я больше не хочу допускать подобной ошибки. Я вспоминаю, что говорил обо мне Рауль. Пора мне стать бурей.

– Да, именно этим я и хочу, чтобы мы занялись. Но если не хочешь…

– Отчего же, хочу. Просто проверял, правильно ли я тебя понял, – скалится Мордекай.

– Уверен?

– Вполне. Пора Хранителям заняться хранительством.

– Думаю, после того, что ты сегодня утром продемонстрировала, к нам многие присоединятся, – говорит Астрид.

– Тогда собирайте их. Выступаем через час. Если сегодня ночью бандиты выйдут на охоту, мы сделаем из них добычу.

За полчаса ей удается привлечь к нашему плану еще десяток Хранителей, и скоро мы уже выбираемся из дворца той же дорогой, что я вышла накануне, только на сей раз меня подгоняет не отчаяние или гнев, а решимость.

Мордекай подстраивается ко мне.

– Нужно поговорить насчет Капюшонов, – предлагает он, и голос его тих в ночи. – Я изучал характер их нападений. С первого взгляда он кажется случайным…

– Однако ты так не думаешь.

Он качает головой:

– Я наносил их передвижения на карту. Они приближаются.

Мне это не нравится.

– К дворцу? Ина права? Они идут за Рэйфом?

Мордекай пожимает плечами:

– Не знаю, но что-то их сюда притягивает.

– В таком случае еще важнее защитить поселения. Мы знаем, что бандиты уже тут.

Мордекай косится на меня:

– В самом деле?

Тут я спохватываюсь, что он не в курсе событий прошлой ночи, но не успеваю ответить – сзади подходит Астрид.

– Да, я рассказала ей. Дошли слухи от караульных.

Мордекай не дурак. Он догадывается, что мы говорим не всю правду, однако не успевает он закинуть удочку поглубже, как я слышу какой-то звук и прихватываю его за руку, чтобы он замолчал.

Это крик, похожий на тот скорбный вопль, который я издала, когда умер Томас. А я знаю, что бандитов тут сегодня нет. Значит, за детьми пришли Капюшоны.

Я и не знала, что умею бегать так быстро. Поселение довольно большое и густонаселенное. Дорогу освещает только свет луны, улицы заполнены людьми, причитающими и отчаянно что-то ищущими, так что трудно разобрать суть происходящего.

Я подбегаю к мужчине, который судорожно указывает влево:

– Они ушли туда. Пожалуйста, помогите нам!

Я киваю и устремляюсь в указанном направлении. Голова работает четко и сосредоточенно. Я готова к сражению. Слышу ровное дыхание позади и знаю, что Олвин меня прикроет.

И тут я вижу одного: фигура в капюшоне – лицо скрыто плащом – несет под мышками двоих детей.

– Вон там, – шепчу я Олвин, оказавшейся рядом со мной.

Капюшон подходит к амбару и юркает внутрь.

– Вот куда они тащат детей, – говорю я. – Обойди сзади и удостоверься в том, что других выходов нет.

Олвин кивает и исчезает в темноте.

Если нам удастся прищучить их тут, мы сможем покончить с ними раз и навсегда. Истории, которыми окружены Капюшоны, заставляют людей думать, будто они неуязвимы. Но они такие же, как и все. А остановить можно любого.

Однако стоит мне подкрасться к амбару, как вес спрыгнувшего с крыши тела прибивает меня к земле. Мы с нападающим одновременно вскакиваем на ноги, и, хотя капюшон его наброшен, я вижу блеск в безжалостных глазах.

Ненависть вскипает во мне, я выхватываю из-за пояса второй кинжал, так что теперь у меня в руке по ножу, и устремляюсь на противника.

Он отбивается с такой же скоростью, наши руки яростно мельтешат, так что только искры летят от сталкивающихся лезвий. У него сильная защита, пробиться через нее непросто, однако я не сдаюсь, поскольку иного выхода нет. Один из нас падет первым, и это буду не я.

Его промах минимален, но любая ошибка в таком бою дорогого стоит. Он просто недостаточно проворно отдергивает руку, и мое лезвие отрезает ему большой палец, пройдя прямо сквозь кость и оставляя верхнюю половину болтаться на мышцах и сухожилиях.

Незнакомец в капюшоне взвивается от боли, и я что есть сил лягаю его в живот, намереваясь покончить с этим, прикончить его. Но, к моему изумлению, он обращается в бегство.

Если они слывут воинами, наводящими на всех такой страх, разве могут Капюшоны быть трусами? Отложив этот вопрос в сторону, бросаюсь вдогонку. Он кидается в амбар, но, если ему кажется, что там он будет в безопасности вместе со своим напарником, то он понятия не имеет, кто у него на хвосте.

Я распахиваю амбарную дверь, готовая сразиться с любым, кто меня за ней поджидает, и замираю как вкопанная. Амбар пуст. Здесь никого нет.

Спрятаться почти негде – урожай в этом году не задался, – и я заглядываю за каждый мешок зерна, за каждую груду ящиков, под каждую кипу пустых мешков на чердаке. Внимательно осматриваю пол в поисках люков или тайных полостей. Ничего. Единственный вход и выход – через дверь, в которую зашла я.

Они просто испарились. Пропали, как дым в ночи.

Мы возвращаемся во дворец обескураженные и в сомнениях. Я не верила в то, что Капюшоны – тот враг, которого нельзя победить, но как уничтожить то, чего не видишь? Хотя еще рано, по прибытии я сразу же отправляюсь в покои Ины. Возможно, если она узнает, насколько близко Капюшоны подобрались к ее обожаемому Рэйфу, она согласится дать нам армию, в которой мы так остро нуждаемся.

Стучу в дверь, и Ина откликается, приглашая войти. Но в тот момент, когда я вхожу в комнату, кто-то выходит из нее. Человек быстро опускает голову, однако я где угодно узнаю эти янтарные глаза. Сердце подскакивает, становится комком в горле, и я на мгновение забываю, как дышать. Когда я видела его последний раз, он выпрыгивал из окна, предварительно вогнав мой нож в грудь Торина.

– Чем я могу вам помочь?

По голосу я понимаю, что единственная помощь, которую Ина готова мне оказать, это столкнуть меня одним пинком с утеса повыше.

Быстро собравшись с мыслями, я убираю с лица все следы тревоги от встречи с убийцей. Последнее, чего бы мне хотелось, так это дать понять, что я его признала.

– Извините, что беспокою, – начинаю я с дружеской теплотой. – Я искала Гая.

Ина нарочито внимательно осматривает пустую комнату.

– Ну, как вы можете заметить, его тут нет.

– Вы правы. Простите.

И я поспешно закрываю за собой дверь. Смотрю в оба конца коридора в поисках следов несостоявшегося убийцы. Он исчез так же быстро, как и из комнаты Торина в ту роковую ночь.

Сердце колотится, и я припускаю бегом. Мои друзья уже расходятся по покоям, и при виде моей паники они меняются в лице.

Я завожу их в комнату Астрид и рассказываю о том, что видела.

Повисает молчание.

– Ты уверена? – спрашивает Якс, обмениваясь озабоченными взглядами с Мордекаем.

– Да, – отвечаю я, ругая себя за глупость, поскольку только теперь до меня доходит. Подсказка была в манере Астрид, да и всех Хранителей, вести бой. Их техника показалась мне знакомой, потому что напомнила о том, каким исключительно умелым бойцом был тот человек. – Убийца был Хранителем. Он пришел убить меня.

– Выходит, о тебе знал кто-то еще, – предполагает Мордекай. – Клянусь, я понятия о нем не имел. Я прибыл на Восток один.

Я доверяю ему полностью. В его изумлении нет обмана.

– Значит, Рэйф пронюхал. Или Арлан. Или Ина. Кто-то, или все они, знали и послали человека убить меня, чтобы устранить угрозу трону.

– Когда у него не получилось, вероятно, он решил, что твоего ареста достаточно, чтобы помешать тебе стать настоящей проблемой, – говорит Астрид.

Олвин поднимается и обнимает меня.

– Он не знал, с кем имеет дело, – говорит она с такой отчаянной преданностью, что мне становится больно.

– Что будем делать? – спрашивает Якс.

– Ничего, – отвечает Мордекай, и все смотрят на него с удивлением.

Кроме меня. Кажется, я понимаю его замысел и совершенно с ним согласна.

– Ничего? – А вот Якс еще не понял.

– У нас есть преимущество, – объясняет Мордекай. – Они не знают, что мы их раскусили. Если мы сейчас откроем карты, то проиграем, поскольку у нас пока нет поддержки. Но мы ее получим. Все больше Хранителей недовольны тем, что вынуждены сидеть за этими стенами, а люди снаружи страдают. Когда мы расскажем им о том, что произошло этой ночью, к нам захочет присоединиться еще больше сочувствующих. Что еще важнее, лишь очень немногим нравится Рэйф – его поддерживают лишь из преданности Арлану. Если сумеем убедить их в том, что Марианну собирались убить, мы покончим с заговорщиками раз и навсегда.

– Тогда дождемся подходящего времени, – говорит Астрид. – Времени, когда сможем собрать армию.

Мне удается благодарно кивнуть в ответ, однако в действительности я не перестаю думать о Торине, о выражении его лица, когда на него напали, обо всем, через что он прошел из-за меня. Это все моя вина. Сейчас мне как никогда хочется оказаться с ним рядом.

Я спохватываюсь, что до сих пор не поведала друзьям о своем споре с Гаем. Но сейчас он представляется неважным по сравнению с масштабом нового открытия. Кроме того, откладывая в долгий ящик свое стремление стать волшебницей, я получаю время на то, чтобы познакомиться с другими Хранителями и заручиться их поддержкой.

Потому что больше я не тешу себя никакими иллюзиями. Капюшоны – не единственные, с кем мне предстоит сразиться. Я вступаю в войну с Рэйфом, которая длится уже не один месяц. Просто я об этом не догадывалась.

22

Остаток дня мы проводим вместе, вырабатывая стратегию. Несмотря на всю серьезность разговоров, я не могу не заметить, как Мордекай улыбается про себя.

– Что тут смешного? – интересуюсь я в конце концов, раздраженная тем, что он способен веселиться в подобной ситуации.

– Ты, конечно.

– Я? Что я такого сделала?

Его улыбка ширится:

– Ты решилась стать королевой.

– Наконец-то, – добавляет Якс.

Я отмахиваюсь, однако понимаю, что он говорит правду. В какой-то момент в тот день я приняла решение. Я отказалась от судьбы волшебницы, а из Бронна получится Гадюка лучше меня. Власть королевы, возможно, скоротечна и на нее покушаются другие, однако я смогу воспользоваться ею во благо.

– Ну не могу же я позволить ему захватить престол? Он подослал ко мне убийцу. Точно знаю, что ему удалось смертельно ранить Торина. Он недостоин зваться королем. – Я подразумеваю Рэйфа, однако Арлан и Ина ответственны в той же мере. – И если я хочу покончить с Капюшонами, мне нужен трон.

– Хорошо, – говорит Мордекай. – Если ты определилась, людей будет проще сагитировать.

С наступлением вечера Яксу и Мордекаю приходится идти исполнять свои обязанности. Мы же остаемся вместе, не желая проводить время в одиночестве.

Я наблюдаю за Олвин и Астрид, которые сидят рядом, соприкасаясь плечами и коленками, и улыбаюсь про себя. Я знаю, что они сблизились, но в этом есть и что-то еще. Более глубокая привязанность. Это придает мне уверенности в том, что даже в темные времена, когда все кажется таким блеклым, всегда есть место дружбе.

Ночь полна тревоги, поэтому мы шепчемся обо всем и ни о чем, пока глаза не начинают слипаться, и только тогда мы решаем вздремнуть, чтобы затем отправиться на новое дежурство. Однако когда Олвин уходит, я задерживаюсь, чтобы поговорить с Астрид.

– Послушай, если со мной что-нибудь произойдет, позаботься об Олвин. Если я погибну, трон должен достаться ей, поняла?

Астрид не удается скрыть удивления – или озабоченности.

– Ничего с тобой не случится.

Однако моя смерть была предсказана, и я знаю, кто пытается меня убить. В запасном плане нет ничего нелепого.

– Ты сама сказала мне, что я не одинока, и была права. Установление мира потребует участия всех нас. Если меня не станет, я хочу быть уверена в том, что вы продолжите мое дело.

Астрид вздыхает и в итоге соглашается.

– И ты не хуже меня знаешь, что из Олвин получится исключительная королева, – заканчиваю я.

– Не думаю, что кто-нибудь станет спорить с твоим выбором, – говорит Астрид. – Но с тобой ничего не случится, поняла?

Я улыбаюсь, чтобы ее успокоить:

– Поняла.

Однако по дороге к себе я жалею о том, что не верю собственным словам. Я встревожена и не могу отделаться от ощущения, будто упускаю что-то важное.

Вид тела, растянувшегося на полу перед моей спальней, прогоняет все мысли.

– Гай! – Я подбегаю к нему, не зная, жив ли он.

К счастью, он шевелится, хотя, оказавшись рядом, я вижу, что у него течет кровь из живота.

– Гай, что случилось?

– Я пришел с тобой повидаться, – говорит он, постанывая от боли. – Они уже были тут… они дрались, и он пырнул меня.

– Кто дрался?

– Мордекай. Он жив?

Я вскакиваю и бросаюсь в комнату, которую явно обыскивали. На полу за кроватью лицом вниз лежит Мордекай, и я подбегаю к нему.

– Нет, нет, нет! – кричу я.

Горе душит меня, когда я переворачиваю его на спину и вижу пустые остекленевшие глаза. На лице удивление от того, что кто-то его превзошел. Я прикасаюсь к его груди, и мои пальцы становятся мокрыми от крови. Удар клинка пришелся точно в сердце.

– Прости, – говорю я ему, смахивая пряди с его лба, мечтая, чтобы он очнулся, улыбнулся мне и посмеялся над тем, что я купилась на его розыгрыш.

Однако ничего не осталось, и потеря холодом растекается по моим венам. Я уже ничем не могу ему помочь, но Гай еще жив, и потому я заставляю себя оставить друга и вернуться к учителю.

– Мордекай мертв. Давайте я вам помогу, – предлагаю я, однако Гай отталкивает меня.

– Нет, я могу сам о себе позаботиться. Ты должна его остановить, того, кто это сделал. Он сбежал из дворца. Если пойдешь нашим маршрутом, ты перережешь ему путь. Пожалуйста, ты должна поймать его.

Он наверняка имеет в виду желтоглазого убийцу. Вероятно, тот понял, что я узнала его, и наведался ко мне, хотя я даже предположить не могу, что он искал и почему там оказался Мордекай. Проверял, вернулась ли я целой и невредимой к себе в спальню? Или хотел со мной о чем-то переговорить? Неужели я уже никогда не смогу его об этом спросить?

Я крепко сжимаю руку Гая, не обращая внимания на кровь.

– Я поймаю его.

Дав клятву, я бросаюсь в ночь, полная решимости на сей раз не упустить убийцу.

Оказавшись на улице, я сразу же спохватываюсь, что не прихватила с собой плащ. Сегодня воздух холодный, но у меня нет времени на раздумья. Я осматриваюсь, ловя взглядом движение. Какое-то время ничего не замечаю и уже начинаю отчаиваться, думая, что меня снова провели, но тут вижу тень, взбирающуюся по стене, и кидаюсь в погоню.

Убийца перемахивает через парапет и устремляется к ближайшему поселению, а я мчусь за ним, не обращая внимания на разрывающиеся легкие и заставляя тело бежать так, как никогда раньше.

Однако я теряю его. Замедляя бег, прислушиваюсь, пытаясь снова выйти на след. Он исчез. Крадусь дальше, внимательно озираясь, но его и в самом деле больше нет. Как в случае с Мордекаем, когда его преследовал Бронн. Как и с тем Капюшоном.

Понимание приходит слишком поздно. Мой мозг лишь сейчас осознает то, что было пугающе очевидно. Я и не должна была найти его. Меня заманивали в ловушку.

Лезвие оказывается у моей шеи слишком быстро.

– Даже не думай сопротивляться.

Я послушно поднимаю руки, сдаюсь. А затем резко запрокидываю голову и наношу удар в лицо моему противнику. Я слышу, как ломается его нос, бью по кисти и разоружаю. Поворачиваюсь, чтобы продолжить бой, однако он исчез. Не успеваю я собраться, как кто-то сильно пинает меня в спину, отчего я подаюсь вперед. Сильный удар ноги валит меня на землю. Я успеваю извернуться, отражаю кулак, нацеленный мне в грудь, перехватываю руку и наваливаюсь на нее всем весом, одновременно вскакивая на ноги. Теперь уже он теряет равновесие, и я обрушиваю на него град ударов – в челюсть, по ребрам, в живот.

– Довольно!

Окрик заставляет меня прервать атаку, и я оглядываюсь через плечо. Из темноты выходит полдюжины фигур. Капюшоны. Один из них держит ребенка, девочку, указывая ножом на ее горло.

– Двинешься – прирежу ее.

На сей раз я сдаюсь по-настоящему.

– Кто вы?

– Ну что за обескураживающе скучный вопрос! – восклицает человек у меня за спиной, и это последнее, что я слышу, получая по голове и теряя сознание.

Когда я прихожу в себя, руки связаны за спиной, на ногах – веревки, и меня бьет по щекам поразительно красивая женщина.

– Наконец-то, – говорит она, замечая, что я моргаю. – Труп твой мне не нужен.

Я осматриваюсь, стараясь понять, где оказалась. У помещения высокий потолок, украшенный резными балками. Такого количества свечей, которые озаряют пространство, я еще не видела. Их свет отражается от огромных куч золота и хрусталя. Как будто богатство целого острова собрано в одной комнате. Кажется, мы в храме. Вдоль стен помещения стоят шесть Капюшонов, отрезая все пути к бегству.

– Чего вы хотите?

Голова все еще болит после полученного удара, мысли путаются.

– От тебя? Ничего. – Красавица улыбается, будто мы старые подруги. – Я всего лишь торгую.

Я смотрю на нее волком.

– Чем?

– Чем угодно. Всем. Артефактами, кладами, людьми.

Я пытаюсь заставить мозг меня слушаться.

– Так вы и есть Грииб?

Обычная история – Хранители предполагали, что имеют дело с мужчиной.

– Да, а ты Марианна, так что дальнейших представлений не требуется.

– Так, значит, вы воровали детей… для кого-то еще?

Она улыбается:

– Я рада, что Ворн не вышиб из тебя способность соображать.

Возможно, она торопится с выводами, потому что понимание происходящего дается мне совсем не просто.

– Кому нужно столько детей? Для рабства? На кого вы работаете?

– На всех, кто готов достойно платить. Но так уж получилось, что тот, для кого я забираю детей, заказал мне тебя. – Грииб смеется. – О, не переживай, он скоро будет здесь. Не напрягай свою миленькую головку.

Я проверяю прочность моих пут, но они не поддаются. Грииб замечает мою попытку и неодобрительно цокает языком.

– Не обижай меня, пожалуйста. Были предприняты все меры, чтобы ты не сбежала. Я не сомневаюсь в том, что раньше тебя недооценивали. Понимаю. Даже когда все очевидно, никому не хочется верить, что женщина может быть настолько умелой, настолько умной, настолько неудержимой. Они всегда поражаются, когда мы даем им отпор. – Она снова смеется. – Но я этой ошибки не допущу. Я знаю, на что мы способны. И я не получу выкуп, если не доставлю тебя. Живьем.

– Могу заплатить вам больше, – замечаю я, пытаясь затронуть ее торгашескую сущность. – Если хотите золота, я могу достать золото.

Только сперва вырежу ей сердце. Если оно у нее есть.

Грииб поджимает губы, будто обдумывая мое предложение.

– Соблазнительно, но нет. Мне нравится мой заказчик. Мы хорошо сработались. Он часто обращается и вознаграждает более чем удовлетворительно. Кроме того, мне нужно поддерживать репутацию. – Она некоторое время разглядывает меня, после чего подается вперед. – Хотя вот это я все же возьму. – И она срывает с моей шеи ожерелье Торина. – Дорогая штучка, полагаю.

– Верните сейчас же! – рычу я.

Грииб улыбается:

– Миленькое, согласна. Возможно, я даже оставлю его себе.

– Меня будут искать, – заверяю я, стараясь не обращать внимания на ее колкости. – А когда найдут, вам не жить.

– Ты не перестаешь меня разочаровывать.

Голос раздается от дверей, и моя кровь стынет в жилах. Его я меньше всех ожидала здесь увидеть. К нам ковыляет Гай, от прежней раны не осталось и следа.

– Твои друзья тебя не найдут, как никогда не могли найти Капюшонов.

– Гай?

У меня разрывается сердце при мысли о том, какой же я была слепой. Это был он, все время. Почему я не понимала? Конечно же, он. Кукловод, манипулировавший всеми нами. Он даже показал мне – не стал скрывать свою жажду власти. А я была слишком поглощена собой, чтобы увидеть.

– У них ведь есть талисманы, верно? Как у Мордекая. И как у того убийцы, которого ты подослал.

– Молодец, – говорит он, слизывая с губ слюни. – Почти в точку. Если не считать того, что я не посылал убийцу на Восток. Это был замысел Арлана. Я не хочу твоей смерти. Однако сегодня – да, я воспользовался убийцей в собственных интересах.

– Ты убил Мордекая?

– О, Мордекай просто оказался не в том месте не в то время. Нет, убийца был нужен только для того, чтобы заманить тебя в ловушку. Я знал, что, увидев его, ты бросишься за своими друзьями, и это даст мне время, чтобы обыскать твою спальню. Кроме того, я знал, что ты погонишься за ним, думая, что он ранил меня. Ты очень предсказуемая. Откуда мне было знать, что Мордекай наведается к тебе в комнату именно тогда, когда мы с убийцей будем в ней рыться? Он слишком многое увидел, и от него пришлось избавиться. Полагаю, мы уже никогда не узнаем, что он хотел сказать тебе.

Я подавляю приступ горя.

– А твоя собственная рана?

– Свиная кровь. Обычная обманка.

Мне хочется орать от сознания своей глупости.

– Чего ты от меня хочешь?

– Нам нужно многое обсудить, – отвечает Гай, вынимая из-под одежд бутылку и передавая ее Грииб. – Но сейчас не время и не место. Давай переберемся в более спокойное место, хорошо?

Капюшоны набрасываются на меня. Я сопротивляюсь из последних сил в тисках моих пут, так что унять меня им удается только сообща. Один запрокидывает мне голову, другой зажимает нос, рот открывается, и мне в горло выливается зелье. Вкус отвратительный, и меня бы стошнило, если бы мне не сжали челюсти. Последнее, что я вижу перед тем, как все превращается в черноту, – человек, которому я доверяла, ухмыляется от удовольствия.

Пещера холодная и сырая, наполненная ядовитыми запахами. Хотя я едва пришла в сознание, понимаю, что нахожусь в вонючей яме. Поднимая раскалывающуюся голову, вижу ряды клеток. Птицы, звери, растения. Не понимаю, что передо мной, но необязательно прибегать к волшебству, чтобы уловить витающее в воздухе отчаяние и страдание.

Глубоко в сердце этого ада меня тоже поджидает клетка. Меня заталкивают внутрь, ключ поворачивается в замке, и вот я уже одна, а мой мозг пытается проснуться после того снадобья, который мне дал Гай.

Здесь нельзя встать в полный рост. Клетка позволяет стоять лишь ссутулившись, поэтому я сажусь на твердую землю, влажную от водорослей. Даже вытянуть ноги негде, поэтому приходится неудобно их поджать.

Я в гневе – главным образом на себя. Если я не смогла довериться Бронну, человеку, которого люблю и который любит меня, что заставило меня думать, будто я могу доверять Гаю? Как же я не поняла, что он и есть мой истинный враг? Я была настолько ослеплена жаждой знаний, что мне даже не пришло в голову задуматься, каковы его мотивы.

Подозреваю, что скоро я узнаю про них предостаточно.

Наконец он заявляется. Промурыжив меня несколько часов, после которых все тело горит от неудобного положения, Гай заходит в пещеру. Я замечаю, как все живое съеживается при его появлении. Даже растения никнут.

– Ну, что скажешь? – начинает он, придвинув к моей клетке табурет и присаживаясь, чтобы дать отдохнуть изуродованным ногам. – Нравится моя коллекция?

У меня нет ни малейшего настроения общаться с ним.

– Что я тут делаю?

– Ты моя гостья, Марианна, – отвечает он с мягкой улыбкой. – Ты должна этим гордиться – очень немногие побывали в моей пещере. Лишь избранные.

– Я твоя пленница, – подчеркиваю я, безразличная к его сладким речам. – Что тебе от меня надо?

– Ты могла бы быть моей ровней, – заявляет он, и я улавливаю в его голосе искреннее разочарование. – Но стоило тебе показать себя в истинном свете, я понял, что ты не такая, как я думал. Ты тут потому, что мне бы не хотелось, чтобы твой потенциал пропадал зря.

Понятия не имею, о чем он.

Он запускает руку под складки одежды и извлекает знакомую записную книжку. Мою книжку. Так вот что он разыскивал у меня в спальне!

– Весьма познавательное чтиво, – говорит Гай, перелистывая страницы. – Но я надеялся, что найду в ней больше касательно твоих способностей восстанавливать жизнь.

– И из-за этого весь сыр-бор?

Гай наклоняется вперед, игнорируя мой вопрос.

– Хочу тебе кое-что показать. Будешь себя хорошо вести, если я тебя выпущу?

– Нет.

Он смеется и окликает помощников. Появляются двое Капюшонов, и Гай жестом велит им открыть клетку.

– Думаю, ты почувствуешь, что лекарство еще не выветрилось. Ты не сможешь сопротивляться, даже если бы захотела.

Капюшоны вытаскивают меня за волосы и, поддерживая под руки, волокут из пещеры в коридор. Я не понимаю, что Гай собирается мне показать, пока туннель не становится шире, переходя в другую яму, и я бросаю взгляд в нее.

Бесконечные ряды клеток, заполненных детьми. Как и в моем случае, теснота не дает им пошевельнуться. Они не издают звуков. Они сдались. Они ждут прихода смерти.

Кричу на Гая, кидаюсь в его сторону, мечтая убить его, однако я слабее, чем предполагала. Мои ноги подламываются, и я падаю на пол бесформенной кучей.

– Ублюдок! – кричу я, и меня охватывают рыдания.

Когда Капюшоны ставят меня на ноги, Гай лишь хихикает.

– Вечная защитница невинных, – говорит он, продолжая посмеиваться. – Они ведь живы, не так ли? Их кормят и поят. Чего еще им желать?

– Что ты с ними делаешь?

– Они такие же мои гости, как и ты. Не такие особенные, как ты, но, тем не менее, важные.

Может, зелье на меня еще и действует, однако на сей раз мой рывок увенчивается успехом, – я умудряюсь влепить ему пощечину.

Как только моя и его кожа соприкасаются, между нами словно пробегает огонь. Как тогда, когда я лечила его ожог, потрескивание жара нарастает – только теперь, когда он пытается отпрянуть, я удерживаю его. Между нами образовывается связь, и я чувствую, как Гай отчаянно старается ее разорвать. Я заглядываю в его прошлое, заглядываю его глазами, с его точки зрения, будто живу в нем. Связь становится сильнее, и я не даю ей порваться, стремясь заглянуть в его память, обнаружить, что он там прячет.

Я иду по дворцу, но не по сегодняшним обветшалым руинам, а по залам в самом расцвете их славы. Однако вокруг паника и суета. Я спешу по пустым коридорам, останавливаюсь перед какой-то дверью и толкаю ее. Внутри женщина – величественная и красивая, ведущая себя с демонстративным достоинством. За ее юбки цепляются двое маленьких детей. Она определенно боится, однако при виде меня расслабляется. Нет сомнения в том, что эта женщина – королева.

– Гай, – говорит она дрожащим голосом, – мы погибли?

– Никогда, – отвечаю я не тем голосом, который знаю. Он выше и моложе. – Я пришел, чтобы отвести вас в безопасное место.

Королева вцепляется в мою руку. Я опускаю взгляд и вижу, что все мои пальцы на месте, кожа – здоровая и без изъянов.

– Спасибо тебе, – говорит она, и я чувствую, что она благодарна от всего сердца.

Я отвешиваю поклон.

– Ваш вечный слуга. А теперь идемте, нам нужно поторопиться. Они захватили замок.

Прижав к себе детей, королева выбегает из комнаты, и мы спешим по опустевшему коридору. Я слышу звуки схватки неподалеку, и дети начинают плакать.

Я веду их вниз по лестнице и вдоль темного прохода.

– Мы почти у цели, – говорю я, пропуская их вперед.

В конце коридора дверь. Это тайный выход из дворца, но, когда королева дергает за ручку, дверь оказывается заперта. Она пробует снова и снова, но напрасно.

– Мы в ловушке, – говорит она исступленным шепотом.

– Скоро все кончится, – отвечаю я, и королева вздрагивает. Что-то в моем лице тревожит ее.

– Гай?

Позади нее открывается еще одна дверь, и в коридор высыпает дюжина мужчин. Они одеты во все черное, и их ни с кем не спутать.

– Не сопротивляйтесь, ваше величество, – прошу я. – Будет только хуже.

После чего поворачиваюсь спиной к ней, к ее детям и их отчаянным крикам о помощи, ухожу в комнату, откуда вышли люди, и захлопываю дверь.

Даже через дверь я продолжаю слышать вопли, но не обращаю на них внимания. Я стою перед высоким человеком, облаченным в наряд Змеи, такой мне знакомый.

– Где мальчишка? – Гадюка недоволен.

– Мои люди уже ищут его, – мягко отвечаю я. – Не беспокойтесь, мы его найдем.

– Уж постарайтесь. Мне было приказано уничтожить всех членов этой семейки.

– Мне понятны ваши приказы, – говорю я с неожиданной свирепостью. – Вы бы их не исполнили без моей помощи. Не забывайте.

К моему удивлению, Гадюка слегка съеживается. Я никогда еще не видела Гадюк испуганными.

– Вас вознаградят за содействие. Плата будет в точности соответствовать вашим требованиям.

– Мне нужна свежая кровь и любые части тел, которые вы сможете предоставить.

Гадюка кивает:

– Мои люди об этом позаботятся. Могу я узнать, что вы намерены с ними делать?

– Даже если я вам расскажу, вы мне не поверите…

* * *

Связь резко обрывается. Это Гаю наконец удается оторвать меня от своего мозга. Но я уже прекрасно знаю, как он собирался с ними поступить.

Гай так таращится, что мне становится интересно, сколько длилась наша мысленная связь и что он увидел в моей памяти.

– Ты предал их, – говорю я.

Ноги подкашиваются. Тюремщики подхватывают меня, не давая упасть, а Гай кричит, чтобы они швырнули меня обратно в клетку.

Пока меня волокут по пещере, до моего сознания доходит суть происходящего, и я прихожу в смятение. Он не потомок того волшебника, который служил королевской династии Запада, – он и есть тот волшебник. Он помог Гадюке истребить королевскую семью – мою семью, – а взамен получил их плоть и кровь. Когда-то я предпочитала волшебство трону, потому что думала, будто волшебство – это та власть, которую нельзя забрать. Теперь я понимаю, что и здесь ошибалась. Гаю нужны были их тела только ради волшебства, которое текло в их венах. Чтобы сделать себя сильнее. Чтобы стать более могущественным. С тех пор он прожил на украденной власти не один век.

Отчаяние переполняет меня, и я не замечаю, что мы вернулись в первую пещеру до тех пор, пока меня не заталкивают обратно в клетку. Теперь я вижу окружающие меня цветы и животных в новом свете. Думаю о детях в соседней пещере. Он вытягивает из всех жизнь для собственных нужд. Его порочность не имеет границ.

Гай садится рядом, и я закрываю глаза.

– Ты дал их убить.

Он ничего не отрицает и не спрашивает, о чем это я. Он знает, что я видела.

– Они заслуживали смерти, – заявляет он с нескрываемым презрением. – Какое они имели право царствовать? Они были дураками, все до последнего.

– Они доверяли тебе.

– Одна из их многочисленных ошибок. Понимаешь, многие столетия волшебники говорили королям, что делать. Мы были мудростью и разумом всего происходящего. Однако с нами продолжали обращаться как с подчиненными, которых всегда можно заменить. Даже хуже. – Он с отвращением цедит каждое слово. – Нас звали, когда мы были им нужны, и прогоняли, когда нужда проходила. Мой совет всегда становился словами короля. И кто меня за это уважал?

Я смотрю на него и не верю глазам.

– Уважал? Ты их убил потому, что хотел уважения?

– Я хотел существовать! – Теперь он кричит. Даже после всех этих лет горечь вскипает моментально. – Я был для них невидимкой, но кто позволял им править? Я! Только я.

– Ты был их советником.

– В этом-то вся проблема. Слишком долго нас, волшебников, отстраняли от дел, держали у ноги, тогда как власть должна была быть у нас, – мы должны были править. Я поклялся изменить порядок вещей и посвятил жизнь возвеличиванию волшебников.

– Но не справился, – насмехаюсь я. – Ты по-прежнему всего лишь советник.

– Власть – штука забавная, – говорит он. – За десятилетия я понял, что можно иметь гораздо больше, оставаясь в тени. Думаешь, у Грииб или этого придурочного принца есть какая-то власть? Они были моими марионетками, моим прикрытием до тех пор, пока я не стал готов сам взяться за дело. А когда появилась ты, я думал, что наше время пришло. Наконец-то собрат – сестра – по волшебству, да еще и королевских кровей. Вместе мы могли бы править всеми Двенадцатью островами, Марианна. Никто не смог бы остановить нас. Но ты не оправдала моих надежд. Ты слишком слаба, чтобы править. Теперь мне придется использовать тебя иначе.

– Крови моей хочешь?

– Волшебства.

Подкатывает тошнота, внутренности сжимаются. Не думаю, что он станет меня просить.

– Наши с тобой волшебные способности почти одинаковые, – продолжает он. – Мы оба связаны с жизненной силой природы. Но я вижу ее такой, какая она есть, – это ценный ресурс. Ты мечтаешь возвращать ее другим, а я хочу владеть ею для себя. Когда-то ты меня спросила, какой экзамен я был вынужден сдать, чтобы стать волшебником. Я всегда знал, что это будет за экзамен, что должно быть сделано. Моя мать была слабой женщиной, страшившейся моего волшебства. Думала, ремешок выбьет его из меня. Меня радует, что она стала той, кто помог мне раскрыть мои способности полностью, когда я выжал из нее ее энергию, спящее в ней волшебство, вместе с жизнью. Смерть была мне неинтересна, она ограничивала время на воплощение моих планов, поэтому я с помощью своего дара продлил себе жизнь, забрав энергию у других. Волшебство, которое я получил из крови твоих предков, придало мне могущества и позволило жить долго. Но когда оно исчерпалось, пришлось искать новые источники силы. Мои собственные пальцы некоторое время служили источником волшебства, но в конце концов мне уже нечего было отрезать. Украденный голос у птички или цвет у цветка недостаточны для усиления моего могущества, они лишь поддерживают меня. Поэтому я поручил Грииб отлавливать для меня детей. Их юные души – гораздо более питательная пища. Но для того, чтобы раз и навсегда покончить с врагами, мне нужна настоящая сила. А ты, моя дорогая, так и пышешь неиспользованными запасами.

23

– Ты собираешься меня убить?

– Не сразу. Я убедился в том, что забирать энергию у живых эффективнее, чем у мертвых, поэтому твое волшебство гораздо ценнее для меня, пока ты дышишь. Но я переживу тебя, содрав с тебя волшебство, как мясо с кости, и тогда ты умрешь. Но не переживай, до этого пройдут годы.

Как обнадеживающе! Если Гай был готов изуродовать собственное тело, боюсь подумать, что он сделает с моим.

– Отпусти детей, – говорю я дрожащим от безысходности голосом. – Если я для тебя настолько более ценна, освободи их. Они тебе больше не нужны.

– Почему ты так или иначе всегда заботишься о посторонних тебе людях?

– Это называется человеческой порядочностью. Вероятно, ты слишком зажился, чтобы помнить, что это такое.

– Как ты правильно заметила, ты – моя пленница. Тебе не положено выдвигать требования. Я же, с другой стороны, хотел бы у тебя кое-что выяснить.

Очевидно, что моя записная книжка была не единственным, что он искал.

– Где Волшебник?

Этого я не ожидала. Он ведь Волшебник.

– Ты о ком?

– О женщине. О той, ради которой ты пришла сюда. Я видел в твоих воспоминаниях ее подземный кокон. Только волшебник может погрузить себя в подобную спячку. Где она?

Эстер! Каждый раз, когда я видела женщину в коконе, это была Эстер? Теперь понятно. Если Гай ищет способ одновременно продлить себе жизнь и заполучить больше сил, еще одна волшебница будет превосходным источником. Должно быть, она почувствовала опасность и затаилась.

Наступает моя очередь смеяться:

– Это были не воспоминания. Просто сон. Я понятия не имею, где она.

Его лицо превращается в гримасу злобы, он хватает первое, что попадается под руку, – в данном случае это оказывается миска, – и швыряет ее в мою клетку. Я отшатываюсь, хотя решетка защищает меня.

– Тогда где книги?

Я наблюдаю, как он бесится, и думаю, как долго он пытался это выяснить. С того самого дня, когда я впервые упомянула о рукописях, которые обнаружила на Востоке? Некоторые из них находятся у Бронна, и значит, Гай ни за что не заставит меня открыть их местоположение.

– Зачем они тебе? Что ты надеешься узнать?

Еще только задавая вопрос, я предполагаю ответ. Мой дар. Для него всегда было важно, чтобы я овладела им. Это что, настолько редкий талант, что он хочет сделать его своим? Или в его одержимости восстановлением жизни имеются и какие-то более темные причины?

Гай пытается совладать с собой, от напряжения у него трясутся губы.

– Ты скажешь мне, где они.

Моя решимость не уступает его:

– Нет, не скажу.

Он прищуривается:

– Он ведь умрет. – Мой испуг смешит его. – Тот принц, которого ты оставила? Кровавая луна вот-вот наступит, осталось всего несколько циклов, а с ней подоспеет и его смерть. Я видел это. Сама ты его уже не сможешь спасти, но, если расскажешь то, что я хочу знать, я позабочусь о том, чтобы он выжил.

О Торин! Это все моя вина. Я подвела его. Но я не отдам его жизнь в руки убийцы. Хватит с меня веры не в тех людей. Теперь я верю одному Бронну. Если кто и сможет спасти Торина, то только он.

– Думаешь, я поверю твоему очередному вранью? Я не скажу тебе ничего.

Гай пристально на меня смотрит, и на его лице появляется зловещая улыбка. У него в запасе другой план.

– Тогда я узнаю твои секреты по-плохому, ты не против?

Он отнимает у меня первый палец через три дня. До этого он заставляет меня наблюдать за своими экспериментами, показывает, как забирает цвет у самых ярких цветов и, что еще хуже, вырывает песню из птичьего горлышка. У него есть змеи, которых он унижает, выцеживая яд. Всякий раз обмен энергией наполняет его жизнью, тогда как его жертвы чахнут. Мне еще предстоит увидеть, как он колдует над детьми, и сейчас я думаю только об этом.

Пытаюсь воспользоваться собственным волшебством, чтобы сбежать, призываю его, однако ничего не происходит. Я даже не чувствую его в себе.

– Пока ты боишься того, кем являешься, больше не надейся к нему прибегнуть, – свысока поучает Гай, когда обнаруживает меня без сил на полу после одной из подобных попыток. – К счастью, у меня таких ограничений нет.

Удаление пальца причиняет больше боли, чем я могла себе вообразить, – это такая агония, что к ней невозможно подготовиться, – однако я продолжаю молчать о том, где находятся книги. Меня держат его подручные, так что ему не приходится до меня дотрагиваться. Гай явно боится снова восстановить между нами связь. Хотя он мог бы узнать о книгах через мои воспоминания, у него, видимо, еще немало секретов, которыми он не намерен делиться. Сквозь слезы я наблюдаю, как он забирает часть меня и кладет в котел, а потом часами читает заклинания. Когда же он, наконец, выпивает получившееся варево, эффект моментален. Я вижу рябь у него под кожей – волшебство червячками расползается по венам.

Глядя, как он поглощает то, что некогда принадлежало мне, я ненавижу его сильнее прежнего. Это не просто мой палец, это мое волшебство. Гай не имеет на него прав. И то, что он его присвоил, – серьезнейшее из преступлений.

Однако вкус ему явно понравился, потому что за последующие несколько дней он удаляет еще два пальца на руках и четыре на ногах, решая поместить их в банки и поберечь на будущее.

– На случай, если ты помрешь от инфекции, – заявляет он, оборачивая мои обрубки тряпками, чтобы остановить кровотечение, и стараясь, чтобы ткань не давала мне к нему прикоснуться. – Хочу сберечь часть твоей энергии.

Я думаю, что хуже уже быть не может, но ошибаюсь.

Как-то утром Гай приходит меня проведать. Дальняя сторона пещеры открывается наружу, и я могу определить время по теням, падающим на пол. Считать проходящие дни и знать, что с каждым днем уходят надежды моих друзей меня найти, уже само по себе является пыткой. Нет, я их не жду – Гай слишком хитер для этого, – однако я отчаянно хватаюсь за малейшую искру надежды.

У него уже вошло в привычку садиться рядом со мной, будто я его домашняя зверушка. Протягивает свою когтистую руку.

– Я знаю, что ты гадала, как я это сделал. Ты слишком любопытная, чтобы не заинтересоваться.

Я чувствую, что съеживаюсь.

– Я рассказывал тебе о жертвах, Марианна. В этом предмете, признаемся, ты была не на высоте. Задолго до нашей встречи я хотел освоить искусство исцеления. Я говорил тебе, что для того, чтобы лучше понять волшебство, нужно проводить эксперименты. Моя рука подходила для этого лучше всего. Смогу я переломать себе кости и восстановить их?

Он помахивает своей клешней и смеется.

– Понятно, что я не справился, как и ты с твоими крысами. Но я считаю, что пора возобновить наши занятия, что скажешь?

Ко мне снова подходят два Капюшона, точно так же, как когда он украл мои пальцы на руке и ноге. На сей раз я не кричу. Я не визжу, не умоляю, не делаю ничего из того, что делала, когда он резал меня впервые. Я слишком опустошена, чтобы сопротивляться.

– Интересно, – говорит Гай, – получилось бы у тебя лечить крыс одним прикосновением, если бы у тебя было достаточно мотивации? Думаю, я могу тебе с этим помочь.

Обратной стороной топора он со всей мочи бьет меня по руке. Я слышу треск кости, и меня пронзает горячая белая боль. Я бы упала на пол, если бы меня не держали.

– А теперь лечись.

Я почти не слышу его слов сквозь грохот агонии у меня в голове, но он сломал мне не только руку. Сломлен мой дух, и я слишком испугана, чтобы ослушаться его.

Я зажимаю раненую руку здоровой и усилием воли приказываю ей восстановиться. Но, как и тогда, когда я пыталась призвать волшебство, чтобы сбежать, мой зов не встречает ответа. Во мне лишь пустота, до бесконечности заполненная безысходностью.

Когда я начинаю всхлипывать, Гай бьет меня по щеке. Моя слабость воспринимается им как оскорбление. Он сделал это машинально, не думая о последствиях, но быстро понимает, что произошло. Мы соприкоснулись кожей, однако связи не возникло.

Он одаривает меня издевательской усмешкой.

– Интересно. Похоже, теперь я обладаю твоим волшебством. Ты больше не можешь заглядывать мне в голову.

Я смотрю на него сквозь слезы:

– А ты не можешь заглянуть в мою.

Его глаза от ненависти превращаются в бусинки.

– Неважно. – И он грубо хватает мою руку, улыбаясь, когда я взвиваюсь от боли. – А теперь давай посмотрим, смогу ли я использовать твое волшебство более эффективно.

Большую часть дня он бубнит заклинания, однако моя кость не заживает. В конце концов – какое облегчение – он сдается и велит бросить меня обратно в клетку в наказание за мою никчемность.

Из жалости – по его словам – Гай ждет, когда боль слегка уляжется, прежде чем продолжить. На сей раз он ломает мне голень, и я на некоторое время теряю сознание. У нас снова не получается вылечить мои раны. Я ничего другого и не жду, а вот Гай в бешенстве.

Никакие силы не позволяют ему овладеть искусством врачевания, и, несмотря на боль, это даже приносит мне некое подобие удовольствия.

– Ты мне завидуешь, – говорю я, упав головой на решетку моей клетки. Голос мой тих, безжизнен, но я знаю, что он меня слышит. – Ты потратил все эти годы на обретение власти, но мое волшебство тебе неподвластно. Даже когда ты пытаешься вытянуть его из меня.

– Думаешь, я тебе завидую? Посмотри на себя, жалкое, никчемное создание.

– От этого ты ненавидишь себя только сильнее. Каково это – завидовать тому, кого ты презираешь?

И я начинаю хохотать и плакать одновременно, потому что мы оба обречены на жизнь в кошмаре.

С тех пор его посещения становятся менее частыми. Без него проходят целые дни, пока как-то утром он не является снова, изучая бумаги и стараясь найти вожделенные ответы.

– Мои друзья меня ищут?

Я ненавижу себя за то, что спрашиваю, понимая, что выказываю тем самым свою слабость, но я больше не могу выносить неведение.

Гай поднимает глаза:

– Нет.

– Почему нет? – Все глупые мечты о спасении испаряются. – Даже Олвин?

– Они думают, что ты сбежала.

Я поднимаю голову как можно выше.

– С чего им так думать?

– С того, что в твоей спальне был найден мертвый Мордекай. Я просто убедил всех, что он потерял из-за тебя голову, явился к тебе, требуя большего, чем ты была готова дать, и что ты убила его из соображений самозащиты. Я им сказал, что ты сбежала из страха и чувства вины.

– Они никогда тебе не поверят.

Мои друзья не могут не услышать в подобной истории ложь.

– Почему нет? Ты же поверила. Ты доверяла мне полностью – точно так же, как и они. Хранители принадлежат мне.

Я удивленно таращусь на него.

– Что ты имеешь в виду?

При виде моего беспокойства его глаза вспыхивают весельем:

– Я сам создал их. Мне ведь приходилось присматривать за твоими предками.

Горе охватывает меня целиком.

– Ты создал Хранителей?

– Я знал, что тот мальчишка выжил после кровопролития на Западе. Мне надо было выследить его, чтобы закончить начатое. Правда, я узнал о его семье то, о чем не догадывался раньше. В венах королевского рода и правда течет волшебство – хотя и дремлющее. Сами Острова это поняли, но правители слишком редко им пользовались и не умели повелевать таящейся в них силой, поэтому им и были нужны волшебники. Вкусив их крови, я ощутил эту слабость. Я мог бы убить мальчишку, да, но что потом? Чтобы получить нужное мне могущество, следовало набраться терпения. Запастись временем. Я предвидел, что наступит день, когда родится ребенок, который сможет контролировать то, что пульсирует в его крови, редкий правитель, чье волшебство будет ярче самого солнца. Такого могущества я жаждал превыше всего и потому ждал.

– Так вот зачем тебе нужны были Хранители? Чтобы линия крови не прервалась.

– Я увидел эту возможность. Вдохнул в людей надежду. Позволил им бороться за будущее, в которое они могли верить. Разумеется, я управлял ими на расстоянии, но они служили моей цели – искать и защищать потомков, пока не родится тот, кто мне нужен.

– А другие линии тогда почему не уничтожить? Того же Рэйфа? В нем есть волшебство?

Гай фыркает.

– В этом придурке? Нет, волшебство есть лишь в крови основной ветви. Другие представители рода нужны мне были только затем, чтобы служить моим целям. Чтобы развязать мою войну. Очень легко подчинить людей своей воле, если пообещать им власть. Как быстро они начинают верить в то, что заслуживают ее, что они лучше остальных, что заполучить ее можно любой ценой!

Значит, надвигается война. Та, что окончательно уничтожит Двенадцать островов и поставит их в зависимое положение от Гая.

– Я думал, что жду твою мать, – продолжает Гай. – Ее волшебство лежало почти на поверхности, и я следил за его ростом, пока росла она. Я задумал разрушить ее мир, а потом явиться и спасти ее. И тут твой отец все испортил.

Я вспоминаю о том, что рассказала мне на Девятом бабушка: мои родители говорили, что за ними охотятся. Я тогда решила, что речь шла об Адлере.

– Они бежали от тебя?

Гай кивает:

– Но не успел я их схватить, как родилась ты. Как же содрогнулись Острова! Ты думаешь, Марианна, любой способен на то, что можешь ты? Думаешь, любой может призвать морских хищников? Ты живешь с большей властью, чем заслуживаешь. Когда ты впервые ступила на эту землю, я понял, что наконец явилось истинное дитя островов. И я послал Гадюку найти твоих родителей. Снова мне пригодились мои связи на Востоке.

– Так Адлер убил их… для тебя?

– Весьма умело, полагаю. Он должен был доставить тебя ко мне, но, правду говорят, Змее доверять нельзя. Во всяком случае, я знал, где ты, живая и здоровая.

Будто весь мир уходит из-под ног и не за что схватиться.

– Так это был ты. Все время – только ты.

Гай празднует окончательную победу.

– Да, моя дорогая.

Он приходит все реже, вода в моей миске все чаще успевает высохнуть до его появления, так что я уже думаю, что умру от обезвоживания и избегу новых пыток. Однако Гай всегда успевает вернуться, чтобы спасти меня. Чтобы осудить. Как-то после его ухода до меня доходит по-настоящему. Я умру здесь, в этой безысходной пещере. Но не скоро. Я буду гнить тут годами. Я смотрю на свои искалеченные руки и цепенею. Гай растащит меня по кусочкам, он будет становиться все сильнее, а я слабеть. Я уже ощущаю это. Ему никто не сможет противостоять, и то, что было до него, покажется цветочками. Как и предвидела Старая Грязька, он уничтожит все.

Когда исчезают последние крохи надежды, я оказываюсь в такой тьме, о которой даже не подозревала. Мне холодно и одиноко. Все потеряно.

И тут в пустоте передо мной начинает мерцать бледный огонек. Уныние нашего уединения нарушила звездомолька, ее переливающиеся крылышки неистово трепещут, будто искорки света. Она такая крохотная – и такая живая! В дальнем уголке моей души ей отзывается тлеющий уголек. Я успела забыть красоту жизни. Ее цвет. Ее силу. Ее волшебство.

Я хочу жить.

Хотя мое волшебство по-прежнему меня страшит, если я останусь здесь, Гай в любом случае использует его во зло. Я должна попытаться – чего бы мне это ни стоило – остановить его.

Но я не знаю, достаточно ли меня уцелело, чтобы с этим справиться.

Кладу свои окровавленные, искореженные руки на замок клетки и вызываю волшебство на поверхность. Если Гай хоть чему-то меня научил, так это тому, что я обладаю огромным могуществом. Иначе я не была бы ему нужна. Сознание того, что я ему настолько дорога, придает мне уверенности.

Ничего не происходит. Пустота, в которой некогда обитало мое волшебство, расширилась и поглотила меня всю. Мою надежду. Мою силу. Мое будущее.

– Ну пожалуйста, – умоляю я, снова пытаясь призвать волшебство. – Пожалуйста.

В итоге одна из моих многочисленных ран начинает кровоточить – и все.

Я закрываю глаза и вспоминаю тех, кто мне дороже всего. Вспоминаю Грейс и Томаса. Торина и Шарпа. Бронна. Я больше никогда их не увижу. Горячие слезы текут по моим щекам. Любовь не должна причинять такую боль. Гай пытал мое тело, однако именно мысль о них, сознание того, что я никогда больше их не встречу, наносят мне смертельную рану в самое сердце.

Я истошно кричу, вкладывая в этот звук всю свою ненависть, отчаяние и горе, и изо всех сил трясу прутья решетки.

– Ну же! – кричу я им, себе. – Ну же!

Что-то шевелится во мне, что-то позабытое, что-то знакомое. Тлеющий уголек в самой глубине моего сознания разгорается, тепло расходится, пробуждая волшебство, – поначалу медленно, потом все быстрее, будто ему не верится в счастье снова выйти на волю.

Мне тоже не верится, и с моих губ срывается легкий смешок. Я крепко вцепляюсь в прутья, боясь, что могу в очередной раз его потерять.

– Бренна, хирри, – произношу я, повторяя заклятия, означающие «гори» и «огонь».

Только теперь это не просто слова. Я и есть эти слова, я и есть волшебство. Все едино. Кровь бежит по телу, по раскаленным венам, и я вижу, как замок начинает плавиться, жар пышет через кончики оставшихся пальцев, пока металл окончательно не превращается в жидкость и дверь не распахивается. Я ловлю ртом воздух, не зная, как остановить этот поток, потому что у меня кружится голова, будто сама кровь покидает тело. Я сжимаю то, что осталось от моей кисти, в кулак, и волшебство приостанавливается, пульсируя под кожей в ожидании следующего распоряжения.

Я свободна. Теперь весь вопрос лишь в том, хватит ли у меня сил встать, не говоря уж о том, чтобы двигаться. Но я должна – просто должна, – иначе я хуже, чем покойник. Если Гай застукает меня сейчас, он разрежет меня на мелкие кусочки и будет так держать, а я буду молить о смерти.

Исполненная уверенности, я обращаю волшебство на себя. Приложив ладонь к сломанной ноге, снова пытаюсь правильно срастить кости с помощью прикосновения. Но, как бы я ни напрягалась до пылающей боли в венах, я вынуждена признать поражение. Подобное умение просто вне моих сил, и у меня нет времени, чтобы тратить его на несбыточные мечты.

Я вываливаюсь из клетки, боль пронзает меня, но я не обращаю на нее внимания. Я – Гадюка. Я – королева. Я не могу позволить какой-то боли остановить меня. Я знаю, что пытаться сбежать тем же путем, каким я сюда попала, бессмысленно. Там стоит охрана, а я уже не в состоянии сражаться. Однако из дальнего конца пещеры исходят свет и воздух, дразнящие своей близостью. Это мой единственный шанс, и потому я тащу свое разбитое тело в том направлении, заглушая голос в голове, твердящий, что нельзя бросить остальных. Я хочу спасти их всех: детей, птиц, цветы, но сейчас не в силах им помочь, и, как бы мне ни было больно, принимаю эгоистическое решение спасаться сама. Если я выживу сегодня, вероятно, смогу спасти их завтра.

Если. Вероятно.

Сейчас ни то ни другое не выглядит реальностью, поскольку я ощущаю, что последствия пыток разрушают меня снаружи и внутри. Путь до входа в пещеру занимает вечность, делая каждый следующий шаг, я думаю, что вот сейчас явится Гай и обнаружит меня. А потом наконец понимаю, почему он оставил этот выход без присмотра.

Отверстие проделано высоко в отвесной стене скалы. Передо мной – смертельный обрыв, под которым океан.

Меня охватывает паника. Я чувствую прилив страха и мешком падаю на пол. Отчаяние вернулось. Оно смеется надо мной за то, что я могла возмечтать о свободе.

Но тут налетает порыв морского ветра, и соль обжигает лицо, как пощечина. Единственная альтернатива – уползти обратно в клетку и ждать смерти, а этого удовольствия я Гаю не подарю. Смотрю вниз, на бушующие воды под утесом, бьющиеся об острые скалы, и начинаю улыбаться. В моей голове созревает замысел. Замысел отчаяния, замысел, которому едва ли удастся воплотиться, но это хоть что-то. Уж лучше я погибну, пытаясь выжить, и лишу Гая его волшебства, чем буду дальше влачить свое бессмысленное существование.

Времени не остается. Я плетусь обратно в пещеру так быстро, как только могу, и подхожу к клеткам, в которых живут змеи. Я видела, как Гай забирает яд у всех, кроме одной, – рогатой черной змейки, спинка которой испещрена зигзагами шрамов, из которых Гай пускал ей кровь. По какой-то причине он избегал ее яда, и я могу лишь догадываться, что этот яд особенно беспощаден. Мама тоже рассказывала мне про смертоносную гадюку. Предполагаю, что это она и есть. Больше мне не выдержать, мое тело слишком разбито, так что, если я хочу сбежать, мне нужна помощь. Я вспоминаю, как Мама рассказывала древнюю легенду, согласно которой, если смертельная гадюка захочет, ее яд подействует как лекарство. Один укус этой змеи, и я либо смогу двигаться дальше, либо погибну на месте. В любом случае я буду свободна.

Некоторое время мы со змеей смотрим друг на друга. Я молчу. У нас с ней нет общего языка, однако существуют и другие способы передать мысли. Как когда-то, целую жизнь назад, я смотрела в глаза древесному медведю, так и теперь заглядываю в глаза змее, делюсь с ней болью, безысходностью и прикладываю изуродованную руку к решетке. Змея медленно подвигает ко мне свою головку, раздвоенный язычок лижет мою кожу, мою кровь. А потом с удивительной точностью она всаживает клыки в мою плоть.

Боль моментально проходит, не совсем, но достаточно для того, чтобы стать выносимой, и меня охватывает облегчение. Хотя эффект наверняка временный, змея отдала мне свой яд, как подарок одной пленнице от другой.

Когда она разжимает челюсти, я отнимаю руку и открываю клетку. На замок Гай считал необходимым закрывать только мою дверцу. Свобода – единственное, чем я могу отплатить гадюке, но мне некогда ждать и наблюдать, как она выползает наружу, я уже занята тем, что открываю все остальные клетки, позволяя животным выбраться, если у них хватит сил. Птицы машут слабыми крылышками и летят к воздуху, грызуны юркают в трещины стен, а змеи извиваются в пыли, сливаясь с ней цветом. В последней клетке сидит маленькая черная чайка. Она беззвучно пищит на меня – немая и жуткая. Я, как могу, подхватываю пичугу и вынимаю из заточения. Она тощенькая и слабенькая, а потухший взгляд молит о смерти.

– Не сегодня, подружка, – шепчу я.

Я доношу чайку до выхода и позволяю ветру потрепать ее перышки. Чайка открывает клюв, но никакого звука не следует, – печальное зрелище. Я наполняю волшебство своим негодованием и с облегчением чувствую, как оно снова поднимается на поверхность, – на сей раз еще быстрее – и закрываю глаза.

– Талла.

Я приказываю птице говорить, посылаю волшебство заполнить оставшуюся после воровства Гая пустоту. Под кожей пузырится жар, кровь закипает силой, которая передается чайке, окутывая ее энергией и возвращая украденное.

Воздух оглашается сладким пением. Я открываю глаза и вижу, как пичуга заливается от всего сердца. У меня получилось! Но нет времени радоваться даже чуду.

– Мне нужна твоя помощь, – дышу я ей на ушко. – Найди Коготка и пришли его ко мне. Ты справишься?

Пичуга пищит, но уверенности в ней нет. Полет предстоит долгий, а ее тельце пусто.

– Ничего страшного, – говорю я, поглаживая нежную головку. – Я помогу.

И я снова концентрируюсь на энергии, все еще зудящей в кончиках пальцев. Я собираюсь поделиться с птицей жизнью, а у меня нет никакой другой, кроме моей собственной. Я не стану красть чужую, как Гай.

– Возьми, сколько надо, – предлагаю я, и слова задувает ветер. Я чувствую, как моя энергия передается птице, чувствую, что слабею, а она наливается силами. Когда пичуга начинает биться в руках, я останавливаю поток. – Флауга. Лети, подружка. И удачи тебе.

Я раскрываю ладони. Чайка взвивается в воздух. Она устремляется ввысь и прочь, с удовольствием кружит и парит и в конце концов берет курс на восток и исчезает из виду. Я улыбаюсь, но тут же осознаю, насколько ослабла. С горечью понимаю, насколько тесно волшебство связано с жизненной силой. Я видела это, видела, как Гай забирает ее себе, но впервые пережила сама и теперь вынуждена признать, что тело чувствует себя обездоленным. Как хочется восполнить эту силу, как легко было бы оправдать свой поступок тем, что мне надо выжить. Черта, разделяющая добро и зло, больше не кажется очевидной, и это ужасает меня. Но пока я не позволю волшебству поглотить меня. Не сегодня.

Я подползаю к самому краю провала, так что свисаю над бездной. Даже после укуса смертельной гадюки я не смогу самостоятельно спуститься с этого утеса, – не смогла бы, даже если бы все мои пальцы были на месте. Мне по-прежнему нужна помощь. Я не стану требовать ее ни у кого и ни у чего. Но я не настолько горда, чтобы не попросить.

– Вейтья.

Я говорю в пустоту, надеясь, что кто-то меня услышит. Камень, как уже один раз прежде, или океан. Но мне отвечает безмолвие.

– Пожалуйста, – прошу я, и мой голос прерывается всхлипом. – Помогите мне.

До моих ушей долетает отдаленный шум, похожий на гневный рык, и я замираю в страхе, думая, что это Гай, однако быстро сознаю, что звук доносится снаружи, а не изнутри.

В поисках его источника я прищуриваюсь и вижу, как в море начинается странное движение, будто часть его отделяется от основной массы и устремляется в другом направлении. Уже не шум, а гром катит в мою сторону – волна против волн. И только когда она оказывается поблизости, я вижу, что же пришло мне на помощь.

Морской жеребец – наполовину пена и вода, наполовину плоть и кровь, – зовет меня пронзительным ржанием.

Я не колеблюсь. Отталкиваюсь от утеса и падаю. Ветер качает меня, как в люльке, а потом жеребец взлетает и подхватывает. Удар не сопровождается болью – только тепло жизни подо мной. Я протягиваю руку к водянистой шее, и то, до чего я дотрагиваюсь, моментально превращается в твердую форму.

– Спасибо тебе, – говорю я, хотя, возможно, не произношу ни звука. Возможно, я просто повторяю эти слова в голове, но я уверена, что жеребец меня слышит.

– Ты можешь отнести меня на Восьмой остров?

Я знаю, что только думаю об этом, не имея сил на большее, однако стоит мысли сложиться, как мой спаситель уже припускает с потрясающей скоростью, галопируя по воде так, что за ним остаются гигантские волны.

Через некоторое время я теряю сознание. Я давно не была в такой безопасности и чувствую, что морской жеребец сможет меня защитить. Просыпаюсь я уже на знакомом белом, искрящемся песке Восьмого. Жеребца нигде не видно, воды совершенно спокойны, и хотя мне далеко не хорошо, отдых придал мне немного сил. Посылая мысленную благодарность океану, зная, что мой друг меня услышит, я тащусь через пляж.

Понятия не имею, сколько прошло времени с тех пор, как я сбежала, но я все еще в опасности. Пора переходить ко второй части моего плана.

Пора прятаться.

24

Хижина Эстер встречает меня холодом запустения. Ничто не изменилось с тех пор, как я была тут в последний раз, если не считать одной важнейшей детали: моего понимания того, что с ней произошло. Она уловила опасность, исходившую от Гая, и спряталась. Теперь я знаю, на что он способен, на что он пойдет, чтобы украсть мою силу, и собираюсь сделать то же самое.

Наконец-то до меня доходит то, что я должна была понять давным-давно. Эстер не бросила меня, точно так же, как я не бросила своих друзей. Она посылала мне сны, пытаясь показать свое нынешнее местонахождение, – не для того, чтобы я ее нашла, но советуя скрыться. Но еще важнее то, что я осознала и кое-что другое. То, почему эта лужайка кажется настолько лишенной волшебства. Эстер наложила на нее чары, чтобы спрятать от посторонних глаз. От глаз Гая. А это значит, что пока я здесь в безопасности.

Мне нужно написать послание Бронну. Он последний, кого мне следует просить о помощи, но единственный, кого я могу попросить. Настало время довериться ему полностью.

Нет ни перьев, ни чернил. Я заглядываю во все уголки, так ничего и не найдя, осматриваю другие хижины. Удача улыбается мне, когда я обнаруживаю старую книжку, из которой вырываю лист, но вот с чернилами придется что-нибудь придумать.

У меня нет ни ножа, ни какого-либо иного оружия, поэтому я нахожу палку и затачиваю один ее конец камнем. Проткнув себе палец деревянным острием, смотрю, как на коже распускается алый цветок крови. И начинаю писать.

Пишу коротко, сжато. Собственный план, начертанный кровью, заставляет меня задуматься, уж не сошла ли я с ума. Это чистое безумие. Но других вариантов у меня нет. Я снова выдавливаю кровь и продолжаю писать, перечисляя то, что хочу от Бронна. Еще я хочу сказать, что скучаю по нему, остро переживаю его отсутствие, но не решаюсь. На бумаге для этого больше не осталось места.

Я лежу под звездами. Я слишком утомлена, чтобы спать, и вместо этого прислушиваюсь к тому, как внутри меня происходят приливы и отливы волшебства. Оно знает, что я собираюсь сделать, и оно согласно. Я просто должна продержаться подольше, чтобы увидеть воплощение задуманного.

Никто не появляется. Никто меня не находит, не тревожит, я спрятана на этой лужайке, как это и задумывалось Эстер. Где бы она сейчас ни была, надеюсь, она в безопасности.

К утру то, что я так стремилась увидеть, возникает вдали. Поначалу это всего лишь черная клякса на предгрозовом небе, но через считанные минуты морской гриф уже снижается, пробуждая меня от сна наяву.

Коготок пикирует мне на плечо, с нескрываемой любовью поклевывает мне ухо, и я еле останавливаю себя, чтобы не задушить птицу в объятиях. Никогда еще я так не радовалась ему.

– Хорошая птичка, – говорю я, благодарная за его скорое появление. – Окажи мне услугу, дружище. Можешь отнести это Бронну? – И я показываю ему свернутый трубкой окровавленный листок бумаги.

В ответ огромный гриф пронзительно кричит, а я глажу его крылья уколотым пальцем.

– Он в порядке?

Птица с пониманием наклоняет головку, и я вижу, как в ее мудрых глазах сверкает сочувствие.

– Получше меня, наверное? – смеюсь я. – Это нетрудно. Передай это только ему и больше никому. И, Коготок, присмотри за ним для меня.

Коготок издает тихий клекот и, пока я прилаживаю свиток к его лапке, тычется клювом в мое лицо. Теперь, когда он тут, я не хочу с ним расставаться. Он – отрадная часть той жизни, которую мне жаль терять. Но другого пути вперед нет.

– Удачного полета. Быстрого полета, – шепчу я Коготку на ушко.

И одним могучим взмахом крыльев огромная птица устремляется ввысь, на Восток.

Теперь мне остается только ждать. И готовиться.

Проходят дни и ночи, а я тем временем отдыхаю телом и оттачиваю свой план. Я знаю, что должно быть сделано, но все зависит от Бронна и от того, готов ли он пойти на то, о чем я прошу.

Искореженные пальцы на руках и на ногах начинают заживать. Я думаю об Олвин и моих друзьях Хранителях. Ненавидят ли они меня за те преступления, которые, как им сказали, я совершила? В безопасности ли они? Отважится ли Гай показать свое истинное лицо или будет притворяться дальше? Опасения за них угрожают раскрыть меня, но тревоги – дело пустое. Они могут постоять за себя, да и я сейчас ничего не в состоянии для них сделать.

Я пью дождевую воду из листьев и жую жесткие стебли подорожника, растущего в песке. Этого немного, однако при наличии во мне остатков яда смертельной гадюки – достаточно.

В конце концов я решаю, что пришло время покинуть убежище лужайки. Если Бронн взял курс на Запад сразу, как только получил мою весточку, скоро он будет здесь. Я хочу сразу встретить его.

Путешествие до побережья сопряжено с болью, тело, которым давно не пользовались, не слушается, переломанные кости срастаются неправильно. И я боюсь. Я безоружна, не могу себя защитить. Я уязвима, и это пугает.

Однако тут нет ни души, эта часть острова совершенно безлюдна. Я подумываю, уж не дело ли это рук все той же Эстер, – она наверняка использовала бы все волшебство, которое имелось в ее распоряжении, чтобы отогнать непрошеных гостей.

Песок встречает меня покалывающим теплом волшебства, и я уютно устраиваюсь среди дюн в верхней части берега, скрытая от всех, кто может пройти мимо, – сушей или морем. Пытаюсь припомнить, когда в последний раз крепко спала.

Я жду на протяжении долгих дней, наблюдая, как поднимающееся солнце пять раз сменяет правление луны. Меня одолевают сомнения. Что, если Бронн не примет мой призыв о помощи? Большинство было бы не готово дать мне то, о чем я попросила. Однако Бронн – не большинство, и я должна верить в то, что он по-прежнему тот, кого я знала, несмотря на все, что натворила, чтобы уничтожить его.

На шестой день я наконец вижу у горизонта «Деву», сперва – лишь пятнышко, но оно быстро растет, как и мое напряжение.

Он пришел.

С тех пор как я бежала от Гая, единственным моим спутником оставалась усталость, но сейчас я должна стряхнуть ее с себя. Пришло время воплотить мой план, – если Бронн на него согласится.

Я иду по берегу, чувствуя, как алмазики впиваются мне в ноги, и сжимая их между оставшимися пальцами. Ритм, с которым волны закручиваются, устремляются вперед и обрушиваются на песок, успокаивает мои тревоги. Я наблюдаю за подплывающей шлюпкой, в которой сидит дюжина людей.

Они причаливают к песку, вытягивают шлюпку на берег, а я стою, присматриваясь, в ожидании. Бронн привел с собой часть команды, и мне радостно и больно на душе оттого, что в их числе я вижу Рэйвн. Черный наряд Змеи идет ей гораздо больше, чем мне.

Когда они уже почти рядом, Бронн дает остальным сигнал остановиться и приближается ко мне один. Волосы перехвачены на затылке, так что ничто не скрывает от меня его глаз, но сегодня я не могу ничего в них прочитать. Прошло слишком много времени. Я знаю только то, что мое сердце взывает к нему, хочет, чтобы он услышал, что оно по-прежнему принадлежит ему, как всегда.

Кажется, он постарел. Я не помню эту твердость в его лице и думаю, уж не я ли стала ее причиной, а может быть, за время нашего расставания с ним приключилось что-то плохое.

Потом я замечаю, как он смотрит на меня, и вспоминаю, что не скрываю от него своих страданий. Его взгляд не упускает ничего. Он видит мою сутулость, отсутствие пальцев, видит, что я хромаю, когда делаю шаг навстречу.

Не знаю, замечаю ли я в его глазах жалость. Если и да, то лишь на мгновение. Мастер притворства быстро ее прячет.

– Спасибо тебе, – говорю я, делая навстречу ему еще один неловкий шаг, – за то, что пришел.

Бронн не шевелится. От того места, где стоит его команда, веет холодным воздухом, и мне хочется расплакаться. Я перестала быть их частью.

– Ты не имела права вызывать меня подобным образом, – говорит Бронн, и его слова – лед.

– Но ты ведь получил мое послание? Прочитал, что я написала?

Я должна знать, станет ли он мне помогать. Готов ли в точности исполнить то, о чем я просила.

– Прочитал, – говорит он. – После всего, что ты со мной сделала, ты думала, я приду к тебе на помощь? Думала, я стану тебя спасать?

Меня охватывает паника. Что, если он не сделает этого?

– Зачем ты здесь? Если не ради помощи…

Мой собственный голос тих, но он слышит.

Ответ дается Бронну не сразу. Ему трудно подобрать слова.

– Потому что «Деве» нужен истинный капитан. – Он повышает голос настолько, чтобы было слышно на пляже. Он хочет, чтобы его слышали Змеи. – Востоку нужна настоящая Гадюка.

Я вижу позади него растерянное движение. Команда явно не подозревала, что они прибыли сюда за этим. Я смотрю на Рэйвн, во взгляде ее замечаю неуверенность. Рядом с ней Рен, он тоже хмуро взирает на Бронна. Больше среди них моих друзей нет, так что в остальных я не замечаю ничего, кроме возбуждения. Они чувствуют, что надвигается.

– Ты пришел потребовать титул?

Прежде чем кивнуть, Бронн с трудом сглатывает.

– Да.

Я поднимаю руки, я сдаюсь.

– Пожалуйста, Бронн. Я безоружна. Я даже не могу держать нож.

– Так будет только проще, – говорит он и без предупреждения, выхватив кинжал, кидается ко мне.

Я уворачиваюсь, как могу, но неустойчивые ноги спотыкаются в песке, и я падаю. Бронн наносит удар ножом сверху, но я успеваю откатиться и вскочить. Теперь мне ничего не остается, кроме как блокировать и отражать его атаки, но он в лучшей своей форме, а я – лишь бледная тень того воина, которым когда-то была. Я защищаюсь как могу, из последних сил, хотя и тело, и сердце заходятся криком протеста. Это невыносимо. Я обязана это вынести.

Команда ничего не предпринимает, просто стоит и пораженно взирает. Такое не каждый день увидишь. Даже Рэйвн и Рен не предпринимают попыток помочь мне, и их верность Бронну – еще один плевок мне в душу.

Я с трудом стою на ногах, а Бронн пользуется моей слабостью, делает подсечку, и я снова спотыкаюсь. Одной рукой он хватает меня, а другой подносит к шее клинок. На мгновение все остальное перестает существовать. Есть только мы двое, наши лица так близко, что я вижу в его глазах весь гнев, все сомнение. Мы оба задыхаемся, оба устали от этого боя. Я ненавижу себя за то, что причинила ему, что причиняю.

– Я люблю тебя, – шепчу я его губам, будто заклятие. Это правда, вечная правда.

Черты его лица озаряет чувство, и я больше не могу выносить его боль. Пора с этим кончать.

– Все хорошо, – говорю я, давая ему разрешение забрать то, ради чего он пришел. – Давай.

Мой приказ как будто придает ему решимости, и Бронн быстрым взмахом перерезает мне горло.

Все мое тело обдает жаром, и, хотя я ожидала этого, я не была готова. Влага стекает мне на грудь, одежда промокает, и на какое-то мгновение я оказываюсь в объятиях Бронна, из которых выскальзываю, теперь уже навсегда.

Земля останавливает мое падение, я ловлю ртом воздух, но захлебываюсь кровью. Мне страшно, с какой быстротой это все происходит, как поспешно жизнь покидает меня. Бронн победил, титул Гадюки отныне принадлежит ему. Он и его люди уйдут, вернутся на корабль, их встретят торжествующие крики, и, несмотря ни на что, я не хочу, чтобы они уходили.

Я умираю одна. Песок становится красным, впитывает тоску, страх и надежду, покидающие мое тело. Моя душа уходит, отдавая себя под присмотр земли.

Я боюсь.

Мне так грустно.

Я…

Благодарности

И снова я в долгу перед многими людьми, которые помогли мне на моем пути.

Перед моим сказочным агентом, Давинией Эндрю-Линч, которая каждый день поражает меня своим упорством и незыблемой поддержкой.

Перед моим исключительным редактором, Леной Макколи, чья мудрая и добрая проницательность ведет меня через каждую редактуру.

Перед всей командой «Ашетта» – ради меня вы прыгнули выше головы. Особенная благодарность Эмили Томас, Сэму Перретту, Наоми Бервин, Наташе Уэрити и Беки Мэнселл.

Перед моими девятнадцатью новыми друзьями – как же было здорово провести с вами этот замечательный дебютный год! Хочется сказать отдельное спасибо Люси Поури и Кэт Данн за то, что не дали мне сойти с ума.

Перед моей чудесной семьей, которая с такой добротой меня поддерживает. Мой отец прочитал-таки «Гадюку» и теперь может законно называть себя одним из самых страстных моих поклонников. Бесконечная благодарность моей маме за чтение всех черновиков, которые я пекла как блинчики, и за ее точные советы.

Перед моим муженьком Джо, каких один на миллион, который тоже читает черновик за черновиком и указывает мне правильное направление. И перед моими красавицами, Карой и Одеттой. Спасибо, что поддерживали меня в этот сумасшедший год непочатых дел. Люблю вас всех.

И наконец, огромное спасибо всем тем блогерам, продавцам книг, авторам обзоров, библиотекарям, учителям и читателям, которые поддерживали меня весь этот год и сделали его таким чудесным. Я искренне благодарна всем вам. Да, вам. Вы – лучшие!

Content

Бекс Хоган
Змея

Часть первая. Восток

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая. Запад

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Благодарности