Павел Басинский

Подлинная история Анны Карениной

Если же бы я хотел сказать словами все то, что имел в виду выразить романом, то я должен был написать роман – тот самый, который я написал, сначала.

Л. Н. Толстой в письме Н. Н. Страхову

Заранее приношу извинения перед дотошными читателями, которые, возможно, найдут в книге фактические неточности и ошибки, и уверяю, что они порой встречаются даже в самых строгих академических изданиях.

“Редакция Елены Шубиной” благодарит Государственный музей Л. Н. Толстого и музей-усадьбу “Ясная Поляна” за помощь в подготовке издания, а также киноконцерн “Мосфильм” и лично Шахназарова К. Г. за любезно предоставленные кадры из кинофильмов

Художник Андрей Бондаренко

© Басинский П. В., текст, 2022

© Бондаренко А. Л., художественное оформление, 2022

© Государственный Эрмитаж, 2021

© Киноконцерн “Мосфильм”, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

От автора

Эта книга писалась сама собой. Я выступаю в ней не столько как писатель, сколько как преданный читатель романа “Анна Каренина”. На протяжении многих лет я перечитывал его раз десять. И каждый раз возникало странное ощущение, что я читаю другой роман.

Скажут: обычное дело. С возрастом мы иначе воспринимаем те же книги. Но это не тот случай. Было время, когда я перечитывал “Анну Каренину” каждый год, проводя лето на даче. И каждый год чувство, что я читаю другой роман, меня не покидало. Едва ли за один год я сильно взрослел. Видимо, дело не во мне – но в самом романе.

Однажды я понял, что это становится родом сумасшествия. Нельзя постоянно перечитывать одну и ту же книгу, каждый раз понимая ее содержание по-другому. На какое-то время я выбыл из этого “спорта”, оставив в покое роман и самого себя. Но потом снова к нему вернулся, и он опять затянул меня, как черная дыра. И снова я читал какой-то другой роман о каких-то других героях.

Вот только один забавный пример… При перепрочтении романа я иногда обнаруживал, что у графа Вронского вдруг отрастала… борода. То, что этот красавец рано начал плешиветь, я замечал и до этого, но откуда взялась борода? Она то была, то ее не было. Вронский между моими чтениями романа жил какой-то своей жизнью, не зависимой не только от меня, но, кажется, и от самого Толстого. Когда хотел, отращивал бороду, когда не хотел, не отращивал или сбривал к тому моменту, когда я открывал книгу.

Но борода Вронского – это мелочь в сравнении с тем, что я каждый раз по-разному понимал мотивы поведения почти всех героев этого романа. Они всегда оказывались другими и всякий раз противоречили прежнему пониманию. Я не знаю случая, чтобы какой-нибудь роман оставлял во мне такое же впечатление.

И тогда я сказал себе: пора наконец остановиться и зафиксировать в своей голове какой-то один роман под названием “Анна Каренина”. Так возникла идея написать эту книгу.

Она писалась сама собой. Без плана, без концепций, без конструкции. Это лишь моя последняя версия подлинной истории Анны Карениной. Именно так: без кавычек. Это ни в коем случае не литературоведение. И это книга – повторюсь – не писателя, а читателя.

Я отдаю себе отчет, что никакой подлинной истории Анны Карениной не существует. Анн Карениных столько же, сколько читателей этого романа. Сотни тысяч Анн… Но я льщу себя надеждой, что моя книга поможет таким же, как я, фанатикам, подсевшим на этот роман, как главная героиня подсела на опиум, разобраться в своих личных Аннах. Разумеется, не согласившись со мной.

Памяти Анны Пироговой

Недалеко от Ясной Поляны на церковном кладбище в селе Кочаки, где находится семейное захоронение Толстых и покоятся дед Толстого, мать, отец, брат Дмитрий, жена Софья Андреевна, дети, любимая свояченица Татьяна Андреевна Кузминская и другие родные, есть одна скромная могила, которую никто из посетителей кладбища не замечал, пока возле нее не поставили табличку.

Надгробие представляет собой скромный известняковый саркофаг, на котором выбито:

Под сим камнем положено тело

Дочери Порутчика Девицы

Анны Степановны Пираговой

Жития ея было 32 года

Кончина была 4 генваря 1872-го года

Поставлен камень убитыми горем ея матерью и сестрою

В этой полустершейся надписи смущает странный оборот “положено тело”. Не “покоится прах”, не “нашла последнее пристанище”, а просто взяли и “положили тело”.

Но несведущий посетитель кочаковского некрополя удивится еще больше, когда узнает, что здесь, на церковном кладбище, “положено тело” несчастной самоубийцы, покончившей с собой крайне жестоким способом – бросившись под товарный поезд. Тем самым она хотела отомстить своему любовнику – соседу Льва Толстого по имению помещику А. Н. Бибикову, у которого служила экономкой. Так что по нынешним временам называть ее девицей тоже странно. Но это XIX век. Не вышла замуж – следовательно, девица.

Могила Анны Степановны Пироговой (через “о” в современном варианте, раньше писалось “Пирагова”) опровергает убеждение, что на православных, а уж тем более церковных кладбищах не хоронили самоубийц. Хоронили. Существовали разные исключения, чтобы обойти принятое Церковью в IV веке правило Святого Тимофея, архиепископа Александрийского, согласно которому самоубийц запрещено хоронить на православных кладбищах.

Исключения делались, например, если самоубийство было совершено в состоянии душевной болезни или неосознанно, под влиянием аффекта, как сказали бы сегодня. Впрочем, следствие, которое было проведено после истории с Пироговой, вообще признало этот случай даже не самоубийством, а несчастным случаем.

Хотя все понимали, что это не так.

Большинство читателей “Анны Карениной”, я уверен, и слыхом не слыхивали об Анне Степановне Пироговой. Кому нужна эта 32-летняя девица, ни портрета которой не сохранилось (да и вряд ли он был, кто бы стал писать портрет экономки?), ни истории ее жизни, кроме того, что она была любовницей Бибикова, ревновала его и бросилась под поезд.

Между тем именно Анна Пирогова подарила Толстому сцену, которая является одной из самых сильных в романе и которую мечтает сыграть любая мировая актриса. И играли: от Греты Гарбо до Вивьен Ли, от Софи Марсо до Киры Найтли, от Татьяны Самойловой до Татьяны Друбич и Елизаветы Боярской. И каждая старалась сыграть это по-своему, максимально эффектно. Для актрисы броситься под поезд – это то же самое, что для актера произнести монолог Гамлета “Быть или не быть?”.

Не думаю, что Толстой сам бы до этого додумался: бросить молодую женщину под колеса товарного поезда. В русской литературе героини предпочитали топиться: Лиза у Карамзина, Катерина Кабанова в “Грозе” Островского, Катерина Измайлова в “Леди Макбет Мценского уезда” Лескова…

Все три произведения написаны раньше “Анны Карениной”. Кстати, в черновой версии романа тело героини тоже сначала находят в Неве. Но Толстой перечеркивает это место и дает “железнодорожный” вариант. Так в мировой литературе появился неожиданный новый персонаж – поезд. Река или яд, которым отравилась заглавная героиня романа Гюстава Флобера “Мадам Бовари”, написанного двадцатью годами раньше “Анны Карениной”, персонажами быть не могут. Поезд – может. В поезде мы впервые встречаемся с Анной, поезд ставит последнюю точку в ее судьбе.

Если бы Анна Каренина утопилась, или отравилась, или выстрелила себе в грудь, или повесилась, это было бы несравненно более слабым финалом истории ее любви. Все было бы не то! Ни один из вариантов так не поражает воображение, как сцена, где молодая прекрасная женщина позволяет многотонной громадине раздавить себя.

В киноверсии 1948 года, где роль Анны играет несравненная Вивьен Ли, Анна даже не под колеса падает. Она стоит, гордо выпрямившись и широко раскрыв сияющие глаза, перед идущим на нее и громко гудящим локомотивом.

Повторяю, Толстой сам не додумался бы до такой сцены. Слишком уж радикальной она была по тем временам. Но вспомнил Анну Пирогову… Тогда-то и появилось имя героини – Анна. До этого были другие варианты: Татьяна, Анастасия… И весь трагический финал заиграл другими красками, звуками и смыслами.

Так частная провинциальная история, на которую в 1872 году обратила внимание только одна тульская газета, стала важной частью мирового шедевра. А несчастная девица, могила которой сиротливо приютилась рядом с семьей Толстого, своей смертью подарила вечную жизнь его героине. Потому что без поезда нет и Анны Карениной. Поезд – зримое воплощение ее судьбы, рока, который преследует ее с самого начала романа.

Когда я привожу своих друзей на кладбище в Кочаках, я непременно показываю им это надгробие и говорю: “Здесь лежит подлинная Анна Каренина”.

Скудные сведения о Пироговой есть в записке жены Толстого Софьи Андреевны.

“У нас есть сосед лет 50-ти, небогатый и необразованный – А. Н. Бибиков. У него была в доме дальняя родственница его жены, девушка лет 35-ти (32. – П. Б.), которая занималась всем домом и была его любовница. Бибиков взял в дом к сыну и племяннице гувернантку – красивую немку, влюбился в нее и сделал ей предложение. Прежняя любовница его, которую звали Анна Степановна, уехала из дома его в Тулу, будто повидать мать, оттуда с узелком в руке (в узелке была только перемена белья и платья) вернулась на ближайшую станцию – Ясенки (ныне Щекино Тульской области. – П. Б.) и там бросилась на рельсы, под товарный поезд. Потом ее анатомировали. Лев Николаевич видел ее с обнаженным черепом, всю раздетую и разрезанную в Ясенковской казарме. Впечатление было ужасное и запало ему глубоко. Анна Степановна была высокая, полная женщина, с русским типом и лица и характера, брюнетка с серыми глазами, но не красива, хотя очень приятная”.

Записка Софьи Андреевны озаглавлена “Почему Каренина Анна и что именно навело на мысль о подобном самоубийстве?”. Написана она уже после публикации “Анны Карениной” в “Русском вестнике” и выхода романа отдельным изданием. Имя Анна подчеркнуто Софьей Андреевной. У нее не было сомнений, что именно Анна Пирогова подарила имя главной героине.

Интересно, что в черновых набросках будущая Анна Каренина (Толстой еще только подбирал ей имя) тоже показана как женщина полная и некрасивая, но приятная. Это потом Анна станет “прекрасной”, способной свести с ума не только Вронского, но и твердого моралиста Левина.

Толстой не то чтобы дружил с Бибиковым. Они соседствовали, вместе охотились, иногда Толстой приезжал к нему вместе с женой. Софье Андреевне экономка Бибикова была симпатична. После ее смерти она отказала Бибикову от дома.

В том, что самоубийство Пироговой было обдуманным поступком, несмотря на вывод следствия, убеждают два факта: перемена белья и платья в узелке (приготовила для похорон) и письмо, которое она отправила любовнику со станции с ямщиком и которое он не принял. Его текст приводит Софья Андреевна в письме к своей сестре Татьяне Андреевне Кузминской: “Вы мой убийца; будьте счастливы с ней, если убийцы могут быть счастливы. Если хотите меня видеть, вы можете увидать мое тело на рельсах в Ясенках”.

Здесь же Софья Андреевна отмечает: “Случилось около Крещенья”. Крещение праздновалось в XIX веке по юлианскому календарю 6 января, а Пирогова бросилась под поезд “4 генваря”.

Анна Каренина покончила с собой в мае. Перед тем как совершить этот поступок на станции Обираловка Нижегородской железной дороги, она посылает Вронскому записку “в конюшни” (Вронский, страстный лошадник, продает своих лошадей). Записка его не застает, он уехал в имение к матери опять-таки по денежным делам. Записка возвращается к Анне, она отправляет ее с тем же посыльным в имение графини Вронской и еще дублирует ее телеграммой, не думая о том, что телеграмма будет получена раньше записки. Потом едет в поезде на станцию Обираловка близ имения графини, с тем чтобы самой увидеться с Вронским, не надеясь на записку и телеграмму, в которых она умоляет его срочно вернуться. На станции она узнает, что в имение графини отправилась коляска с княгиней и княжной Сорокиными. Анна Каренина ревнует Вронского к молоденькой княжне Сорокиной. Здесь же ей передают ответ Вронского, где он обещает вернуться к десяти часам. Ответ кажется ей холодным и небрежным. Что произошло дальше, знают даже те, кто ни разу не читал роман.

Так что история с письмом Пироговой любовнику тоже обыграна в романе, но в ином ключе. В записке Вронскому Анна признает себя “виноватой”. Пирогова винит одного Бибикова.

Пирогова совершает самоубийство обдуманно, приготовив смену белья и написав любовнику мстительное письмо. Анна бросается под поезд, не вполне понимая, что она делает. “Где я? Что я делаю? Зачем?” – спрашивает она себя, уже опустившись на колени перед колесами. До этого она отбрасывает в сторону “красный мешочек”. Он мешает ей опуститься на руки по ту сторону рельсов. Это дамская сумочка. Такие брали с собой дамы в путь на небольшие расстояния, зная, что в этот же день вернутся домой.

Решение Анны поехать в имение графини Вронской, учитывая, что графиня ее люто ненавидит, как и она ее, было полным безумием. Мысль упасть под поезд приходит к ней после известия о Сорокиных и ответной записки Вронского. И еще накладывается воспоминание о работнике станции, который случайно погибает под колесами поезда, когда Анна приезжает из Петербурга на московский вокзал в начале романа.

Анна Каренина уходит к любовнику от почтенного мужа, крупного государственного человека. Пирогова – бедная дальняя родственница и приживалка. И кончает с собой она не только от ревности, но и понимая, что ее место хозяйки дома, пусть и бесправной, теперь займет другая.

Что мы имеем в сухом остатке? Кажется, не много. Полнота фигуры. Анна Каренина не похудела в процессе работы Толстого от черновых вариантов к окончательной версии романа. Письма. Но они такие разные! Намеки Анны на то, что Вронский еще “раскается”, говорят о том, что мысль о самоубийстве все-таки зрела в ее голове. Вот и все. Анна и Пирогова – это совершенно разные женщины. Объединяет их только то, что обе – женщины, к которым охладели их возлюбленные.

Еще остается поезд. И анатомический стол, на котором Толстой увидел Пирогову, а Вронский – Анну. И ужас, который испытывают оба при этом зрелище.

В своих воспоминаниях “Моя жизнь” Софья Андреевна пишет: “Лев Николаевич потом рассказывал, какую ужасную картину он застал в Ясенках. Анна Степановна, совершенно обнаженная, большая, полная, с высокой грудью, лежала на столе. С затылка ее была поднята кожа, и густые черные волосы падали на лицо. Доктор, судебные власти и много мужчин любопытно окружали ее и готовились анатомировать”.

А вот что видит Вронский:

…на столе казармы бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное тело, еще полное недавней жизни; закинутая назад уцелевшая голова с своими тяжелыми косами и вьющимися волосами на висках, и на прелестном лице, с полуоткрытым румяным ртом, застывшее странное, жалкое в губах и ужасное в остановившихся незакрытых глазах, выражение, как бы словами выговаривавшее то страшное слово – о том, что он раскается, – которое она во время ссоры сказала ему[1].

Если внимательно сравнить эти два отрывка, мы обнаружим, что в них описана одна и та же картина. Софья Андреевна: “Много мужчин любопытно окружали ее”. Толстой: “Бесстыдно растянутое посреди чужих (мужчин. – П. Б.) окровавленное тело”.

И последнее. Вронский после самоубийства Анны чувствует вину перед ней и едет на Балканскую войну, желая погибнуть. Можно предположить, что человек, который отправляется на войну с такими мыслями, непременно и погибнет.

Бибиков, узнав о смерти Анны Пироговой, даже не приехал в Ясенки. Как пишет об этом Софья Андреевна, “на Бибикова это произвело мало впечатления, и он все-таки женился на немке, которая была ему хорошей женой…”.

Жизнь не роман.

Анна – сестра Эммы

Исследователь Толстого Б. М. Эйхенбаум пишет: “Французские критики в известном смысле правы, когда они видят в «Анне Карениной» следы изучения Толстым французской литературы – Стендаля, Флобера; но, увлекаясь патриотизмом, они не видят главного – того, что «Анна Каренина» представляет собой не столько следование европейским традициям, сколько их завершение и преодоление”.

Интересно, что в процессе написания “Анны Карениной” Толстой в письмах (дневник он в это время не ведет) ни разу не упоминает роман, который был непосредственным предшественником “Анны Карениной” – “Мадам Бовари” Гюстава Флобера. Он вышел во Франции отдельным изданием в 1857 году и уже на следующий год появился в русском переводе в журнале “Библиотека для чтения”. Оттиск с журнальной публикации находился в домашней библиотеке Толстого в Ясной Поляне. В 1919 году П. А. Сергеенко вслух читал этот роман Софье Андреевне незадолго до ее смерти.

Но читал ли его сам Толстой до написания “Анны Карениной”? Судя по тому, что друзья Толстого А. А. Фет и Н. Н. Страхов в письмах к нему, написанных во время создания и публикации “Анны Карениной”, в один голос твердили, что реализм его романа несравненно выше реализма Флобера, вопрос о преемственности этих двух произведений стоял довольно остро. Строго говоря, с точки зрения сюжетной схемы (жена изменяет добродетельному мужу и расплачивается за это своей жизнью), можно было даже говорить о “плагиате”.

Толстой на сравнение себя с Флобером, пусть и в свою пользу, делал “глухое ухо”. Пока он писал свой роман, Флобера для него как бы не существовало. Зато сразу по завершении “Анны Карениной” в письме к Страхову от 22 апреля 1877 года он вдруг разразился филиппикой против Флобера, но по поводу другого его произведения – “Легенды о св. Юлиане Милостивом”, которая появилась в русском переводе И. С. Тургенева в “Вестнике Европы”.

“У меня был «Вестник Европы», – пишет он. – Потехина повесть хороша; но что за мерзость Флобера, перевод Тургенева. Это возмутительная гадость”.

Однако здесь нужно учитывать его напряженные отношения с самим Тургеневым с 1862 года, когда они поссорились в имении Фета из-за резких слов Толстого о внебрачной дочери Тургенева Полине, которая воспитывалась во Франции в семье певицы Виардо. Дело тогда едва не дошло до дуэли.

Когда в 1883 году знакомый Толстого Г. А. Русанов беседовал с ним в Ясной Поляне и задал вопрос, читал ли он “Мадам Бовари”, Толстой уклончиво ответил, что читал, но “забыл”. Но если “забыл”, значит, читал давно, еще до написания “Карениной”?

В романе Толстого есть любопытная сцена, где Анна и Левин говорят о французской литературе. Она упоминает Эмиля Золя, Альфонса Доде, но молчит о Флобере. Но трудно предположить, что Анна пропустила самый громкий и скандальный французский роман первой половины XIX века – “Мадам Бовари”. Тем более что там была описана ее собственная история. Эта “фигура умолчания” говорит не об Анне. Это “молчит” Толстой. Но молчит очень выразительно. Зачем он вообще придумал эту сцену? Зачем-то же ему был нужен этот разговор Анны с Левиным о французских романах?

Но представим себе, что Анна стала бы обсуждать с Левиным “Мадам Бовари”. Это было бы еще более странно! Как если бы героиня одного романа обсуждала героиню другого романа, которая была ее предтечей.

Известно, что Толстой боготворил Руссо, подчеркивал влияние на себя Стендаля, восхищался Гюго и преклонялся перед Паскалем. Но вот о Флобере отзывался хотя и высоко, признавая его мастерство, но как-то холодно, без энтузиазма.

Зато Флобер пришел в бурный восторг, прочитав “Войну и мир” во французском переводе в 1880 году. Он писал Тургеневу: “Спасибо, что заставили меня прочитать роман Толстого. Какой живописец и какой психолог! Мне кажется, порой в нем есть нечто шекспировское. Читая, я временами вскрикивал от восторга, а ведь читать пришлось долго. Расскажите мне об авторе. Это первая его книга? Во всяком случае, карты у него козырные. Да, это очень сильно, очень”.

В 1904 году Толстой сказал в беседе с журналистом “Фигаро” Жоржем Бурдоном: “Один из любимых моих писателей – ваш несравненный Флобер. Вот поистине великолепный художник, сильный, точный, гармоничный, полнокровный, совершенный. Его стиль исполнен чистейшей красоты”. Но эпитеты “великолепный”, “совершенный” не из лексикона Толстого. В его устах это звучит слишком выспренно. Скорее всего, здесь надо делать поправку на то, что эти слова приводит французский журналист.

В 1901 году в беседе с другим французом, славистом Полем Буайе, Толстой назвал Флобера вместе со Стендалем и Бальзаком “настоящим мастером”. Но при этом произнес куда более важные слова: “Но пусть мне не говорят об эволюции романа, о том, что Стендаль объясняет Бальзака, а Бальзак, в свою очередь, объясняет Флобера… Я не разделяю мыслей о преемственности Стендаль – Бальзак – Флобер. Гении не происходят один от другого: гений всегда рождается независимым”.

Между двумя романами есть сходство, но нет генетической связи. Слишком разные героини и слишком разное отношение к ним двух великих писателей.

Эмма – мечтательная и сентиментальная простушка. На своем первом балу в доме маркиза она, глядя на светскую жизнь, мечтает быть такой же, как эти великолепные дамы. Флобер, хотя и добродушно, посмеивается над ней, как и над ее первой любовью – Леоном.

Анна – светская дама, которая сама сводит с ума блестящих светских мужчин вроде Вронского. И отношение к ней Толстого далеко как от иронии, так и от добродушия.

Эмма – безвольная жертва своей мечты о большой красивой любви. Ее жалко, и только.

Анна – тоже жертва своей мечты о большой красивой любви. Но она далеко не безвольна. Она – тайфун, который увлекает за собой и губит других. Жертвами ее уже не мечты, а воли к любви становятся два Алексея – Каренин и Вронский. Первый остается на руинах семейной жизни с двумя детьми Анны, своим сыном и дочерью Вронского. Вронский, который пожертвовал ради Анны карьерой, отправляется погибать на Балканскую войну.

У Эммы единственный прототип. Сюжет был подсказан Флоберу его другом Луи Буйле, которому посвящен роман. Он напомнил Флоберу о семье Деламар. Эжен Деламар учился хирургии под руководством отца Флобера. Не обладая выдающимся талантом, он занял место врача в глухой провинции, где женился на вдове, женщине старше его. После смерти жены встретил девушку по имени Дельфина Кутюрье, ставшую его второй женой. Романтическая натура Дельфины не вынесла скуки провинциальной жизни, и она начала тратить деньги мужа на дорогие наряды, а затем изменять ему с любовниками. Запутавшись в долгах и теряя внимание со стороны мужчин, она покончила с собой, приняв яд. После смерти Дельфины ее мужу открылись правда о ее долгах и подробности измен. Он не смог этого вынести и через год скончался. Роман почти в точности повторяет этот реальный сюжет.

Роман Толстого не повторяет никакого реального сюжета. При этом он является отражением жизни во всей ее совокупной сложности.

Сюжет “Мадам Бовари” банален, и нам остается только преклоняться перед мастерством Флобера, сумевшего из простой истории сделать художественный шедевр. В этом – загадка “Мадам Бовари”. Когда Флобер говорил: “Мадам Бовари – это я”, – он едва ли имел в виду, что он и Эмма – одно лицо. Он хотел сказать, что писатель не что иное, как его проза, его образы. Флобер был принципиальным противником писательских “биографий”. Биография писателя – это то, что он написал. Во время создания “Мадам Бовари” он был Эммой Бовари – все остальное в его жизни не имело смысла.

Личность Толстого далеко не исчерпывается его художественными произведениями, от которых он после своего “духовного переворота” легко отказывался, считая их ненужными, как поступил с “Войной и миром” и “Анной Карениной”. Невозможно представить, чтобы Толстой сказал: “Анна Каренина – это я”.

Флобер всю свою личность отдавал своим романам и в написании их видел смысл своей жизни. Бескорыстному служению красоте, как он ее видел и понимал. Лекцию о “Мадам Бовари” Владимир Набоков начинает такими словами: “Переходим к наслаждению еще одним шедевром, еще одной сказкой. Из всех сказок нашей серии роман Флобера «Госпожа Бовари» самая романтическая. С точки зрения стиля – перед нами проза, берущая на себя обязанности поэзии. Когда читаешь ребенку, он спрашивает, так ли все было на самом деле. Если не так, требует, чтобы прочли другой рассказ – правдивый. Оставим такой подход к книгам детям и юношеству… Не будем себя дурачить; будем помнить, что никакого практического значения литература не имеет в принципе – за исключением того совершенно особого случая, когда человек собирается стать преподавателем литературы. Девушки Эммы Бовари никогда не было; книга «Госпожа Бовари» пребудет вовеки. Книги живут дольше девушек”.

Роман Толстого начинается с эпиграфа “Мне отмщение, и Аз воздам”. Это цитата из Послания апостола Павла к римлянам, которая, в свою очередь, была цитатой из Второзакония. С самого начала Толстой подчиняет свое повествование какой-то одной важной мысли, которую хочет высказать. Толстой не служит роману – он вынуждает роман служить главной авторской мысли. Но художественная загадка произведения в том, что автора в нем как раз нет. Об этом говорил Набоков, заметив, что в романе “не чувствуется нажима авторского пера”.

Отношение Флобера к провинциальным буржуа, к самой Эмме и ее любовникам в общем-то понятно. Он их презирает, но по-своему и любит как типажей, а в целом иронизирует над ними. Но мы никогда не поймем истинного отношения Толстого к Анне и всем остальным персонажам романа, потому что его просто не существует. Их поведение вытекает не из замысла автора, а из самой жизни. Персонажей Флобера мы видим глазами Флобера. Персонажей “Анны Карениной” мы видим глазами других персонажей, и этот взгляд непрестанно меняется. Но при этом роман катится, как поезд на рельсах, которых мы не видим, находясь внутри вагона, но знаем, что они есть.

Толстой никогда бы не мог сказать о своей героине словами Пушкина о Татьяне Лариной: “Представляете, какую штуку удрала со мной моя Татьяна… замуж вышла”. Бросившись под поезд, Анна Каренина не совершает ничего неожиданного. В сущности, автор убивает свою героиню уже в XI главе второй части романа, в единственной постельной сцене, где показано, как Анна впервые отдается Вронскому.

Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить. Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни… Но, несмотря на весь ужас убийцы пред телом убитого, надо резать на куски, прятать это тело, надо пользоваться тем, что убийца приобрел убийством.

Предопределенность финала здесь очевидна. Анна, по Толстому, уже мертва нравственно. Остается дождаться прибытия товарного поезда.

Но возникает вопрос. Если это так, то почему роман нас затягивает и не отпускает не только во время первого прочтения, но и второго, и третьего, и десятого? Почему рождаются бесконечные киноверсии столь известного сюжета? Возможно, потому, что содержание романа не так уж и очевидно?

Не может быть вариантов трактовки содержания “Мадам Бовари”, если только не пускаться в разного рода фрейдистские спекуляции, которых, впрочем, и роман Толстого не избежал. Все в этом романе ясно как божий день, и нам остается только восхищаться волшебным мастерством Флобера.

Содержание “Анны Карениной” меняется с каждым новым прочтением. Всё меняется, и все меняются, все персонажи! Мы знаем, чем это закончится, но никогда не поймем, почему это произошло именно так. Все ключевые сцены романа давно есть в нашей голове, и изменить их нельзя. Бал в Москве, встреча Анны и Вронского на станции Бологое в метель, конные скачки в Красном Селе, первое признание Анны мужу в измене, ее гибель… Мы знаем, что Левин женится на Кити, а Вронский поедет на Балканскую войну. Но каждый раз, перечитывая сцены, мы видим их по-разному…

Эмма и Анна – сестры. У них одна мать – литература. Эмма – старшая сестра. Но эти женщины рождены от разных отцов.

Предчувствие романа

Остается загадкой, почему Толстой в марте 1873 года начинает роман, который отнял у него четыре года (пять, если считать до выхода отдельным изданием в 1878 году), писался с недовольством не только собой, но и самим романом, который в письмах Н. Н. Страхову и А. А. Фету он называет “пошлым”, “противным”, жалуется, что “Анна” “надоела как горькая редька”, что он мечтает скорее от нее избавиться и заняться другой работой. Есть подозрение, что роман и закончен-то был потому, что Толстой заранее продал его издателю журнала “Русский вестник” М. Н. Каткову, получив от него вперед 10 000 рублей из расчета 500 рублей за лист. Для справки: Ф. М. Достоевский, опубликовавший в 1874 году в “Русском вестнике” роман “Подросток”, получил 250 рублей за лист, ровно в два раза меньше.

Толстой в это время, как сказали бы сегодня, “раскрученный” автор. Успех “Войны и мира” подогревает интересы издателей, они охотятся за Толстым. И конечно, новость о том, что он в Ясной Поляне начал новую крупную вещь, вызывает издательский ажиотаж. Толстой с его независимым и гордым характером сам себя пиарить бы не стал. Но у него есть надежный посредник, бесконечно преданный ему критик Н. Н. Страхов, с которым у Толстого в период написания “Анны Карениной” велась интенсивная переписка. По просьбе Толстого Страхов и держал корректуры романа.

Торги и продажа начатого, но далеко еще не законченного романа проходили осенью 1874 года. Главным конкурентом Каткова был поэт Н. А. Некрасов, издатель журнала “Отечественные записки”, но у него договор с Толстым не сложился. Тогда еще не очень разбиравшаяся в издательских делах мужа Софья Андреевна тем не менее знала о них, разговоры в семье ходили. Она сообщает сестре Т. А. Кузминской: “Роман не пишется, а из всех редакций так и сыплются письма: десять тысяч вперед и по пятьсот рублей серебром за лист. Левочка об этом и не говорит, и как будто дело не до него касается”.

Но каким образом она узнала бы об этом и каким образом из редакций посыпались бы предложения, если бы Левочка ни с кем об этом не говорил?

4 ноября 1874 года Толстой пишет Страхову, что хочет предложить роман “Русскому вестнику”. Он не скрывает и своих меркантильных интересов. Например, он намерен прикупить земли, “округляющей именье”, то есть расширить Ясную Поляну.

Еще в 1871 году он затеял перестройку яснополянского дома, бывшего флигеля, который его дед Н. С. Волконский построил не как основной дом. Главный трехэтажный родовой дом Толстой продал на вывоз в 1854 году во время Крымской кампании и теперь, наверное, жалел об этом. Семья разрасталась. К концу 1874 года в семье Толстых было шестеро детей: Сергей, Татьяна, Илья, Лев, Мария и Николай.

Так что в деньгах Толстой нуждался, хотя только ради них никогда не писал.

В письме к Страхову Толстой приводит и еще один довод в пользу заключения договора с Катковым. Он хочет “себя этим связать”, чтобы “закончить роман”. Это второе признание куда важнее первого. Оно говорит о том, что Толстой не то чтобы не хотел писать этот роман… Но сам находился в недоумении: зачем он вдруг взялся за историю измены светской женщины с гвардейским офицером?

Толстой не считал себя романистом и сердился, если “Войну и мир” называли романом. Его первый романный опыт “Семейное счастье”, опубликованный в 1859 году, оказался неудачным и прошел незамеченным критикой. Сам Толстой был в нем разочарован настолько, что хотел вообще бросить заниматься литературой. Весной 1859 года он пишет своей тетушке А. А. Толстой: “Еще горе у меня. Моя Анна, как я приехал в деревню и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду. А она уж напечатана”.

Напечатана она была в том же “Русском вестнике”. Но имя главной героини романа, от лица которой идет повествование, Маша. Толстой почему-то называет ее Анной и спустя двадцать лет после провала “Семейного счастья” начинает писать новую “Анну”.

“Я работаю, но совсем не то, что хотел”, – пишет он П. Д. Голохвастову, когда первый вариант будущей “Анны Карениной” был начерно написан им за пять (!) дней. В письме Страхову Толстой признается, что хотел “пошалить этим романом”, но теперь “не могу не окончить его”. Это признание сделано раньше договора с Катковым, и оно значит, что сам договор был нужен ему по странной причине. Толстой не мог не написать этот роман, но не написал бы, если бы не закабалил себя договором.

В марте 1873 года, когда Толстой всего за пять дней создает первый черновой вариант “Анны Карениной”, он находится в состоянии творческой эйфории. Он пишет Страхову: “…вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман, который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и который будет готов, если Бог даст здоровья, через две недели…”

Итак, он давал себе еще 14 дней на то, чтобы полностью написать “Анну Каренину”.

Но почувствовал: что-то не так! Здесь какая-то ловушка, западня… И это письмо Страхову не отправил, как и письмо Голохвастову. Однако оба сохранил. Он часто так поступал с письмами, когда не был в них уверен, но и не был уверен, что они совсем не имеют смысла.

Это были еще не муки творчества. Они начнутся позже и продлятся четыре года вместо отведенных на роман двадцати дней. Это было именно недоумение, растерянность перед тем, что он делает, во что он ввязался.

Роман – это “шалость”, это что-то из французской литературы. И еще это что-то для женщин. А он писатель серьезный. И вдруг на тебе! Выскажу странную мысль… Начав писать “Анну Каренину”, Толстой, как и его героиня, совершает измену, но в этом случае в отношении того, чем он занимался в промежутке между окончанием “Войны и мира” и началом работы над “Анной”. Он чувствует это, как Анна чувствует, что совершает что-то преступное, но “не может иначе” (ключевая фраза в романе, которую произносят и Анна, и Вронский, и Левин). Так и Толстой чувствует, что вроде бы сел не в свои сани, но “не может иначе” и будет нахлестывать рысака и умчится в чужих санях в неизвестность.

Ему и страшно, и весело!

Ничто в начале 70-х годов не предвещало, что Толстой станет писать роман об измене красивой замужней женщины. Ничто! В это время он одержим двумя грандиозными творческими проектами. Это “Азбука” и роман об эпохе Петра Первого.

“Азбука” – гордый замысел Толстого, о котором он писал А. А. Толстой 12 января 1872 года: “Гордые мечты мои об этой «Азбуке» вот какие: по этой «Азбуке» только будут учиться два поколения русских всех детей, от царских до мужицких, и первые впечатления поэтические получат из нее, и что, написав эту «Азбуку», мне можно будет спокойно умереть”.

Не будем подробно вдаваться в историю создания этой хрестоматии. Важно то, что Толстой этой работой горел! Специально для “Азбуки” он сам написал два рассказа, один из которых был шедевром – “Кавказский пленник”. Второй – “Бог правду видит, да не скоро скажет” – как бы развернутое продолжение эпизода в “Войне и мире”, где Платон Каратаев рассказывает Пьеру Безухову историю о купце, и одновременно иллюстрация к словам Каратаева: “Где суд, там и неправда”.

Оба рассказа – это совершенно новый Толстой, увлеченный народным творчеством, житиями святых и пишущий коротко и доходчиво, так чтобы было понятно и аристократу, и мужику, и взрослому, и ребенку.

Ничего общего с многосложной “Анной Карениной”.

Толстой был доволен “Азбукой” и верил в ее успех. “Я избалован успехами своих книг, – пишет он Страхову в сентябре 1872 года. – Если «Азбука» выйдет в ноябре, не разойдется вся к новому году… то это будет для меня неожиданное fiasco[2]…”

Но так и случилось. Вышедшая в четырех книгах “Азбука” вызвала только раздражение критиков и педагогов, которое вылилось в печать. И как бы Толстой ни уверял себя, что он прав, а критики его не правы, неуспех “Азбуки” он переживал болезненно.

Софья Андреевна пишет в своих записках в январе 1873 года: “«Азбука» эта имела страшный неуспех, который ему очень неприятен… Вчера он говорил: «Если б мой роман потерпел такой неуспех, я бы легко поверил и помирился, что он нехорош. А это я вполне убежден, что “Азбука” моя есть необыкновенно хороша, и ее не поняли»”.

Задумаемся: не потому ли уже в марте того же года Толстой легко, как бы играючи, за пять дней создает первую черновую версию будущей “Анны Карениной”, что лев решил показать читающей публике свои когти.

Так вы ждете от меня романа? Будет вам роман!

Второй грандиозный замысел начала 70-х годов – роман о Петре Первом. Окрыленный успехом “Войны и мира”, Толстой решает пойти вглубь российской истории. Он тщательно собирает материал, изучает быт, язык, нравы той эпохи. Но теперь он сам вынужден признать, что ничего у него не получается. Слишком далекое от него это время. Толстой его не чувствует, не видит, не слышит, а для него это очень важно.

Возможно, это творческое fiasco и стало одной из причин откровенной ненависти Толстого к самому Петру. “Пьяный сифилитик Петр со своими шутами”, – выскажется он о нем в поздней работе “Царство Божие внутри нас”. И еще он скажет своему секретарю Н. Н. Гусеву: “По-моему, он был не то что жестокий, а просто пьяный дурак”.

Семидесятые годы – это еще и предчувствие духовной катастрофы, которая произойдет с Толстым сразу после окончания работы над “Анной Карениной”. И это предчувствие отразится в последней, восьмой части романа, где описывается деревенская жизнь Левина и Кити. Эта последняя часть, по мнению многих, как что-то лишнее, висит в романе после самоубийства Анны. Она ломает традиционные представления о романе как жанре. Восставшая против судьбы героиня погибла – что еще? Зачем эти длинные описания деревенских будней и душевных терзаний Левина?

Счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.

Это в точности совпадает с тем, что происходило с самим Толстым в конце 70-х годов, когда он писал восьмую часть романа. Он тоже прятал от себя шнурки, чтобы не повеситься, и ходил на охоту с незаряженным ружьем, чтобы не застрелиться. Но роман-то здесь при чем? У него свои законы, в том числе и законы финала. Не случайно подавляющее большинство киноверсий “Карениной” заканчиваются гибелью Анны под поездом, а “левинская” часть режиссерам не интересна.

Издатель “Русского вестника” М. Н. Катков отказался печатать восьмую часть по политическим соображениям. Левин отрицательно высказывается о русском добровольческом движении в Сербско-турецкой войне 1876–1877 годов, и все понимали, что это мнение самого Толстого. Но, будучи вынужден публично объяснить свое решение, Катков в № 5 журнала за 1877 год поместил следующие слова: “В предыдущей книжке под романом «Анна Каренина» выставлено: «Окончание следует». Но со смертью героини собственно роман кончился”. Он предлагал автору напечатать восьмую часть в “особом издании своего романа”.

Толстой был в ярости! Для него история Левина и Кити была гораздо важнее истории Анны и Вронского, потому что это была его история. Катков обманул Толстого, превратив его произведение только в роман. Но ведь и Толстой обманул Каткова, печатая в его журнале по мере написания роман (так значилось под названием в рукописи), но закончив его так, как романы не заканчивают.

Начав писать “Анну Каренину” весной 1873 года, Толстой поначалу испытывает радость и легкое головокружение от того, что ему легко пишется роман. “Роман этот, именно роман, первый в моей жизни, очень взял меня за душу. Я им увлечен весь”, – сообщает он Страхову. Но потом начинаются сомнения, терзания и недовольство тем, что он делает. Несколько раз он даже готов бросить писать “Анну Каренину”, делает большие перерывы, уезжает в самарские степи на кумыс, продолжает заниматься педагогикой, создавая в Крапивенском уезде Тульской губернии школы, где детей обучают по специальной, разработанной Толстым системе… Но потом все-таки возвращается к “Анне”, как любовник возвращается к измучившей его женщине, потому что “не может иначе”.

Впервые мысль написать роман о женской измене пришла Толстому в начале 1870 года. 24 февраля Софья Андреевна записывает в дневнике: “Вчера вечером он мне сказал, что ему представился тип женщины, замужней, из высшего общества, но потерявшей себя. Он говорил, что задача его сделать эту женщину только жалкой и не виноватой и что как только ему представился этот тип, так все лица и мужские типы, представлявшиеся прежде, нашли себе место и сгруппировались вокруг этой женщины”.

Однако 24 февраля Толстой пишет не начало “Анны Карениной”, а первый набросок исторического романа о Петре. Не будем проводить прямых параллелей, но в этом наброске тоже идет речь об измене, только государственной.

В Троице-Сергиеву лавру привозят зачинщиков заговора против Петра в пользу царевны Софьи – начальника Стрелецкого приказа Федора Шакловитого и стрельца Обросима Петрова. Во время пыток Шакловитый “виляет” и пытается скрыть свое участие в заговоре. Обросимов, напротив, признается во всем, говорит смело и открыто. Когда его сняли с дыбы, лицо его почти не изменилось. “Так же расходились мягкие волной волоса по обеим сторонам лба, так же как бы кроткая улыбка была на губах, только лицо было серо-бледное, и глаза блестели более прежнего…”

Исследователь творчества Толстого Н. Н. Гусев считал этот вариант начала лучшим из всех, что были созданы Толстым. Однако развития он не получил, а роман о Петре не был закончен. Опять-таки не будем проводить прямых параллелей, но сам по себе характер преступника (изменяя мужу, Анна Каренина по законам православного государства была преступницей), который не пытается скрыть свое преступление, а смело и открыто смотрит в глаза своих судий, Толстому, безусловно, более симпатичен, чем тот, кто виляет и хитрит. И еще обратим внимание на блестящие глаза. В “Анне Карениной” блеск глаз героини является главной ее внешней и одновременно внутренней характеристикой. В сцене встречи Анны и Вронского на вокзале в Москве Толстой в одном только абзаце трижды упоминает о блеске глаз Анны.

Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза дружелюбно, внимательно остановились на его лице… В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы… Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке.

Глаза блестят и у других героев романа – это вообще один из любимых эпитетов Толстого. Но у Анны они блестят столь часто и так ярко, что однажды, лежа в кровати, героиня сама видит, как глаза ее блестят в темноте. Известно, что это место в “Анне Карениной” приводило в восторг А. П. Чехова.

Всю зиму и начало весны 1872–1873 годов Толстой проводит в бесплодных попытках писать роман о Петре. Но постепенно понимает, что, как ни жаль ему потраченных усилий на собирании исторического материала, написать этот роман он не сможет. Тридцать три раза он начинает его и бросает.

“Я ждал целый год, мучительно ждал расположения духа для писанья…” – позже признается он Страхову. Но это расположение духа пришло к нему совсем не оттуда, откуда он ждал.

И вновь первым свидетелем озарения Толстого в связи с будущей “Анной Карениной” была его жена. 19 марта 1873 года она пишет в дневнике, начиная запись с тех же слов, что и в записи 1870 года, когда Толстому впервые пришла мысль о романе: “Вчера вечером Левочка мне вдруг говорит: «А я написал полтора листочка и, кажется, хорошо»”.

Она решила, что это новая попытка начать роман о Петре, но вдруг узнала, что это “роман из жизни частной и современной эпохи”.

Все произошло вдруг!

Гости съезжались

Есть несколько версий, почему в 1873 году в руках Толстого оказался томик Пушкина с “Повестями Белкина”, где был незаконченный отрывок “Гости съезжались на дачу***”. По версии Софьи Андреевны, сын Сережа просил ее “дать ему почитать что-нибудь старой тете (Т. А. Ергольской. – П. Б.)”. Она дала ему “Повести Белкина”, но оказалось, что тетушка уже заснула, и Софья Андреевна, поленившись спускаться вниз в библиотеку, оставила книгу возле окна в гостиной. “На другое утро, – пишет она в дневнике, – во время кофе Левочка взял эту книгу и стал перечитывать и восхищаться”.

Под влиянием Пушкина он и начал писать роман.

По версии самого Толстого из письма Н. Н. Страхову от 25 марта 1873 года, “Повести Белкина” предназначались для чтения как раз Сереже, но Софья Андреевна решила, что для 10-летнего мальчика рано читать это, и книга оказалась в руках Толстого. “Я как-то после работы взял этот том Пушкина и, как всегда (кажется 7-й раз) перечел всего, не в силах оторваться, и как будто вновь читал… И там есть отрывок «Гости собирались на дачу». Я невольно, нечаянно, сам не знаю зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать…”

В 1886 году вышла книга Ф. И. Булгакова, в которой, со слов “близкого Толстому человека”, сообщалось о реакции Толстого на прочтение пушкинского отрывка. “Вот прелесть-то! – сказал Лев Николаевич. – Вот как надо писать! Пушкин приступает прямо к делу. Другой бы начал описывать гостей, комнаты, а он вводит в действие сразу”.

Н. Н. Гусев предполагает, что этим близким лицом мог быть старший сын Толстого Сергей Львович, Сережа (так зовут и сына Анны Карениной). Сам Сергей Львович в 1908 году скажет: “Не помню, чтобы я читал Пушкина «Гости съезжались на дачу». Но помню, как Лев Николаевич говорил: «Вот как надо писать»”.

Но можно ли считать “Анну Каренину” продолжением пушкинского отрывка? Разумеется, нет. Между окончательным текстом романа и пушкинским незавершенным отрывком нет почти ничего общего, кроме энергичного ритма фраз: “Гости съезжались на дачу” и “Все смешалось в доме Облонских”. Но и здесь нет полного совпадения. “Гости съезжались на дачу” – написано поэтом и стихотворным размером, это усеченный трехстопный дактиль. “Все смешалось в доме Облонских” не укладывается ни в какой стихотворный размер. К тому же, как установил другой исследователь Толстого В. А. Жданов, знаменитая фраза “Все смешалось в доме Облонских” появилась только в девятой редакции черновой рукописи романа. Впрочем, это не исключает того, что текст Пушкина продолжал оказывать влияние на Толстого на протяжении всей работы над черновиками.

Жданов также пишет, что установить точную хронологию черновых редакций “Анны Карениной” – очень трудная задача, так как рукописи прежде хранились в “хаотическом беспорядке”. Добавим, что и сохранились они не все. Было время, когда в семье Толстого не берегли его черновики. Так, рукописями “Войны и мира” запросто могли оклеивать окна на зиму. Однажды сын Толстого Лев Львович, поселившись с женой Дорой во флигеле Ясной Поляны, выбросил с чердака в сточную канаву целую связку рукописей отца. Сам Толстой к черновикам относился равнодушно. Он мог гореть во время работы над очередной вещью, но после ее публикации остывал к ней и видел в ней одни недостатки.

Тем не менее ведущие толстоведы Н. К. Гудзий, В. А. Жданов, Н. Н. Гусев после кропотливой работы смогли установить эту хронологию. Не будем детально в нее вдаваться. Заметим лишь, что “эмбрионом” “Анны Карениной”, несомненно, был пушкинский отрывок. Первая черновая редакция романа, без названия, без обозначения жанра, без эпиграфа “Мне отмщение, и Аз воздам”, являлась развитием сюжета Пушкина.

Напомню этот сюжет.

Светский салон. Зала наполняется гостями, приехавшими из театра. На балконе идет беседа между каким-то “русским” и испанцем. Они обсуждают разницу между брюнетками и блондинками, спорят, какие женщины, русские или испанки, больше пленяют воображение, и переходят к разговору о чистоте нравов в России.

В залу входит некая Вольская. “Она была в первом цвете молодости. Правильные черты, большие черные глаза, живость движений, самая странность наряда, все поневоле привлекало внимание. Мужчины встретили ее с какой-то шутливой приветливостью, дамы с заметным недоброжелательством…”

Заметив на балконе “русского”, Вольская приходит в непонятное волнение и направляется к нему. Испанец оставляет их вдвоем. Это вызывает недовольство дам.

“Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и вполголоса сказала своему соседу:

– Это ни на что не похоже.

– Она ужасно ветрена, – отвечал он.

– Ветрена? этого мало. Она ведет себя непростительно. Она может не уважать себя сколько ей угодно, но свет еще не заслуживает от нее такого пренебрежения. Минский мог бы ей это заметить”.

Так у “русского” появляется фамилия. Вольская проводит с ним на балконе три часа и уезжает уже на заре. Это очень не нравится хозяйке салона.

Сообщается предыстория Вольской. Рано лишившись матери, Зинаида была отдана отцом на руки француженке, в 14 лет писала любовные письма своему танцмейстеру, и наконец отец “вывез ее в свет, полагая, что воспитание ее кончено”.

В Зинаиду влюбляется богатый Вольский и делает ей предложение. Отец рад “сбыть с рук модную невесту”, Зинаида мечтает о браке, потому что хочет быть светской женщиной. К тому же “Вольский ей не противен”. В свете она имеет успех благодаря свой искренности и непосредственности. Но годы идут, а Зинаида в душе остается все той же 14-летней девочкой.

Положение Зинаиды Вольской очень напоминает положение Анны Карениной. То, что позволительно Кити Щербацкой, не позволительно Анне. Кити может вести себя на балу как ребенок, да и то в определенных границах. Анна не ребенок, она светская матрона с восьмилетним стажем семейной жизни и сыном. Нервную болезнь Кити после того, как ее “бросает” Вронский, будут, разумеется, обсуждать в свете. Но не будут Кити осуждать, скорее, пожалеют. А вот поведение Анны, демонстрирующей свое сначала увлечение, а потом связь с Вронским, – это откровенный вызов замужним женщинам, которые, может, и хотели бы вести себя таким же образом, но не позволяют себе.

Вот этого Анне не простят.

В остальном пушкинский текст развивается иначе, чем у Толстого. О Зинаиде начинают ходить слухи, что у нее есть любовник. Это неправда, и это ее злит. В знак протеста она решает действительно завести любовника. Зинаида “выделяет” Минского. Минский заслужил неодобрение общества своим порочным поведением и на время оставил свет, но затем вернулся в маске благопристойности, за которой скрывается цинизм. Минский становится “наперсником” (сообщником) Зинаиды. Вместе они выбирают кандидатуру ее будущего любовника, причем Зинаида сама предлагает свои варианты. На самом деле она уже влюблена в Минского. Он знает об этом и холодно играет ее чувствами.

Отрывок заканчивается тем же, с чего начинался, – беседой “русского” и испанца, в которой они обсуждают русскую аристократию. В конце отрывка Минский снова теряет фамилию и становится просто “русским”. Это фигура без лица – резонер. Без женского характера нет мужского. Минский становится Минским, когда в зале появляется Вольская, и перестает им быть, как только она исчезает со сцены. Пушкинский отрывок напоминает бургер, где сверху и снизу одинаковые половинки булочки, а вкусное содержание посередине.

Отрывок “Гости съезжались на дачу***” был первым вариантом начатой, но не законченной повести Пушкина о великосветской жизни. Второй вариант, который начинался со слов “На углу маленькой площади…”, по сюжету был еще ближе к будущему роману Толстого. Здесь не только говорилось об измене Зинаиды мужу, но и об охлаждении к ней ее любовника, которому наскучили постоянные капризы дамы его сердца. И как после этого не согласиться со словами Аполлона Григорьева, что Пушкин – “наше всё”!

В “Анне Карениной” мы тоже видим доминирование женского над мужским начиная с названия. Характер Вронского проявляется, когда возникает Анна. До этого он просто гвардейский офицер, “добрый малый”, ловкий в светском общении, почтительный сын своей матери, встречающий ее на вокзале, и только.

И то же самое происходит с Алексеем Александровичем Карениным. До измены Анны он “государственный человек”, но не более того. После измены жены, и особенно во время ее родов и болезни, в нем проявляется сложный мужской характер. И разумеется, неслучайно Толстой дает двум мужским персонажам одно имя – Алексей. Общее в них то, что оба “спят” до того, как их “пробуждает” Анна.

Но что собой представлял первый черновой набросок будущей “Анны Карениной”, о котором Толстой с таким восторгом писал Страхову? На званый вечер у дамы высшего света съезжаются гости после премьеры оперы “Дон Жуан”. Злословят о важном сановнике Михаиле Михайловиче Ставровиче и его супруге Татьяне Сергеевне. Говорят о ее неверности мужу, которой Ставрович будто не замечает.

Входит брат Татьяны Сергеевны Леонид Дмитриевич. Отчества брата и сестры не совпадают. Брат напоминает будущего Стиву Облонского. Он покоряет своей “искренней, веселой” улыбкой и всеми чертами “открытого красивого лица”.

Появляется чета Ставровичей. Она – в вызывающем желтом платье с черными кружевами и “обнаженная больше всех”. Муж ее производит жалкое впечатление. Он не говорит, а “мямлит”.

Входит Иван Балашов. На Вронского он похож коренастой фигурой, но в то же время это “черный и грубый” мужчина.

Между Балашовым и Татьяной Ставрович начинается интимный разговор, который хозяйка салона находит неприличным. Толстой саркастично замечает на полях явно не для печати: “Можно было на час сходить, и вышло бы хорошо”. Что он под этим подразумевал, можно только догадываться.

Глядя на оживленную беседу жены с Балашовым, ее муж понимает, что “сущность несчастия совершилась”. После этого вечера Татьяна становится изгоем, ее не приглашают ни на один бал или званый вечер.

Приготовление Балашова к скачкам. Его встреча со старшим братом, который недоволен тем, что Иван компрометирует жену Ставровича. Тот резко прекращает разговор. Перед скачками Балашов заезжает к Татьяне и узнает, что она беременна. Он уговаривает ее бросить мужа. Она отказывается, говоря, что ее “муж ничего не знает и не понимает. Он глуп и зол”. Но Балашов с ней не согласен. Он думает: “Ах, если бы он был глуп и зол. А он умен и добр”.

Итак, в “эмбрионе” будущего романа Толстой явно на стороне мужа, а не жены. Даже Балашов признает его ум и доброту. В окончательном тексте все окажется сложнее. Но и Вронского будет удивлять ненависть Анны к Каренину.

Объяснение мужа и жены Ставровичей. Их развод. Татьяна живет с Балашовым, но свет не принимает их союза. У них двое детей, и они растут без родительского присмотра и любви…

Однажды, когда Балашов находится в театре, а Татьяна мучается ревностью, к ней неожиданно приезжает бывший муж. Он говорит ей, что знает, что она несчастна и что есть одно спасение – религия. Вернувшись из театра, Балашов застает Татьяну со Ставровичем и приходит в раздражение. Происходит сцена. Она говорит ему: “Ну постой, ты не будешь дольше мучиться”. Уходит в свою комнату и пишет записку: “Будь счастлив. Я сумасшедшая”. “Через день нашли под рельсами (сначала было «в Неве». – П. Б.) ее тело”. Балашов отправляется на войну в Ташкент.

Весь чертеж “Анны Карениной” как романа о женской измене уже обозначен в первой черновой редакции. Намечены почти все главные герои со схематичными, но близкими к окончательной версии характерами: Анна (Татьяна), Каренин (Ставрович), Вронский (Балашов), Облонский (Леонид Дмитриевич). И даже княгиня Бетси Тверская уже появилась в образе дамы из высшего света, которая устраивает у себя званые вечера. Но самое главное – есть поезд!

Нет только Левина и Кити. А без них нет того великого романа, который в итоге написал Толстой. В таких случаях говорят: чего в супе не хватает? Не хватает жизни. Роман есть, а жизни нет. Нет того, чем больше всего потрясает “Анна Каренина”, – самостоятельного и как бы от автора не зависящего течения жизни.

Почему в первой черновой редакции роман начинается, как и отрывок Пушкина, со светского салона? Потому что это безотказный романный прием, который Толстой уже использовал в начале “Войны и мира”. Салон – место, где можно собрать сразу много персонажей и завязать интриги между ними. И Толстой поначалу выбирает этот легкий путь. Но затем отказывается от него и начинает с семейного конфликта в доме Облонских.

Стива и Долли – вроде бы побочная линия романа, в ней вообще нет решительно ничего романного. Это сама жизнь в ее непридуманности. Но конфликт в доме Облонских, как зубчик шестеренки, влечет за собой приезд Анны в Москву ради примирения ее брата с женой. По дороге она знакомится с матерью Вронского, которая в итоге сыграет в ее смерти ключевую роль. Поездка в одном вагоне с графиней Вронской приводит к тому, что Анна сталкивается с самим Вронским. Затем они опять случайно видят друг друга в доме Облонских, потом Анна оказывается на балу, где танцует с Вронским. Потом происходит встреча Анны и Вронского на станции Бологое в метель… Разговор Вронского и Каренина на вокзале в Петербурге… И дальше, дальше… Все это цепочка жизненных обстоятельств, случайных совпадений.

В итоге Толстой начинает роман не с парадного (салон), а с черного входа (дом Облонских). Но вдруг оказывается, что с черного входа наблюдать жизнь куда интереснее. Мы оказываемся в доме Облонских в тот момент, когда никто из посторонних находиться там не должен. Толстой, как и Пушкин, вводит нас в действие “сразу”, но совсем не так, как подсказал Пушкин.

А салон? Салон останется. Куда же без салона? И театр будет. И гости съедутся, и хозяйка салона обретет свое имя – Бетси Тверская. И Анна Каренина приедет из театра.

Но это случится не в начале романа, а значительно позже, во второй его части. А предысторию жизни Анны и Каренина, их женитьбы мы узнаем еще позже… Толстой обрушивает конструкцию классического романа, играет со временем, с героями, вводит в действие множество вроде бы ненужных персонажей вроде брата Константина Левина Николая, “коммуниста”, или его сводного брата Сергея Ивановича Кознышева, “либерала”, или семьи старшего брата Вронского, или двух тетушек Анны, которые являются как тени, чтобы тотчас исчезнуть… Эти “гости” съезжаются в роман вроде бы хаотично, без всякого плана. И время в романе течет произвольно, как ему вздумается, быстро, медленно, стоит на месте, несется с бешеной скоростью…

Так еще никто никогда не писал романы.

Молодец баба

Вторая редакция черновой рукописи романа тоже начинается со званого вечера у княгини. Но у нее уже появляется фамилия – Врасская. Княгиня Врасская – это будущая Бетси Тверская, а Бетси Тверская, урожденная Вронская, – кузина Алексея Вронского. Между фамилиями Врасская и Вронская разница небольшая.

Однако во второй редакции сам будущий Вронский еще носит фамилию Гагин (вместо Балашова – в первой). Здесь вспоминается брат главной героини повести И. С. Тургенева “Ася”, написанной в 1857 году. Кстати, полное имя Аси – Анна. Некоторые филологи считают, что эксцентрический, непредсказуемый характер Аси-Анны повторяется в образе Наташи Ростовой в “Войне и мире”.

Но если бы что-то подобное сказали Толстому, он был бы вне себя! “Ася” Тургенева, прочитанная Толстым в январской книжке журнала “Современник” за 1858 год, ему страшно не понравилась! В дневнике он называет эту повесть “дрянью”, причем не закавычивает имя героини, а пишет просто: “Ася дрянь”. Но если “дрянь”, почему он повторяет фамилию одного из главных персонажей повести Тургенева?

Впрочем, попытки сравнить Гагина Тургенева с Гагиным Толстого бесплодны. Гагин Тургенева – мягкий, добрый человек, у которого в жизни появился свой “крест”, внебрачная дочь его отца, с которой Гагин вынужден уехать за границу. Ничего общего с поступком Гагина Толстого, отбивающего у важного сановника его супругу. Нет почти ничего общего и между двумя Аннами, кроме их эксцентрических поступков.

Вторая редакция важна тем, что в ней впервые появляется Алексей Александрович Каренин (бывший Михаил Михайлович Ставрович). А также Степан Аркадьевич, будущий Стива, но еще без фамилии Облонский, и его сестра Анастасия Аркадьевна, жена Каренина, которую все зовут Нана.

Герои романа проявляются постепенно вместе с обретением имен и фамилий, как на переводных картинках, популярных в советское время. Накладываешь неясную еще картинку, смоченную водой, на бумагу, осторожно снимаешь верхний слой и видишь ослепительно яркое изображение.

Когда я был ребенком, меня это завораживало!

В остальном образ обманутого мужа не меняется во второй редакции. Добрый христианин, страдающий от измены жены, но прощающий ее и дающий ей развод. “И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду” (Мф. 5:40).

Зато образ будущей Анны Карениной во второй редакции меняется в отрицательную сторону. С одной стороны, Толстой делает ее “некрасивой”, а только привлекательной “добродушием улыбки”. (Вспомним Анну Пирогову!) С другой – в Нана словно вселяется дьявол. На “дьявольскую” природу ее поведения Толстой указывает не один раз в небольшом черновом отрывке. И хотя мы видим это глазами обманутого мужа, нет сомнений, что это и авторский взгляд тоже.

Это был дьявол, который овладевал ее душою… Она становилась упорно, нарочито мелочна, поверхностна, насмешлива, логична, холодна, весела и ужасна…

Почти одновременно с “Анной Карениной” во Франции был написал роман “Нана” Эмиля Золя, девятый из двадцати в серии “Ругон-Маккары”. История парижской содержанки Анны Купо с прозвищем Нана, которая цинично и хладнокровно разрушает мужские судьбы и в конце романа умирает от оспы, вроде бы никак не пересекается с сюжетом “Анны Карениной”. Но между этими романами есть общее. Во-первых, критическое изображение высшего общества. Во-вторых, то, что обе Анны становятся причиной несчастья разных мужчин. И наконец, оба писателя видят что-то дьявольское в их телесной привлекательности. Только русская Анна, в отличие от своей французской тезки, сама является заложницей любви. Французская Анна не любит никого. Она легко изменяет многочисленным любовникам, издевается над ними, доводя не себя, а их до самоубийства.

Роман “Нана” вышел в России отдельным изданием (в сокращенном цензурой виде) через два года после выхода “Анны Карениной”. Один и тот же вопрос волновал писателей и читателей России и Европы в конце 70-х годов: о допустимости или недопустимости незаконной любви. И еще: на что имеет право женщина? На что имеют право мужчины и во Франции, и в России, можно судить по тому, что перед тем как умереть, Анна Купо едет в Петербург. Стива Облонский в начале “Анны Карениной” изменяет жене с француженкой-гувернанткой. Он ничем не поплатился за свою измену, кроме легких переживаний. Его сестра за свою измену гибнет под поездом.

Но здесь мы подходим к главной загадке второй черновой редакции романа. Впервые появляется название – “Молодец баба”. До сих пор никто не может объяснить его смысл. Почему молодец? И почему баба?

С самого начала работы над романом Толстой был настроен против поступка Анны. Он мог жалеть героиню, но не оправдывать ее грех. Его взгляд на институт семьи был консервативен. Измена жены не могла вызвать в нем сочувствие. Каким же образом возникло такое задорное, разухабистое название?

Выскажу два предположения. Первое лежит на поверхности. Анна выступила против светского общества, а оно было противно Толстому. Поэтому молодец! А баба – потому что поступила не по рассудку, а подчиняясь своей женской природе, которая жаждала любви. Так же могла поступить и крестьянка. Так поступила купеческая жена Катерина в “Грозе”.

Второе предположение более сложное. В окончательном тексте нам явлены две противоположности: высший свет и крестьянский мир. В четвертой черновой редакции уже появится и представитель его идеологии – будущий Константин Левин, пока еще под именем Константина Нерадова. И пока не как друг Стивы, а как старый приятель Гагина, у которого он и останавливается в Москве. Гагин и Нерадов оба влюблены в Кити Щербацкую и оба хотят сделать ей предложение, но не догадываются о намерениях друг друга. Кстати, в этой редакции роман обретет свое окончательное название – “Анна Каренина”, и появится определение жанра – “роман”. И еще – эпиграф “Отмщение Мое”, который затем превратится в “Мне отмщение, и Аз воздам”.

В названии “Молодец баба” так и чувствуется “мужицкий” или, как любил говорить Толстой, “дурацкий” взгляд не только на поступок Анны Карениной, но и на всю эту светскую, романную круговерть. Именно так и мог бы выразиться простой мужик, если бы ему рассказали историю об измене одной аристократки аристократу с аристократом: “Молодец баба!”

Все это только предположения. Настоящее значение этого странного названия остается тайной.

Начало романа

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Эта фраза, которая следует сразу за эпиграфом “Мне отмщение, и Аз воздам”, на самом деле является ловушкой, в которую попадает простодушный читатель, полагая, что это, как и эпиграф, нужно воспринимать всерьез, как некую жизненную мудрость.

Но что, собственно, произошло в доме Облонских? Муж изменил жене с гувернанткой. Эка невидаль! Вот если бы многодетная мать Долли изменила Стиве с приказчиком из магазина модных шляпок, здесь можно было бы говорить об экстраординарности ее поступка. Но в измене Стивы нет ничего особенного.

В этой фразе есть изрядная доля авторской иронии. В ней не хватает двух слов: “…каждая несчастливая семья думает, что несчастлива по-своему”.

В следующем абзаце Толстой показывает несчастье в доме Облонских глазами разных людей. И вот благодаря их реакции на это событие мы и видим его “по-своему”. Каждый из жильцов дома имеет свою точку зрения на то, что случилось, и ведет себя, как он считает, “по-своему”, хотя ведет он себя самым обыкновенным образом. Как если бы в курятник забралась лиса, и каждая курица принимала бы это как глубоко личное событие в ее жизни, но вели бы они себя при этом абсолютно одинаково.

Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

Гувернантка и есть та лиса, которая пробралась в птичник и устроила там кавардак. Само описание ее глазами Стивы – “Он живо вспомнил черные плутовские глаза m-lle Roland и ее улыбку” – говорит о том, что в доме появилось опасное существо. Его надо устранить, и тогда все встанет на свои места, и все окажутся на своих местах. В дом вернутся покой и гармония. Обратим внимание, что никто в доме, кроме оскорбленной Долли, не осуждает Стиву.

Несмотря на то, что Степан Аркадьич был кругом виноват перед женой и сам чувствовал это, почти все в доме, даже нянюшка, главный друг Дарьи Александровны, были на его стороне.

Но хаос в доме Облонских уже воцарился. Дом стал неуправляем. Необходима какая-то внешняя сила… даже не сила, а внешний взгляд на это событие, который всех успокоит, потому что все этого и хотят, но не в состоянии договориться друг с другом. И вот приходит телеграмма от Анны Карениной, сестры Стивы Облонского.

Разорвав телеграмму, он прочел ее, догадкой поправляя перевранные, как всегда, слова, и лицо его просияло.

– Матвей, сестра Анна Аркадьевна будет завтра, – сказал он, остановив на минуту глянцевитую, пухлую ручку цирюльника, расчищавшую розовую дорогу между длинными кудрявыми бакенбардами.

Эта телеграмма – оливковая ветвь, принесенная голубем Ною. Вокруг Стивы еще бушует житейское море, но суша уже близка. Мы еще не видели Анну, но с самого начала романа ее образ выступает как миротворческий. Это залог семейного мира, покоя и любви.

В переводе с еврейского имя Анна означает “милость” и “благодать”, а отчество героини Аркадьевна отсылает к утопическому образу земли Аркадии в Древней Греции, где люди жили в гармонии друг с другом.

На первых страницах романа Анна не несет в себе никакой опасности. Напротив, она самим своим появлением вселяет в людей надежду на то, что все будет хорошо, все устроится как нельзя лучше, потому что люди по природе своей хороши, даже прекрасны.

“Человек обязан быть счастлив. Если он несчастлив, то он виноват. И обязан до тех пор хлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения”, – писал Толстой Н. Н. Страхову.

Но эта мысль Толстого как будто опровергает первую фразу романа, где говорится, что все счастливые семьи похожи друг на друга. Из письма Толстого следует, что быть несчастным как раз просто, а для того, чтобы достигнуть счастья, нужно “хлопотать над собой”, то есть нужна большая внутренняя работа.

Но мы еще больше запутаемся в этом противоречии, если посмотрим на Стиву. Очевидно, что он счастливый человек. Но это счастье дано ему от природы и никаких “хлопот” не требует.

Половина Москвы и Петербурга была родня и приятели Степана Аркадьича. Он родился в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего. Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и знали его в рубашечке; другая треть были с ним на “ты”, а третья треть были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного все были ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал…

Ближайшим прототипом Стивы Облонского был Василий Степанович Перфильев, близкий товарищ Толстого, во время создания “Анны Карениной” занимавший пост московского вице-губернатора. В его доме Толстой останавливался, когда приезжал в Москву. Вместе с Перфильевым его видели в высшем свете. Перфильев был женат, но, судя по дневнику Толстого, верностью жене не отличался. При этом был человеком мягким, добрым, сердечным, либеральных взглядов, чем, как и Стива, вызывал всеобщую симпатию. Толстой любил его, несмотря на его грехи.

В доме Перфильева Толстой жил во время сватовства к Софье Берс. Именно ему он первому признался в своей любви к Соне и намерении сделать ей предложение.

Встретив Левина, Стива ведет его в ресторан. Там Левин говорит ему о своей любви к Кити, свояченице Стивы, и просит его совета. В дневнике Толстого за несколько дней до того, как он сделал предложение Соне, есть запись: “Нажрался с Васенькой нынче, и сопели, лежа друг против друга”. Толстой не уточняет, где именно он напился с Перфильевым. В романе Стива ведет Левина в “Англию”. Описание их обеда – это шедевр “гастрономического” текста в литературе.

Здесь и фленсбургские устрицы, доставляемые в Россию с XVIII века из северного немецкого городка Фленсбурга на границе с Данией. Эти устрицы открыл для себя еще Петр I во время путешествия по Европе и полюбил их нежный вкус. В XIX веке они считались деликатесом и стоили дорого. Так что Стива Облонский, заказавший аж три десятка этих моллюсков, не просто роскошествует, но и демонстрирует какую-то невероятную способность к пищеварению, потому что вообще-то есть устрицы в таком количестве опасно.

За устрицами следует суп с кореньями, или прентаньер. В этом заказе вроде бы нет ничего особенного. Просто суп на говяжьем бульоне с овощами. Но события начала романа происходят в феврале, а в состав этого супа обязательно входят зелень петрушки, сельдерей, зеленые бобы и спаржа – все свежее. Понятно, что в феврале они не росли так просто на московских огородах.

Затем – тюрбо под соусом Бомарше. Тюрбо – самая ценная порода атлантических рыб, “благородная камбала”, или “морской фазан”. Эту рыбу нужно готовить целиком, для этого требуется специальный котел с решеткой – тюрботьер.

Соус Бомарше – изобретение московского повара-француза.

Но этого мало. Стива заказывает ростбиф (жареная или запеченная в духовом шкафу говядина) и каплунов (специально откормленные петухи), которых официант-татарин переименовывает в пулярок (специально откормленные куры).

А на десерт Облонский требует совсем невероятный изыск – консервы. Сегодня это звучит смешно. Но, как вы сами понимаете, и здесь все непросто. “Консервы” в XIX веке – это не килька в томатном соусе. Облонский заказывает маседуан де фрюи – фруктовый салат, который подавался в лучших столичных ресторанах.

Шампанское он предпочитает с белой печатью, или каше блан, а из вин Облонский сначала заказывает нюи, но, подумав, предпочитает классический шабли.

Венчает этот гастрономический разврат сыр пармезан, но это уже не так интересно.

А начинается обед с того, что возле стойки Стива выпивает рюмку водки и закусывает ее рыбкой.

Расплачиваясь с официантом за свою половину обеда, Левин отдает 14 рублей, огромные в глазах деревенского жителя деньги. Значит, и Стива отдает столько же. Но этим же утром, отправляясь в город, он дает камердинеру Матвею 10 рублей на все расходы по дому. Перед тем как пойти к Долли просить прощения, он с досадой думает о письме купца, “покупавшего лес в имении жены”.

Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с женою. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого леса будет искать примирения с женой, – эта мысль оскорбляла его.

Ради гастрономических пиршеств Стива разбазаривает приданное Долли, на которой женился явно не без расчета. Тем не менее он вызывает симпатию и кажется счастливым человеком, которому можно только позавидовать.

Почему?

Ответ прост.

Стива не чувствует за собой греха.

Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому. Он не мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке. Он не мог раскаиваться теперь в том, в чем он раскаивался когда-то лет шесть тому назад, когда он сделал первую неверность жене. Он не мог раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не мог быть влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены… Ему даже казалось, что она, истощенная, состарившаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительна.

Вот и весь секрет Стивы в достижении им счастья. Оказывается, для того, чтобы перестать быть несчастным, вовсе не нужно “хлопотать” над собой, проделывая трудную душевную работу. Нужно всего лишь перестать стыдиться своих грехов и испытывать чувство вины. И мы видим, что счастье вовсе не такая простая и линейная категория, как заявляет Толстой в первой фразе своего романа. Счастье достигается разными, порой противоположными способами. Ради достижения счастья можно работать над собой, а можно просто изменить свой взгляд на себя. Можно устранить причины источника вины, а можно перестать испытывать чувство вины.

Первый путь – путь Левина и самого Толстого. Мы впервые видим Левина, когда он приходит в департамент, где служит Облонский. Сторож не пускает его, принимая за простолюдина. Это больно ранит самолюбие Левина. У него озлобленный вид. Стива, напротив, сияет лицом.

Степан Аркадьич стоял над лестницей. Добродушно сияющее лицо его из-за шитого воротника мундира просияло еще более, когда он узнал вбегавшего…

– Ну, пойдем в кабинет, – сказал Степан Аркадьич, знавший самолюбивую и озлобленную застенчивость своего приятеля; и, схватив его за руку, он повлек его за собой, как будто проводя между опасностями.

В сравнении со Стивой Левин – воплощение добродетели. Он трудится на земле, не транжирит деньги, не распутничает, не чревоугодничает, предпочитая есть щи и кашу, не участвует, как Стива, в светских оргиях, после которых утром даже не помнится, где и как это было…

Да, да, как это было? – думал он, вспоминая сон. – Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, – и столы пели: Il mio tesoro[3]и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины…

Кажется, Левин сделал все, чтобы устранить причины, по которым он может быть несчастным, испытывая чувство вины за свои грехи. Но именно он-то и несчастен, в отличие от Стивы. Он приехал в Москву в злобном состоянии души, чувствуя, что Кити ему откажет, и покинет Москву в еще более злобном состоянии, потому что Кити действительно отказала ему. В то же время ее старшая сестра Долли простит своего беспутного мужа и будет по-своему счастлива с ним.

Анна – дочь Пушкина

У Анны Карениной нет одного прототипа, как и почти у всех главных героев романа.

Единственный персонаж, у которого был один отчетливый прототип, – это Константин Левин, в которого Толстой вдохнул свою душу, свои мысли и сомнения, факты своей биографии: нелюбовь к городу, любовь к деревне, опыт ведения сельского хозяйства, сватовство к Софье Берс, венчание с ней в кремлевской церкви, рождение детей, ссоры и примирения, начало “духовного переворота”.

А вот между Софьей Берс и Екатериной (Кити) Щербацкой уже нельзя ставить прямого знака равенства, как иногда делают. В жизни Толстого была другая Кити – дочь его любимого поэта Ф. И. Тютчева Екатерина Тютчева, на которой Толстой едва не женился. Кстати, она так и не вышла замуж, служила фрейлиной при императрице Марии Александровне, супруге Александра II, а конец жизни провела в своем имении Варварино, где создала школу для крестьянских детей и построила ветеринарную лечебницу.

Правовед и историк Б. Н. Чичерин писал о ней, вспоминая дом ее тетки Дарьи Сушковой, где Катя жила в 50-е годы: “Кити Тютчева очень оживила салон Сушковых. Она была девушкой замечательного ума и образования, у нее была приятная наружность, живые черные глаза; при твердом уме она была сдержанного характера, но не обладала тою женскою грацией, которая служит притягательною силою для мужчин. А так как требования ее естественно были высоки, то ей трудно было найти себе пару…”

Но вернемся к Анне Карениной.

Широко известно, что внешний образ Анны Карениной был подсказан Толстому обликом старшей дочери Пушкина Марии Александровны Гартунг. В черновых рукописях главная героиня однажды называется Пушкиной. Но очевидно, что в окончательном варианте такого быть не могло. Просто во время написания романа Толстой держал в голове образ этой красивой женщины, с которой познакомился в Туле в 1868 году на званом вечере в доме генерала Тулубьева.

Вот как вспоминала об этом сестра С. А. Толстой Т. А. Кузминская: “Мы сидели за изящно убранным чайным столом. Светский улей уже зажужжал… когда дверь из передней отворилась, и вошла незнакомая дама в черном кружевном платье. Ее легкая походка легко несла ее довольно полную, но прямую и изящную фигуру.

Меня познакомили с ней. Лев Николаевич еще сидел за столом. Я видела, как он пристально разглядывал ее.

– Кто это? – спросил он, подходя ко мне.

– M-me Гартунг, дочь поэта Пушкина.

– Да-а, – протянул он, – теперь я понимаю… Ты посмотри, какие у нее арабские завитки на затылке. Удивительно породистые”.

Сочетание эпитетов “арабские” и “породистые” невольно вызывает ассоциацию не только с поэтом Пушкиным, но и с арабской породой лошадей. Лошади играют в романе важную роль. В знаменитой сцене скачек, где Вронский ломает хребет Фру-Фру, есть прозрачный намек, что в этот момент он ломает и жизнь Анны. Ее реакция на падение Вронского, которую замечают все вокруг, в том числе и ее муж, приводят к тому, что по дороге домой в карете она признается ему, что она – любовница Вронского. С этого момента развал семьи неминуем. Это, как сказали бы сегодня, “точка невозврата”. Анна не будет скрывать своей связи с Вронским ни от мужа, ни от света. По сути, она кладет голову на плаху.

Вообще, сравнение женщины с лошадью было в духе Толстого. Так, он мог, шутя, сказать жене и свояченице: “Если бы вы были лошади, то на заводе дорого бы дали за такую пару; вы удивительно паристы, Соня и Таня”. Но сестры на него не обижались. В XIX веке лошади ценились очень дорого, особенно скаковые. Они могли стоить несколько тысяч. Так что это был своего рода грубый, но комплимент.

На вечере у Тулубьева Толстой познакомился с Марией Гартунг и о чем-то говорил с ней за чайным столом. Софьи Андреевны на вечере не было – дети болели скарлатиной. Когда Толстой и его свояченица ехали домой, “им было весело”. Кузминская полушутя сказала: “Ты знаешь, Соня непременно приревновала бы тебя к Гартунг”. “А ты бы Сашу (муж Кузминской. – П. Б.) приревновала?” – спросил он. “Непременно”, – ответила она.

Мария Александровна была не просто красавицей. Она сочетала в своей внешности черты матери и отца. Это придавало всему ее облику что-то особенное, выделявшее ее на фоне других светских красавиц. Ну и вообще, дочь Пушкина не могла не заинтересовать Толстого, как в свое время заинтересовала его дочь Тютчева – Кити. Если бы Софья Андреевна с ее ревнивым характером присутствовала при разговоре ее мужа с Гартунг, которого никто не слышал, но все видели, это могло бы нанести ей душевную рану.

Однажды Толстой сказал жене: “Ты ревнуешь меня там, где для этого нет повода, и не замечаешь того, где стоило бы ревновать”.

В 1868 году роман “Анна Каренина” еще даже не был задуман. В это время Толстой заканчивает “Войну и мир”. К “Анне Карениной” он приступит спустя пять лет. Именно в этом романе ревность женщины играет важную роль. Кити Щербацкая дважды испытывает жгучую ревность. В начале романа, когда Вронский на балу “изменяет” ей с Анной, и в конце, когда ее муж Левин встречается с Карениной и тоже оказывается во власти ее чар. Он так очарован ею, что не может скрыть это от жены. У него сияют глаза. Происходит семейный скандал, который усугубляется еще и тем, что Левин встречается с Анной, когда на руках Кити маленький ребенок и она не может выезжать в свет. Толстой знакомится с Гартунг, когда “невыездной” была Софья Андреевна Толстая.

Старшая дочь Пушкина, по-видимому, произвела на Толстого сильное впечатление. Спустя пять лет он вспомнил ее внешность до мельчайших подробностей.

Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в черном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью. Все платье было обшито венецианским гипюром. На голове у нее, в черных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами. Прическа ее была незаметна. Заметны были только, украшая ее, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках. На точеной крепкой шее была нитка жемчугу.

Черное платье… Полнота… Курчавые волосы… И наконец, крошечные кисти… Правнучка Пушкина С. П. Вельяминова вспоминала о Марии Гартунг: “До глубокой старости она очень внимательно относилась к своей внешности: изящно одевалась, следила за красотой рук… Тетя Маша обладала какой-то торжественной красотой. У нее были звонкий, молодой голос, легкая походка, маленькие руки”.

На маленьких руках и легкой походке Анны Толстой фокусирует внимание читателей в первой сцене встречи Вронского и Карениной в вагоне поезда.

Он пожал маленькую ему поданную руку… Она вышла быстрою походкой, так странно легко носившею ее довольно полное тело.

Сравните у Кузминской: “Ее легкая походка легко несла ее довольно полную, но прямую и изящную фигуру”.

И еще жемчуг, и анютины глазки, которыми украсила себя Анна, отправляясь на бал… Мы не знаем подробностей туалета Гартунг в тот вечер, когда с ней познакомился Толстой. Но и жемчуг “на точеной крепкой шее”, и анютины глазки в черных с завитками волосах мы видим на самом известном портрете Марии Александровны начала 60-х годов кисти И. К. Макарова, который хранится в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. (Это был жемчуг, который передала ей мать – Наталья Николаевна Пушкина.) Таких случайных совпадений просто не бывает.

Мария Гартунг была первенцем Александра Сергеевича и Натальи Николаевны. Она родилась 19 мая 1832 года в Санкт-Петербурге на Фурштадтской улице в доме Алымовых, где Пушкины жили с мая по декабрь 1832 года. Ее крестными были дед Сергей Львович Пушкин, бабушка Наталья Ивановна Гончарова, прадед Афанасий Николаевич Гончаров и тетка Н. Н. Пушкиной – Екатерина Ивановна Загряжская. Имя дочери Пушкины дали в честь покойной бабки поэта Марии Алексеевны Ганнибал.

Пушкин обожал свою старшую дочь. Из всех детей она больше всего была похожа на него, и это, видимо, было заметно сразу после ее рождения. Пушкин писал В. Ф. Вяземской: “…представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы”.

Во время отъездов в письмах жене он часто упоминал свою дочь: “Говорит ли Маша? Ходит ли? Что зубки?”, “Что моя беззубая Пускина?”, “А Маша-то? что ее золотуха?”, “Помнит ли меня Маша, и нет ли у ней новых затей?”, “Прощай, душа; целую ручку у Марьи Александровны и прошу ее быть моею заступницею у тебя”.

В письме теще Н. И. Гончаровой он шутил: “Маша просится на бал и говорит, что она танцевать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют; того и гляди будет невеста”.

В детстве Маша отличалась своенравным характером, участвовала в мальчишеских играх братьев, дралась с ними. Независимый характер Марии Александровны ее близкие отмечали и потом.

Отец погиб на дуэли, когда Маше было четыре года, но она помнила его и всю жизнь хранила светлую память о нем.

Ее собственная судьба поначалу складывалась счастливо. Она получила хорошее домашнее воспитание, закончила Екатерининский институт благородных девиц, затем, как и Кити Тютчева, служила фрейлиной при императрице Марии Александровне. В 1860 году вышла замуж за офицера лейб-гвардии конного полка Леонида Николаевича Гартунга. Л. Н. Гартунг дослужился до звания генерал-майора и должности управляющего императорскими конными заводами в Туле и Москве. В Тульской губернии в селе Прилепы у него было небольшое имение, куда чета Гартунгов отправилась сразу после венчания.

Семнадцать лет семейной жизни были в целом счастливыми. Они омрачались только тем, что у Гартунгов не было детей. Но в 1877 году случилась трагедия, о которой пишет в своих воспоминаниях, опубликованных в “Русском архиве” за 1895 год, князь Д. Д. Оболенский: “В Москве жил некто Занфтлебен, по репутации ростовщик, имея детей, которым он почему-то не доброжелательствовал. Он, Занфтлебен, просил быть его душеприказчиком и подтянуть детей его при случае. Гартунг, человек добродушный, не подозревая никакого крючкотворства, очень поверхностно отнесся к делу и дал повод родне Занфтлебена подать на него донос, будто он злоупотребил своим положением, что у него как у душеприказчика пропали векселя и будто он скрыл свой долг Занфтлебену”.

Состоялся суд, который должен был вынести Гартунгу обвинительный приговор, но, когда судьи отправились на заключительное заседание, Гартунг застрелился прямо в здании суда из револьвера.

Событие это имело громкий резонанс. О нем писал Ф. М. Достоевский в “Дневнике писателя” за 1877 год: “Все русские газеты толковали недавно (и до сих пор толкуют) о самоубийстве генерала Гартунга в Москве, во время заседания окружного суда, четверть часа спустя после прослушания им обвинительного над ним приговора присяжных”. По словам писателя, когда судьи, объявив перерыв, удалились из зала суда, чтобы составить приговор, Гартунг, “выйдя в другую комнату… сел к столу и схватил обеими руками свою бедную голову; затем вдруг раздался выстрел: он умертвил себя принесенным с собою и заряженным заранее револьвером, ударом в сердце. На нем нашли тоже заранее заготовленную записку, в которой он «клянется всемогущим Богом», что ничего в этом деле не похитил и врагов своих прощает”.

Вся Москва считала, что Гартунг ни в чем не виноват и что в его смерти повинен не только Занфтлебен, но и прокурор, своим выступлением на суде убедивший присяжных вынести несчастному обвинительный приговор. Особенно всех возмутило то, что сразу после суда прокурор поехал в театр. Д. Д. Оболенский писал: “Владелец дома, где жил прокурор, который благодаря страстной речи считался главным виновником гибели Гартунга, Н. П. Шипов, приказал ему немедленно выехать из своего дома на Лубянке, не желая иметь, как он выразился, у себя убийц”.

Мария Александровна тоже не верила в виновность мужа. Она писала своей родственнице: “Я была с самого начала процесса убеждена в невиновности в тех ужасах, в которых обвиняли моего мужа. Я прожила с ним 17 лет и знала все его недостатки; у него их было много, но он всегда был безупречной честности и с добрейшим сердцем. Умирая, он простил своих врагов, но я, я им не прощаю”.

Об этом судебном процессе, несомненно, знал и Толстой, который был знаком с Гартунгом. Историю самоубийства во время суда он перенес в свою пьесу “Живой труп”, где Федор Протасов кончает с собой таким же образом.

Дальнейшее расследование доказало полную невиновность Гартунга. Но жизнь Марии Александровны была уже сломана. Она осталась без средств к существованию и обратилась к Александру II с просьбой о помощи. Лишь спустя несколько лет ей назначили пенсию в 200 рублей в год и только в 1899 году, к 100-летию Пушкина, размер пособия увеличили до 300 рублей.

Мария Александровна была вынуждена вести скитальческий образ жизни. Некоторое время она продолжала жить в их с мужем квартире на Поварской, 25, где сейчас находится Институт мировой литературы им. А. М. Горького. Затем уехала в имение Гартунга, потом вернулась в Москву и ютилась в скромных съемных квартирах на Кисловке, на Арбате… Некоторое время проживала у своего овдовевшего брата Александра Александровича, помогая ему воспитывать его детей.

Тем не менее до конца своих дней Мария Александровна сохраняла в себе аристократическую стать и была, как вспоминали о ней близкие, “всегда подтянутой, веселой, неунывающей”.

Старшая из детей Пушкина, она пережила всех своих братьев и сестер и единственная застала революцию 1917 года.

В годы Гражданской войны она, как и многие, голодала. В 1918 году наркому просвещения А. В. Луначарскому удалось пробить ей пенсию в 2000 рублей, но первые деньги пришли, когда ее уже не стало, и они были потрачены на похороны. Она ушла из жизни 7 марта 1919 года и была похоронена на Донском кладбище.

В последние годы жизни Марию Александровну часто видели возле памятника Пушкину в Москве на Тверском бульваре. В 1880 году она присутствовала на его открытии. Теперь она часами просиживала возле него, размышляя о чем-то своем. Прохожим, глядевшим на эту старушку со старомодной вуалью на лице, и в голову не приходило, что перед ними не только дочь Пушкина, но и прототип главной героини величайшего мирового романа о любви.

И это тоже подлинная история Анны Карениной.

Машенька

В романе есть один парадоксальный момент. Анна Каренина безумно любит своего сына, рожденного от нелюбимого Каренина, и не любит свою дочь, рожденную от любимого Вронского.

Восьмилетний Сережа – главная причина, по которой Анна колеблется с решением уйти от Каренина. Потеря сына для нее как нож в сердце. Два чувства соперничают в ее душе – любовь к Вронскому и привязанность к сыну. Она признается Алексею Вронскому, что одинаково любит обоих, его и Сережу, и это все, что ей нужно для полного счастья. Оказавшись с Вронским за границей, в Италии, Анна первое время чувствует себя счастливой, но потом начинает страдать из-за разлуки с сыном и, вернувшись в Петербург, только и думает о свидании с ним.

Но что же новорожденная девочка? Ведь она осталась с Анной. Она находится с ней за границей, потом в Петербурге, потом в имении Вронского, потом в Москве, и так до последнего дня ее жизни. Девочка подрастает. Но ее как будто нет.

В ранних экранизациях “Анны Карениной”, где роль Анны исполняли Грета Гарбо и Вивьен Ли, никакой девочки нет и в помине. Она не нужна, она лишняя.

Беременная Анна как будто совсем не думает о будущем ребенке, но при этом со слезами умоляет Каренина, который наконец решается на развод, оставить ей сына.

– Вам нужен Сережа, чтобы сделать мне больно, – проговорила она, исподлобья глядя на него. – Вы не любите его… Оставьте Сережу!

– Да, я потерял даже любовь к сыну, потому что с ним связано мое отвращение к вам. Но я все-таки возьму его. Прощайте!

И он хотел уйти, но теперь она задержала его.

– Алексей Александрович, оставьте Сережу! – прошептала она еще раз. – Я более ничего не имею сказать. Оставьте до моих… Я скоро рожу, оставьте его!

Анна уверена, что во время родов она умрет. Тогда зачем она умоляет оставить ей Сережу? Да потому, что не может ни на один день расстаться с ним. После родов Анна в полубреду лишь на мгновение вспоминает про дочь, зато проявляет большую заботу о сыне.

– Ах, какой вздор! – продолжала Анна, не видя мужа. – Да дайте мне ее, девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите, что не простит, что вы не знаете его. Никто не знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза, надо знать, у Сережи точно такие, и я их видеть не могу от этого. Давали ли Сереже обедать? Ведь я знаю, все забудут. Он бы не забыл. Надо Сережу перенести в угольную и Mariette попросить с ним лечь.

Какая трогательная забота о сыне! О его питании, о его сне. Но почему ее так мало заботит девочка? Предположим, это связано с тем, что она бредит. Но и выздоровев, Анна не заботится о девочке, и это вызывает досаду даже у Каренина.

Ему досадно было на жену за то, что она не заботилась об этом прелестном ребенке, и в этом расположении досады на нее не хотелось идти к ней…

Узнав об измене Анны, Каренин охладевает к сыну. Больше того, он жестоко манипулирует им, якобы из чувства ответственности отца, а на самом деле, чтобы отомстить Анне, сделать ей так же больно, как она сделала ему. Но к новорожденной он почему-то чувствует нежность.

К новорожденной маленькой девочке он испытывал какое-то особенное чувство не только жалости, но и нежности. Сначала он из одного чувства сострадания занялся тою новорожденною слабенькою девочкой, которая не была его дочь и которая была заброшена во время болезни матери и, наверное, умерла бы, если б он о ней не позаботился, – и сам не заметил, как он полюбил ее. Он по нескольку раз в день ходил в детскую и подолгу сиживал там, так что кормилица и няня, сперва робевшие пред ним, привыкли к нему. Он иногда по получасу молча глядел на спящее шафранно-красное, пушистое и сморщенное личико ребенка и наблюдал за движениями хмурящегося лба и за пухлыми ручонками с подвернутыми пальцами, которые задом ладоней терли глазенки и переносицу.

Какое изумительное описание новорожденного младенца! Сколько в нем любви, сколько внимания к каждой детали! Так должна бы смотреть на своего ребенка мать, а не Каренин.

Когда Долли приезжает в имение Вронского, чтобы навестить Анну, ее удивляет, что Анна не может ответить, сколько зубов у ее девочки. Она ошиблась, не зная о двух последних зубах. Но появление новых зубов сопровождается капризами ребенка, порой повышением температуры, и мать, если она следит за ним, не может не заметить этого. Каренина не только не занимается своей дочерью, она ее почти не видит. Она бросила ее на итальянку (бывшую кормилицу) и няню-англичанку, но сама в детскую редко заходит. Когда Анна в присутствии Долли хотела дать девочке игрушку, она “не могла найти ее”, и эта деталь не ускользнула от внимания опытной матери Долли.

В чем же дело?

После родов Анна подурнела. Это ее пугает. Она боится, что Вронский ее разлюбит? Она боится, что ребенок станет не связующим звеном, а препятствием для их любви, и она окажется в положении Долли? Вронский перестанет испытывать влечение к ней, как ее брат Стива перестал испытывать влечение к Долли после рождения детей.

Но скорее всего, причина более сложная, как сложен и сам характер Анны. Она не любила Каренина, но при этом в ней таилась огромная жажда любви. Эту любовь она перенесла на сына. В любви Анны к Сереже есть что-то страстное, неуправляемое, как и в ее любви к Вронскому. Она и в своем отношении к сыну проявляет неуемный женский характер. Когда в ее жизни появляется Вронский, Анна пытается как-то соединить эти две страсти – любовь к сыну и любовь к Вронскому. А девочка… Девочка – третья лишняя.

Еще одно возможное объяснение. Родами девочки Анна едва не умерла. Но она и желала умереть, чтобы развязать тот узел проблем, который завязался между ней и двумя Алексеями, Карениным и Вронским. Однако она не умерла, а узел этот стал еще запутаннее из-за дочери. Она хотя и рождена от Вронского, но стать его законным ребенком не может. Это мучает Вронского, а значит, мучает и Анну. Откуда же взяться любви к дочери? Каренина не хочет даже говорить на эту тему.

– Но как же вы устроились?.. – начала было Долли вопрос о том, какое имя будет носить девочка; но, заметив вдруг нахмурившееся лицо Анны, она переменила смысл вопроса. – Как же вы устроили? отняли ее уже?

Но Анна поняла.

– Ты не то хотела спросить? Ты хотела спросить про ее имя? Правда? Это мучает Алексея. У нее нет имени. То есть она Каренина, – сказала Анна, сощурив глаза так, что только видны были сошедшиеся ресницы.

Позже состоится разговор между Вронским и Долли. И опять больной темой будет имя девочки.

– …Мы соединены самыми святыми для нас узами любви. У нас есть ребенок, у нас могут быть еще дети. Но закон и все условия нашего положения таковы, что являются тысячи компликаций, которых она теперь, отдыхая душой после всех страданий и испытаний, не видит и не хочет видеть. Моя дочь по закону – не моя дочь, а Каренина. Я не хочу этого обмана!

Проблема второго ребенка Анны в том, что девочка есть, но по закону ее как бы нет. Или она – Каренина. Еще одна Анна Каренина, ведь девочку тоже назвали Анной. Это даже не ребенок, рожденный вне брака, то есть незаконнорожденный. Это девочка, рожденная в браке, но не с тем человеком, с которым живет ее мать и который является настоящим отцом ребенка.

На это можно возразить: при чем здесь закон? А как же естественная любовь матери к своему ребенку? Неужели Анна Каренина – такое бесчувственное создание, что не любит свою дочь только потому, что она не Вронская, а Каренина? Но ведь Сережа – тоже Каренин!

Однако, прежде чем осудить героиню, посмотрим на историю другой Анны Карениной, которая тоже ушла от своего мужа и, продолжая находиться в формальном браке с ним, родила дочь. Это была родная сестра писателя Мария Николаевна Толстая.

В 1876 году, когда в “Русском вестнике” с продолжением печаталась “Анна Каренина”, Толстой получил из Гейдельберга письмо от своей сестры Маши. Не зная еще, чем закончится роман брата, она писала: “Мысль о самоубийстве начала меня преследовать, да, положительно преследовать так неотступно, что это сделалось вроде болезни или помешательства… Боже, если бы знали все Анны Каренины, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений, потому что все то, что незаконно, никогда не может быть счастием…”

Маша и Левочка были самыми младшими детьми в семье Толстых. Лев был старше сестры всего на полтора года. Поэтому они особенно тянулись друг к другу с раннего детства. Их переписка захватывает полвека, и по ней можно судить о том, насколько нежными были отношения брата и сестры. Сестра принимала живое участие в его делах – как сердечных, так и творческих. Он был крестным отцом ее дочери Варвары, своей племянницы, которой подарил в качестве приданого десятитысячный билет из гонорара за “Войну и мир”. После неудачного романа Льва с Валерией Арсеньевой Мария Николаевна пыталась выступить в роли свахи и женить брата на княжне Дондуковой-Корсаковой. Она мечтала о его семейном счастье еще и потому, что все братья Толстые, Николай, Дмитрий и Сергей, не смогли создать полноценные семьи.

Как и она сама…

“Нет в жизни случайных событий, все промыслительно”. Эти слова преподобного Варсонофия Оптинского исполнились в жизни Марии Николаевны Толстой. Она начинала свой путь в аристократической дворянской семье, а завершила схимонахиней женского монастыря в Шамордине Калужской епархии.

Она родилась 2 марта 1830 года в Ясной Поляне. Имея четырех сыновей, Николай Ильич и Мария Николаевна Толстые мечтали о дочери. Усадьба находилась рядом с Киевским шоссе, по которому непрерывным потоком шли паломники в Киево-Печерскую лавру. В доме Толстых всегда находили приют странствующие монахи, юродивые, странницы… Одна из странниц узнала о желании барыни иметь дочь и посоветовала ей дать обет. Если родится девочка, взять в крестные первую встретившуюся на улице женщину.

Этой женщиной оказалась монахиня Успенского женского монастыря Мария. Все звали ее Марией Герасимовной и считали юродивой. Вероятно, она и присутствовала при крещении новорожденной, совершенном 11 марта в Николо-Кочаковском храме священником отцом Василием Можайским. Часто бывая в доме Толстых, Мария Герасимовна рассказывала, как она странствовала, одевшись в мужской подрясник, под видом юродивого Иванушки. Любила петь: “Святым Духом восхищаться, в скорбях мира нам спастись…”

Не прошло и пяти месяцев после рождения дочери, как умерла ее мать Мария Николаевна, а через семь лет – Николай Ильич. Маша и четверо братьев остались сиротами на попечении матери отца, бабушки Пелагеи Николаевны. Но и бабушка скончалась через год после смерти сына. У детей Толстых были две тетушки по отцу, не имевшие своих детей: Пелагея Ильинична Юшкова и Александра Ильинична Остен-Сакен.

Официальной опекуншей детей сначала была назначена Александра Ильинична. Ее замужество было несчастливым. Душевнобольной муж бешено ревновал ее и покушался на ее жизнь. Расставшись с ним, она часто ездила в Оптину пустынь, где скончалась в 1841 году и была похоронена за алтарем Введенского храма. Ее племянников тоже привозили в Оптину. Здесь Маша Толстая подошла под благословение к старцу Леониду и услышала слова: “Маша, будешь наша”.

Затем братья Толстые с сестрой переехали в Казань ко второй тетушке – Пелагее Ильиничне. Братья учились в Казанском университете, а Маша закончила Родионовский женский институт. В апреле 1847 года в Казани братья Толстые приступили к наследственному разделу имущества. Они определили сестре равную с ними долю, а не /14, как полагалось по закону того времени. В том же году 17-летней девочкой ее выдали за троюродного брата, графа Валериана Петровича Толстого.

“Я никакого понятия не имела тогда о жизни, мне смешно вспомнить о моих воззрениях на брак. Мне и в голову не приходило думать о том, какой человек был мой будущий муж, и какая жизнь ожидала меня с ним? Я так привыкла доверять тетушкам, что слепо верила тому, что я должна выйти замуж за Валериана Петровича, и я вышла за него прямо со школьной скамьи”.

Муж был старше ее на семнадцать лет, ему было 34 года. После свадьбы они поселились в имении Покровское Чернского уезда Тульской губернии, в восьмидесяти верстах от Ясной Поляны.

В 1849 году Мария родила первенца Петра, умершего в детстве. Затем родились Варвара, Николай и Елизавета.

В имении Валериана и Марии Толстых часто бывали Афанасий Фет и Иван Тургенев. Мария Николаевна не отличалась женской красотой, но была обаятельной собеседницей. Она прекрасно играла на скрипке и фортепиано. С Тургеневым они познакомилась в 1854 году. Считалось, что он был влюблен в Марию Николаевну. Во всяком случае, он ценил ее “тонкий ум и художественное чутье”. Тургенев писал П. В. Анненкову о сестре Толстого: “…сестра его одно из привлекательнейших существ, какие мне только удавалось встретить! Мила, умна, проста, – глаз бы не отвел… На старости лет я едва ли не влюбился. Давно не встречал столько грации, такого трогательного обаяния…” Сохранилось шестнадцать писем Ивана Тургенева к Марии Николаевне и ее мужу, с которым его связывало увлечение охотой.

Мария любила своего мужа, но, как и все Толстые, обладала гордым характером. Она была оскорблена, узнав о многочисленных любовных похождениях Валериана. В этом ее судьба предваряла образ другой героини еще не написанного романа – Долли Облонской. Только в реальности все было гораздо хуже, чем в романе.

Мы порой идеализируем образ жизни дворянства того времени. Во многом это происходит благодаря Толстому с его “Войной и миром” и “Анной Карениной”, еще и в отфильтрованном кинематографическом исполнении. Поместный дворянин представляется нам в образе замечательного Константина Левина, а городской развратник – в виде милейшего Стивы Облонского. Но Толстой знал и другие образы, описать которые не поднималась его рука. Он знал о жизни мужа своей родной сестры Валериана Толстого. Вместе с ним он нередко охотился, а когда молодой Толстой поехал служить на Кавказ, Валериан стал временным управляющим Ясной Поляны. Но его распущенный образ жизни в Покровском не был секретом. Т. А. Кузминская в 1924 году писала литературоведу М. А. Цявловскому, готовившему к изданию ее мемуары: “Муж Марии Николаевны был невозможен. Он изменял ей даже с домашними кормилицами, горничными и пр. На чердаке в Покровском найдены были скелетца, один-два новорожденных”.

В 1857 году Мария Толстая оставила своего мужа. “Я не хочу быть старшей султаншей в вашем гареме”, – заявила она. Брат Лев в это время находился в Баден-Бадене. Играл в рулетку, проигрываясь в прах и занимая деньги у Тургенева. Известие об уходе сестры, по его словам из дневника, “задушило” его. Он очень любил сестру и отлично понимал, каково это молодой женщине уйти от мужа, да еще и с тремя детьми.

Вспомним, как уговаривала Анна Каренина возмущенную изменами Стивы Долли не разводиться с ним.

Добровольно оставившая своего мужа молодая женщина становилась изгоем в светском обществе. Она выпадала из своего круга общения, и ее некому было поддержать, кроме родных. Толстой помчался в Россию спасать сестру. Он снял в Москве дом, где поселился вместе с Марией и ее детьми.

Но на этом ее злоключения не закончились. С детьми она уехала на юг Франции, в курортный город Гиер, где лечился другой ее брат, Николай Толстой, смертельно больной туберкулезом. Здесь в сентябре 1860 года он и умер. После его смерти она еще острее почувствовала одиночество, но нашла утешение в помощи таким же одиноким больным людям, приехавшим на лечение, как и ее брат. Слабая, болезненная, сама имеющая склонность к туберкулезу, она посещала их, стараясь помочь им.

Затем, оставив детей с горничной, она сама была вынуждена поехать на лечение водами в Экс-ле-Бен. Здесь она познакомилась со шведом Гектором де Кленом, моряком, простудившимся в плавании, заболевшим ревматизмом и приехавшим лечиться. Он был красивым, но болезненным – всегда ходил в теплых башмаках и с палкой. Вскоре их дружба перешла в страстную любовь. Три зимы они провели в Алжире. Восьмого сентября 1863 года в Женеве у Марии Николаевны родилась дочь Елена. Она написала об этом братьям, которые были потрясены случившимся. Лев Николаевич начал вести переговоры о ее разводе с мужем, который дал свое согласие. Но сама Мария Николаевна не дала разводу дальнейшего хода, мало надеясь на счастье с де Кленом, его родственники были против их брака. В письме к своей тетушке Татьяне Александровне Ергольской от 28 января 1864 года она пишет: “Надо предаться воле Божией”.

Старший брат Сергей Николаевич в апреле 1864 года увез ее с двумя дочерями в Россию. Сына Николая она оставила в Женевском пансионе. Маленькую Елену, крестным отцом которой стал Сергей Николаевич, дав ей свое отчество, поручила кормилице. Мария Николаевна поселилась в Пирогове, где жил Сергей Николаевич, но часто бывала у Льва Николаевича в Ясной Поляне со старшими дочерями. Дядя Лев Николаевич шутливо называл их “зефиротами”. Та самая монахиня Мария Герасимовна перед их приездом из-за границы видела сон: “Из чужих краев прилетели необыкновенные птицы, которых зовут «зефиротами»”.

Рождество 1865 года Мария Николаевна проводила в Ясной Поляне. Здесь с ней произошел случай, о котором пишет Кузминская: “Мы были заняты приготовлением костюмов, чтобы вечером явиться ряжеными. Как сейчас помню, Мария Николаевна стояла в комнате Татьяны Александровны. Опершись ногой на стул, что-то наскоро зашивала, когда вдруг она обернулась ко мне и к дочерям своим, которые находились позади ее, и громким, сердитым голосом спросила: «Кто ударил меня по плечу?» Мы с удивлением отвечали, что никто даже и не подходил к ней. Мария Николаевна не поверила нам. «Какие глупые шутки!» – сказала она”.

Впоследствии оказалось, что это был день и час смерти Валериана Петровича. После его смерти Мария Николаевна переехала жить в Покровское, серьезно занялась хозяйством. Дети подрастали. В 1871 году ее дочь Елизавета Валериановна вышла замуж за князя Леонида Дмитриевича Оболенского. Спустя четверть века их сын, Николай Леонидович Оболенский, станет мужем любимой дочери Льва Толстого – Марии Львовны. Таким образом зятем Толстого станет его внучатый племянник. Так причудливо переплетались родственные связи дворянских семей.

После замужества обеих законных дочерей Мария Николаевна часто ездила за границу. В 1873 году умер де Клен. За несколько месяцев до его смерти они случайно встретились. Какой была эта встреча, неизвестно, но Мария Николаевна потом говорила, что узнала от де Клена, что он писал ей, но она этих писем не получала. Она тяжело переживала смерть любимого человека и всерьез начала думать о самоубийстве. Тогда-то и появилось ее письмо к брату Льву, навеянное смертью де Клена и чтением “Анны Карениной”: “Я в таком отвратительном моральном состоянии, одиночество так ужасно на меня действует, с постоянной заботой, которая, как меч, лежит на мне и о которой я день и ночь думаю, что мне иногда страшно становится. Мысль о самоубийстве начала меня преследовать, да, положительно преследовать так неотступно, что это сделалось вроде болезни или помешательства. Не думай, чтоб что-нибудь необыкновенное случилось, а просто ничего не клеится, ничего не выходит с ней (незаконной дочерью. – П. Б.), только что думаю – устроила, опять все снова, все не то, все не ладно, а что нужно – я не знаю, положительно не знаю… Пробовала взять ее к себе – не могу, я тогда делаюсь уж совсем дика, от всех прячусь, за дочь выдавать ее не могу, за чужую – тоже, лгу, запинаюсь – чувствую, что без поддержки трудно быть бесстыдной… Я до сих пор еще не видела факта, чтоб женщина нашего круга, если она не с медным лбом, взяла к себе незаконного ребенка и одна, без поддержки, имела храбрость всем говорить: «Вот, полюбуйтесь, это моя незаконная дочь». Я не могу, и другого выхода, как смерть кого-нибудь из нас, я не вижу”.

Прежде чем осудить Анну Каренину, задумаемся: а была ли бесчувственной матерью сестра Толстого, если из ситуации, которая сложилась в свете вокруг нее и ее незаконного ребенка, она видела только два выхода: самоубийство или смерть дочери?

Вернувшись в Россию с Еленой, уже взрослой девочкой, воспитанной по-европейски и плохо говорившей по-русски, Мария Николаевна боялась при людях признавать ее своей дочерью и выдавала за воспитанницу. Братья Сергей и Лев этого не понимали, они открыто называли ее своей племянницей. В результате отношения дочери и матери не сложились. Елена рано ушла от матери, жила самостоятельно и вышла замуж за судебного чиновника в Новочеркасске Ивана Васильевича Денисенко. Именно к ним направлялся Толстой, когда бежал из Ясной Поляны в октябре 1910 года.

После личных драм с Валерианом и де Кленом Мария Николаевна встала на монастырский путь. Она стала духовной дочерью преподобного Амвросия, старца Оптиной пустыни. Он благословил ее на жительство в женском монастыре в Шамордине, который он незадолго до этого основал. Отец Амвросий сам выбрал ей место для кельи и нарисовал план будущего дома. Однако родные надеялись, что Мария Николаевна все же изменит свое решение.

Для женщины с ее воспитанием и образованием стать монахиней было очень смелым поступком. Ничуть не менее эксцентрическим, чем поведение ее брата Льва, который после “духовного переворота” стал носить крестьянскую одежду и пахать землю. В целом при всей разности их религиозных взглядов между братом и сестрой было много общего. Их “смирение” было продолжением их слишком гордых и независимых натур.

Толстой отрицал Церковь, что приводило к спорам между братом и сестрой. Но эти споры никогда не кончались разрывом отношений. Обычно они заканчивались шуткой. Оба ценили остроумие. Однажды, посетив сестру в Шамордине, Толстой пошутил: “Вас тут семьсот дур монахинь, ничего не делающих”. Это была нехорошая шутка. Шамординский монастырь был действительно переполнен девицами и женщинами из самых бедных, неразвитых слоев, так как устроитель монастыря Амвросий перед кончиной приказал принимать в него всех желающих. В ответ на эту злую шутку Мария Николаевна прислала в Ясную Поляну собственноручно вышитую подушечку с надписью: “Одна из семисот Ш-х дур”. Толстой не только оценил этот ответ, но и устыдился своей сгоряча сказанной фразы.

Эта подушечка и сегодня лежит на кресле в спальне Льва Толстого в музее-усадьбе “Ясная Поляна”.

Но и Мария Николаевна не уступала брату в острых шутках. Каждое лето бывая у него в гостях в Ясной Поляне, она, например, могла ответить на вопрос какого-нибудь из рвущихся к Толстому поклонников “Где найти Льва Толстого?”: “Львов сегодня не показывают. Одних мартышек”.

Мария Николаевна была не вполне обычной монахиней. Она сильно выделялась на общем фоне. Перед смертью, уже приняв схиму, она бредила по-французски. Ей, привыкшей жить по своей воле, было трудно смиряться, всегда спрашивать разрешение духовника или игуменьи. Она скучала по общению с близкими по образованию людьми, читала газеты и современные книги.

“У нее в келье, – вспоминала ее дочь Е. В. Оболенская, – в каждой комнате перед образами и в спальне перед киотом горели лампадки, она это очень любила; но в церкви она не ставила свечей, как это делали другие, не прикладывалась к образам, не служила молебнов, а молилась просто и тихо на своем месте, где у нее стоял стул и был постелен коврик”.

“Я как-то раз приехала к матери с моей дочерью Наташей, которая страдала малярией. Мать приставила к ней молодую, очень милую монашенку, которая ходила с ней всюду гулять; но когда та хотела повести ее на святой колодезь, уверяя, что стоит ей облиться водой, как лихорадка сейчас пройдет, мать сказала:

– Ну, Наташа, вода хоть и святая, а все лучше не обливаться…

Монашенка была страшно скандализирована этими словами”.

Мария Николаевна страдала от того, что ее духовник запретил ей молиться о брате после его смерти. Ведь Толстой был отлучен от Церкви. Но никакие отлучения не могли поколебать ее любовь к нему. За год до ухода Толстого из Ясной Поляны она писала брату: “…я тебя очень, очень люблю, молюсь за тебя, чувствую, какой ты хороший человек, так ты лучше всех твоих Фетов, Страховых и других. Но все-таки как жаль, что ты не православный, что ты не хочешь ощутительно соединиться с Христом… Если бы ты захотел только соединиться с Ним… Какое бы ты почувствовал просветление и мир в душе твоей, и как многое, что тебе теперь непонятно, стало бы тебе ясно, как день!”

Она пережила брата ровно на полтора года, то есть ровно настолько, насколько она была младше его. Она скончалась в апреле 1912 года, перед смертью приняв схиму, что считается последней ступенью монашеского подвига. По монашеским правилам схимница должна лежать в гробу с закрытым лицом, но приходившие проститься с ней монахини Шамордина просили открывать ее лицо, которое было необычайно умиротворенным и спокойным.

Похоронена монахиня Мария на монастырском кладбище.

Судьба Марии Николаевны не похожа на жизнь героини Толстого. Но в их судьбах есть общее. В XIX веке женщине уйти от мужа означало обречь себя на изгнание из того мира, в котором она жила прежде. И не важно, по какой причине произошел бы этот уход. Виноватой в любом случае оказывалась она. Прежде чем осуждать Анну, надо понимать, на какой отчаянный поступок она решилась, если даже сестра Толстого, уйдя от мужа-развратника, была вынуждена бежать за границу, а родив незаконную дочь, стыдиться ее и называть своей воспитанницей. В этой ситуации у обеих женщин не было пути ни назад, ни вперед.

Анна Каренина нашла свой выход под поездом.

Мария Толстая – в монастыре.

Язык танца

В “Анне Карениной” есть несколько ключевых сцен, не понимая значения которых, мы ничего не поймем и во всем романе, потому что в этих сценах закладываются не только главные сюжетные линии, но и главные смыслы.

Одной из ключевых сцен является бал, на котором Анна и Вронский танцуют… что?

Боюсь, что большинство читателей, давно не обращавшихся к тексту романа, на этот вопрос ответят: конечно, вальс! Анна, кружащаяся в вальсе с Вронским под изумленно-обиженным взглядом Кити – ведь это с ней, с ней он должен был вальсировать! – стала в некотором роде хитовой кинематографической “картинкой”. И опять-таки боюсь, что многие читатели удивятся, когда узнают, что не только Анна не танцевала с Вронским вальс на балу, но вальс он танцевал именно с Кити.

Кити появляется на балу, уверенная в своей неотразимости…

Кити была в одном из своих счастливых дней. Платье не теснило нигде, нигде не спускалась кружевная берта, розетки не смялись и не оторвались; розовые туфли на высоких выгнутых каблуках не жали, а веселили ножку. Густые косы белокурых волос держались как свои на маленькой головке. Пуговицы все три застегнулись, не порвавшись, на высокой перчатке, которая обвила ее руку, не изменив ее формы. Черная бархатка медальона особенно нежно окружила шею. Бархатка эта была прелесть, и дома, глядя в зеркало на свою шею, Кити чувствовала, что эта бархатка говорила. Во всем другом могло еще быть сомненье, но бархатка была прелесть. Кити улыбнулась и здесь на бале, взглянув на нее в зеркало. В обнаженных плечах и руках Кити чувствовала холодную мраморность, чувство, которое она особенно любила. Глаза блестели, и румяные губы не могли не улыбаться от сознания своей привлекательности.

И мы тоже не можем не любоваться этим прелестным созданием, словно самой природой созданным для счастья, и забываем о том, о чем ни на секунду не забывает автор. Накануне бала Кити нанесла жестокую душевную рану мужчине, который куда больше, чем Вронский, был достоин ее любви. Она отказала Константину Левину.

Левин никогда не решился бы сделать предложение Кити, если бы не имел для этого достаточного основания. Да, он мог сколько угодно сомневаться, в силу своего “дикого” характера… Кстати, “диким” его называет Стива во время обеда, добавив: “Все вы, Левины, дикие”. И это лишний раз говорит о том, что Левин – это Толстой, потому что о “дикости толстовской породы” постоянно шутили в семье Толстых. Так вот… Левин мог сколько угодно сомневаться в успехе своего сватовства, но он не решился бы на него, если бы не чувствовал за собой права на это.

В XIX веке предложения руки и сердца не делались по одному велению души. Семьи Левиных и Щербацких были давними друзьями (как и семьи Толстых и Иславиных, откуда была родом мать Софьи Берс, будущей жены Толстого). Левин часто бывал у Щербацких, то есть он был свой в этом доме. К нему благоволил отец Кити, старый князь Щербацкий, да и Кити проявляла к нему известный интерес. Наконец, Левин был не беден. Его предложение не свалилось на Кити как снег на голову. В семье Щербацких ждали этого предложения. И если бы не возник Вронский…

Роман Толстого построен на системе направленных друг на друга зеркал. И одновременно все пары зеркал, против законов физики, тоже направлены друг на друга. Они все отражают то, что отражают другие пары. Сбытие, которое произойдет на балу, станет отражением того, что уже произошло в доме Облонских и семье Щербацких. На балу случится то же: измена Анны (еще не состоявшаяся, но неизбежная), предательство Вронского (Вронский так не думает, но Кити в этом уверена) и крах семьи (отправляясь на бал, Кити свято верит, что бал станет началом ее семейной жизни с Вронским, но этого не будет; Анна, отправляясь на бал, и в мыслях не держит, что это начало конца ее семьи, но это случится). Так причудливо отражаются друг в друге зеркала, создавая самые неожиданные перспективы.

Но при чем здесь танцы? Очень даже при чем!

И все-таки почему в головах большинства людей, имеющих какое-то представление о романе, но давно его не читавших, Анна танцует с Вронским непременно вальс?

Здесь, мне кажется, постарались кинематографисты. Почти во всех известных киноверсиях “Анны Карениной” главные герой и героиня кружатся в вальсе. Мы видим это в одном из самых ранних (из сохранившихся) немом фильме “Любовь” 1927 года режиссера Эдмунда Гулдинга по мотивам романа “Анна Каренина” с Гретой Гарбо и Джоном Гилбертом в главных ролях.

То же самое мы наблюдаем в экранизации “Анны Карениной” 1948 года Жюльена Дювивье с Вивьен Ли и Кироном Муром. Кстати, в этом фильме, кроме вальса, Вронский танцует с Анной еще и полонез, а с Кити – польку. Но Кити явно страдает именно тогда, когда “сладкая парочка” танцует вальс.

В фильме Бернарда Роуза 1997 года, где роль Анны исполняет французская актриса Софи Марсо, а Вронского играет великолепный Шон Бин, мы опять-таки видим их в вихре вальса.

Ну, хорошо… Это иностранные версии. Им простительно так искажать подлинный текст романа. Но и в трех отечественных экранизациях – Александра Зархи (1967; Татьяна Самойлова и Василий Лановой), Сергея Соловьева (2009; Татьяна Друбич и Ярослав Бойко) и Карена Шахназарова (2017; Елизавета Боярская и Максим Матвеев) – все тот же бесконечный вальс.

Сговорились, что ли?

И только в голливудском фильме Кларенса Брауна 1935 года, где роль Анны во второй раз исполнила Грета Гарбо, а ее партнером по любви был Фредрик Марч, герои на балу танцуют то, что должны танцевать, а не то, что хочется режиссерам. Интересно, что консультантом фильма был Андрей Толстой из рода Толстых, хотя и не потомок Льва Николаевича. Может быть, это сыграло роль?

Напомню то, о чем и без меня многие знают. Порядок танцев на балах XIX века, не важно – придворных или частных, был строго регламентирован. В этом порядке был свой “язык”, как, разумеется, и в самих танцах. И этот “язык” был гораздо важнее той болтовни, что вели между собой дамы в креслах или мужчины за картами.

Балы открывались полонезом. Это был танец, в котором участвовали все гости, кроме тех, кому не позволял возраст. Двумя колоннами или большими фигурами (квадратом) они степенно обходили зал. Музыка была спокойная, торжественная, хореография простая. Хозяин бала шел первой парой с наиболее почетной гостьей, за ними шла хозяйка с наиболее почетным гостем. На этот танец можно было вставать и с незнакомцем. Он не нес в себе никакой особенной смысловой нагрузки. Это был, так сказать, “разогрев”, а еще хвастовство хозяев перед гостями, как пышно они устроили бал. Дамы демонстрировали свои наряды, мужчины – выправку и подтянутые животы (это я уже фантазирую). Своего рода дефиле. Большого танцевального искусства тут не требовалось. Зная это, значительная часть гостей приезжала уже ко второму танцу.

В полонезе были свои законы. Расстояние между парами не меньше метра. Если в зале было свободно, кавалеру следовало вести даму на танец впереди себя, если же тесно – идти впереди самому, чтобы теснота не доставляла неудобств его избраннице.

Полонез бывал продолжительным, поэтому опоздавшие гости могли присоединиться к танцу. Во время полонеза также был в ходу обычай “отбивания дамы”. Кавалер, которому не досталось дамы, подбегал к первой паре и, хлопнув в ладоши, отбивал даму себе, первый же кавалер переходил ко второй даме, второй – к третьей и так дальше. Последний кавалер, оставшись без дамы, либо уходил не солоно хлебавши, либо бежал отбивать даму у первой пары.

Затем начинался вальс. Бывало так, что вальсом и открывался бал, то есть обходились без утомительного и слишком ритуального полонеза. Вальс – самый эротичный танец. Партнеры находятся близко, лицом к лицу, он держит ее одной рукой выше талии, второй – за руку. Поэтому на вальс приглашать незнакомку было не комильфо. Так что неслучайно Вронский вальсирует с Кити. Они давно знакомы, Вронский бывает у Щербацких, и его считают чуть ли не ее женихом.

Вронский на балах явно ухаживал за Кити, танцевал с нею и ездил в дом, стало быть, нельзя было сомневаться в серьезности его намерений.

Впрочем, первые круги вальса Кити делает с дирижером бала Егорушкой Корсунским. Но это только делает ей честь, потому что Егорушка – лучший танцор на балу.

Однако сразу же возникает заминка… В зале появилась Анна. Кити просит Корсунского отвести ее к ней. Кити в восхищении от Анны. Она – ее идеал, ее кумир!

Кити видела каждый день Анну, была влюблена в нее и представляла себе ее непременно в лиловом. Но теперь, увидав ее в черном, она почувствовала, что не понимала всей ее прелести. Она теперь увидала ее совершенно новою и неожиданною для себя. Теперь она поняла, что Анна не могла быть в лиловом и что ее прелесть состояла именно в том, что она всегда выступала из своего туалета, что туалет никогда не мог быть виден на ней. И черное платье с пышными кружевами не было видно на ней; это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная.

Корсунский приглашает на вальс Анну. Тогда она произносит свою знаменитую фразу: “Я не танцую, когда можно не танцевать”. Но тут приближается Вронский. Это опасный момент! Анна то ли боится встречи с ним, то ли хочет показать свой норов, свое равнодушие к нему… Так или иначе, она неожиданно меняет свое решение и все-таки идет вальсировать с Корсунским. Это и есть “язык” бала. Важно не то, что говорят. Важно, кто кого пригласил и на какой танец. Если бы Вронский на глазах Кити пригласил Анну на вальс, это было бы и оскорблением для девушки, и вызовом светским дамам. Ведь Вронский с Анной малознакомы, да большинство людей в зале вообще не знают об их встрече на вокзале, когда Вронский встречал свою матушку, а Стива Облонский – свою сестру. Зато все знают, кто муж Анны – влиятельный петербургский сановник. Анна была в шаге от компрометации, а Кити от потери репутации невесты. Обошлось! Так что Корсунский оказался весьма кстати.

Вронский подошел к Кити, напоминая ей о первой кадрили и сожалея, что все это время не имел удовольствия ее видеть. Кити смотрела, любуясь, на вальсировавшую Анну и слушала его. Она ждала, что он пригласит ее на вальс, но он не пригласил, и она удивленно взглянула на него. Он покраснел и поспешно пригласил вальсировать, но только что он обнял ее тонкую талию и сделал первый шаг, как вдруг музыка остановилась. Кити посмотрела на его лицо, которое было на таком близком от нее расстоянии, и долго потом, чрез несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на него и на который он не ответил ей, мучительным стыдом резал ее сердце.

Все мысли Вронского уже заняты Анной, а не Кити. Тем не менее следующий вальс он танцует с Кити.

– Pardon, pardon! Вальс, вальс! – закричал с другой стороны залы Корсунский и, подхватив первую попавшуюся барышню, стал сам танцевать.

Вронский с Кити прошел несколько туров вальса. После вальса Кити подошла к матери и едва успела сказать несколько слов с Нордстон, как Вронский уже пришел за ней для первой кадрили.

После вальса шла серия “маленьких” танцев. Кадрили, в отличие от вальса и от мазурки с котильоном, – это короткие музыкальные произведения. Ни о чем личном говорить во время кадрили было не принято. Вели легкие непринужденные беседы, веселые, ироничные. Девушка, как правило, могла быть ангажирована на кадриль еще до начала бала либо в самом начале. Список кавалеров с номерами кадрилей фиксировался в книжечке или на обратной стороне веера. Кадриль приятна, ни к чему не обязывает – во время этого танца можно как-то поближе познакомиться, пообщаться, “посмотреть всех”. Кстати, танцевать на балу более трех танцев с одним кавалером было нельзя. Так что Кити после вальса и кадрили с Вронским оставался с ним еще один танец.

Во время кадрили ничего значительного не было сказано, шел прерывистый разговор то о Корсунских, муже и жене, которых он очень забавно описывал, как милых сорокалетних детей, то о будущем общественном театре, и только один раз разговор затронул ее за живое, когда он спросил о Левине, тут ли он, и прибавил, что он очень понравился ему. Но Кити и не ожидала большего от кадрили. Она ждала с замиранием сердца мазурки. Ей казалось, что в мазурке все должно решиться. То, что он во время кадрили не пригласил ее на мазурку, не тревожило ее. Она была уверена, что она танцует мазурку с ним, как и на прежних балах, и пятерым отказала мазурку, говоря, что танцует.

И здесь наступает кульминационный момент сцены бала. Вронский приглашает на мазурку Анну. Вот это и есть самый страшный удар для Кити!

Весь бал, весь свет, все закрылось туманом в душе Кити. Только пройденная ею строгая школа воспитания поддерживала ее и заставляла делать то, чего от нее требовали, то есть танцевать, отвечать на вопросы, говорить, даже улыбаться. Но пред началом мазурки, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары двинулись из маленьких в большую залу, на Кити нашла минута отчаяния и ужаса. Она отказала пятерым и теперь не танцевала мазурки. Даже не было надежды, чтоб ее пригласили, именно потому, что она имела слишком большой успех в свете, и никому в голову не могло прийти, чтоб она не была приглашена до сих пор. Надо было сказать матери, что она больна, и уехать домой, но на это у нее не было силы. Она чувствовала себя убитою.

Мазурка – главный танец, который с XVIII века считался “местом”, где решались судьбы и устраивались браки. У этого танца сложная драматургия. Мазурка – танец продолжительный по времени и дающий возможность “проиграть” отношения между дамой и кавалером. По мазурке судили о мужчине, о его качествах. Он был главным и вел даму. И если пара кого-то задевала, он был виноват и извинялся. В мазурке также были возможны обмены партнерами и групповые перестроения. Но не это главное. Он – рыцарь, она – хрупкая дама сердца. Нет особой сюжетной истории, но в самой технике исполнения танца заложены гендерные роли. Мужчины, “тенькающие шпорами”, женщины, парящие “легкой походкой феи”. У женщины голова повернута к мужчине через обнаженное плечо, что придает образу романтичность и изящество. Мужчина встает перед дамой на колено и обводит ее по кругу, как бы готовый ее защитить, взять ответственность за нее. Во время мазурки можно разыграть что-то вроде “петушиного боя”, когда мужчины устраивают небольшой танцевальный батл. Громкие удары каблука, резкие взмахи руками, имитирующие натягивание поводьев, хромое па (pas boiteux), напоминающее о “ранениях в бою”. В то же время мазурка демонстрировала грациозность дам, их характер, но и постепенную “сдачу” рыцарю своего сердца.

Но и не это главное. Именно во время мазурки по бальному этикету позволялись интимные беседы. Можно было делать душевные признания, говорить о личном.

Вот о чем мечтала Кити и чего лишили ее Вронский с Анной! Отказав Левину и отправляясь на бал, она верила, что во время мазурки будет решена ее судьба и Вронский сделает ей предложение. Не во время танца, конечно. Тут была еще одна тонкость. Мазурка была последним танцем первой части бала. После мазурки шли на ужин. Пары, танцевавшие мазурку, обыкновенно ужинали вместе. Вот почему девушки особенно дорожили мазуркой.

“Мазурка – это душа бала, цель влюбленных, телеграф толков и пересудов, почти провозглашение о новых свадьбах, мазурка – это два часа, высчитанные судьбою своим избранным в задаток счастья всей жизни”, – писала поэтесса и прозаик Евдокия Ростопчина[4].

Вот чего лишили Кити Вронский и Анна! “Двух часов, высчитанных судьбой”, и одновременно “счастья всей жизни”. И когда потом Вронский будет говорить Анне о “счастье всей жизни”, мы должны помнить о том, что случилось на балу.

Кстати, Кити все же танцевала мазурку. Графиня Нордстон, понимая, что барышня ведет себя несообразно этикету, уединившись от всех, заставила Корсунского пригласить Кити. Но это была уже не честь для нее, а позор.

Во время танца Кити совсем другими глазами увидела Анну. Раньше она казалась ей только прелестной. Но теперь в ее прелести она видела и другое.

Какая-то сверхъестественная сила притягивала глаза Кити к лицу Анны. Она была прелестна в своем простом черном платье, прелестны были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроившейся прически, прелестны грациозные легкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своем оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести.

Впервые в описании Анны Толстой позволяет себе эпитеты “ужасное” и “жестокое”. Но этого мало.

В середине мазурки, повторяя сложную фигуру, вновь выдуманную Корсунским, Анна вышла на середину круга, взяла двух кавалеров и подозвала к себе одну даму и Кити. Кити испуганно смотрела на нее, подходя. Анна, прищурившись, смотрела на нее и улыбнулась, пожав ей руку. Но, заметив, что лицо Кити только выражением отчаяния и удивления ответило на ее улыбку, она отвернулась от нее и весело заговорила с другою дамой.

“Да, что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней”, – сказала себе Кити.

“Ужасное”, “жестокое”, “бесовское”. И все это – неразрывном соединении с “прелестным”. Мы впервые видим Анну опасной. До этого она вызывала только чувство симпатии – у матери Вронского, с которой ехала в Москву в одном вагоне; у Долли, которой она помогла выйти из трудной семейной ситуации; у ее детей, которые повисли гроздью на приехавшей тете; у самой Кити, которая почти влюбилась в нее. И вдруг “ужасное”, “жестокое”, “бесовское”… Да, мы видим это глазами оскорбленной Кити. Но мы всегда на протяжении романа будем видеть героев глазами других героев.

И не забудем, что Кити – по сути, еще ребенок. Она смотрит на Анну широко распахнутыми детскими глазами (глаза Анны прищурены), но впервые видит в ней не только прелестную женщину, но и Сатану, о котором ей говорили православные батюшки, но в существование которого она едва ли до этого верила.

Нет, Анна, конечно, не Сатана. Человек не может быть дьяволом, как не может быть Богом. Но этого момента мы не должны забывать. Без него мы не поймем всего, что произойдет в романе дальше.

Сразу после мазурки Анна уезжает с бала. Бежит как преступник с места преступления. Но что же она сделала? В отношении Кити она, скорее, совершила благо. Она разрушила ее иллюзии о Вронском, который только играл чувствами девушки, не собираясь делать ей предложение. Она расчистила Кити путь к союзу с Левиным.

Ее преступление в другом. Она погубит себя, погубит Каренина и погубит Вронского.

Это и станет финалом ее мазурки.

Поезда и метели

В прозе Толстого железные дороги играют особую роль. Не говоря уже об “Анне Карениной”, где железная дорога является одним из самых важных “персонажей”, она присутствует в других его произведениях.

Действие “Крейцеровой сонаты” происходит в железнодорожном вагоне, где Василий Позднышев рассказывает соседям по купе историю своей ревности и убийства жены.

В романе “Воскресение” на станции железной дороги беременная Катюша Маслова видит в вагоне своего соблазнителя Нехлюдова. Он едет первым классом. “На бархатных креслах сидели друг против друга два офицера без сюртуков и играли в карты. На столике у окна горели отекшие толстые свечи. Он в обтянутых рейтузах и белой рубашке сидел на ручке кресла, облокотившись на его спинку, и чему-то смеялся”.

Это зрелище настолько поражает героиню, что она едва не решает покончить с собой тем же способом, что и Анна Каренина: “Пройдет поезд – под вагон, и кончено”. Но повторяться Толстой не стал. Катя осталась жива, чтобы вернуть к духовной жизни самого Нехлюдова. Зато Александр Блок в одном из самых своих пронзительных стихотворений “На железной дороге” соединил сюжеты “Анны Карениной” и “Воскресения”.

Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая.

Бывало, шла походкой чинною

На шум и свист за ближним лесом.

Всю обойдя платформу длинную,

Ждала, волнуясь, под навесом.

Три ярких глаза набегающих —

Нежней румянец, круче локон:

Быть может, кто из проезжающих

Посмотрит пристальней из окон…

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие;

В зеленых плакали и пели.

Вставали сонные за стеклами

И обводили ровным взглядом

Платформу, сад с кустами блеклыми,

Ее, жандарма с нею рядом…

Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь на бархат алый,

Скользнул по ней улыбкой нежною…

Скользнул – и поезд в даль умчало.

Так мчалась юность бесполезная,

В пустых мечтах изнемогая…

Тоска дорожная, железная

Свистела, сердце разрывая…

Да что – давно уж сердце вынуто!

Так много отдано поклонов,

Так много жадных взоров кинуто

В пустынные глаза вагонов…

Не подходите к ней с вопросами,

Вам все равно, а ей – довольно:

Любовью, грязью иль колесами

Она раздавлена – всё больно.

Стихотворение было написано Блоком в 1910 году, в год смерти Толстого. Он скончался на станции Астапово в казенном доме начальника узловой станции Ивана Озолина, расположенном рядом с железнодорожным полотном, по которому непрерывно грохотали поезда. Так что умирал Толстой буквально под стук колес.

Доктор Маковицкий, сопровождавший его во время бегства из Ясной Поляны, в своих записках утверждает, что именно железные дороги “убили” Толстого. Когда они ехали до Козельска в вагоне третьего класса, там нещадно курили. Давно бросивший курить Толстой стал задыхаться и вышел подышать воздухом на открытую заднюю площадку вагона. Но и там курили. Тогда он пошел на переднюю площадку, где курильщиков не было, но дул сильный встречный ветер. Три четверти часа, проведенные на ветру, Маковицкий назовет “роковыми”. Умер Толстой от воспаления легких. Поезд до Козельска тащился медленно, вагон сильно трясло. “Эта медленная езда по российским железным дорогам помогала убивать Л. Н.”, – напишет Маковицкий.

Толстому вообще не везло с железными дорогами. То по дороге с детьми в Самару он забудет в станционном буфете кошелек со всеми деньгами, то палец себе прищемит вагонной дверью…

Железные дороги Толстой не любил. Вернее, как… Было время, когда они ему очень нравились. Дело в том, что до 1868 года между Ясной Поляной и Москвой не было железнодорожного сообщения, пока не была проложена ветка Москва – Курск. Путь в Москву в колясках, запряженных лошадьми, занимал не один день и был утомительный, особенно с детьми.

Возможно, Толстой также всю жизнь помнил о том, как умер его отец Николай Ильич в 1837 году. Он спешил из Москвы в Тулу на важный судебный процесс и проскакал весь путь за одни сутки. Процесс он выиграл, но, выйдя из зала суда, упал и умер от “кровяного удара”. Если бы между Москвой и Тулой существовало железнодорожное сообщение, этого могло бы не случиться.

Поэтому, когда появилась возможность удобно и быстро добираться до Москвы по железной дороге, Толстой сначала это оценил. Впрочем, еще раньше, в 1857 году, он писал своей сестре Марии Николаевне о преимуществах железной дороги перед конным сообщением: “…и дешево чрезвычайно, и удобно, не чувствуешь никакой надобности в человеке (слуге. – П. Б.), даже такой неряха, как я”.

Но потом Толстой в железных дорогах разочаровался. Он считал, что путешествие по ним “нечеловечески машинально и убийственно однообразно”. Даже в экономии времени он видел недостаток: люди стали больше ездить и не всегда по делу, а просто из праздности (удобно ведь). Таким образом экономия привела к обратному результату: люди стали больше времени тратить на ненужные путешествия, отвлекаясь от насущных дел.

Это одна из парадоксальных мыслей Толстого, но она, в сущности, верна. Сегодня самолеты экономят времени еще больше. Они открыли совсем другие возможности. Добраться из России в Америку в XIX веке могли единицы, это был долгий и опасный путь через весь океан. Сегодня путь в США занимает менее одного светового дня, не говоря уже о пути в Европу. Но в итоге появилась целая порода людей, которые, много путешествуя, “живут” в самолетах.

“Лев Николаевич всегда терпеть не мог железных дорог, – вспоминал его шурин, брат Софьи Андреевны Степан Берс. – В своих сочинениях он часто высказывал это отвращение. После езды на железной дороге он всегда жаловался на ощущение, испытываемое в вагоне. На пути от станции домой он сравнит железную дорогу с ездой на лошадях и похвалит последнюю”.

Когда Толстой писал “Анну Каренину”, никаких симпатий к железным дорогам он уже не питал. В романе железная дорога, если можно так выразиться, – отрицательный персонаж. Все, что связано с ней, несет в себе опасность и в конечном итоге смерть. Под колесами поезда в начале романа погибает железнодорожный сторож, оставив жену с маленькими детьми… Под поезд бросится Анна… Вронский отправится погибать на Балканскую войну тоже в поезде…

В начале романа приближение поезда в Москву описывается Толстым по принципу нагнетания тревожного состояния у читателя. Причем первый абзац напоминает первые строки романа, где “все смешалось в доме Облонских”.

Приближение поезда все более и более обозначалось движением приготовлений на станции, беганьем артельщиков, появлением жандармов и служащих и подъездом встречающих. Сквозь морозный пар виднелись рабочие в полушубках, в мягких валеных сапогах, переходившие через рельсы загибающихся путей. Слышался свист паровика на дальних рельсах и передвижение чего-то тяжелого.

Обычное, по расписанию, прибытие поезда подается как внезапное и грозное событие, вызывающее чуть ли не панику. С приближением состава ощущение тревоги еще больше усиливается.

Действительно, вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхая сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз с медленно и мерно насупливающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, все медленнее и более потрясая платформу, стал проходить вагон с багажом и с визжавшею собакой, наконец, подрагивая пред остановкой, подошли пассажирские вагоны.

Эта визжащая собака – вроде бы незначительная деталь. Но она режет слух. Визг собаки предваряет крик жены станционного сторожа, которого через несколько минут раздавит колесами поезда. Анна сочтет это “дурным предзнаменованием” – и будет права. Но это очевидная параллель. А вот не очевидная. Вронский из благородства передает вдове сторожа через помощника начальника станции двести рублей – огромные для вдовы деньги! Но Вронскому они ничего не стоят, потому что он “страшно богат”, как говорит Облонский Левину в ресторане. Двести рублей – своего рода плата аристократа Вронского условному “народу”. И одновременно этим поступком он вызывает симпатию у Анны. Но в финале романа после гибели под колесами поезда самой Анны Вронскому придется платить по другим счетам.

Первая встреча Анны и Вронского происходит в вагоне поезда… Но стоп! А почему, собственно, мы решили, что это была первая встреча? “Первый раз Анна увидела его (Вронского. – П. Б.) на московском вокзале”, – пишет автор монографии об “Анне Карениной” Э. Г. Бабаев. Но давайте внимательно перечитаем роман. Анна и Вронский живут в Петербурге, и оба вращаются в высшем свете. Первый круг знакомств Анны – религиозный кружок Лидии Ивановны, подруги ее мужа Каренина. (Кстати, Анна религиозна, Толстой не забывает на это указать.) Второй круг – это салон Бетси Тверской, светской львицы отнюдь не высоконравственного поведения. Но Бетси – Тверская по мужу. В девичестве Бетси была Вронской. Она – двоюродная сестра Вронского. Он часто бывает в ее доме, и у них доверительные отношения. Они понимают друг друга с полуслова, примерно как Анна и Стива. Анна хотя и нечасто, но тоже бывает на званых вечерах Бетси. Поскольку Вронский тоже там бывал, странно предположить, что они не познакомились.

Когда Облонский и Вронский сталкиваются на вокзале, между ними происходит такой разговор:

– А! Ваше сиятельство! – крикнул Облонский. – Ты за кем?

– Я за матушкой, – улыбаясь, как и все, кто встречался с Облонским, отвечал Вронский, пожимая ему руку, и вместе с ним взошел на лестницу. – Она нынче должна быть из Петербурга.

– А я тебя ждал до двух часов. Куда же поехал от Щербацких?

– Домой, – отвечал Вронский. – Признаться, мне так было приятно вчера после Щербацких, что никуда не хотелось.

– Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, – продекламировал Степан Аркадьич точно так же, как прежде Левину.

Вронский улыбнулся с таким видом, что он не отрекается от этого, но тотчас же переменил разговор.

– А ты кого встречаешь? – спросил он.

– Я? я хорошенькую женщину, – сказал Облонский.

– Вот как!

– Honni soit qui mal y pense![5]Сестру Анну.

– Ах, это Каренину? – сказал Вронский.

– Ты ее, верно, знаешь?

– Кажется, знаю. Или нет… Право, не помню, – рассеянно отвечал Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.

Итак, Вронский знает, что Анна не только сестра Стивы, но и жена Каренина. Он знает, кто такой Каренин, потому что его знает весь высший свет Петербурга. Он, несомненно, видел его с Анной хотя бы в театре. Он, возможно, встречался с Анной в доме своей сестры. Но ни разу не обратил на нее внимания. Впрочем, Вронского вообще не интересовали светские дамы, он был в этом смысле “по другой части”, как большинство офицеров. И сейчас в разговоре со Стивой он смутно припоминает Анну как нечто “чопорное и скучное”.

И вдруг… Когда он встречается с Анной в вагоне, его словно током пробивает! Он проходит мимо, но тотчас оглядывается на нее, как и она на него. Он замечает множество деталей ее лица, перемены его выражений.

Что происходит в ее голове, мы не знаем, но, судя по тому, что она обернулась, он ей тоже интересен. Да, всю дорогу из Петербурга в Москву Анна проговорила с матушкой Вронского, и та бесконечно говорила ей о своем сыне, своей гордости.

– Что ж, нашли брата? – сказала Вронская, обращаясь к даме.

Вронский вспомнил теперь, что это была Каренина.

– Ваш брат здесь, – сказал он, вставая. – Извините меня, я не узнал вас, да и наше знакомство было так коротко, – сказал Вронский, кланяясь, – что вы, верно, не помните меня.

– О, нет, – сказала она, – я бы узнала вас, потому что мы с вашею матушкой, кажется, всю дорогу говорили только о вас…

Эта тонкая словесная и чувственная игра суть прелюдия того, что случится потом. Но сейчас важно не это. Важно, что Вронский и Анна знакомы, но не замечали друг друга. Поезд! Вот место, где происходит их настоящее первое знакомство и где между ними вспыхивает какое-то чувство, взаимный интерес. Но почему так? Разве в Петербурге Анна не была Анной? Той, какой мы видим ее в вагоне?

Не была! В Петербурге она была Карениной. Выйдя замуж не по любви, она до такой степени подавила в себе женские эмоции, что Вронский, познакомившись с ней в Петербурге (вероятно, все-таки в салоне сестры), даже не запомнил ее. Она была чопорна и скучна. И она тоже словно не замечала других мужчин. Впрочем, она и мужа не замечала… как мужчину. Когда Каренин встречает ее на вокзале, она с удивлением отмечает, какие у него неприятные хрящеватые уши. “Ах, боже мой! отчего у него стали такие уши?” Она не видела его ушей раньше? Когда спала с ним в одной постели, обедала за одним столом. Не видела. И только сейчас на вокзале она впервые видит мужчину, который ей физически неприятен. В отличие от Вронского, которого она тоже словно впервые увидела в Москве.

Что же произошло? Название романа постоянно сбивает нас с толку. Мы всегда помним, что Анна – Каренина, но забываем, что Каренина она по мужу, а по рождению она Облонская, родная сестра Стивы. Смерть родителей их разлучила. Анна отправилась в провинцию к тетушке, а Стива остался проказничать в Москве и выгодно женился на Долли Щербацкой. Анна редко бывала в Москве, а Стива наезжал в Петербург только по делам. (Кстати, на хорошую должность в Москве его устроил зять Каренин, то есть, по сути, сестра Анна.) Но между братом и сестрой продолжала оставаться тесная душевная связь. Когда Стива встречает сестру в Москве, то возникает впечатление, что они не расставались ни на один день.

Анна получила отчаянное письмо от Стивы и помчалась спасать брата.

Из трогательного разговора Анны с Долли может возникнуть ложное ощущение, что она приехала спасать Долли. Нет, она приехала спасать брата!

– Долли, милая! – сказала она, – я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!

Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы. Она пересела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою рукой.

Какая душевная сцена! Но насколько искренни слезы Анны? Когда после разговора Анны и Долли приезжает Стива, вызванный запиской сестры, и она отправляет его объясняться с Долли, она уже весело ему подмигивает. Когда же она настоящая? Когда плачет с Долли или когда подмигивает Стиве?

Между делом она обворожит Кити, которая приедет в гости к сестре. Между тем Кити тоже не впервые видит Анну, как и Вронский. Но какая же перемена в ней произошла, что “не успела Кити опомниться, как она уже чувствовала себя не только под ее влиянием, но чувствовала себя влюбленною в нее”?

Разговор Анны с Кити заслуживает отдельного внимания.

– О! как хорошо ваше время, – продолжала Анна. – Помню и знаю этот голубой туман, вроде того, что на горах в Швейцарии. Этот туман, который покрывает все в блаженное то время, когда вот-вот кончится детство, и из этого огромного круга, счастливого, веселого, делается путь все уже и уже и весело и жутко входить в эту анфиладу, хотя она и светлая и прекрасная… Кто не прошел через это?

Кто это говорит? Бывшая воспитанница, просидевшая взаперти в провинции со скучной тетушкой и выданная замуж за скучного человека, которого она не любила? Какая в ее жизни была “светлая и прекрасная анфилада”? Смерть родителей? Сиротство? Переезд из Москвы в провинцию? Свадьба с Карениным?

“Светлая анфилада” – это невоплощенные мечты молодой Анны о прекрасной жизни. В этом она недалеко ушла от юной Кити, поэтому они так понимают друг друга.

Анна начинает нахваливать Кити Вронского, уже зная от своего брата, что Кити в него влюблена.

– Я знаю кое-что. Стива мне говорил, и поздравляю вас, он мне очень нравится, – продолжала Анна, – я встретила Вронского на железной дороге.

– Ах, он был там? – спросила Кити, покраснев. – Что же Стива сказал вам?

– Стива мне все разболтал. И я очень была бы рада. Я ехала вчера с матерью Вронского, – продолжала она, – и мать, не умолкая, говорила мне про него; это ее любимец; я знаю, как матери пристрастны, но…

– Что ж мать рассказывала вам?

– Ах, много! И я знаю, что он ее любимец, но все-таки видно, что это рыцарь… Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать все состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды. Словом, герой, – сказала Анна, улыбаясь…

Но заглянем в конец романа. Почти в тех же выражениях Анна будет расхваливать Кити ее мужа Левина, после того как встретится с ним и фактически влюбит его в себя.

Анна дважды ведет себя в отношении Кити жестоко. Первый раз на балу и второй – перед гибелью. Кити еще не уверена в своей любви к Вронскому, она еще страдает от того, что отказала Левину, в которого тоже отчасти влюблена. Кити еще колеблется в своих чувствах, но Анна убеждает ее, что Вронский достоин ее любви. Строго говоря, на балу Анна совершает очень дурной поступок, как и во время второй и последней встречи с Кити, когда рассказывает ей о визите ее мужа, который (она это знает!) стал жертвой ее обаяния.

Но можно ли ее винить за это?

Поговорив с Кити, Анна мгновенно переключается на детей Долли, которые тоже в нее влюблены.

– Нет, я прежде! нет, я! – кричали дети, окончив чай и выбегая к тете Анне.

– Все вместе! – сказала Анна и, смеясь, побежала им навстречу и обняла и повалила всю эту кучу копошащихся и визжащих от восторга детей.

Выехав из Петербурга, Анна в течение одних суток успела влюбить в себя или, по меньшей мере, вызвать огромную симпатию у многих разных людей: матери Вронского, самого Вронского, Кити, Долли, детей Долли.

И это не игра. Это природный талант Облонских. Они источают вокруг себя столько теплой, светлой, радостной энергии, что, даже сами того не желая, заражают этой энергией других людей. Это великий дар, который дается редким людям. Они такие “солнечные батарейки”.

В Петербурге в вагон заходила Каренина, а в Москве из него вышла Облонская.

Но в отличие от Стивы, Анна опасна! И в результате мать Вронского возненавидит ее; Вронский лишится карьеры, а после гибели Анны и смысла жизни; Стива едва-едва не разоряет Долли, которую с ним умело помирила Анна; а беременная Кити будет кричать мужу: “Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя”.

Анне не нравится, когда Долли сравнивает ее со Стивой.

Это даже оскорбляет ее.

– О, как ты это похоже сказала на Стиву! – смеясь, сказала Долли.

Анна оскорбилась.

– О нет, нет! Я не Стива, – сказала она, хмурясь.

И еще она говорит Долли о “скелетах” (тайнах), которые есть в душе каждого.

– Какие же у тебя skeletons? У тебя все так ясно.

– Есть! – вдруг сказала Анна, и неожиданно после слез хитрая, смешливая улыбка сморщила ее губы.

– Ну, так они смешные, твои skeletons, а не мрачные, – улыбаясь, сказала Долли.

– Нет, мрачные.

Анна бежит с бала, а затем из Москвы именно потому, что понимает, что, в отличие от Стивы, она опасна – и для других, и для самой себя. Она намекает об этом Долли, но простодушная Долли ее не понимает.

И снова Анна в ночном поезде. В вагон заходит Облонская, но в Петербург должна приехать Каренина. По дороге с Анной начинается душевная ломка. Она бредит, ее терзают галлюцинации. Обычный вагонный истопник мерещится ей в виде какого-то чудовища.

На минуту она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужик в длинном нанковом пальто, на котором недоставало пуговицы, был истопник, что он смотрел на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в дверь; но потом опять все смешалось… Мужик этот с длинною талией принялся грызть что-то в стене, старушка стала протягивать ноги во всю длину вагона и наполнила его черным облаком; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто раздирали кого-то; потом красный огонь ослепил глаза, и потом все закрылось стеной. Анна почувствовала, что она провалилась. Но все это было не страшно, а весело. Голос окутанного и занесенного снегом человека прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась; она поняла, что подъехали к станции и что это был кондуктор.

На станции Бологое, почти ровно посередине пути между Москвой и Петербургом, она приходит в себя, выходит подышать. Будем считать, что момент перерождения в ней уже произошел, и обратно в вагон войдет прежняя Каренина.

Но на станции – страшная метель! Метель, как и поезд, играет особую роль в творчестве Толстого.

Метель у Толстого – это всегда пограничное состояние между жизнью и смертью. Кроме “Анны Карениной”, метель изображается в двух произведениях, раннем и позднем. Первое произведение отстоит от начала работы над романом на семнадцать лет, а второе – тоже на семнадцать лет от конца работы.

В рассказе “Метель” 1856 года Толстой вспоминает, как вместе с ямщиком заблудился в степи и едва не погиб. И тоже во время метели его преследовали галлюцинации. В повести “Хозяин и работник” 1895 года Василий Брехунов с работником Никитой тоже заблудились в метель, и купец замерз, накрыв своим телом работника.

В “Анне Карениной” метель тоже пограничье, как и сама станция Бологое. Однако на перрон выходит спокойная Каренина, которая смогла избежать греха…

С наслаждением, полною грудью, она вдыхала в себя снежный, морозный воздух и, стоя подле вагона, оглядывала платформу и освещенную станцию.

Но здесь ее настигает Вронский.

Она вздохнула еще раз, чтобы надышаться, и уже вынула руку из муфты, чтобы взяться за столбик и войти в вагон, как еще человек в военном пальто подле нее самой заслонил ей колеблющийся свет фонаря. Она оглянулась и в ту же минуту узнала лицо Вронского.

В этой сцене удивительно то, что Анна не может разглядеть лицо Вронского, потому что он стоит спиной к свету, заслонив фонарь. Тем не менее она узнаёт его лицо. Или у Анны какое-то особенное зрение, притом что она, видимо, близорука (часто щурится). Но она узнаёт его лицо в темноте, как потом будет видеть в темноте свои блестящие глаза.

Или…

Она знала, что Вронский бросится в погоню за ней, и ждала этой встречи.

И последняя деталь. Когда Анна сидит в вагоне, в ее руках “красный мешочек” (дамская сумочка). Это тот “красный мешочек”, который она отбросит от себя, когда встанет на колени и упадет на рельсы под колеса поезда-убийцы.

Граф Вронский

Что за человек был граф Алексей Кириллович Вронский, если его так полюбила Анна Каренина, что готова была ради любви пожертвовать семейным благополучием, репутацией в свете и общением с сыном? Какими выдающимися качествами он обладал, если сумел заслужить любовь такой женщины?

Наверное, это был какой-то очень интересный человек. Ведь нельзя же предположить, что Анна влюбилась в пустого и неинтересного мужчину.

В обширной статье о Толстом “Анализ, стиль и веяние”, написанной в 1890 году, русский философ К. Н. Леонтьев писал, что графа Вронского он предпочитает не только Левину, но и графу Толстому.

“В наше смутное время, и раздражительное, и малодушное, Вронские гораздо полезнее нам, чем великие романисты, и тем более, чем эти вечные «искатели», вроде Левина, ничего ясного и твердого все-таки не находящие… Без этих Толстых, то есть без великих писателей-художников, можно и великому народу долго жить, а без Вронских мы не проживем и полувека… Без них и писателей национальных не станет, ибо и сама нация скоро погибнет”.

Это уникальный пример критики, когда персонаж ставится выше его создателя, воспринимается не просто как живое, но автономное от писателя лицо. Без Толстых мы проживем, а вот без Вронских нация погибнет.

Но что бы мы ни читали о Вронском в романе, мы не найдем в нем ни одного законченного выдающегося качества. За что бы он ни брался, он никогда не доводит ничего до конца.

Ему прочили блестящую военную карьеру – он ее не сделал и вышел в отставку. Он принял участие в самых важных скачках в своей жизни и сломал хребет прекрасной английской кобыле Фру-Фру, купленной за огромные деньги. В Италии он занимается живописью и вроде бы проявляет в этом определенный талант, но бросает и это увлечение. Он будто бы показал себя как отличный помещик в своем имении Воздвиженское, но оставил и это дело, поехав воевать добровольцем на Сербско-турецкую войну…

И получается, что единственное “дело”, которое он довел до конца, это то, что он увел жену у крупного петербургского чиновника. Но чем оно закончилось, мы тоже хорошо знаем.

Ошибка в нашем восприятии Вронского объясняется еще и тем, что в кинематографе его роль исполняли замечательные актеры: Фредрик Марч, Шон Бин, Шон Коннери, Василий Лановой… Все красавцы! Но в романе Вронский не так уж и красив. Это невысокий коренастый брюнет, с “плотными” зубами, рано начавший плешиветь, на что не раз указывает Толстой.

И снова возникает вопрос: за что его так полюбила Анна? Или: почему она его полюбила, даже если любить его было не за что?

Впервые имя Вронского возникает в XI главе первой части романа в разговоре Облонского с Левиным в ресторане. И сразу же появление этого человека, еще “за кадром”, портит весь разговор. Это одна из неприятных особенностей графа Вронского. Он часто появляется не ко времени и не в той ситуации, когда его появления ждут. Только что Левин признался Стиве, что любит Кити, но боится сделать ей предложение. Стива его обнадеживает, говоря, что Кити непременно станет его женой, потому что в этом уверена Долли, а у нее безошибочная женская интуиция. И Левин счастлив! Он даже плачет от счастья! И тут “появляется” Вронский…

Левин выпил свой бокал, и они помолчали.

– Одно еще я тебе должен сказать. Ты знаешь Вронского? – спросил Степан Аркадьич Левина.

– Нет, не знаю. Зачем ты спрашиваешь?.. Зачем мне знать Вронского?

– А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.

– Что такое Вронский? – сказал Левин, и лицо его из того детски восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.

– Вронский – это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем – очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.

Левин понимает, что между ним и Кити, как черт из табакерки, выскочил представитель петербургской знати, богатый, с большими связями и вдобавок “милый, добрый малый”. И он предчувствует, что заранее проиграл сражение за свою девушку.

Положим, для Стивы Облонского все люди на свете славные и добрые. Для него и зять его Каренин “славный человек”. Но все же Облонский различает людей. Например, о Каренине он отзывается, что тот “немножко консерватор”. Когда на вокзале Вронский говорит о Левине и всех москвичах вообще злые слова, Стива ему немедленно возражает.

– Я не знаю, – отвечал Вронский, – отчего это во всех москвичах, разумеется исключая тех, с кем говорю, – шутливо вставил он, – есть что-то резкое. Что-то они все на дыбы становятся, сердятся, как будто все хотят дать почувствовать что-то…

– Нет, – сказал Степан Аркадьич, которому очень хотелось рассказать Вронскому о намерениях Левина относительно Кити. – Нет, ты неверно оценил моего Левина. Он очень нервный человек и бывает неприятен, правда, но зато иногда он бывает очень мил. Эта такая честная, правдивая натура, и сердце золотое.

Это вполне индивидуальная характеристика. А на вопрос Левина “Что такое Вронский?” Стива отвечает общими фразами: “страшно богат”, “красив”, “большие связи”, “далеко пойдет”. Ну и “милый, добрый малый”, конечно.

Это называется нулевой характеристикой.

Итак, мы увидели Вронского глазами Стивы. Второй раз, опять-таки еще “за кадром”, мы видим его глазами княгини Щербацкой, матери Кити. Она заинтересована в том, чтобы мужем ее дочери стал не “мужиковатый” Левин, а “блестящий” Вронский.

Вронский удовлетворял всем желаниям матери. Очень богат, умен, знатен, на пути блестящей военно-придворной карьеры и обворожительный человек.

Это уже второй взгляд на Вронского и – совсем другого человека. Но этот взгляд опять ничего о нем не говорит, кроме того, что “богат”, “умен”, “знатен” и “обворожительный”.

И вот наконец в доме Щербацких появляется сам Вронский. Только что Кити отказала Левину, сделав его несчастным. Но Левин еще не покинул дом Щербацких. Он вынужден наблюдать любимую девушку в состоянии восторженной влюбленности в другого мужчину, который – да! да! мы знаем! – “умен”, “богат”, “знатен”, и Левин проигрывает ему по всем статьям. Но Левин, как человек внутренней честности, старается видеть во Вронском только хорошее.

Но что же он видит?

Вронский был невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом. В его лице и фигуре, от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового мундира, все было просто и вместе изящно.

Согласитесь, не густо! Среднестатистический гвардейский офицер. Насколько нежно, вдохновенно, тончайшими мазками Толстой рисует нам внешний образ Анны, настолько внешность Вронского он словно топором из куска дерева вырубает, и слово “изящно” почему-то кажется здесь совсем лишним.

Затем на протяжении всего романа Толстой будет постоянно обращать внимание на “ровные”, “плотные” зубы Вронского. Это станет даже какой-то навязчивой внешней характеристикой, как и блестящие глаза Анны. Как известно, хорошие зубы требуются от лошадей, а Вронский – заядлый лошадник. Вы не чувствуете авторской иронии? Когда в конце романа Вронский отправится на Сербско-турецкую войну, Толстой заставит его страдать не только из-за гибели любимой женщины, но и… от зубной боли. И в этом есть что-то убийственно-язвительное после бесконечной демонстрации “плотных”, прямо-таки лошадиных зубов Вронского.

Но вот чего Вронскому не занимать и чем он выгодно отличается от Левина, так это светской любезности. Он легко поддерживает разговор на любую тему. И с Левиным, и с графиней Нордстон, и с Кити, и со Стивой… При этом он всегда поворачивает разговор в пользу своего собеседника. Например, специально для Левина Вронский начинает хвалить русскую деревню.

Вронский взглянул на Левина и графиню Нордстон и улыбнулся.

– А вы всегда в деревне? – спросил он. – Я думаю, зимой скучно?

– Не скучно, если есть занятия, да и с самим собой не скучно, – резко отвечал Левин.

– Я люблю деревню, – сказал Вронский, замечая и делая вид, что не замечает тона Левина.

– Но надеюсь, граф, что вы бы не согласились жить всегда в деревне, – сказала графиня Нордстон.

– Не знаю, я не пробовал подолгу. Я испытал странное чувство, – продолжал он. – Я нигде так не скучал по деревне, русской деревне, с лаптями и мужиками, как прожив с матушкой зиму в Ницце. Ницца сама по себе скучна, вы знаете. Да и Неаполь, Сорренто хороши только на короткое время. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно деревня.

Вы верите этим словам? Верите в патриотизм Вронского? Не бывая в деревне подолгу, он, видите ли, скучает по ней… в Ницце. В это так же невозможно поверить, как и в его искреннюю заинтересованность в спиритических сеансах, на которых помешана графиня Нордстон и в которых он непременно желает принять участие.

Вронский не говорит при посторонних людях того, что он думает. Это человек не просто светского, но дворцового воспитания. Вронский закончил Пажеский корпус. В Пажеский корпус зачислялись дети и внуки особ первых трех классов Табели о рангах. Корпус назывался Пажеским потому, что к приему в него по личному распоряжению императора допускались только зачисленные ко двору пажи. Отличные ученики производились в камер-пажи при августейших особах женского пола, а два лучших ученика прикреплялись к самой императрице.

Вне зависимости от успехов в учебе в Пажеском корпусе, о которых мы не знаем, Вронский получил великолепное дворцовое воспитание. Оно позволяет ему поддерживать беседу с любым человеком на любую тему с одной-единственной целью: между ним и собеседником не должно возникнуть конфликта, они должны оставаться довольными друг другом.

Но Левин сделан из другого теста. Левин со всеми говорит то, что думает. И он злится, когда его не понимают. А этого не понимает Вронский. Зачем злиться? К чему эта серьезность? Ведь это просто светская болтовня, ни к чему не обязывающая. Вронский искренне не понимает раздражения Левина, который ведет себя в доме Щербацких как слон в посудной лавке.

Как ни старается Левин быть объективным, он смотрит на Вронского недобрыми глазами. Зато Кити смотрит на него глазами влюбленной девушки. Два абсолютно разных взгляда. Но видим ли мы Вронского во всем объеме? Или мы видим только функцию, а не человека?

Толстой не останавливается и на этом. Мы увидим Вронского еще и глазами князя Щербацкого, который очень напоминает старого князя Болконского в “Войне и мире” с его категоричностью суждений. Князь Щербацкий откровенно презирает Вронского и ему подобных. Для него это “франтик петербургский, их на машине делают, они все на одну стать, и все дрянь”.

– Ох! не смотрели бы мои глаза! “Ах, спиритизм, ах, Ницца, ах, на бале…” – И князь, воображая, что он представляет жену, приседал на каждом слове. – А вот, как сделаем несчастье Катеньки, как она в самом деле заберет в голову…

– Да почему же ты думаешь?

– Я не думаю, а знаю; на это глаза есть у нас, а не у баб. Я вижу человека, который имеет намерения серьезные, это Левин; и вижу перепела, как этот щелкопер, которому только повеселиться.

Но ведь старый князь прав! Вронскому и в голову не приходит, что, влюбляя в себя Кити без намерения жениться на ней, он нанесет девушке тяжелую душевную травму, не говоря о том, что подорвет ее репутацию невесты.

Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как он. Ему казалось, что он первый открыл это удовольствие, и наслаждался своим открытием.

Вронский испытывает удовольствие от того, что его, человека порочного, который участвует в офицерских оргиях и устраивает со Стивой банкеты для актрис, полюбила чистая и невинная девушка. И он абсолютно уверен, что поступает в отношении нее правильно и тоже доставляет ей радость.

Ну так что ж? Ну и ничего. Мне хорошо, и ей хорошо.

Если это не душевный цинизм, замешанный на самовлюбленности, то что это?

Затем мы видим Вронского на московском вокзале, когда приезжает его матушка и он встречается в вагоне с Анной. Он уже знаком с ней по Петербургу, но не помнит ее. Это еще одна из неприятных особенностей Вронского – не замечать людей, пока они не представляют для него какой-то интерес. То, что он отличный товарищ и его любят в полку, ни о чем не говорит. За пределами полкового товарищества Вронский относится к людям высокомерно. После пылкого объяснения с Анной на станции Бологое Вронский сознательно унижает неизвестного молодого человека, который сидит в вагоне напротив него.

Он смотрел на людей, как на вещи. Молодой нервный человек, служащий в окружном суде, сидевший против него, возненавидел его за этот вид. Молодой человек и закуривал у него, и заговаривал с ним, и даже толкал его, чтобы дать ему почувствовать, что он не вещь, а человек, но Вронский смотрел на него все так же, как на фонарь, и молодой человек гримасничал, чувствуя, что он теряет самообладание под давлением этого непризнавания его человеком, и не мог от этого заснуть.

И это тот Вронский, который недавно рассыпался в любезностях перед графиней Нордстон? Вронский, который минуту назад говорил Анне “Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего я не забуду никогда”, и от этих слов “неудержимая радость и оживление сияли на ее лице”?

И вот уже мы видим его глазами “маленького человека”, судейского служащего, на которого Вронский смотрит как на фонарь и который ненавидит его за это.

Еще раз, до бала, мы видели Вронского в прихожей дома Облонских. Кити тоже находилась там. Узнав, что приезжал Вронский, она была уверена, что он приезжал к ней. Она думала, что он был у Щербацких и, услышав, что Кити в гостях у сестры, помчался сюда, чтобы еще раз ее увидеть, но постеснялся пройти в дом из-за позднего времени. Бедная девочка не подозревала, что он приезжал не ради нее, а чтобы договориться со Стивой об обеде для дивы, модной певицы.

Да, но на вокзале Вронский совершает благородный и бескорыстный поступок – передает вдове погибшего сторожа двести рублей. И это красивый поступок.

Однако перечитаем внимательно эту сцену.

Облонский и Вронский оба видели обезображенный труп. Облонский, видимо, страдал. Он морщился и, казалось, готов был плакать.

– Ах, какой ужас! Ах, Анна, если бы ты видела! Ах, какой ужас! – приговаривал он.

Вронский молчал, и красивое лицо его было серьезно, но совершенно спокойно.

– Ах, если бы вы видели, графиня, – говорил Степан Аркадьич. – И жена его тут… Ужасно видеть ее… Она бросилась на тело. Говорят, он один кормил огромное семейство. Вот ужас!

– Нельзя ли что-нибудь сделать для нее? – взволнованным шепотом сказала Каренина.

Вронский взглянул на нее и тотчас же вышел из вагона.

– Я сейчас приду, maman, – прибавил он, обертываясь в дверях.

Когда он возвратился через несколько минут, Степан Аркадьич уже разговаривал с графиней о новой певице, а графиня нетерпеливо оглядывалась на дверь, ожидая сына.

– Теперь пойдемте, – сказал Вронский входя.

Они вместе вышли. Вронский шел впереди с матерью. Сзади шла Каренина с братом. У выхода к Вронскому подошел догнавший его начальник станции.

– Вы передали моему помощнику двести рублей. Потрудитесь обозначить, кому вы назначаете их?

– Вдове, – сказал Вронский, пожимая плечами. – Я не понимаю, о чем спрашивать.

– Вы дали? – крикнул сзади Облонский и, прижав руку сестры, прибавил: – Очень мило, очень мило! Не правда ли, славный малый? Мое почтение, графиня.

Странно, что, передавая помощнику начальника станции двести рублей, Вронский не сказал ему, для кого эти деньги предназначены. При выходе вместе с матерью и Анной из вагона на перроне Вронского спрашивают: для кого эти двести рублей? Все это слышит Анна… И благородный поступок Вронского оказывается не бескорыстным. Он сделал это не ради вдовы, а чтобы понравиться Анне. Но Анна не Стива и уж тем более не Кити. Ее так просто не проведешь. Она поняла всю подоплеку поступка Вронского и, когда расхваливала его Кити, умолчала именно об этих двухстах рублях.

– Словом, герой, – сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про эти двести рублей, которые он дал на станции. Но она не рассказала про эти двести рублей. Почему-то ей неприятно было вспоминать об этом. Она чувствовала, что в этом было что-то касающееся до нее и такое, чего не должно было быть.

О поведении Вронского на балу, когда он вместо Кити пригласил на мазурку Анну, я уже говорил. Это был жестокий поступок. И Анну, согласившуюся танцевать с Вронским, он тоже не красит. Но Анна все-таки переживает из-за этого. Она покидает бал, потом раньше времени уезжает из Москвы. Словом, бежит. В Петербурге ее ждут муж и сын. В поезде ее преследуют галлюцинации, но в Бологом она выходит на перрон в более или менее спокойном состоянии. И опять появляется Вронский…

В его фигуре, освещенной станционным фонарем со спины, в его лице, не видимом в метельной тьме, есть что-то демоническое и вместе с тем от охотника, который настиг свою жертву.

Она оглянулась и в ту же минуту узнала лицо Вронского. Приложив руку к козырьку, он наклонился пред ней и спросил, не нужно ли ей чего-нибудь, не может ли он служить ей? Она довольно долго, ничего не отвечая, вглядывалась в него и, несмотря на тень, в которой он стоял, видела, или ей казалось, что видела, и выражение его лица и глаз. Это было опять то выражение почтительного восхищения, которое так подействовало на нее вчера.

Игра света и тьмы здесь принципиально важна. Анна интуитивно узнаёт лицо Вронского, хотя не видит его, потому что он заслонил ей фонарь. Когда он наклоняется к ней, она тоже не видит его лицо, но при этом ее должен был ослепить свет фонаря. Когда он разговаривает с ней, опять-таки стоя спиной к фонарю, ей только кажется, что она видит выражение его лица и глаз, хотя видеть их она не может. Она только слышит его слова и по ним воображает себе его лицо. А вот Вронский “жадно” всматривается в лицо Анны и видит все изменения в нем.

– Простите меня, если вам неприятно то, что я сказал, – заговорил он покорно. Он говорил учтиво, почтительно, но так твердо и упорно, что она долго не могла ничего ответить.

Но вот Вронский возвращается в свой вагон.

Он сидел на своем кресле, то прямо устремив глаза вперед себя, то оглядывая входивших и выходивших, и если и прежде он поражал и волновал незнакомых ему людей своим видом непоколебимого спокойствия, то теперь он еще более казался горд и самодовлеющ… Он чувствовал себя царем…

Но может быть, мы преувеличиваем спокойствие и самоуверенность Вронского? Может быть, на самом деле он страшно взволнован? Ведь он, как и Анна, не спал в поезде всю ночь.

Когда в Петербурге он вышел из вагона, он чувствовал себя после бессонной ночи оживленным и свежим, как после холодной ванны. Он остановился у своего вагона, ожидая ее выхода. “Еще раз увижу, – говорил он себе, невольно улыбаясь, – увижу ее походку, ее лицо; скажет что-нибудь, поворотит голову, взглянет, улыбнется, может быть”. Но прежде еще, чем он увидал ее, он увидал ее мужа, которого начальник станции учтиво проводил между толпою. “Ах, да! муж!” Теперь только в первый раз Вронский ясно понял то, что муж было связанное с нею лицо. Он знал, что у ней есть муж, но не верил в существование его и поверил в него вполне, только когда увидел его, с его головой, плечами и ногами в черных панталонах; в особенности когда он увидал, как этот муж с чувством собственности спокойно взял ее руку. Увидев Алексея Александровича с его петербургски-свежим лицом и строго самоуверенною фигурой в круглой шляпе, с немного выдающеюся спиной, он поверил в него и испытал неприятное чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, мучимый жаждою и добравшийся до источника и находящий в этом источнике собаку, овцу или свинью, которая и выпила и взмутила воду. Походка Алексея Александровича, ворочавшая всем тазом и тупыми ногами, особенно оскорбляла Вронского. Он только за собой считал несомненное право любить ее.

Встреча Вронского с Карениным на вокзале в Петербурге заслуживает отдельного внимания.

Каким же хладнокровием нужно обладать, чтобы после объяснения в любви жене Каренина подойти к нему на перроне! И какой душевной нечуткостью нужно было обладать, чтобы не подумать о том, что это может испугать Анну, выдать ее волнение в глазах мужа.

Конечно, его можно понять. Он молод, влюблен и не думает ни о чем, кроме своей любви. Но где же его “доброта”? Куда она испарились? Вы можете представить себе Левина в такой ситуации?

– Хорошо ли вы провели ночь? – сказал он, наклоняясь пред нею и пред мужем вместе и предоставляя Алексею Александровичу принять этот поклон на свой счет и узнать его или не узнать, как ему будет угодно.

– Благодарю вас, очень хорошо, – отвечала она.

Лицо ее, казалось, устало, и не было на нем той игры просившегося то в улыбку, то в глаза оживления; но на одно мгновение при взгляде на него что-то мелькнуло в ее глазах, и, несмотря на то, что огонь этот сейчас же потух, он был счастлив этим мгновением. Она взглянула на мужа, чтоб узнать, знает ли он Вронского. Алексей Александрович смотрел на Вронского с неудовольствием, рассеянно вспоминая, кто это. Спокойствие и самоуверенность Вронского здесь, как коса на камень, наткнулись на холодную самоуверенность Алексея Александровича.

– Граф Вронский, – сказала Анна.

– А! Мы знакомы, кажется, – равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. – Туда ехала с матерью, а назад с сыном, – сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. – Вы, верно, из отпуска? – сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к жене своим шуточным тоном: – Что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?

Каренин еще ничего не знает, но откровенно дает понять нахальному гвардейскому офицеру, что во время встречи мужа с женой он здесь лишний. Это очевидно для него, но совсем не очевидно для Вронского. Он, как и Каренин, смотрит на Анну уже как на личную собственность и не собирается уступать ее.

Обращением этим к жене он давал чувствовать Вронскому, что желает остаться один, и, повернувшись к нему, коснулся шляпы; но Вронский обратился к Анне Аркадьевне:

– Надеюсь иметь честь быть у вас, – сказал он.

Алексей Александрович усталыми глазами взглянул на Вронского.

– Очень рад, – сказал он холодно, – по понедельникам мы принимаем.

В этой изумительной сцене важна каждая деталь, каждая мелочь. Кто, к кому и как обращается, какие задает вопросы и как на них отвечает. Каренин и Вронский ведут себя внешне учтиво, светски, но внутри их клокочет злость. Два гордых самца дают понять друг другу, что эта женщина принадлежит только им. Но чем спокойнее они внешне, тем внутренне они не уверены в себе. В этом коротком батле победу одерживает один человек – Анна. Ее самообладание, умение держать себя в любом положении, не теряя своего лица, говорят о том, что она гораздо сильнее их обоих и в конечном итоге не будет принадлежать ни одному, но при этом погубит обоих. За этим самообладанием скрываются смерч, тайфун до поры до времени подавляемой жажды любви. Такой любви, на которую ни Каренин, ни Вронский просто не способны.

На нелепые слова мужа, что он специально выкроил время, чтобы показать ей свою нежность, Анна отвечает ему с поразительным самообладанием:

– Ты слишком уже подчеркиваешь свою нежность, чтоб я очень ценила, – сказала она тем же шуточным тоном, невольно прислушиваясь к звукам шагов Вронского, шедшего за ними. “Но что мне за дело?” – подумала она и стала спрашивать у мужа, как без нее проводил время Сережа.

Вот женщина, вот характер! Одновременно пикируется с мужем, прислушивается к шагам будущего любовника и волнуется за сына. И мы понимаем, почему на балу Анна затмила всех женщин.

Вронский – натура несложная, в отличие от Анны и даже от Каренина. Попросту говоря, он впервые влюбился. Влюбился так сильно, что “не может иначе”, как он говорит Анне в Бологом. Да, Вронский способен на сильные чувства и на самоотречение ради этого чувства. Когда Анна уходит от Каренина, Вронский ведет себя безупречно. Ради Анны он жертвует карьерой; уезжает с ней в Италию, чтобы она могла опомниться и отдохнуть; увозит в свое имение, где ее не достанут злые светские языки; настаивает на разводе с Карениным, то есть готов взять на себя полную ответственность за ее судьбу. Вронский не виноват в том, что Анна покончила с собой, как не виноват в той случайной ошибке, которую допустил во время скачек, сломав хребет Фру-Фру.

В целом Вронский – хороший и порядочный человек. Он не кичится знатным происхождением и богатством в полку, и за это его там любят и уважают. Не любя и презирая мать, все-таки остается почтительным сыном и никому, в том числе и Анне, не позволяет говорить о ней дурно. Положительных качеств в нем больше, чем отрицательных. Его беда в том, что он слишком уж прост для Анны. Единственное его преимущество перед Карениным – в его молодости и привлекательности. С Карениным Анна чахла, с Вронским расцвела.

Но это был слишком бурный расцвет.

Анна – натура настолько сложная, что не может справиться сама с собой, а между тем в их союзе с Вронским ведущая партия за ней. Но она, как действующий вулкан, то потухает, то извергается. И никогда нельзя предсказать, когда будет новое извержение. В Москве вулкан проснулся. В Петербурге Анна “потухает”.

Ровно в двенадцать, когда Анна еще сидела за письменным столом, дописывая письмо к Долли, послышались ровные шаги в туфлях, и Алексей Александрович, вымытый, причесанный, с книгою под мышкой, подошел к ней.

– Пора, пора, – сказал он, особенно улыбаясь, и прошел в спальню…

Раздевшись, она вошла в спальню, но на лице ее не только не было того оживления, которое в бытность ее в Москве так и брызгало из ее глаз и улыбки: напротив, теперь огонь казался потушенным в ней или где-то далеко припрятанным.

Каренин старше жены на двадцать лет. Предположительно в начале романа ему сорок шесть. Однако он еще не старик и физиологически продолжает оставаться мужчиной. Но как мужчина он неприятен Анне – и в этом вся его проблема. Любопытно другое. По дороге из Москвы в Петербург, сидя в вагоне и вспоминая Вронского, Анна мысленно называет его “мальчиком”. Но, собственно говоря, почему? Да, он моложе Анны, которой в начале романа предположительно двадцать шесть лет, учитывая, что ее сыну – восемь. Но сексуального опыта у Вронского больше. Он не имел связи со светской замужней женщиной, но опыта общения с продажными женщинами у него вполне достаточно.

Тем не менее Анна чувствует себя гораздо старше его.

В романе есть один фокус, на который не сразу обращаешь внимание. Если персонаж по натуре прост, то автор сразу выкладывает о нем всю информацию: из какой он семьи, как прошло его детство, молодость, где он учился и что представляет из себя в настоящее время. С первых же страниц мы многое узнаем о Стиве, мы вполне ясно представляем себе Кити и ее сестру Долли. Но информацию об Анне, о Каренине и о Левине автор как бы “припрятывает” вглубь романа, не позволяя нам сразу распознать их душевные истоки. Возможно, в начале написания романа они не были до конца понятны самому Толстому. О Вронском мы узнаём сразу и много. Сперва со слов Стивы Облонского, а затем и автора.

Вронский никогда не знал семейной жизни… Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском корпусе… Женитьба для него никогда не представлялась возможностью. Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более – смешное.

И здесь мы находим объяснение, почему в глазах Анны Вронский “мальчик”. Он не имел опыта собственной семейной жизни.

Неслучайно возрастом сына Анны Сережи Толстой сразу обозначает примерное количество лет, которые Анна провела с Карениным, хотя о том, что муж старше ее на двадцать лет, мы узнаем значительно позже со слов Стивы. Важна не разница в возрасте, а в длительности опыта семейной жизни.

Жизнь Вронского до его влюбленности в Анну была типической. Если бы он женился на Кити, для него начался бы принципиально новый, индивидуальный опыт, как это происходит с самой Кити и Левиным. Но это был бы опыт плавный, естественный. Опыт медленного и постепенного узнавания друг друга, изменения себя и партнера, переоценки многих ценностей и так далее.

В том, что автор дает двум героям, Каренину и Вронскому, одно имя Алексей, есть какая-то зловещая ирония судьбы. Когда Анна после родов будет лежать, как она и другие думают, на смертном одре, она заставит двух Алексеев помириться и пожать руки. Заставит их смотреть друг другу прямо в глаза. Она даст им понять, что перед ее смертью они суть один человек, один муж. И совершенно не важно, кто из них лучше или хуже, моложе или старше.

После сближения с Вронским Анну мучает один и тот же сон.

Одно сновидение почти каждую ночь посещало ее. Ей снилось, что оба вместе были ее мужья, что оба расточали ей свои ласки, Алексей Александрович плакал, целуя ее руки, и говорил: как хорошо теперь! И Алексей Вронский был тут же, и он был также ее муж. И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы. Но это сновидение, как кошмар, давило ее, и она просыпалась с ужасом.

Сцена возле постели Анны, уверенной, что она умрет, затем разговор Вронского с Карениным, который простит и жену, и его, настолько потрясут Вронского, что, придя домой, он попытается покончить с собой, выстрелив себе в грудь из револьвера.

В нем заговорила совесть? Да, конечно. Но не только. Вронский не желает быть вторым мужем.

На это обстоятельство проницательно указал К. Н. Леонтьев: “…когда необходимо было довести гордого, твердого, спокойно-самоуверенного и одаренного всеми благами мира Вронского до внезапного самоубийства, гр. Толстой понял, что одной страсти к Анне и одних внешних препятствий недостаточно для этого. Нужно было предварительно унизить его хоть сколько-нибудь в его собственных глазах. Но как этого достичь? Мужчина не в силах его преднамеренно унизить; Вронский убьет его или сам будет убит в единоборстве, но никогда не будет противником унижен в своих собственных глазах… Как же с ним справиться? В какие исключительные, но в то же время естественные условия поставить его, чтобы он потерял свое “нравственное равновесие”? Гр. Толстой нашел эти условия. Вронского унизила перед некрасивым, старым, прозаическим мужем любимая женщина на одре всеми ожидаемой смерти”.

Попытка Вронского покончить с собой – это малодушный поступок. Его любимая женщина умирает, но еще не умерла и не умрет в этот раз. Она только что родила дочь, и это ребенок Вронского, которого назовут тоже Анной. Он несет ответственность за двух Анн. И что же он делает? Стреляет себе в сердце, да еще и промахивается, потому что рука его предательски дрожит.

Когда Анна бросится под поезд, Вронский отдаст маленькую Анну на воспитание Каренину. Его дочь будет воспитывать человек, семейную жизнь которого он разрушил…

Завершая свой очерк о Вронском, выскажу, возможно, неверную точку зрения. Из всех персонажей романа Вронский был наименее близок Толстому. И хотя Толстой имел опыт военной жизни и в свое время хотел стать флигель-адъютантом при главнокомандующем Крымской кампанией князе М. Д. Горчакове, Вронский как психотип был ему абсолютно чужд. Поэтому он и “лепил” его как бы из разных людей, стараясь сделать сколько-нибудь интересным и тем самым оправдать любовь к нему такой незаурядной женщины. То Вронский светский человек, то бравый офицер и отличный полковой товарищ, то лихой наездник, то живописец, то помещик, то губернский общественный деятель, то доброволец на сербской войне…

Так кто же он, граф Вронский?

Главной его ролью было пробуждение любви в Анне. Анна полюбила не Вронского. Анна полюбила свою любовь к этому мальчику и стала требовать от него такой же любви к своей любви. Но на эту роль он не годился, как Каренин не годился на роль ее мужа. Выполнив свою “функцию” и разбудив вулкан по имени Анна, справиться с ним Вронский не смог…

И это не его вина.

Ее звали Фру-Фру

Страницы романа, посвященные описанию скачек в Красном Селе в июле 1872 года, – это шедевр Толстого. Перечитывать их можно бесконечно. И каждый раз открываются новые смыслы. Мы заранее знаем, что произойдет: падение лошади Вронского Фру-Фру; волнение Анны, которое она не сможет скрыть; ярость Вронского, понимающего, что он проиграл скачки, и избивающего ногой несчастное животное со сломанным хребтом; бессильная злость Каренина на жену, скомпрометировавшую его в глазах света; их объяснение в карете. Мы всё знаем и тем не менее перечитываем эти страницы как будто заново.

И еще сцена скачек в Красном Селе, как и сцена бала в Москве, словно писалась Толстым специально для кинематографа. Поэтому ни один из мировых режиссеров, экранизировавших “Анну Каренину”, не пропустил этой сцены.

Но все-таки давайте перечитаем ее заново.

Толстой настолько подробно описывает эти скачки, что в некоторых статьях об “Анне Карениной” уверенно говорится, что он лично на них присутствовал. Это не так. Толстой редко бывал в Петербурге и никогда не был на скачках в Красном Селе. Конкретно в июле 1872 года он находился в Ясной Поляне, затем поездом отправился в Нижний Новгород, а оттуда пароходом в Самару. Лето Толстой провел на своем самарском хуторе. Однако описание красносельских скачек кажется настолько достоверным, что возникает “эффект присутствия” автора.

Красносельские скачки 1872 года не были первыми. Они были учреждены великим князем Николаем Николаевичем Старшим еще в 1857 году. Проект и смету для устройства открытого манежа в Красном Селе составил выдающийся архитектор А. И. Штакеншнейдер. До 1872 года скачки были “обязательными” и только на строевых лошадях. Офицер имел право одолжить лошадь у своего товарища, но только строевую.

Между тем флигель-адъютант Вронский принимает участие в скачках не только не на строевой лошади, но на лошади, которую он впервые видит в день скачек.

Английская кобыла Фру-Фру, специально купленная им для скачек и доставленная из Царского Села, ни разу не была объезжена Вронским. Ее подготовкой занимался тренер-англичанин. Вронский знакомится с Фру-Фру всего лишь за несколько часов до соревнования, причем англичанин не советует ему делать и этого, чтобы не волновать Фру-Фру встречей с незнакомым человеком.

В 1872 году великий князь Николай Николаевич в целях развития скакового спорта учредил ежегодные “добровольные” скачки для всех желающих офицеров всей гвардейской и армейской кавалерии и конной артиллерии, гвардейской и полевой конной артиллерии и всех казачьих войск на лошадях любых пород при условии, что они родились в России.

Согласно высочайшему повелению, “тех офицеров, которые пожелают участвовать в упомянутой скачке, из войск, расположенных вне Петербургского военного округа, и которые будут отправлены для этого с лошадьми в Красное Село, со времени отправления их и до возвращения в свои части считать во временной командировке”. Этим офицерам выдавали прогонные деньги, а лошадей их перевозили за казенный счет.

У “добровольных” скачек был внушительный призовой фонд: первый приз – ценная вещь и 3000 рублей; второй приз – также ценная вещь и 1700 рублей; третий приз – ценная вещь и 700 рублей…

А вот тотализаторы не разрешались. Современник пишет: “Желание определенной части публики придать скачкам азартный характер, устроить тотализатор встретили со стороны комитета скачек решительный отпор. Это пожелание было названо «безнравственным»”.

Специально для первых скачек в июле 1872 года (стипль-чез, вид конного соревнования, который возник в Англии в 1792 году) был устроен круг в виде эллипса в четыре версты с естественными и искусственными препятствиями:

1) ручей;

2) дощатый забор;

3) водный ров;

4) вал;

5) бруствер со рвом;

6) живая изгородь;

7) вал с живой изгородью и водным рвом;

8) барьер из соломы;

9) сухой ров;

10) двойной барьер соломенный.

Вес ездока с седлом, уздечкой и хлыстом должен был быть не менее 4 пудов 25 фунтов (чуть меньше 77 кг). Перед скачкой ездока взвешивали с полной экипировкой, и если его вес оказывался меньше, то его дополняли довесками. Повторное взвешивание проводилось среди победителей после окончания скачки.

Вронский в день скачек идет в полковой ресторан и съедает ростбиф, но воздерживается от всего мучного. Он не беспокоится за свой вес, то есть он не больше, но и не меньше положенного. А вот то, что в ресторане он выпивает херес, – это перебор. В состоянии алкогольного опьянения участвовать в скачках было нельзя. Но до скачек еще несколько часов, и Вронский не волнуется на этот счет. Тем не менее он отказывается выпить водки с соседом по лагерной квартире (чухонской избе) Петрицким.

О кличке лошади Вронского… Почему Фру-Фру? Первое, что приходит в голову, – это звукоподражание фырканья лошади: “фру-фру”. Но дамы XIX века под “фру-фру” подразумевали нечто совсем иное. Термин frou-frou родился во Франции. Это звукосочетание означало шелест дорогого шелка. Так шуршали турнюры (шелковые накладки сзади ниже талии) на платьях аристократок. В 1869 году в Париже с успехом прошла пьеса Людовика Галеви и Анри Мельяка “Фру-фру”, где главную роль исполнила Сара Бернар.

Турнюры доставляли дамам серьезные неудобства. Например, с ними было проблематично сидеть на стульях и в креслах так, чтобы их не измять. Но считалось, что шелест шелка, да еще и на таком пикантном месте, манит за собой мужчин. В середине XIX века во Франции популярной была песенка: “Frou-frou, frou-frou par son jupon la femme…”[6] Герой повести Толстого “Крейцерова соната” Василий Позднышев возмущается этой дамской уловкой. С негодованием отзывается о ней и герой романа Достоевского “Подросток” Аркадий Долгорукий: “Они сзади себе открыто фру-фру подкладывают, чтоб показать, что бельфам!”

У английской кобылы Вронского есть только один серьезный конкурент – жеребец по кличке Гладиатор офицера Махотина. Англичанин, тренер Фру-Фру, отдает предпочтение Гладиатору. “Если бы вы ехали на нем, я бы за вас держал”, – говорит он Вронскому. “Фру-Фру нервнее, он сильнее”, – возражает Вронский, уверенный в своей победе. Таким образом это будет соревнование не только двух лошадей, но и двух природных качеств, двух характеров – женского и мужского. И победила бы, вероятно, Фру-Фру, если бы Вронский не сломал ей хребет, забыв приподняться над седлом на стременах во время прыжка.

Но как опытный наездник мог допустить такую серьезную ошибку? Это объяснимо. Перед скачками он узнает о беременности Анны и получает письмо от матери, в котором она осуждает его связь с Карениной. Мысли его, кроме скачек, заняты еще и Анной. Так что и хребет Фру-Фру ломает не только он.

Ездок во время скачек сломать хребет лошади практически не может. Или это редчайший случай, которого не было не только во время скачек 1872 года, но и раньше. Это придумал Толстой.

Стипль-чез, скачки с искусственными препятствиями, популярны сегодня в Англии и США. На них выигрываются призы в миллионы долларов. Но для таких соревнований и тренируют специальных лошадей, с которыми работают специальные жокеи. Красносельские скачки 1872 года были новаторством для России. В них участвовали скаковые лошади, не подготовленные для подобного состязания. Слабо подготовленными были и жокеи. Напомню еще раз: Вронский ни разу не садился на Фру-Фру до старта.

Стипль-чез сегодня являются самыми опасными и травматичными скачками в мире. Наиболее частый случай гибели лошадей – это сломанная при падении шея. Сломанный позвоночник, да еще и по вине ездока, – случай крайне редкий, почти невозможный. Толстой описал в романе то, чего не было на самом деле, но что теоретически могло быть.

Скачки были несчастливы, и из семнадцати человек попадало и разбилось больше половины. К концу скачек все были в волнении, которое еще более увеличилось тем, что государь был недоволен.

А это правда. Из 32 участников первых скачек в Красном Селе до финиша дошли 15, остальные 17 не могли преодолеть препятствия и упали вместе с лошадьми. Прототипом Вронского был князь Голицын, который лидировал, но упал на последнем препятствии, что было особенно обидно. Однако ни князь, ни его лошадь не получили серьезных травм.

Но зачем же было Толстому придумывать этот страшный финал с гибелью лошади?

Да потому, что мы наблюдаем эти скачки не только глазами зрителей, среди которых император Александр II, и не только глазами Анны, которая видит среди участников одного Вронского, но и глазами ее супруга Каренина.

Первое падение Кузовлева на реке взволновало всех, но Алексей Александрович видел ясно на бледном торжествующем лице Анны, что тот, на кого она смотрела, не упал. Когда, после того как Махотин и Вронский перескочили большой барьер, следующий офицер упал тут же на голову и разбился замертво и шорох ужаса пронесся по всей публике, Алексей Александрович видел, что Анна даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем заговорили вокруг нее. Но он все чаще и чаще и с бо́льшим упорством вглядывался в нее. Анна, вся поглощенная зрелищем скакавшего Вронского, почувствовала сбоку устремленный на себя взгляд холодных глаз своего мужа.

Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слегка нахмурившись, опять отвернулась.

“Ах, мне все равно”, – как будто сказала она ему и уже более ни разу не взглядывала на него.

Гениальность сцены скачек заключается в том, что мы видим происходящее глазами разных людей и с разных ракурсов. Но среди этих людей нет человека, который способен понять происходящее в целом, соединить в своем зрении все пары зеркал. Это… сам Толстой. Он описывает то, чего не видел, но он видит это лучше тех, кто там присутствовал. Потому что он видит это в целом.

Скачки в Красном Селе являются прямым отражением того, что было на балу в Москве. Только в роли Кити теперь оказывается Каренин. И Анна опять представляет собой огромную опасность, уже не только для себя и Вронского, но и для Каренина. Опасность столь велика, что Каренин не может смотреть на скачки, он не отрывает взгляда от лица Анны, понимая, что произойдет что-то ужасное.

Но падение Фру-Фру – это и есть самое ужасное.

Канавку она перелетела, как бы не замечая. Она перелетела ее, как птица; но в это самое время Вронский, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал скверное, непростительное движение, опустившись на седло. Вдруг положение его изменилось, и он понял, что случилось что-то ужасное. Он не мог еще дать себе отчета о том, что случилось, как уже мелькнули подле самого его белые ноги рыжего жеребца, и Махотин на быстром скаку прошел мимо. Вронский касался одной ногой земли, и его лошадь валилась на эту ногу. Он едва успел выпростать ногу, как она упала на один бок, тяжело хрипя, и, делая, чтобы подняться, тщетные усилия своей тонкою потною шеей, она затрепыхалась на земле у его ног, как подстреленная птица. Неловкое движение, сделанное Вронским, сломало ей спину. Но это он понял гораздо после. Теперь же он видел только то, что Махотин быстро удалялся, а он, шатаясь, стоял один на грязной неподвижной земле, а пред ним, тяжело дыша, лежала Фру-Фру и, перегнув к нему голову, смотрела на него своим прелестным глазом. Все еще не понимая того, что случилось, Вронский тянул лошадь за повод. Она опять вся забилась, как рыбка, треща, крыльями седла, выпростала передние ноги, но, не в силах поднять зада, тотчас же замоталась и опять упала на бок. С изуродованным страстью лицом, бледный и с трясущеюся нижнею челюстью, Вронский ударил ее каблуком в живот и опять стал тянуть за поводья. Но она не двигалась, а, уткнув храп в землю, только смотрела на хозяина своим говорящим взглядом.

Все это мы видим глазами Вронского. И… глазами Фру-Фру. Глазами Анны мы видим только Вронского и его падение, но оно произошло так далеко от Анны, что она, даже глядя в бинокль, не может понять, что именно там произошло.

Анна, не отвечая мужу, подняла бинокль и смотрела на то место, где упал Вронский; но было так далеко и там столпилось столько народа, что ничего нельзя было разобрать. Она опустила бинокль и хотела идти; но в это время подскакал офицер и что-то докладывал государю. Анна высунулась вперед, слушая.

А теперь посмотрим на это глазами Каренина. Анна слышит доклад офицера государю о том, что случилось с Вронским. Это значит, что ложа Карениных на скачках располагается рядом с беседкой, где сидит император. Но если Анна может слышать доклад офицера императору, то почему император не может слышать, что происходит в ложе Карениных?

– Я еще раз предлагаю вам свою руку, если вы хотите идти, – сказал Алексей Александрович, дотрагиваясь до ее руки.

Она с отвращением отстранилась от него и, не взглянув ему в лицо, отвечала:

– Нет, нет, оставьте меня, я останусь.

Она видела теперь, что от места падения Вронского через круг бежал офицер к беседке. Бетси махала ему платком.

Офицер принес известие, что ездок не убился, но лошадь сломала спину.

Услыхав это, Анна быстро села и закрыла лицо веером. Алексей Александрович видел, что она плакала и не могла удержать не только слез, но и рыданий, которые поднимали ее грудь. Алексей Александрович загородил ее собою, давая ей время оправиться.

– В третий раз предлагаю вам свою руку, – сказал он чрез несколько времени, обращаясь к ней. Анна смотрела на него и не знала, что сказать.

Теперь представьте, что все это слышит император. Компрометация Кити как невесты на балу – мелкая шалость Анны в сравнении с тем, что происходит на скачках. Ярость Каренина, которую он пытается скрыть за учтивостью к жене, рядом с императорской беседкой на глазах у всех явно обнаружившую свою любовь к Вронскому, сразу становится понятной. Как и ярость Вронского, проигравшего скачки на глазах у всех и… государя.

Фру-Фру пристрелят, как пристреливали всех скаковых лошадей, уже не годных к скачкам. Что будет с Анной, мы тоже знаем.

Загадка Каренина

После самой Анны нет в романе характера более сложного и загадочного, чем ее муж – Алексей Александрович Каренин. В этом смысле они стоят друг друга. Но этого можно и не заметить. Толстой зачем-то глубоко прячет истинную подоплеку душевного сражения Анны с ее мужем, которое началось отнюдь не с появления в их жизни Вронского, а раньше. Возможно, уже тогда, когда Алексей Каренин сделал Анне Облонской предложение руки и сердца.

Впрочем, слово “сердце” здесь звучит почти иронически, потому что фамилия Каренин – от греческого слова “каренон” (κάρηνον), которое, по свидетельству сына Толстого Сергея Львовича, отец вычитал у Гомера. После написания “Войны и мира” в самом начале 70-х годов Толстой стал изучать древнегреческий язык, чтобы читать в оригиналах Гомера, Платона, Ксенофонта и других античных классиков. Как и все, что он делал, Толстой отдавался этому занятию со страстью, и действительно за три месяца изучил язык так, что поразил своими успехами московских профессоров, попросив их устроить ему экзамен.

С. Л. Толстой пишет: “Между прочим он говорил, что мысль о фамилии Каренин пришла от греческого слова «каренон» (голова). Может быть, он назвал Алексея Александровича Карениным потому, что Каренин ему представлялся головным, не сердечным человеком”.

Толстой этой “говорящей” фамилией сразу дает понять, что Каренин – “головной”, умственный человек, в отличие от его жены, которая живет сердцем, страстью, а вот с головой, то есть со здравым смыслом, у нее как раз не все в порядке.

Если бы Анна жила головой, она не стала бы нарушать главного правила светского адюльтера. Ты можешь изменять мужу, и он даже может знать об этом, но нельзя делать это напоказ. Измена – это нормально, это поймут. Показная измена – это неприлично, и этого тебе не простят.

Толстой старается максимально дистанцироваться от своих героев. Он не только не судит их, предоставляя это право Господу Богу (“Мне отмщение, и Аз воздам”), но и не дает им своих характеристик, поручая это другим персонажам романа.

Нельзя не заметить, что никто не произносит столько злых слов о Каренине, как его жена. При этом, изменяя мужу, она чувствует себя виноватой, а его – правым.

Ну, хорошо… Муж – “старый”, на двадцать лет старше Анны. Муж – скучный чиновник, “министерская машина”. Но почему он еще и “злая машина”, как говорит Вронскому Анна? Кстати, Вронский к Каренину относится холодно, но без злости. Он, как мужчина, “входит в его положение” и не может понять ненависти Анны.

Вронский не злой человек. Он чувствует, что в их любовном треугольнике самая пострадавшая сторона – Каренин. Но и Анна не злой человек. Она обладает тонкой, чувствительной душой. Она обладает развитым даром эмпатии, который всегда привлекателен в людях. Люди любят Анну, потому что Анна любит людей. Всех, кроме своего мужа.

Кажется, нельзя доставить законному супругу большей душевной боли, сильнее задеть его мужскую гордость, сделав его посмешищем в глазах высшего света, чем забеременеть от своего любовника во время отъезда мужа за границу. Каренин уезжает весной на минеральные воды на несколько месяцев, уже имея все основания подозревать жену если не в прямой измене, то в близости к ней.

Степень его доверия к Анне фантастическая! Он оставляет ее одну, и она сразу совершает то, что Каренин должен был бы предвидеть, но почему-то не предвидел. Она вступает в сексуальную связь с Вронским и к возвращению мужа понимает, что беременна от Вронского.

Когда Анна с Карениным уезжают со скачек, Анна в карете признается мужу в измене. Но не говорит о своей беременности, хотя в этот же день сообщила об этом Вронскому. Почему? Вероятно, потому, что боится. Такое признание может убить даже “министерскую машину”. В тот же день вечером она встречается с Вронским и не говорит ему, что объяснилась с мужем. Почему? Вероятно, потому, что слишком запуталась в своих отношениях с мужем и Вронским.

Кстати, встреча Анны с Вронским вечером после скачек происходит на даче Каренина в Петергофе, куда он отвозит жену, а сам возвращается в Петербург. До этого весь конец весны и начало лета, пока он лечился за границей, Анна тоже жила на даче. Вронский ее там навещал, и легко предположить, что именно там случилось то самое, что Толстой из-за целомудрия, принятого в литературе того времени, обозначает рядом отточий.

Но и вернувшись в Петербург за две недели до скачек, Каренин остается в городе, потому что у него много дел, а жена продолжает жить на даче и встречаться с Вронским. То есть, уже подозревая Анну в любви к Вронскому и зная, что об этом судачит весь свет, он все-таки предоставляет жене полную свободу действий. Он ведет себя глупо, но можно ли сказать, что он “злая машина”?

Скорее слишком доверчивый муж.

В день скачек Анна и Вронский встречаются дважды, днем и вечером. Это происходит на глазах восьмилетнего сына Анны, а мальчик кое-что уже понимает. Кажется, Анна кругом виновата и запуталась дальше некуда…

Тем не менее ее жаль. Она мечтала о большой любви, а Каренин не мог дать ей этой любви. С появлением Вронского в ней проснулась страстная, полная нерастраченной любви молодая женщина. Но все выходит хуже некуда. Анна нравственно раздавлена, она в панике, она не знает, как себя вести.

После объяснения с мужем в карете она наутро просыпается на даче и ждет его решения относительно своей судьбы. Каренин отправляет ей письмо, в котором предлагает забыть обо всем, что произошло, и продолжать семейную жизнь так, словно ничего не было.

Семья не может быть разрушена по капризу, произволу или даже по преступлению одного из супругов, и наша жизнь должна идти, как она шла прежде. Это необходимо для меня, для вас, для нашего сына.

Он предлагает “вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее”.

Да, тон этого письма, написанного по-французски, несколько суховат. Каренин не Вронский, совсем не Вронский! Он, как говорят сегодня, “зажатый”. Толстой сразу дает это понять во время встречи Анны и Каренина на петербургском вокзале, где он встречает ее после поездки жены в Москву.

– Да, как видишь, нежный муж, нежный, как на другой год женитьбы, сгорал желанием увидеть тебя, – сказал он своим медлительным тонким голосом и тем тоном, который он всегда почти употреблял с ней, тоном насмешки над тем, кто бы в самом деле так говорил.

Как и Анна, он страдает раздвоением личности, и в этом они опять-таки похожи друг на друга. Как Анне трудно соединить в себе две роли – верной жены и женщины, мечтающей о большой любви, так и Каренин не может сочетать в себе две личности – мужа, “нежного, как на другой год женитьбы”, и государственного мужа.

Отсюда сухость и некоторая формальность его письма, к которому он еще и прилагает деньги на расходы. Но мы ведь знаем, что известие об измене Анны сокрушило Каренина. Его каменное лицо, с которым он слушает ее признание в карете, не признак холодности и равнодушия, а следствие одной его слабости.

Никто, кроме самых близких людей к Алексею Александровичу, не знал, что этот с виду самый холодный и рассудительный человек имел одну, противоречившую общему складу своего характера, слабость. Алексей Александрович не мог равнодушно слышать и видеть слезы ребенка или женщины. Вид слез приводил его в растерянное состояние, и он терял совершенно способность соображения…

Когда, возвращаясь со скачек, Анна объявила ему о своих отношениях к Вронскому и тотчас же вслед за этим, закрыв лицо руками, заплакала, Алексей Александрович, несмотря на вызванную в нем злобу к ней, почувствовал в то же время прилив того душевного расстройства, которое на него всегда производили слезы. Зная это и зная, что выражение в эту минуту его чувств было бы несоответственно положению, он старался удержать в себе всякое проявление жизни и потому не шевелился и не смотрел на нее. От этого-то и происходило то странное выражение мертвенности на его лице, которое так поразило Анну.

Анна прожила с ним бок о бок восемь лет. Она должна была бы знать истинную причину мертвенности его лица и формального тона его письма. Она должна была бы понять, что на самом деле скрывается за этим.

Но она этого не чувствует, потому что Каренин никогда не был ей интересен. Прочитав письмо, она мысленно обрушивает на мужа всю накопившуюся злость за свою неудавшуюся женскую судьбу.

Прав! прав! – проговорила она. – Разумеется, он всегда прав, он христианин, он великодушен! Да, низкий, гадкий человек! И этого никто, кроме меня, не понимает и не поймет; и я не могу растолковать. Они говорят: религиозный, нравственный, честный, умный человек; но они не видят, что я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил все, что было во мне живого, что он ни разу и не подумал о том, что я живая женщина, которой нужна любовь. Не знают, как на каждом шагу он оскорблял меня и оставался доволен собой.

Но давайте посмотрим на это письмо глазами Каренина. Что именно предлагает он? Прощение за измену. Возможность возвращения к прежней семейной жизни без упреков и оправданий. Воспитание их общего сына в полноценной семье. Наконец, спасение от позорного положения в свете.

Единственное условие, на котором он настаивает, – это расстаться с любовником. Анна может этого условия не принять и в итоге не принимает. На самом деле у Анны есть выбор. Она может остаться с мужем, расставшись с Вронским; остаться с мужем, не расставаясь с Вронским, но выполняя правила светского адюльтера; и расстаться с мужем и уйти к Вронскому, бросив вызов свету, что она в результате и делает.

Каренин в этой ситуации не менее несчастен, чем Анна. В карете он молчит, потому что не выносит женских слез. Но вот во время скачек он постоянно говорит – вы заметили?

– Опасность в скачках военных и кавалеристов есть необходимое условие скачек. Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие кавалерийские дела, то только благодаря тому, что она исторически развивала в себе эту силу животных и людей. Спорт, по моему мнению, имеет большое значение, и, как всегда, мы видим только самое поверхностное.

– Не поверхностное, – сказала княгиня Тверская. – Один офицер, говорят, сломал два ребра.

Алексей Александрович улыбнулся своею улыбкой, только открывавшею зубы, но ничего более не говорившею.

– Положим, княгиня, что это не поверхностное, – сказал он, – но внутреннее. Но не в том дело, – и он опять обратился к генералу, с которым говорил серьезно, – не забудьте, что скачут военные, которые выбрали эту деятельность, и согласитесь, что каждое призвание имеет свою оборотную сторону медали. Это прямо входит в обязанности военного. Безобразный спорт кулачного боя или испанских тореадоров есть признак варварства. Но специализированный спорт есть признак развития.

Какой невозможный зануда! И он говорит это в присутствии дам. Дамы глаз оторвать не могут от скачек. Ах, один офицер сломал два ребра! Ах, другой разбился насмерть! Не скачки, а просто какие-то гладиаторские бои! А рядом стоит скучный резонер и талдычит, талдычит! Просто убить его хочется!

“Министерская машина”!

Однако абзацем раньше Толстой объясняет, от чего происходит эта словоохотливость Каренина.

Она не понимала и того, что эта нынешняя особенная словоохотливость Алексея Александровича, так раздражавшая ее, была только выражением его внутренней тревоги и беспокойства. Как убившийся ребенок, прыгая, приводит в движенье свои мускулы, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо умственное движение, чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее присутствии и в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени требовали к себе внимания. А как ребенку естественно прыгать, так ему было естественно хорошо и умно говорить.

Сравнение поведения взрослого с поведением ребенка частый и, если можно так выразиться, фирменный прием Толстого. Сама Анна будет сравниваться с ребенком не один раз.

Каренин понимает, что во всех этих скачках, в этих “гладиаторских боях” его жену интересует только один наездник, один “гладиатор”. И все вокруг тоже это понимают. Глядя на себя со стороны (вспомним, это ему свойственно), он видит, как он смешон со своей “круглою большою шляпою, нажимавшею кончики его ушей” (вспомним эти его хрящеватые уши на перроне петербургского вокзала, которые неприятно поразили Анну), на фоне этих блестящих гвардейских офицеров, рискующих своими жизнями. Ему больно, очень больно! Он уже знает: независимо от того, кто победит на этих скачках, свою жену он проиграл. Единственная его сила в том, чтобы “теоретизировать”, но здесь, в этой атмосфере, это совсем неуместно. Да, он нелеп и смешон!

Через несколько минут Анна добьет его в карете своим признанием. И вся его жизнь покатится под откос…

Когда Анна проснулась на следующий день после объяснения с мужем в карете, первое, чего она испугалась, было то, что Каренин объявит всем о ее позоре и выгонит из дома.

Она спрашивала себя, куда она поедет, когда ее выгонят из дома, и не находила ответа.

Но вот принесли письмо, которое вроде бы должно развеять ее страхи. В сущности, Каренин, преодолев мужскую гордость, бросает жене спасательный круг. Точка невозврата еще не пройдена, как бы говорит он ей. Он не требует от нее раскаяния, не требует, чтобы она на коленях умоляла его о пощаде. Каренин вообще ничего от нее не требует, кроме разрыва связи со своим любовником. Она может не принять это условие, но было бы странно с ее стороны хотя бы не оценить великодушие мужа. Она обманывала его полгода, она лгала ему в глаза, и вот, когда все всплыло наружу, он прощает ее.

Нет! Письмо вызывает в ней приступ отчаяния и какой-то бешеной злобы на мужа.

Она высвободила письмо и стала читать с конца. “Я делал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы”, – прочла она. Она пробежала дальше, назад, прочла все и еще раз прочла письмо все сначала. Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие, какого она не ожидала.

Чего же она ожидала? Какое несчастье обрушилось на нее? Утром она боялась, что муж опозорит ее перед всем светом и выгонит из дома. Он предлагает ей мир и возвращение в семью без страха и упрека. Утром она испытывала стыд и раскаяние от того, что она сделала и в чем призналась мужу.

Ей казалось, что те слова, которые она сказала мужу и которые она беспрестанно повторяла в своем воображении, что она их сказала всем и что все их слышали.

Каренин предлагает забыть эти слова, вырвать с корнем из памяти то, что произошло, и смело смотреть в глаза людям. Утром Анна не знала, что ей делать, как поступить. Она дошла до безумной мысли бежать вместе с сыном в Москву. Утром она была в полном отчаянии. Она понимала, что не может жить с любовником вместе с сыном, но и без сына жить не может. Каренин предлагает ей выход, да, не самый приятный, но выход. Однако именно это и вызывает в Анне ненависть к нему.

Анна ненавидит Каренина не за то, что он “злая машина”, а за то, что он добрый и хороший человек. Это главное противоречие, в котором запуталась Анна и которое она пытается разрешить, убеждая себя и Вронского, что Каренин – злой и жестокий муж, который мучил ее восемь лет.

Внутренне она чувствует, что это неправда. Именно это и растравляет ее ненависть к нему до такой степени, что она совершает поступки, противоречащие здравому смыслу, которые никто не может понять. В конце концов Анна признается Стиве, что ненавидит Каренина… “за его добродетель”.

Когда Толстой задумывал роман и уже начал его писать, Каренин представлялся ему как добрый и хороший, но несколько чудаковатый человек. В разных черновых вариантах под разными фамилиями он представлен как симпатичный образ. Вот его развернутая авторская характеристика в черновом варианте:

Алексей Александрович не пользовался общим всем людям удобством серьезного отношения к себе ближних. Алексей Александрович, кроме того, сверх общего всем занятым мыслью людям, имел еще для света несчастье носить на своем лице слишком ясную вывеску сердечной доброты и невинности. Он часто улыбался улыбкой, морщившей углы его глаз, и потому еще более имел вид ученого чудака или дурачка, смотря по степени ума тех, кто судил о нем.

Но Толстой отказывается от своей характеристики, и первое, что мы видим в романе, – хрящеватые уши и неприятная походка Каренина. Он идет навстречу Анне, “ворочая всем тазом и тупыми ногами” в “черных панталонах”.

Толстой отказывается от своей характеристики Каренина и заставляет нас впервые увидеть его глазами Анны и Вронского. И дальше на протяжении многих страниц мы будем видеть его глазами то Анны, то Вронского, то Бетси, то княгини Мягкой.

Толстой применяет в “Карениной” противозаконный с точки зрения классического романа прием. Он рассказывает нам о происхождении Каренина и его женитьбе на Анне только в середине пятой части, а всего в романе восемь частей.

Уже все произошло. Уже Анна изменила ему с Вронским, родила от Вронского дочь, уехала с ним в Италию, вернулась в Петербург, без разрешения мужа встретилась с сыном и отправилась с Вронским в его имение. Уже сам Каренин сблизился со светской сектанткой Лидией Ивановной, которая оказывает на него огромное влияние. Но мы все еще ничего не знаем о Каренине. Толстой зачем-то прячет это глубоко в роман. Зачем он делает это, мы не знаем. Но это место, без которого мы ничего не поймем в характере Каренина.

Алексей Александрович рос сиротой. Их было два брата. Отца они не помнили, мать умерла, когда Алексею Александровичу было десять лет. Состояние было маленькое. Дядя Каренин, важный чиновник и когда-то любимец покойного императора, воспитал их. Окончив курсы в гимназии и университете с медалями, Алексей Александрович с помощью дяди тотчас стал на видную служебную дорогу и с той поры исключительно отдался служебному честолюбию. Ни в гимназии, ни в университете, ни после на службе Алексей Александрович не завязал ни с кем дружеских отношений. Брат был самый близкий ему по душе человек, но он служил по министерству иностранных дел, жил всегда за границей, где он и умер скоро после женитьбы Алексея Александровича. Во время его губернаторства тетка Анны, богатая губернская барыня, свела хотя немолодого уже человека, но молодого губернатора со своею племянницей и поставила его в такое положение, что он должен был или высказаться, или уехать из города. Алексей Александрович долго колебался. Столько же доводов было тогда за этот шаг, сколько и против, и не было того решительного повода, который бы заставил его изменить своему правилу: воздерживаться в сомнении; но тетка Анны внушила ему через знакомого, что он уже компрометировал девушку и что долг чести обязывает его сделать предложение. Он сделал предложение и отдал невесте и жене все то чувство, на которое был способен… Та привязанность, которую он испытывал к Анне, исключила в его душе последние потребности сердечных отношений к людям.

Зачем Каренин часто бывал в доме богатой тетки Анны Облонской? Судя по тому, что он и в мыслях не держал жениться на Анне, эта, хотя и привлекательная, девушка мало его интересовала. Странно звучит, но Каренин ходил в этот дом ради… тетки. Наверное, провинциальная тетушка была религиозна, какими обычно и бывали провинциальные тетушки. Мы ничего не знаем о ее муже. Возможно, она была вдовой или старой девой. Две тетушки Толстого – Александра Ильинична Остен-Сакен и Пелагея Ильинична Юшкова, – ставшие опекуншами братьев и сестры Толстых, когда они осиротели, были религиозны. У Каренина была слабость к женщинам религиозного склада, отсюда его дружба с Лидией Ивановной.

Каренин, как и его брат, вырос сиротой. Большого состояния у них не было. Оба добились выгодного места благодаря влиятельному дяде. Продвижением по службе они были обязаны не столько талантам, сколько усердию и трудолюбию.

Кстати, о дяде… Дядя был “любимец покойного императора”, то есть Николая I. Стало быть, он был человеком консервативного образа мышления. Стива Облонский говорит Вронскому, что Каренин тоже “немножко консерватор”. Однако судя по тому, что Каренин выступает за всеобщую воинскую повинность, он не консерватор. Всеобщая воинская повинность была самой смелой после отмены крепостного права реформой эпохи Александра II. Эту реформу при сильном сопротивлении дворянства провел военный министр Д. Д. Милютин, заменивший 25-летнюю службу в армии на шестилетнюю и лишив дворянских сынков права не служить в армии. Это важный момент, многое говорящий о Каренине как о чиновнике. Не менее важный, чем тот, что он был одним из самых молодых губернаторов России.

Считается, что у Каренина было несколько прототипов. Например, камергер, советник московской дворцовой конторы М. С. Сухотин. Или член Государственного совета барон В. М. Менгден. Или дядя жены Толстого тайный советник В. А. Иславин. Сын Толстого Сергей Львович утверждал, что наиболее близким прототипом Каренина был министр внутренних дел П. А. Валуев, жена которого, дочь поэта Петра Вяземского, состояла почти в открытой связи с графом Строгановым, за что тот был сослан на Кавказ, а Мария Валуева, по светским слухам, отравилась.

Распространенная ошибка – считать прототипом Каренина К. П. Победоносцева. В начале 70-х годов, когда Толстой стал писать роман, Победоносцев был членом Государственного совета и воспитателем двух великих князей – Николая и Александра, будущего императора Александра III. Но Толстого Победоносцев начинает “интересовать” только с 1881 года, когда они столкнулись в вопросе: казнить или не казнить террористов, убивших Александра II.

Потом, когда Победоносцева назначат обер-прокурором Святейшего синода и главным церковным цензором, запрещавшим к печати все религиозные сочинения Толстого, у них завязались весьма непростые “отношения”. В результате Победоносцев стал прототипом Топорова в романе “Воскресение”. Но к “Анне Карениной” он не имел никакого отношения.

У Победоносцева был крепкий брак с Екатериной Александровной (урожденной Энгельгардт), с которой он прожил более сорока лет вплоть до своей смерти. Своих детей у них не было, но была приемная дочь Марфа. Так что не будем всуе тревожить тень того, кто, по словам Блока, “над Россией простер совиные крыла”. При всем уважении к Каренину на “тайного правителя России”, как иногда называют Победоносцева, он не тянул…

Только на обманутого мужа.

Вообще, на мой взгляд, разбираться в прототипах Каренина, в отличие от прототипов Анны, не продуктивно. “Министерских машин”, как и обманутых мужей, в России было много.

Гораздо больше, чем женщин, бросавшихся под поезда.

Загадка Каренина – 2

Вернемся в дом тетушки Анны Облонской.

Почему из всех домов губернского города немолодой по понятиям XIX века мужчина, но молодой губернатор выбрал не самый интересный дом? Вероятно, потому, что у Каренина не было опыта светского общения, а главное – вкуса к нему. Он чистой воды “службист”, и по-настоящему его интересуют только дела его губернии. Но надо же куда-то ходить? Губернатор, который сидит в своем доме взаперти и выезжает только в присутствие, подозрителен. Вот Каренин и выбрал дом богатой и, следовательно, известной городу барыни. Он и сюда бы не ходил, если бы не необходимость изображать из себя не совсем уж “сухаря”.

Но в этом доме живет красивая девушка, бесприданница…

Кстати, откуда мы знаем, что она бесприданница?

Надо учитывать особенность положения женщин в России в XIX веке. Оно было менее бесправным, чем, например, во Франции. Во Франции девушка, выходя замуж, была обязана переписать все наследство или приданое на мужа. В России девушка имела право распоряжаться своим состоянием, если оно имелось, после достижения совершеннолетия (21 год) или замужества. Выйдя замуж, она имела право оставить свое состояние за собой. Вот еще почему так старается Стива Облонский помириться с Долли в начале романа. Он поиздержался на своих прихотях и пирушках, и ему срочно нужно продать лес жены.

Итак, тетка хочет сбыть с рук Анну и находит ей прекрасную партию. Хитростью она вынуждает губернатора Каренина жениться на ее племяннице.

Анна не нужна Каренину. Любовной страсти к ней он не чувствует, видимо, принадлежа к типу мужчин с “подавленной сексуальностью”. Не знаю, по какой причине (возможно, в силу того, что он был лишен материнской ласки и воспитывался строгим дядей), но Каренина не влечет к женщинам. Не окрути его хитроумная тетушка Анны, он бы и не женился. И то, что за восемь лет у них с Анной родился только один ребенок, тоже о чем-то говорит.

Проще говоря, по природе своей Каренин – закоренелый холостяк. Но тетушка намекает ему, что если он не сделает Анне предложение, то вынужден будет уехать из города, то есть лишиться губернаторской должности. И он делает выбор в пользу служебной карьеры. Тем не менее Каренин отдает “невесте и жене все то чувство, на которое был способен”.

А теперь посмотрим на это глазами Анны.

Не будем забывать, что это не простая девушка, а княжна из рода Рюриковичей. Род Рюриковичей древнее рода Романовых. И вот ее заточили в провинцию к скучной тетке и теперь, не спрашивая ее согласия, выдают замуж за немолодого мужчину, которого она не любит и который, что еще для нее обиднее, не любит ее. А она грезит о большой любви. Едва ли тетка позволяла бедной воспитаннице читать зарубежные любовные романы, но у Анны и так развитая фантазия. Позже, когда она будет читать романы, она будет легко представлять себя на месте не только их героинь, но и героев-мужчин; об этом говорится в главе, где она возвращается из Москвы в Петербург.

И вот вместо условного принца на белом коне возникает Каренин. Дело, конечно, не в том, что он старше на двадцать лет. На момент сватовства Каренину от тридцати шести до тридцати восьми лет. Анне от шестнадцати до восемнадцати. Толстому, когда он женился на Соне Берс, было тридцать четыре года, его невесте – восемнадцать. Разница в возрасте – шестнадцать лет. Отец Софьи Андрей Евстафьевич Берс был старше ее матери Екатерины Александровны на восемнадцать лет, кроме того, ее выдали замуж шестнадцатилетней девочкой.

Обыкновенная история.

Дело не в возрасте, а в чувствах.

Для Анны с ее сложным характером и развитой фантазией, возможно, было бы лучше, если бы Каренин оказался деспотом, мучителем, который запер бы ее в своем доме как свою собственность. В этом случае она могла бы чувствовать себя героиней романа, жертвой, а его – виновником ее несчастья. И тогда ее связь с Вронским была бы ее торжеством! Местью! Но Каренин оказался добрым и порядочным человеком. Он вывез ее из провинции в Петербург, ввел в высший свет, предоставил право пользоваться всеми преимуществами столичной жизни, не ревновал, не изводил допросами. Он ничего не требовал, кроме соблюдения светских приличий.

Каренин не был религиозным пуристом. Толстой говорит, что его отношение к религии было скорее “политическим”. Она необходима, чтобы в обществе царил нравственный порядок. Это уже позже, когда Анна бросит его и на ее месте возникнет фарисейка Лидия Ивановна, Каренин несколько “подвинется” на религии. Но его поведение возле постели больной Анны, когда он прощает ее, прощает и Вронского, едва ли можно считать взрывом религиозного пиетизма. Скорее это глубокая жалость к женщине, с которой он прожил восемь лет, родил с ней сына и просто привык к ней.

За все время, пока Анна изменяла Каренину с Вронским, в ней только раз шевельнулось чувство жалости к мужу. Это когда он, запинаясь от волнения, говорил ей, как он “пелестрадал”. Каренин действительно “пелестрадал” не только потому, что Анна подрывала его репутацию. Он “пелестрадал” потому, что лишился единственного близкого ему человека. Он, сирота, потерявший даже брата, не имеющий друзей, теряет человека, с которым его связывают семейные, а не служебные узы.

Да, Каренин смотрел на свою жену как на женщину, безраздельно принадлежавшую ему. В этом была его ошибка. Но таким было его воспитание у дядюшки. Он и помыслить не мог, что у женщины может быть своя душевная жизнь.

Алексей Александрович был не ревнив. Ревность, по его убеждению, оскорбляет жену, и к жене должно иметь доверие. Почему должно иметь доверие, то есть полную уверенность в том, что его молодая жена всегда будет его любить, он себя не спрашивал; но он не испытывал недоверия, потому имел доверие и говорил себе, что надо его иметь. Теперь же, хотя убеждение его о том, что ревность есть постыдное чувство и что нужно иметь доверие, и не было разрушено, он чувствовал, что стоит лицом к лицу пред чем-то нелогичным и бестолковым, и не знал, что надо делать. Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь, кроме его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это была сама жизнь. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была – сама жизнь, мост – та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим.

Да, это была ошибка. Вернее, его несчастье. Отдав Анне все, на что он был способен в душевном плане, а он был способен не на многое, он искренне полагал, что и женщина, которую он, как лишнюю вещь, забрал из дома провинциальной тетушки, так же отдала ему все свои душевные силы.

Он, этот умный и тонкий в служебных делах человек, не понимал всего безумия такого отношения к жене. Он не понимал этого, потому что ему было слишком страшно понять свое настоящее положение, и он в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик, в котором у него находились его чувства к семье, то есть к жене и сыну.

Каренин – слабый человек. Я бы даже сказал, “маленький человек”. Потеря Анны для него как потеря шинели для Акакия Акакиевича. Он не знает, как себя вести, он находится почти в состоянии безумия. Дуэль? Невозможно! Он и стрелять-то не умеет. И потом, в результате дуэли он потеряет не только Анну, но и то, что составляет смысл его жизни, – службу.

Не будем смотреть на это свысока. Каренин – отличный чиновник. Каренин, что большая редкость, предельно честный чиновник. Когда он едет на инспекцию по “делам инородцев”, он возвращает в казну прогонные деньги на лошадей, потому что до места назначения можно доехать поездом. Это вызывает удивление и даже негодование у княгини Мягкой. Они с мужем беззастенчиво пользуются такими неучтенными казенными деньгами, чтобы содержать свой экипаж.

Подобной щепетильностью отличался сам Толстой. Когда он служил под Севастополем, он возвращал в полковую казну так называемые безгрешные доходы – деньги, оставшиеся от излишка, выданного на фураж, пропитание солдат и проч. Это вызывало раздражение у других офицеров, потому что безгрешные доходы, которые они клали себе в карман, считались почти законными.

Да, Каренин – слабый человек. Он слаб даже в те минуты, когда пытается вести себя жестоко. Например, когда он забирает у Анны письма Вронского. Сегодня это видится мерзким поступком. Но по законодательству того времени глава семьи имел право читать переписку домочадцев.

Анна восклицает: “Этой новой черты – жестокости, я не знала еще в вас”. Но страницами раньше она говорила о человеке, который “душил ее жизнь” и “оскорблял на каждом шагу”. И вдруг она не знала в нем жестокости?

В походке, в движениях, в звуке голоса его была решительность и твердость, каких жена никогда не видела в нем.

Восемь лет каждый день она видела мягкого, нетвердого, нерешительного человека, который в то же время ее “душил” и “оскорблял”?

Что-то здесь не сходится!

Не сходится в голове у Анны.

Порой Каренин смешон и трогателен. Каждый вечер в положенные часы он читает какую-то “умную” книгу. Он, хотя это не нужно по должности, старается следить за всеми новыми течениями в искусстве и литературе. Это характерный признак людей, не уверенных в своей образованности, а ведь Алексей Александрович с отличием закончил гимназию и университет.

…в вопросах искусства и поэзии, в особенности музыки, понимания которой он был совершенно лишен, у него были самые определенные и твердые мнения. Он любил говорить о Шекспире, Рафаэле, Бетховене, о значении новых школ поэзии и музыки, которые все были у него распределены с очень ясною последовательностью.

Например, он читает книгу Duc de Lille “Poеsie des enfers”[7]. Но такого автора и такой книги не существует. Есть французский поэт Леконт де Лиль (Lecont de Lisle), глава “парнасской школы”. Но у него нет книги “Поэзия ада”. Толстой откровенно иронизирует над Карениным еще и потому, что Леконт де Лиль был поборником “безличности” в поэзии. По его убеждению, поэт не должен воспевать собственное “я”, но при этом доводить форму до совершенства. Ну, просто настоящий Каренин в поэзии!

В другом месте романа Каренин читает о “евгюбических надписях”, рукописи на умбрийском диалекте, найденной в XV веке в Италии. Он пытается понять то, чего не понимают даже узкие специалисты, а при этом не может разобраться в отношениях со своей женой. И снова ирония, но беззлобная.

Слабость, неуверенность Каренина проявляется и в его разговоре с Долли во время приезда в Москву. Насколько уверенно вела с ней Анна, когда спасала брата, настолько нерешительны интонации голоса Каренина.

– Дарья Александровна! – сказал он, теперь прямо взглянув в доброе взволнованное лицо Долли и чувствуя, что язык его невольно развязывается. – Как бы я дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно. Когда я сомневался, мне было тяжело, но легче, чем теперь. Когда я сомневался, то была надежда; но теперь нет надежды, и я все-таки сомневаюсь во всем. Я сомневаюсь во всем, я ненавижу сына, я иногда не верю, что это мой сын. Я очень несчастлив.

Ему не нужно было говорить этого. Дарья Александровна поняла это, как только он взглянул ей в лицо; и ей стало жалко его…

Однако в финале разговора с Долли Каренин впервые обнаруживает чувство, которого не было в нем. Это ненависть. И это чувство пробудила в нем Анна.

Алексей Александрович слушал ее, но слова ее уже не действовали на него. В душе его опять поднялась вся злоба того дня, когда он решился на развод. Он отряхнулся и заговорил пронзительным, громким голосом:

– Простить я не могу, и не хочу, и считаю несправедливым. Я для этой женщины сделал все, и она затоптала все в грязь, которая ей свойственна. Я не злой человек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу всеми силами души и не могу даже простить ее, потому что слишком ненавижу за все то зло, которое она сделала мне! – проговорил он со слезами злобы в голосе.

– Любите ненавидящих вас… – стыдливо прошептала Дарья Александровна.

Алексей Александрович презрительно усмехнулся. Это он давно знал, но это не могло быть приложимо к его случаю.

– Любите ненавидящих вас, а любить тех, кого ненавидишь, нельзя. Простите, что я вас расстроил. У каждого своего горя достаточно!

Еще раньше Анна пробудила в нем ревность и жажду мести, которые тоже не были ему свойственны. “Я могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастливы”, – говорит он себе, имея в виду Анну и Вронского.

Но, приехав в Москву и встретившись с адвокатом, Каренин опять сомневается, делает шаг назад и откладывает развод. Каренин все еще не уверен, что поступает правильно.

В это время приходит телеграмма от Анны, что она умирает и хочет видеть его. Он бросает дела и едет в Петербург. В душе он чувствует, что желает смерти Анны. Но вот они встретились у ее постели. Здесь же Вронский. Эта изумительная сцена в романе стоит всех страниц мировой романистики.

Перед лицом смерти Анна впервые не лжет о Каренине. Ни себе, ни другим. Лгать перед смертью бессмысленно. До этого все злые мысли и слова, которые она думала и говорила о Каренине, были просто ее защитной реакцией. Изменить “злой машине” можно. Изменить мужу, который тебя “душил и оскорблял”, – это понятно. Анна лгала и сама верила в эту ложь, потому что так ей было легче жить, потому что это было нравственным оправданием ее измены.

Но здесь нужно сделать необходимое отступление. С точки зрения современной женщины, измена мужу не является таким уж страшным нравственным преступлением. Но не с точки зрения Анны Карениной. Она мечтала о любви, но первое соитие с Вронским доставляет ей чудовищное нравственное страдание.

То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, – это желание было удовлетворено. Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем.

– Анна! Анна! – говорил он дрожащим голосом. – Анна, ради Бога!..

Но чем громче он говорил, тем ниже она опускала свою когда-то гордую, веселую, теперь же постыдную голову, и она вся сгибалась и падала с дивана, на котором сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ковер, если б он не держал ее.

– Боже мой! Прости меня! – всхлипывая, говорила она, прижимая к своей груди его руки.

Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в жизни теперь, кроме его, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить. Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. Это тело, лишенное им жизни, была их любовь, первый период их любви. Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, за что было заплачено этою страшною ценой стыда.

Любопытно, что Толстой, сознательно или нет, допускает в романе временной сбой. Первая постельная сцена между Анной и Вронским происходит, разумеется, не через целый год, а всего лишь через несколько месяцев после возвращения Анны из Москвы в Петербург, во время поездки мужа за границу. Это конец весны или начало лета 1872 года, а начало действия романа датируется февралем 1872 года. В противном случае с читательского радара исчезает почти целый год, который непонятно чем заполнить. Но об этом много написано, мы не будем на этом подробно останавливаться.

Гораздо важнее отношение Анны к своей измене. Анна не сомневается в том, что она “преступная”, и ничего, кроме унижения и стыда, не чувствует. Это не значит, что все женщины XIX века были такими. В романе есть другие женские образы: мать Вронского, Бетси Тверская, Лиза Меркалова, для которых, выражаясь французской поговоркой, “забросить чепец за мельницу” ничего не стоило.

Но мы читаем роман не о Бетси и Лизе, а об Анне Карениной. Анна потому и является героиней великого романа, а не “романчика”, что она своей изменой восстает против судьбы.

Когда Долли уговаривает Каренина не разводиться c Анной, главным аргументом станут слова: “Она будет ничьей женой, она погибнет”. И это мысли не только Долли, но и Анны.

Но вот Анна на смертном одре. Оба “мужа”, два Алексея, рядом с ней. Почему для нее так важно помирить их? Почему ее “предсмертным” желанием является примирение “мужей”? Потому что это неправда, что, вступив в связь с Вронским, она перестала быть женой Каренина, как она пытается себя и Вронского убедить. Это понимают и она, и Вронский.

– Да, – сказал он решительно, подходя к ней. – Ни я, ни вы не смотрели на наши отношения как на игрушку, а теперь наша судьба решена. Необходимо кончить, – сказал он, оглядываясь, – ту ложь, в которой мы живем.

– Кончить? Как же кончить, Алексей? – сказала она тихо.

Она успокоилась теперь, и лицо ее сияло нежною улыбкой.

– Оставить мужа и соединить нашу жизнь.

– Она соединена и так, – чуть слышно отвечала она.

– Да, но совсем, совсем.

– Но как, Алексей, научи меня, как? – сказала она с грустною насмешкой над безвыходностью своего положения. – Разве есть выход из такого положения? Разве я не жена своего мужа?

И все-таки… Что говорит Анна о Каренине перед лицом смерти? Когда она не может лгать ни себе, ни другим?

Она говорила скоро, звучно и с необыкновенно правильными и прочувствованными интонациями:

– Потому что Алексей, я говорю про Алексея Александровича (какая странная, ужасная судьба, что оба Алексеи, не правда ли?), Алексей не отказал бы мне. Я бы забыла, он бы простил… Да что ж он не едет? Он добр, он сам не знает, как он добр…

– Анна Аркадьевна, он приехал. Вот он! – говорила акушерка, стараясь обратить на Алексея Александровича ее внимание.

– Ах, какой вздор! – продолжала Анна, не видя мужа. – Да дайте мне ее, девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите, что не простит, что вы не знаете его. Никто не знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза, надо знать, у Сережи точно такие, и я их видеть не могу от этого. Давали ли Сереже обедать? Ведь я знаю, все забудут. Он бы не забыл…

Дальше идет сцена примирения Каренина и Вронского, двух “мужей”, двух Алексеев, у постели любимой обоими женщины, которую нельзя читать без внутреннего потрясения.

Вронский подошел к краю кровати и, увидав ее, опять закрыл лицо руками.

– Открой лицо, смотри на него. Он святой, – сказала она. – Да открой, открой лицо! – сердито заговорила она. – Алексей Александрович, открой ему лицо! Я хочу его видеть.

Алексей Александрович взял руки Вронского и отвел их от лица, ужасного по выражению страдания и стыда, которые были на нем.

– Подай ему руку. Прости его.

Алексей Александрович подал ему руку, не удерживая слез, которые лились из его глаз.

– Слава Богу, слава Богу, – заговорила она, – теперь все готово.

В этот момент Анна как бы “обручает” Каренина и Вронского, обрекая их на вечное двойное “супружество”. Так и будет. Ни Вронский, ни Каренин уже никогда не смогут жить самостоятельной жизнью без мыслей об этой женщине.

Она станет их общей судьбой…

Развод по-русски

Мы не поймем некоторых классических произведений русской литературы, пока не будем знать о законах Российской империи относительно института развода.

Например, почему так страдают герой и героиня рассказа Чехова “Дама с собачкой” Лев Гуров и Анна Дидериц? Да, он женат, она – замужем. Ну и что? Разведитесь и живите счастливо. Ведь в конце рассказа Гуров, который до этого считал ялтинский роман с Анной просто курортным развлечением, понимает, что она – единственная женщина, которую он ждал всю свою жизнь.

“Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках”.

Но в чем же дело? Почему рассказ заканчивается на такой грустной, а главное – неопределенной ноте?

“– Перестань, моя хорошая, – говорил он. – Поплакала – и будет… Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем.

Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?

– Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?

И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается”.

Что начинается? Да, у него дети, дочь двенадцати лет и два сына-гимназиста. Но он не любит свою жену. Анна Сергеевна не может даже вспомнить, где и кем служит ее муж, настолько он ее не интересует. Да, развод будет непростым, но что делать, если два человека нашли друг друга и хотят жить вместе?

Что вынуждает другого персонажа русской литературы Федора Протасова из пьесы Толстого “Живой труп” инсценировать свою смерть, чтобы позволить своей жене Лизе выйти замуж за – ирония Толстого! – тоже Каренина, хорошего, правильного мужчину, в отличие от разгульного Протасова?

Не проще ли развестись?

А Федор устраивает целый спектакль, оставляя на берегу реки свою одежду, затем его жена Лиза опознает якобы его труп, выходит замуж за Каренина и беременеет от него. Но по факту она “двоемужница”, то есть преступница, как и Каренин, который венчался с женщиной при живом муже. Эта афера становится явной, и происходит суд, после которого не только Протасова, но и Лизу с Карениным сошлют в Сибирь. Во время суда Протасов стреляет в себя из пистолета, но мы так и не знаем, чем закончится суд. Протасова судить уже нельзя, но Лиза и Каренин все еще остаются преступниками.

Толстой не опубликовал свою пьесу при жизни и вообще считал ее незаконченной. Может, потому, что у нее и не может быть очевидного конца?

В “Анне Карениной” тема развода является принципиально важной. Однако, сколько бы я ни спрашивал людей, вроде бы внимательно читавших роман, я не получал внятного ответа: кто отказывался от развода и почему он не состоялся? Хотя именно развод вроде бы мог решить все проблемы. Анна жила бы с Вронским, а Каренин… Мы помним, что Каренин не очень нуждался в женщинах.

Но почему так сложен был бракоразводный процесс между Анной и Карениным? Ведь на разводе сначала настаивали все: и Каренин, и Вронский, и Стива, и княгиня Бетси Тверская, благоволившая к Анне и заинтересованная в судьбе своего кузена Вронского.

Что мешало?

Кто был инициатором развода? Больше всех этого желал Вронский. Но на что он рассчитывал? Даже после развода он не мог бы узаконить своего ребенка, девочка продолжала бы оставаться Карениной. Он мечтал о сыне. Но сын мог стать Вронским только в том случае, если бы Анна и Вронский находились в законном браке.

Но могло ли так быть?

Первым инициатором развода был Каренин. Он долго тянул с этим, все еще сомневаясь и надеясь, что Анна одумается и прекратит связь с Вронским. Последней каплей в чаше его терпения стал неожиданный для него приезд Вронского в дом Карениных по записке Анны. Да, она думала, что мужа в это время не будет дома. Но Вронский проспал положенный час, и так случилось, что любовник и обманутый муж буквально столкнулись в дверях.

В самых дверях Вронский почти столкнулся с Алексеем Александровичем. Рожок газа прямо освещал бескровное, осунувшееся лицо под черною шляпой и белый галстук, блестевший из-за бобра пальто. Неподвижные, тусклые глаза Каренина устремились на лицо Вронского. Вронский поклонился, и Алексей Александрович, пожевав ртом, поднял руку к шляпе и прошел. Вронский видел, как он, не оглядываясь, сел в карету, принял в окно плед и бинокль и скрылся. Вронский вошел в переднюю. Брови его были нахмурены, и глаза блестели злым и гордым блеском.

Во время разговора с Анной в доме Каренина Вронский впервые чувствует, что его любовь угасает. Этого не может не чувствовать и женщина. Анна начинает ревновать Вронского.

Эти припадки ревности, в последнее время все чаще и чаще находившие на нее, ужасали его и, как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то, что он знал, что причина ревности была любовь к нему. Сколько раз он говорил себе, что ее любовь была счастье; и вот она любила его, как может любить женщина, для которой любовь перевесила все блага в жизни, – и он был гораздо дальше от счастья, чем когда он поехал за ней из Москвы. Тогда он считал себя несчастливым, но счастье было впереди; теперь он чувствовал, что лучшее счастье было уже назади. Она была совсем не та, какою он видел ее первое время. И нравственно и физически она изменилась к худшему… Он смотрел на нее, как смотрит человек на сорванный им и завядший цветок, в котором он с трудом узнает красоту, за которую он сорвал и погубил его.

Анна пригласила любовника в дом своего мужа. Она знает, что муж столкнулся с ним в дверях и что это была постыдная сцена для обоих, но прежде всего для Каренина. Тем менее ее ненависть обрушивается только на Каренина.

– Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О, если бы я была на его месте, если бы кто-нибудь был на его месте, я бы давно убила, я бы разорвала на куски эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ma chère, Анна. Это не человек, это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он чужой, что он лишний… Не будем, не будем говорить!..

– Ты не права и не права, мой друг, – сказал Вронский, стараясь успокоить ее. – Но все равно, не будем о нем говорить.

Даже Вронский понимает несчастное положение Каренина. Любовник в его доме – это уже через край! Каренин испил чашу позора до конца. Но только сейчас он решается на развод. Он отбирает у жены письма Вронского и едет в Москву по делам, но и для того, чтобы через адвоката инициировать развод. Но перед этим он говорит Анне, в сущности, верные слова, когда она обвиняет его в “подлости”.

– Нет! – закричал он своим пискливым голосом, который поднялся теперь еще нотой выше обыкновенного, и, схватив своими большими пальцами ее за руку так сильно, что красные следы остались на ней от браслета, который он прижал, насильно посадил ее на место. – Подлость? Если вы хотите употребить это слово, то подлость это то, чтобы бросить мужа, сына для любовника и есть хлеб мужа!

Вот, наконец, мы видим гневного Каренина! Яростного Каренина! Каренина, который может с такой силой сжать руку женщины, что на ней останутся следы. Мы видим того Каренина, которого воображала себе Анна.

Бракоразводный процесс в России был сложный… Дореволюционная Россия – религиозное государство, и гражданские браки не считались законными. Жениться и выйти замуж возможно было только через Церковь, через венчание, а венчание – одно из главных церковных таинств, как исповедь и причастие. За бракоразводные процессы отвечало специальное ведомство – духовная консистория. Для нее должны были быть серьезные основания для развода. Их было три. Первое условие: отсутствие одного из супругов по неизвестным обстоятельствам (пропал без вести) в течение пяти лет. Второе: бесплодие одного из супругов (в этом случае половая жизнь считалась блудом). Третье: измена одного из супругов.

В случае Анны и Каренина первая и вторая причина не работали. Основанием для развода могла быть только измена. И понятно, что изменившей стороной была бы Анна. Но в законодательстве было еще одно положение, касающееся разводов. Изменившая сторона больше не имела права сочетаться законным браком с кем бы то ни было.

Теперь вы понимаете всю безвыходность положения Льва Гурова и Анны Сергеевны в “Даме с собачкой”?

Поведение Феди Протасова, устроившего инсценировку самоубийства, объясняется другим. Он не желал иметь дела с консисторскими чиновниками, которым потребовались бы прямые доказательства его измены Лизе с цыганкой Машей. Для этого нужны свидетели, настоящие или подкупленные. И в то же время придется давать взятку чиновникам. Это противно душе Феди, и он скорее готов инсценировать фиктивную смерть.

С фиктивного самоубийства начинается роман Н. Г. Чернышевского “Что делать?”. Лопухов, чтобы позволить Вере Павловне выйти замуж за своего товарища Кирсанова, якобы бросается в Неву.

Это сквозной сюжет русской литературы.

И вот Каренин в приемной московского адвоката. Он невероятно зол на жену после того, как столкнулся с Вронским в дверях своего дома. Он и раньше хотел, чтобы не только он был несчастлив, но чтобы Анна и Вронский тоже были несчастливы. Он заявил Анне, что не отдаст ей сына, и, конечно, он сделал это не из любви к сыну, а из-за злости на Анну. В случае развода она, как изменившая сторона, не сможет воспитывать сына. После развода она не выйдет замуж за Вронского. Остаются детали, которые адвокат и разъясняет Каренину. Писем любовника недостаточно.

При упоминании о письмах адвокат поджал губы и произвел тонкий соболезнующий и презрительный звук.

– Изволите видеть, – начал он. – Дела этого рода решаются, как вам известно, духовным ведомством; отцы же протопопы в делах этого рода большие охотники до мельчайших подробностей, – сказал он с улыбкой, показывающей сочувствие вкусу протопопов. – Письма, без сомнения, могут подтвердить отчасти; но улики должны быть добыты прямым путем, то есть свидетелями. Вообще же, если вы сделаете мне честь удостоить меня своим доверием, предоставьте мне же выбор тех мер, которые должны быть употреблены. Кто хочет результата, тот допускает и средства.

Проще говоря, адвокат готов взять грязную работу на себя. Понятно, что прямых свидетелей измены Анны с Вронским нет, но можно купить фиктивных свидетелей. От Каренина требуется только не вмешиваться в это дело и платить сколько нужно.

Но Каренин откладывает свое решение. Из яростного мужа он снова превращается в неуверенного в себе человека. Почему?

Он говорит:

Я желаю развода, но для меня важны формы, при которых он возможен. Очень может быть, что, если формы не совпадут с моими требованиями, я откажусь от законного искания.

Каренин не хочет даже косвенно участвовать в грязном деле. Помимо того, что это подорвет служебную репутацию (это нельзя сбрасывать со счетов), он всегда исключительно чистоплотен в своем поведении. Он никогда не брал взятки и не давал взятки. Он мог “порадеть родному человечку” (Стиву он устроил на хорошую должность), но никогда не участвовал в делах преступных.

Роды Анны и возможность ее смерти меняют его сознание. Каренин отказывается от развода и говорит Вронскому:

– Я прошу вас выслушать меня, это необходимо. Я должен вам объяснить свои чувства, те, которые руководили мной и будут руководить, чтобы вы не заблуждались относительно меня. Вы знаете, что я решился на развод и даже начал это дело. Не скрою от вас, что, начиная дело, я был в нерешительности, я мучался; признаюсь вам, что желание мстить вам и ей преследовало меня. Когда я получил телеграмму, я поехал сюда с теми же чувствами, скажу больше: я желал ее смерти. Но… – он помолчал в раздумье, открыть ли, или не открыть ему свое чувство. – Но я увидел ее и простил. И счастье прощения открыло мне мою обязанность. Я простил совершенно. Я хочу подставить другую щеку, я хочу отдать рубаху, когда у меня берут кафтан, и молю Бога только о том, чтоб он не отнял у меня счастья прощения! – Слезы стояли в его глазах, и светлый, спокойный взгляд их поразил Вронского. – Вот мое положение. Вы можете затоптать меня в грязь, сделать посмешищем света, я не покину ее и никогда слова упрека не скажу вам, – продолжал он. – Моя обязанность ясно начертана для меня: я должен быть с ней и буду. Если она пожелает вас видеть, я дам вам знать, но теперь, я полагаю, вам лучше удалиться.

А вот дальше происходит самое интересное…

Каренин прощает Анну и собирается продолжать жить с ней и Сережей вместе. И она после потрясения, испытанного во время родов, как будто согласна на это. То есть все возвращается на круги своя.

Поначалу Анна даже отказывается в последний раз встретиться с Вронским. После неудавшейся попытки самоубийства он собирается ехать служить в Ташкент. Поэтому Бетси просит ее встретиться со своим возлюбленным.

Отправляясь в Среднюю Азию, Вронский фактически едет на войну. Ташкент был покорен русскими еще в 1865 году, но в 70-е годы Россия вела войны с Бухарским, Кокандским и Хивинским ханствами. Так, в марте 1873 года (время, когда Вронский примерно и должен был прибыть на место своего назначения) из Ташкента, Оренбурга и Красноводска под командованием генерала Кауфмана выступили русские войска в Хивинский поход, завершившийся взятием Хивы. Потери русских, в отличие от туркменов, оказались не столь велики, но тем не менее это были потери, и среди них мог оказаться кавалерийский ротмистр Вронский.

Но…

Незадолго до этого Вронский встретился со своим товарищем по Пажескому корпусу – молодым генералом Серпуховским. Он как раз вернулся из Средней Азии, где участие в боевых действиях позволило ему сделать блестящую карьеру. Так что поездка Вронского в Ташкент имела две стороны медали.

Анна отказывает Бетси, и это ее решение нравится Каренину. Но он не чуток к женской психологии, тем более к психологии влюбленной женщины. Поэтому его слова одобрения вызывают в Анне прилив новой ненависти к нему.

– Я очень благодарен за твое доверие ко мне, – кротко повторил он по-русски сказанную при Бетси по-французски фразу и сел подле нее. Когда он говорил по-русски и говорил ей “ты”, это “ты” неудержимо раздражало Анну. – И очень благодарен за твое решение. Я тоже полагаю, что, так как он едет, то и нет никакой надобности графу Вронскому приезжать сюда. Впрочем…

– Да уж я сказала, так что же повторять? – вдруг перебила его Анна с раздражением, которое она не успела удержать. “Никакой надобности, – подумала она, – приезжать человеку проститься с тою женщиной, которую он любит, для которой хотел погибнуть и погубил себя и которая не может жить без него. Нет никакой надобности!” Она сжала губы и опустила блестящие глаза на его руки с напухшими жилами, которые медленно потирали одна другую.

– Не будем никогда говорить об этом, – прибавила она спокойнее.

– Я предоставил тебе решить этот вопрос, и я очень рад видеть… – начал было Алексей Александрович.

– Что мое желание сходится с вашим, – быстро докончила она, раздраженная тем, что он так медленно говорит, между тем как она знает вперед все, что он скажет…

– Я не упрекаю…

– Нет, вы упрекаете! Боже мой! зачем я не умерла! – И она зарыдала. – Прости меня, я раздражена, я несправедлива, – сказала она, опоминаясь. – Но уйди…

“Нет, это не может так оставаться”, – решительно сказал себе Алексей Александрович, выйдя от жены.

Это кульминационный момент отношений Анны и Каренина. Он знает, что поступил благородно, простив Анну и согласившись воспитывать в своем доме чужого ребенка. И Анна это знает. Но он не понимает, что об этом нельзя напоминать женщине. Он не понимает, насколько ей трудно преодолеть влечение к Вронскому и физическое отвращение к мужу. Это ниже его понимания.

Но затем Каренин совершает поступок, который избегают показывать все кинематографисты, потому что он слишком запутывает интригу. Под давлением Стивы Каренин соглашается не просто развестись с Анной, но взять вину измены на себя. Разумеется, фиктивную. Но только в этом случае Анна сможет остаться с Сережей и сочетается законным браком с Вронским.

Я уже писал, что “Анна Каренина” – это система направленных друг на друга зеркал. В начале романа Анна спешит в Москву, чтобы спасти брата от развода с Долли. Теперь Стива приезжает в Петербург, чтобы, наоборот, развести сестру с Карениным.

– Развод, – с отвращением перебил Алексей Александрович.

– Да, я полагаю, что развод. Да, развод, – краснея, повторил Степан Аркадьич. – Это во всех отношениях самый разумный выход для супругов, находящихся в таких отношениях, как вы. Что же делать, если супруги нашли, что жизнь для них невозможна вместе? Это всегда может случиться. – Алексей Александрович тяжело вздохнул и закрыл глаза. – Тут только одно соображение: желает ли один из супругов вступить в другой брак? Если нет, так это очень просто, – сказал Степан Аркадьич, все более и более освобождаясь от стеснения.

Алексей Александрович, сморщившись от волнения, проговорил что-то сам с собой и ничего не отвечал…

“Боже мой! Боже мой! за что?” – подумал Алексей Александрович, вспомнив подробности развода, при котором муж брал вину на себя, и тем же жестом, каким закрывался Вронский, закрыл от стыда лицо руками.

– Ты взволнован, я понимаю. Но если ты обдумаешь…

“И ударившему в правую щеку подставь левую, и снимающему кафтан отдай рубашку”, – подумал Алексей Александрович.

– Да, да! – вскрикнул он визгливым голосом, – я беру на себя позор, отдаю даже сына, но… но не лучше ли оставить это? Впрочем, делай что хочешь…

Степан Аркадьич был тронут. Он помолчал.

– Алексей, поверь мне, что она оценит твое великодушие, – сказал он. – Но, видно, это была воля Божия, – прибавил он и, сказав это, почувствовал, что это было глупо, и с трудом удержал улыбку над своею глупостью…

Когда Степан Аркадьич вышел из комнаты зятя, он был тронут, но это не мешало ему быть довольным тем, что он успешно совершил это дело, так как он был уверен, что Алексей Александрович не отречется от своих слов. К этому удовольствию примешивалось еще и то, что ему пришла мысль, что, когда это дело сделается, он жене и близким знакомым будет задавать вопрос: “Какая разница между мною и государем? Государь делает развод – и никому оттого не лучше, а я сделал развод, и троим стало лучше… Или: какое сходство между мной и государем? Когда… Впрочем, придумаю лучше”, – сказал он себе с улыбкой.

Что же произошло? Каренин готов взять вину измены на себя. В духовной консистории ему не поверят, потому что представить себе Каренина в постели с другой женщиной еще сложнее, чем представить его верхом на Фру-Фру. Но для этого найдутся продажные свидетели. Не поверят и им. Но для этого существуют взятки. И вот это грязное дело Стива готов обделать не хуже московского адвоката.

Что будет дальше? Карьера Каренина будет уничтожена. Он никогда не сможет жениться. Он потеряет сына. Он потеряет все…

Но именно этой высшей степени благородства мужа Анна и не сможет ему простить.

Она говорит Стиве:

– Я слыхала, что женщины любят людей даже за их пороки… но я ненавижу его за его добродетель. Я не могу жить с ним. Ты пойми, его вид физически действует на меня, я выхожу из себя.

Анна не может жить с ним, но и отказывается разводиться. Четвертая часть (середина) романа заканчивается фразой:

Чрез месяц Алексей Александрович остался один с сыном на своей квартире, а Анна с Вронским уехала за границу, не получив развода и решительно отказавшись от него.

За границей

Анна и Вронский путешествовали по Италии три месяца. Cтолько же времени Левин был уже женат на Кити. Сватовство и свадьба Левина состоялись зимой 1873 года. Из этого можно сделать вывод, что Анна и Вронский находились в заграничном турне весной того же года.

Отказ Вронского от назначения в Ташкент и выход в отставку были позорным поступком в глазах военных. Русский офицер не захотел отправляться в горячую точку, вышел в отставку и путешествует по Италии с красивой женщиной. Вронский понимает это. Но он делает это ради Анны.

И опять мы видим зеркальное отражение ситуаций. Именно весной прошлого года Каренин был на лечении за границей, что позволило Анне и Вронскому начать роман, который привел к беременности Анны. Весна, в отличие от зимы, всегда была счастливым временем для Анны. Зимой на балу она нанесла душевную рану Кити и бежала из Москвы. Следующей зимой она едва не умерла от родов. Зимой Анна всегда находилась в смятенном состоянии души. Весной она начинала расцветать. Но не забудем, что именно весной она покончит с собой.

Три месяца – большой срок, учитывая, что временное пространство романа занимает четыре года. Однако путешествию Анны и Вронского Толстой уделяет мало внимания и совсем не прописывает эту часть жизни Карениной. Мы знаем только, что они “объездили Венецию, Рим, Неаполь”, а затем ненадолго поселились в каком-то маленьком итальянском городке, сначала в гостинице, а потом в дорогом средневековом палаццо, где стены были расписаны самим Тинторетто. Выбор такого дома объяснялся тем, что в Италии Вронский увлекся живописью, имея склонность к ней еще с юности. Жизнь в палаццо представлялась ему красивым художественным выбором для русского аристократа, который занимается живописью. Анна не противоречила и всячески поддерживала его творческие искания.

Однако Толстой ничего не пишет о том, какими глазами сама Анна увидела Италию. Что-то же должно было восхитить ее в красоте Рима, Венеции, Неаполя? Каренина как будто ничего не видела в Италии. Кроме Вронского.

Тем не менее за границей она была счастлива.

Анна в этот первый период своего освобождения и быстрого выздоровления чувствовала себя непростительно счастливою и полною радости жизни. Воспоминание несчастия мужа не отравляло ее счастия. Воспоминание это, с одной стороны, было слишком ужасно, чтобы думать о нем. С другой стороны, несчастие ее мужа дало ей слишком большое счастие, чтобы раскаиваться. Воспоминание обо всем, что случилось с нею после болезни: примирение с мужем, разрыв, известие о ране Вронского, его появление, приготовление к разводу, отъезд из дома мужа, прощанье с сыном – все это казалось ей горячечным сном, от которого она проснулась одна с Вронским за границей. Воспоминание о зле, причиненном мужу, возбуждало в ней чувство, похожее на отвращение и подобное тому, какое испытывал бы тонувший человек, оторвавший от себя вцепившегося в него человека. Человек этот утонул. Разумеется, это было дурно, но это было единственное спасенье, и лучше не вспоминать об этих страшных подробностях.

Таким образом, Анна была счастлива не только оттого, что Вронский, наконец, целиком принадлежал ей и только ей, но и оттого, что она избавилась от общения с Карениным, который, как тонущий человек, тянул ее за собой.

Но и слово “непростительно” возникает не случайно. Ведь Анна ехала за границу не наслаждаться, а… страдать. Отказавшись от развода с Карениным и потеряв возможность общения с сыном, она, наконец, могла почувствовать себя не только преступницей, но и жертвой. Жертвой собственного великодушия.

“Я неизбежно сделала несчастие этого человека, – думала она, – но я не хочу пользоваться этим несчастием; я тоже страдаю и буду страдать: я лишаюсь того, чем я более всего дорожила, – я лишаюсь честного имени и сына. Я сделала дурно и потому не хочу счастия, не хочу развода и буду страдать позором и разлукой с сыном”. Но, как ни искренно хотела Анна страдать, она не страдала.

Она хотела страдать, но не страдала. Наоборот, наслаждалась жизнью. Она совсем не жалела Каренина, которого оставила в позорной ситуации. Уход от Каренина был освобождением от психологического груза, который давил на Анну.

Вспомним также, за что она ненавидела Каренина больше всего. За его добродетель. Развод по плану Стивы был бы унизителен для Каренина с внешней стороны. Но духовно он оказался бы на высоте, а Анна оказалась бы женщиной, которая воспользовалась христианским поступком мужа.

Возможно, отказ от развода был еще и своеобразной женской местью Анны за то унижение, которое он, такой добродетельный, причинил ей, когда она была на последнем месяце беременности. Тогда он уехал в Москву устраивать развод на совсем других, оскорбительных для Анны условиях. Он хотел забрать у нее сына. Да, после родов, думая, что она умирает, Анна признала, что за все годы жизни с Карениным до ее измены он не причинил ей зла. Но когда она выздоровела, ее отвращение к мужу вспыхнуло с новой силой. Поэтому она отказалась от выгодного для нее развода. Не хотела позволить ему чувствовать себя духовно выше. Не он, а она будет страдать!

Рационально этот поступок объяснить невозможно. Его можно понять только в эмоциональном ключе.

Но что вышло в результате? Страдает Каренин. От него ушла жена к любовнику, и он стал посмешищем для общества. Он вынужден воспитывать сына, которого уже не любит, потому что это ее сын. А она счастлива с Вронским.

Чем больше она узнавала Вронского, тем больше она любила его. Она любила его за его самого и за его любовь к ней. Полное обладание им было ей постоянно радостно. Близость его ей всегда была приятна. Все черты его характера, который она узнавала больше и больше, были для нее невыразимо милы. Наружность его, изменившаяся в штатском платье, была для нее привлекательна, как для молодой влюбленной. Во всем, что он говорил, думал и делал, она видела что-то особенно благородное и возвышенное. Ее восхищение пред ним часто пугало ее самое: она искала и не могла найти в нем ничего непрекрасного.

И тут мы опять возвращается к вопросу: кто такой Вронский? Каким бы занудой ни был Каренин, в нем есть какое-то содержание. Да, он чиновник, но полезный для государства. Его уважают в свете и ценят при дворе. На императорских торжествах Каренин получает орден Александра Невского. Этим орденом награждались за особые заслуги только высшие чины императорского двора, министры, члены Государственного совета и сенаторы.

А кто такой Вронский? После отказа от поездки в Ташкент он, по выражению Толстого, стал “отставным егермейстером”. Авторская злая ирония очевидна. Егермейстер – организатор дворцовой охоты, а последним служебным “поступком” Вронского было обслуживание зарубежного принца, для которого он устраивал медвежьи охоты.

Как художник Вронский бесплоден и сам в конце концов понимает это, познакомившись с художником Михайловым. Считается, что прототипом его был И. Н. Крамской, сделавший для Третьякова портрет Толстого в год начала создания “Анны Карениной”.

Вронский и Михайлов одновременно пишут портрет Анны. Но, увидев работу Михайлова, Вронский бросает свою работу, понимая, что в ней нет смысла.

После ухода в отставку он только сорит деньгами в Италии, покупая картины и снимая дорогие палаццо. Он содержит красивую женщину, на которой не сможет жениться.

Анна любит Вронского не за выдающиеся качества. Вронский прекрасен в глазах Анны, потому что она видит в нем отражение своей женской красоты. Он дал ей то, что не мог дать ей Каренин.

Позже Толстой опомнится и, чтобы как-то “приподнять” Вронского, неожиданно сделает его отличным помещиком, который в одно лето превратит в доходное свое имение Воздвиженское. Он будет покупать дорогие английские сельскохозяйственные машины и начнет строить больницу для крестьян. Но на протяжении всего романа мы видим, как Левин в поте лица трудится в своем имении, стараясь усовершенствовать его, но у него ничего не получается при всем его опыте. А Вронский, никогда не имевший дело с деревней, окажется таким знатоком в сельском хозяйстве?

Вронский – бессодержателен. Но в нем есть одно качество, которое делает из него настоящего романного героя. Он благороден в отношении к любимой женщине. Он готов всем пожертвовать ради нее. Даже честью. В этом плане он, конечно, более яркий мужчина, чем Каренин. Каренин боится жизни, а Анна хочет жить. В Каренине нет того огня, которым горит Анна. Ей холодно рядом с ним. Он “заморозил” ее на восемь лет, но ее внутренний огонь вырвался наружу и все вокруг растопил, утопив и самого Каренина.

Во Вронском есть сила и огонь. Он может броситься в погоню за женщиной и объясняться ей в любви на станции в метель. Он может сломать хребет лошади. Он не боится ничего. Дуэль, значит, дуэль. Пуля в сердце, значит, в сердце. Ташкент – значит, Ташкент. Но в конечном итоге он готов пожертвовать всем ради Анны.

Если Каренин – идеал чиновника, то Вронский – идеал любовника. В Италии его талант проявляется не в живописи, а в том, как он обращается с Анной. Как он нежен и почтителен с ней. Как он оценивает всех русских, которые встречаются им по пути, сперва с той точки зрения, как они смотрят на Анну. Он не позволит никому оскорбить ее даже взглядом.

В Италии он не просто дает Анне возможность пылать огнем любви. Он умеет хранить этот огонь как бы в драгоценном сосуде, который бережно несет в своих руках.

Он был, более чем прежде, любовно-почтителен к ней, и мысль о том, чтоб она никогда не почувствовала неловкости своего положения, ни на минуту не покидала его. Он, столь мужественный человек, в отношении ее не только никогда не противоречил, но не имел своей воли и был, казалось, только занят тем, как предупредить ее желания. И она не могла не ценить этого, хотя эта самая напряженность его внимания к ней, эта атмосфера забот, которою он окружал ее, иногда тяготили ее.

Роман надо читать очень внимательно. В конце его первой части есть короткая сцена, которая очень многое объясняет в отношениях между Анной и ее мужем. Когда она возвращается из Москвы, Каренин встречает ее, но после этого сразу же уезжает в министерство. Возвращается он к обеду в четыре часа и в своем кабинете продолжает принимать просителей и подписывать бумаги. В гостиную Каренин выходит после того, как бронзовые часы бьют пять ударов.

Чем занимается Анна в промежутке между четырьмя и пятью часами? Она занимает гостей: “всегда человека три обедали у Карениных”. В этот раз приехали четверо: старая кузина Алексея Александровича, директор департамента с женой и молодой человек, рекомендованный Карениным на службу.

Каренин выходит в гостиную ровно во время пятого удара часов “в белом галстуке и во фраке с двумя звездами”. После обеда ему опять нужно ехать в министерство. Он раскланивается с гостями и улыбается жене. “– Да, кончилось мое уединение”, – говорит он ей. – Ты не поверишь, как неловко (он ударил на слове неловко) обедать одному”.

Обратите внимание: не “грустно”, не “одиноко”, а “неловко”. Почему “неловко”? Да потому что ежедневной обязанностью Анны как жены было развлекать гостей разговорами в тот промежуток времени, когда они съехались и когда Каренин выходит к ним из кабинета. Забота, прямо скажем, невелика. Но постоянная обязанность развлекать чуждых тебе людей бессмысленными беседами, видимо, была тяжела для Анны с ее тайным взрывным темпераментом. Она должна была подавлять это в себе, потому что размеренная жизнь с мужем по часам, минутам и секундам как бы была прописана в их негласном брачном договоре.

Каренину и в голову не приходило, что он живет не просто с женой, но с обольстительно красивой женщиной, способной свести с ума такого, например, мужчину, как Вронский. Каренин был не ревнив, но даже это показывает, насколько бездушно он относился к Анне. Она была только частью его служебной жизни, в которой самую незначительную роль играла жизнь семейная.

Конечно, Анна бесконечно страдала с ним, чувствуя себя колесиком в бронзовых часах жизни мужа.

Но вернемся в Италию. Да, Вронский на время спас Каренину от ее одиночества. С ним она выздоровела. Да, он позволил ей вдохнуть воздух свободы и настоящего счастья. Он позволил ей почувствовать себя не приложением к жизни мужа, а прекрасной женщиной. Но в этой же итальянской поездке была заложена мина, которая взорвется в их будущих отношениях и приведет к гибели Анны.

Описание их зарубежной поездки начинается с конца, с последних дней пребывания в Италии, когда они уже остановились в гостинице в маленьком городе.

Вронский возвращается в гостиницу и сталкивается с Голенищевым, старым приятелем по Пажескому корпусу. Они давно не виделись. Вронский служил в армии, а Голенищев нигде не служил и писал какой-то трактат в славянофильском духе, что-то о “византийском” начале в русской цивилизации. Он случайно остановился в той же гостинице и узнал от служащего, что здесь проживает граф Вронский. Увидев друг друга, они обрадовались. Причем Вронский не ожидал, что встреча с Голенищевым будет так приятна, потому что никогда не уважал его, как и Голенищев не уважал Вронского.

Эта встреча, казалось бы, еще более должна была разобщить их. Теперь же они просияли и вскрикнули от радости, узнав друг друга. Вронский никак не ожидал, что он так обрадуется Голенищеву, но, вероятно, он сам не знал, как ему было скучно. Он забыл неприятное впечатление последней встречи и с открытым радостным лицом протянул руку бывшему товарищу. Такое же выражение радости заменило прежнее тревожное выражение лица Голенищева.

Итальянский фрагмент романа начинается с появления Голенищева. Человека крайне неприятного, неумного и заносчивого. Но Вронский рад этой встрече, потому что “сам не знал, как ему было скучно”.

Именно в Италии Вронский начинает скучать с Анной. Достаточно было трех месяцев полной близости и невероятного счастья, чтобы Вронский стал скучать.

Вронский между тем, несмотря на полное осуществление того, чего он желал так долго, не был вполне счастлив. Он скоро почувствовал, что осуществление его желания доставило ему только песчинку из той горы счастия, которой он ожидал. Это осуществление показало ему ту вечную ошибку, которую делают люди, представляя себе счастие осуществлением желания. Первое время после того, как он соединился с нею и надел штатское платье, он почувствовал всю прелесть свободы вообще, которой он не знал прежде, и свободы любви, и был доволен, но недолго. Он скоро почувствовал, что в душе его поднялись желания желаний, тоска.

Вронский начинает скучать с Анной, а в ней нарастает страх потери его любви. Да, Вронский всем пожертвовал ради нее. Но он не отрезал себе пути назад. Анна же не просто пожертвовала всем, но сожгла все мосты. У нее есть только настоящее и будущее, и это будущее целиком зависит от Вронского. У нее ничего нет, кроме его любви.

Она не смела показывать ему сознание своего ничтожества пред ним. Ей казалось, что он, зная это, скорее может разлюбить ее; а она ничего так не боялась теперь, хотя и не имела к тому никаких поводов, как потерять его любовь.

Освободившись от гнета, который она испытывала с Карениным, Анна впадает в куда более тяжелую зависимость. Начинают сбываться слова Долли: “Она будет ничьей женой, она погибнет!” И мы можем сколь угодно осуждать XIX век за неравноправное положение женщин и мужчин, но обстоятельства были таковы, что, уйдя от мужа, Анна оказалась в еще более тесной клетке. Живя с Карениным, у нее, по крайней мере, был выбор: изменить или не изменить. Теперь не было выбора. От мужа можно бежать, а куда бежать от Вронского?

Их итальянское путешествие подходило к концу. Любовников ждал холодный, беспощадный Петербург, где Анну Каренину уже объявили отверженной в светском обществе.

Ее, но не Вронского.

Да, Вронский останется верен себе и всегда будет нежен и почтителен с Анной. Да, он не бросит ее. Да, он выполнит все свои обязательства перед ней. Но любовь его начинает угасать. В конце концов останется только обязанность перед женщиной, которую он увел от мужа. И понимание этого станет куда более оскорбительным для Анны, чем ее зависимость от Каренина.

Дьявол носит Prada

Три женщины были виновны в самоубийстве Анны: кузина Вронского Бетси Тверская, религиозная подруга Каренина Лидия Ивановна и мать Вронского. Если это не разглядеть в романе, многое в поступке Анны будет не понятно.

Конечно, главной причиной ее гибели была она сама с ее слишком радикальным представлением о любви. Но кроме причин внутренних, во всяком человеческом поступке не может не быть причин внешних.

Обратимся к образу Бетси Тверской. Она считается второстепенным персонажем романа, но в судьбе Анны она принимает совсем не второстепенное участие. И это поистине смертоносное участие. Делает она это сознательно или в силу ролевой игры, которая закрепилась за ней в свете, это загадка. Но смею предположить, что без участия Бетси, причем довольно агрессивного, никакого романа между Анной и Вронским, возможно, и не было бы.

Во-первых, где бы они встречались после приезда в Петербург, если бы не салон Бетси в ее доме на Большой Морской? Представить, что Анна согласилась бы пойти на свидание с Вронским, допустим, в Летнем саду, невозможно, учитывая светские законы того времени и внутреннее состояние Анны до измены мужу. Бетси предоставила им “площадку” для первых встреч и объяснений Вронского в любви.

Во-вторых, Бетси упорно и планомерно принимает самое живое участие в развитии романа между своим кузеном и Анной. Бетси всегда присутствует в нужное время в нужном месте. Она всячески приободряет и своего двоюродного брата, и Анну в их чувствах друг к другу, то намеками, то прямым текстом убеждая обоих, что в этом нет ничего неприличного, что так все поступают. Бетси всегда появляется в романе тогда, когда в отношениях Анны и Вронского намечается новый этап. Больше того, она же и провоцирует этот новый этап.

Главным посредником между Анной и Вронским всегда выступает Бетси. Ее упорство в этой посреднической игре говорит о том, что участие в таких щепетильных делах является содержанием ее жизни. В этом проявляются ее психологическая смекалка и незаурядный талант сводни.

Бетси Тверская – жрица светского адюльтера, знающая все о его негласных законах. А то, что эти законы не всегда срабатывают и ее энергичная деятельность порой приводит к развалу семей, дуэлям, самоубийствам, ее не только не останавливает, но даже забавляет. Бетси – паучиха, опутавшая светский Петербург паутиной любовных интриг.

Салон Бетси – великосветский. Здесь легко могут появиться, чтобы встретиться со своими возлюбленными, даже великие князья. На это обратил внимание сын Толстого Сергей Львович. Когда на даче Бетси в Петергофе собираются гости играть в крокет, туда вместе со светской красавицей Сафо Штольц приезжает некий “неожиданный молодой гость”, при появлении которого все дамы встают. С. Л. Толстой пишет, что дамы, даже пожилые, обязаны были вставать при появлении великих князей.

Впервые имя Бетси возникает в XXXIII главе первой части, когда Анна, вернувшись из Москвы в Петербург, “не поехала в этот раз ни к княгине Бетси Тверской, которая, узнав о ее приезде, звала ее вечером, ни в театр, где нынче была у нее ложа”.

Анна словно чувствует, что ехать к Бетси не нужно, опасно, что там она рискует встретиться с Вронским, причем в отсутствии мужа, который допоздна занят делами в департаменте. И Анна не ошибается. Вернувшись в Петербург в свою квартиру, Вронский в тот же вечер отправляется наносить светские визиты.

Узнав все новости, Вронский с помощью лакея оделся в мундир и поехал являться. Явившись, он намерен был съездить к брату, к Бетси и сделать несколько визитов с тем, чтобы начать ездить в тот свет, где бы он мог встретить Каренину.

Таким образом, приглашая Анну к себе в гости, Бетси начинает плести интригу еще до того, как узнаёт о любви своего кузена к Анне. Ее чутье в этих делах просто фантастическое!

Впрочем, есть и еще одна банальная причина, по которой Анна не едет к Бетси…

Она не поехала преимущественно потому, что платье, на которое она рассчитывала, было не готово. Вообще, занявшись после отъезда гостей своим туалетом, Анна была очень раздосадована. Пред отъездом в Москву она, вообще мастерица одеваться не очень дорого, отдала модистке для переделки три платья. Платья нужно было так переделать, чтоб их нельзя было узнать, и они должны были быть готовы уже три дня тому назад. Оказалось, что два платья были совсем не готовы, а одно переделано не так, как того хотела Анна.

Далее Толстой вернется к этому и напишет, что “Анна первое время избегала, сколько могла, этого света княгини Тверской, так как он требовал расходов выше ее средств”.

Между тем Каренин – совсем не скупой муж. Скупой муж не стал бы отправлять жене деньги на дачу, уже зная о ее измене. Это еще раз говорит о том, что Каренины, в отличие от Вронского и Бетси, у которой “сто двадцать тысяч дохода”, – небогатые люди.

Карениной не по доходам мужа часто бывать в салоне Бетси. Каренину в этом смысле проще: он носит служебный мундир. Анне, чтобы часто бывать у Бетси, необходимо менять платья, и они должны смотреться новыми и дорогими. Сама Бетси одевается по последней парижской моде. Вернее всего предположить, что она с ее англофильством (Бетси – это английское прозвище, ее полное имя – Елизавета Федоровна) одевается у парижского модельера английского происхождения Чарльза Уорта, одного из первых законодателей высокой европейской моды.

Толстой всегда точен в деталях. Бетси одевается не просто модно, а вызывающе модно. Когда после родов Анны Бетси появляется в квартире Карениных, чтобы в очередной раз устроить встречу Анны и Вронского, Толстой описывает ее туалет в явном противопоставлении с неказистой домашней одеждой Анны.

Анна в сером халате, с коротко остриженными, густою щеткой вылезающими черными волосами на круглой голове, сидела на кушетке… Бетси, одетая по крайней последней моде, в шляпе, где-то наверху парившей над ее головой, как колпачок над лампой, и в сизом платье с косыми резкими полосами на лифе с одной стороны и на юбке с другой стороны, сидела рядом с Анной, прямо держа свой плоский высокий стан и, склонив голову, насмешливою улыбкой встретила Алексея Александровича.

Броская, вызывающая повышенное внимание одежда нужна Бетси для того, чтобы за ней скрыть свою непривлекательную внешность. У нее “длинное бледное лицо” и “плоский высокий стан”, и это все, что может сказать Толстой о ее облике. Другое дело – Анна. Когда она появляется на балу в Москве в черном платье, с анютиными глазками в волосах, это платье “не было видно на ней; это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная”.

Бетси редко смеется и улыбается по-английски одними глазами. Внешность и поведение Бетси на людях – полная противоположность тому, как выглядит и ведет себя Анна. Разговаривая с Вронским в театральной ложе, Бетси подает ему палец, “свободный от держания веера, и движением плеч опуская поднявшийся лиф платья, с тем чтобы, как следует, быть вполне голою, когда выйдет вперед к рампе, на свет газа и на все глаза”.

Невозможно представить такие жесты со стороны Анны. Она органична в каждом своем движении. Когда она появляется в салоне Бетси, на нее все обращают внимание именно потому, что ее поведение резко отличается от остальных завсегдатаев салона женского пола.

В гостиную входила Анна. Как всегда, держась чрезвычайно прямо, своим быстрым, твердым и легким шагом, отличавшим ее от походки других светских женщин, и не изменяя направления взгляда, она сделала те несколько шагов, которые отделяли ее от хозяйки, пожала ей руку, улыбнулась и с этою улыбкой оглянулась на Вронского. Вронский низко поклонился и подвинул ей стул. Она отвечала только наклонением головы, покраснела и нахмурилась.

На протяжении романа Анна часто краснеет – от стыда, от смущения, от волнения в разговоре с людьми и даже в одиночестве, когда ее никто не видит. Невозможно представить Бетси с покрасневшим лицом. И дело тут не только в пудре. В Анне кипит кровь, а Бетси – существо с холодной кровью.

Казалось бы, Анна и Бетси – полная противоположность друг другу. Но Толстой не был бы Толстым, если бы не усложнил сравнение этих женщин. Не только Вронский является родственником Бетси, но и Анна. Муж Бетси, князь Тверской, двоюродный брат Анны и Стивы. Анна до замужества была княжной. Выйдя замуж за чиновника, не имевшего высокого дворянского титула, она перестала быть таковой. О княжеском происхождении скромной воспитанницы богатой тетки мы знаем по ее родству с князем Стивой Облонским.

Но, как говорится, бывших княжон не бывает. Брак Анны Облонской с Алексеем Карениным – это сложный мезальянс. С одной стороны, бедная воспитанница богатой тетушки вышла замуж за губернатора. С другой – молодая княжна стала женой пожилого нетитулованного чиновника, когда он еще не был важным столичным государственным деятелем.

Каренин – типичный self-made man, “человек, который сам себя сделал”. Своего высокого положения в высшем свете муж Анны добился не благодаря своему родству, а честным трудом на ниве государственной службы. Именно за это его презирает отвратительная княгиня Мягкая. В глазах Мягкой Каренин просто глупый человек, а Анне она вполне симпатизирует.

Во время встречи со Стивой на вокзале в Москве Вронский, когда речь заходит о муже Анны, отзывается о нем крайне высокомерно.

– Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, верно, знаешь. Его весь мир знает.

– То есть знаю по репутации и по виду. Знаю, что он умный, ученый, божественный что-то… Но ты знаешь, это не в моей… not in my line[8], – сказал Вронский.

– Да, он очень замечательный человек; немножко консерватор, но славный человек, – заметил Степан Аркадьич, – славный человек.

– Ну, и тем лучше для него, – сказал Вронский, улыбаясь.

После того как Анна уходит от мужа к Вронскому, карьера Каренина стремительно приближается к закату. Опозоренный женой, он становится жалок в глазах людей, выше него стоящих по службе, и его не спасают ни ум, ни честность, ни трудолюбие. Он не понимает этого, но все важные люди вокруг него это понимают.

Почти в одно и то же время, как жена ушла от Алексея Александровича, с ним случилось и самое горькое для служащего человека событие – прекращение восходящего служебного движения. Прекращение это совершилось, и все ясно видели это, но сам Алексей Александрович не сознавал еще того, что карьера его кончена… Он еще занимал важное место, он был членом многих комиссий и комитетов; но он был человеком, который весь вышел и от которого ничего более не ждут. Что бы он ни говорил, что бы ни предлагал, его слушали так, как будто то, что он предлагает, давно уже известно и есть то самое, что не нужно. Но Алексей Александрович не чувствовал этого… Алексей Александрович не только не замечал своего безнадежного положения в служебном мире и не только не огорчался им, но больше чем когда-нибудь был доволен своею деятельностью.

Этот важный момент всегда опускается во всех киноверсиях “Анны Карениной”. Его сложно перенести на экран. Несчастное положение Анны, которую отвергает свет, не отвергая ее любовника, понятно и очевидно. Одна сцена в театре, куда Анна явилась несмотря на возражения Вронского и где ее обливают холодом презрения, чего стоит! Но как перенести на экран страдания Каренина, которого везде принимают, но при этом злословят за его спиной?

Он почувствовал, что ему не выдержать того всеобщего напора презрения и ожесточения, которые он ясно видел на лице и этого приказчика, и Корнея, и всех без исключения, кого он встречал в эти два дня. Он чувствовал, что не может отвратить от себя ненависти людей, потому что ненависть эта происходила не оттого, что он был дурен (тогда бы он мог стараться быть лучше), но оттого, что он постыдно и отвратительно несчастлив. Он чувствовал, что за это, за то самое, что сердце его истерзано, они будут безжалостны к нему. Он чувствовал, что люди уничтожат его, как собаки задушат истерзанную, визжащую от боли собаку.

Пусть и косвенно, но именно княгиня Бетси становится главным инициатором светских интриг против Каренина. Именно в ее салоне начинают открыто обсуждать даже еще не начавшийся роман Анны и Вронского, и субъектом осуждения становится не только Анна, но и ее муж.

Разговор был очень приятный. Обсуждали Карениных, жену и мужа.

– Анна очень переменилась с своей московской поездки. В ней есть что-то странное, – говорила ее приятельница.

– Перемена главная та, что она привезла с собою тень Алексея Вронского, – сказала жена посланника.

– Да что же? У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени. И это ему наказанье за что-то. Я никогда не мог понять, в чем наказанье. Но женщине должно быть неприятно без тени.

– Да, но женщины с тенью обыкновенно дурно кончают, – сказала приятельница Анны.

– Типун вам на язык, – сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова. – Каренина прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.

– Отчего же вы не любите мужа? От такой замечательный человек, – сказала жена посланника. – Муж говорит, что таких государственных людей мало в Европе.

– И мне то же говорит муж, но я не верю, – сказала княгиня Мягкая. – Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по-моему, просто глуп.

Хозяйка дома Бетси не пресекает эти разговоры о людях, с которыми она близко знакома и в доме которых бывает. Она считает это вполне нормальным и даже интересным.

– О чем вы там злословили? – спросила Бетси.

– О Карениных. Княгиня делала характеристику Алексея Александровича, – отвечала жена посланника, с улыбкой садясь к столу.

– Жалко, что мы не слыхали, – сказала хозяйка, взглядывая на входную дверь. – А, вот и вы наконец! – обратилась она с улыбкой к входившему Вронскому.

У Бетси своя игра – более серьезная и увлекательная. Ее задача – устроить роман между Анной и Вронским. Сначала она обрабатывает кузена в театре. Это самое простое, потому что Бетси и Вронский – одного поля ягоды.

Знаменитая певица пела второй раз, и весь большой свет был в театре. Увидав из своего кресла в первом ряду кузину, Вронский, не дождавшись антракта, вошел к ней в ложу.

– Что ж вы не приехали обедать? – сказала она ему. – Удивляюсь этому ясновиденью влюбленных, – прибавила она с улыбкой, так, чтоб он один слышал: – Она не была. Но приезжайте после оперы.

Вронский вопросительно взглянул на нее. Она нагнула голову. Он улыбкой поблагодарил ее и сел подле нее.

Труднее подтолкнуть к решительному поведению Анну. Вронский ничего не теряет, соблазняя замужнюю женщину. В глазах света это даже доблестный поступок. Анна же, вступив в связь с Вронским, может потерять все. Поэтому Бетси действует решительно, но более тонко. В салоне она в присутствии Вронского вовлекает Анну в общий разговор о женских изменах.

– Нет, я думаю, без шуток, что для того, чтоб узнать любовь, надо ошибиться и потом поправиться, – сказала княгиня Бетси.

– Даже после брака? – шутливо сказала жена посланника.

– Никогда не поздно раскаяться, – сказал дипломат английскую пословицу.

– Вот именно, – подхватила Бетси, – надо ошибиться и поправиться. Как вы об этом думаете? – обратилась она к Анне, которая с чуть заметною твердою улыбкой на губах молча слушала этот разговор.

– Я думаю, – сказала Анна, играя снятою перчаткой, – я думаю… если сколько голов, столько умов, то и сколько сердец, столько родов любви.

Вронский смотрел на Анну и с замиранием сердца ждал, что она скажет. Он вздохнул как бы после опасности, когда она выговорила эти слова.

Это домашний театр, в котором Бетси принадлежит роль режиссера. Она умело меняет мизансцену. Она чувствует, в какой момент и как нужно расставить актеров. Только что шел общий разговор между Анной, Бетси, послом и его женой, и вот уже Анна и Вронский уединились на глазах у всех возле углового стола, где Вронский объясняется Анне в любви. Анна пытается его остановить, напоминает о его дурном поступке в отношении Кити, но Вронский знает, что его слова приятны ей, волнуют ее, и очень скоро она сдаст свои позиции. И конечно, по законам театра именно в этот момент на сцене должен появиться обманутый муж.

Действительно, в эту минуту Алексей Александрович своею спокойною, неуклюжею походкой входил в гостиную. Оглянув жену и Вронского, он подошел к хозяйке и, усевшись за чашкой чая, стал говорить своим неторопливым, всегда слышным голосом, в своем обычном шуточном тоне, подтрунивая над кем-то…

Вронский и Анна продолжали сидеть у маленького стола.

– Это становится неприлично, – шепнула одна дама, указывая глазами на Каренину и Вронского и ее мужа.

– Что я вам говорила? – отвечала приятельница Анны.

Но не одни эти дамы, почти все бывшие в гостиной, даже княгиня Мягкая и сама Бетси, по нескольку раз взглядывали на удалившихся от общего кружка, как будто это мешало им. Только один Алексей Александрович ни разу не взглянул в ту сторону и не был отвлечен от интереса начатого разговора.

Заметив производимое на всех неприятное впечатление, княгиня Бетси подсунула на свое место для слушания Алексея Александровича другое лицо и подошла к Анне.

– Я всегда удивляюсь ясности и точности выражений вашего мужа, – сказала она. – Самые трансцендентные понятия становятся мне доступны, когда он говорит.

– О да! – сказала Анна, сияя улыбкой счастья и не понимая ни одного слова из того, что говорила ей Бетси.

Бетси – опытный психолог и талантливый режиссер. Нарушая беседу Анны с Вронским, она убивает одновременно двух зайцев. С одной стороны, ситуация зашла далеко, вышла из положенных границ, и спектакль становится неуправляемым. Родственник Бетси в ее доме объясняется в любви замужней женщине на глазах гостей и ее мужа. Лицо Анны сияет от счастья. Это уже не игра в чувства, это слишком серьезно, и это компрометирует саму Бетси.

С другой стороны, Бетси продолжает провоцировать Анну. Во время пылкого объяснения Вронского она напоминает Анне, что здесь, увы, находится ее муж, человек скучный и правильный. Она вроде бы хвалит его, но при этом выставляет в самом глупом виде. Каренина обманывают на его глазах, на глазах всей публики, а он говорит о “трансцендентном”. Все, находящиеся в гостиной, понимают, что на самом деле происходит. Все, кроме него…

Каренин вскоре покинет салон, Анна останется. Она вернется домой поздно ночью, и это будет совсем другая Анна. Запоздало Каренин все-таки начнет понимать, что в салоне происходило что-то из ряда вон выходящее, промучается несколько часов в ожидании жены и попытается ее вразумить.

Но тщетно!

Анна говорила, что приходило ей на уста, и сама удивлялась, слушая себя, своей способности лжи. Как просты, естественны были ее слова и как похоже было, что ей просто хочется спать! Она чувствовала себя одетою в непроницаемую броню лжи. Она чувствовала, что какая-то невидимая сила помогала ей и поддерживала ее.

Что это за сила, мы можем только догадываться. Очевидно лишь, что после посещения салона Бетси Анна становится другой женщиной, не той, что прожила с Карениным восемь лет. “Анна, ты ли это?” – воскликнет Каренин, чувствуя, что произошло нечто непоправимое. Но будет уже поздно.

– Поздно, поздно, уж поздно, – прошептала она с улыбкой. Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, ей казалось, она сама в темноте видела.

Глава со сценой объяснения Вронского с Анной в салоне его сестры заканчивается неожиданной фразой. Вронский провожает Анну:

Она подала ему руку и быстрым, упругим шагом прошла мимо швейцара и скрылась в карете. Ее взгляд, прикосновение руки прожгли его. Он поцеловал свою ладонь на том месте, где она тронула его, и поехал домой, счастливый сознанием того, что в нынешний вечер он приблизился к достижению своей цели более, чем в два последние месяца.

Следовательно, это не первая их встреча в салоне Бетси после возвращения из Москвы. Два месяца Анна противилась натиску Вронского и его кузины. Но в этот вечер она “пала”. Это напоминает сложную операцию по соблазнению Анны, в которой принимает участие не только Вронский, но и его двоюродная сестра.

Кажется, Бетси просчитала все ходы, чтобы как можно “удобнее” устроить роман Анны и Вронского. Она втянула ее в великосветский круг общения, которого та прежде старалась избегать, предпочитая религиозный кружок Лидии Ивановны. Она столкнула в своем салоне мужа и потенциального любовника. Она приучила Анну лгать в глаза. Наконец, во время отъезда Каренина на лечение за границу именно Бетси была посредником в роковом свидании Анны и Вронского, после которого развитие их романа стало необратимым.

Толстой прямо не указывает на это. Но в том-то и состоит особенность романа, что о многом происходящим читатель должен догадываться сам, без объяснений писателя, но все-таки по его подсказкам.

Когда Каренин “с открытием весны” уезжает на лечение за границу, Анна с сыном переезжают на дачу. При этом Анна настаивает на этом переезде по причине, которой Каренин еще не понимает.

Он не хотел видеть и не видел, что в свете уже многие косо смотрят на его жену, не хотел понимать и не понимал, почему жена его особенно настаивала на том, чтобы переехать в Царское, где жила Бетси, откуда недалеко было до лагеря полка Вронского.

Здесь Каренин карикатурно напоминает Цезаря, жена которого “выше подозрений”. Но из этого отрывка мы легко можем догадаться, кто же был посредником в уже необратимом сближении Вронского и Анны. Где именно случилось это сближение и где они встречались потом, мы не знаем, но без участия Бетси Тверской точно не обошлось. Только она, профи в таких делах, которая сама “забросила чепец за мельницу” и изменяет своему мужу с Тушкевичем, постоянный “курьер” между Анной и своим братом, могла организовать эти свидания.

Также нетрудно догадаться, о чем (о ком) вели разговор Анна и Бетси по дороге в Красное Село. Любопытно, что Бетси, скорее всего, уже знающая о том, что случилось между Анной и Вронским, не позволяет Анне отправиться на скачки с мужем. Она пытается вклиниться между ними и когда Вронский падает вместе с лошадью, и Анна начинает “биться, как пойманная птица”, рыдая у всех на глазах. Но здесь Каренин неожиданно показывает твердый характер и настаивает, чтобы Анна поехала с ним.

Анна смотрела на него и не знала, что сказать. Княгиня Бетси пришла ей на помощь.

– Нет, Алексей Александрович, я увезла Анну, и я обещалась отвезти ее, – вмешалась Бетси.

– Извините меня, княгиня, – сказал он, учтиво улыбаясь, но твердо глядя ей в глаза, – но я вижу, что Анна не совсем здорова, и желаю, чтоб она ехала со мною.

Анна испуганно оглянулась, покорно встала и положила руку на руку мужа.

Знала ли Бетси к этому моменту о беременности Анны, о которой Анна уже сообщила Вронскому? Это неизвестно. Но очевидно, что Бетси не учла (или сознательно не хотела учитывать?) главную особенность характера Анны – ее неспособность постоянно лгать. В карете по дороге на дачу Анна признается мужу в измене.

– Нет, вы не ошиблись, – сказала она медленно, отчаянно взглянув на его холодное лицо. – Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной, что хотите.

С этого признания жизнь Анны идет не по сценарию Бетси. Оставив жену на даче, Каренин уезжает в Петербург. В этот же вечер к Анне приезжает Вронский, но она ничего не говорит ему про объяснение с мужем. Проснувшись на другое утро, Анна находится в отчаянии; она думает, что муж выгонит ее из дома, и решает сама бежать с Сережей в Москву. Но тут ей приходят два письма: одно – от мужа, другое – от Бетси. Каренин предлагает ей жить, как прежде, “вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее”. Он еще не знает, что его жена беременна от Вронского, что ему еще предстоит испить чашу позора до дна. Бетси сообщает Анне, что этим утром к ней на крокет съедутся гости: “Лиза Меркалова и баронесса Штольц с своими поклонниками” (читай: любовниками).

Приезжайте хоть посмотреть, как изучение нравов. Я вас жду.

В этой критической для Анны ситуации Каренин и Бетси неожиданно оказываются почти союзниками: оба предлагают ей жить “по лжи”. Каренин готов закрыть глаза на ее измену, а Бетси хочет свести ее с Лизой Меркаловой и баронессой Сафо Штольц – образцами светского адюльтера.

Анна раздумывает бежать в Москву и отправляется к Бетси на крокет. Здесь между Анной и Бетси происходит важный разговор, во время которого Бетси пытается объяснить Анне, как можно изменять мужу, но при этом не терять положения в обществе.

– Но скажите, пожалуйста, я никогда не могла понять, – сказала Анна, помолчав несколько времени и таким тоном, который ясно показывал, что она делала не праздный вопрос, но что то, что она спрашивала, было для нее важнее, чем бы следовало. – Скажите, пожалуйста, что такое ее отношение к князю Калужскому, так называемому Мишке? Я мало встречала их. Что это такое?

Бетси улыбнулась глазами и внимательно поглядела на Анну.

– Новая манера, – сказала она. – Они все избрали эту манеру. Они забросили чепцы за мельницы. Но есть манера и манера, как их забросить.

– Да, но какие же ее отношения к Калужскому?

Бетси неожиданно весело и неудержимо засмеялась, что редко случалось с ней.

– Это вы захватываете область княгини Мягкой. Это вопрос ужасного ребенка, – и Бетси, видимо, хотела, но не могла удержаться и разразилась тем заразительным смехом, каким смеются редко смеющиеся люди. – Надо у них спросить, – проговорила она сквозь слезы смеха.

– Нет, вы смеетесь, – сказала Анна, тоже невольно заразившаяся смехом, – но я никогда не могла понять. Я не понимаю тут роли мужа.

– Муж? Муж Лизы Меркаловой носит за ней пледы и всегда готов к услугам. А что там дальше в самом деле, никто не хочет знать. Знаете, в хорошем обществе не говорят и не думают даже о некоторых подробностях туалета. Так и это.

Бетси продолжает дьявольскую игру, хотя уже прекрасно понимает, что вовлекла в нее совсем не тех людей, которые могли бы играть по ее сценарию. Каренин не будет носить пледы за своей женой. Вронский вызовет на дуэль каждого, кто за глаза будет называть его Лешкой, как любовников Меркаловой и Сафо Штольц именуют Мишкой и Васькой. Но самое главное: Анна не из числа тех женщин, кто согласиться жить по правилам светского адюльтера. Она – “ужасный ребенок”.

Тем не менее Бетси устраивает ей еще одну встречу с Вронским, с явным намеком оставив на столе свою записку к нему и выйдя из комнаты. Анна делает в ней приписку: “Мне необходимо вас видеть. Приезжайте к саду Вреде. Я буду там в 6 часов”.

Но свидание с Вронским не проясняет Анне ее положение. Вронский боится, что их застанут в саду вместе. Он не понимает, почему Анна не может уйти от мужа, оставив сына. Он предлагает Анне развестись с Карениным, но, по-видимому, не осведомлен в церковных законах, согласно которым Анна, разведясь с мужем, как изменившая сторона, потеряет сына и не сможет стать законной женой Вронского. Гордый, сильный мужчина, он вдруг проявляет слабость и даже готов плакать. И Анна понимает, что “ее предчувствие, что все останется по-старому, не обмануло ее”.

Не проясняет Анне ее положение и разговор с мужем. Анна пытается объяснить, что их отношения “не могут быть такими, как всегда”, что она не может “быть его женой” после того, что случилось между ней и Вронским. Каренин же предлагает ей разорвать с любовником и “пользоваться всеми правами честной жены, не исполняя ее обязанностей”.

Что это значит, понять несложно.

В самой критической для Анны ситуации двое ее мужчин, два Алексея, ведут себя не по-мужски, по сути, подталкивая ее к гибели. Вронский ведет себя как слабый и неуверенный человек, Каренин – как жестокий и рассудочный. В спектакле, который затеяла Бетси, что-то идет не так, что-то “сломалось”. Тем поразительней, что после родов Анны, когда она пережила душевный переворот, Бетси приезжает к ней и снова настаивает на встрече с Вронским. Именно она сообщает Анне, что Вронский пытался покончить с собой и едет в Ташкент на войну, где может погибнуть. Поэтому Анна обязана встретиться с ним и попрощаться. А Каренин обязан согласиться на эту встречу.

Уходя от Карениных, Бетси в дверях сталкивается со Стивой, который приехал развести Анну с Карениным. Бетси только что порадела за своего брата, Стива будет радеть за свою сестру. Чувства Каренина их не интересуют. Он – отработанный пар.

Чем закончится пьеса, мы знаем. Остается только последний штрих. Бетси предаст Анну, как только узнает, что она отказалась от развода. Она, бесконечно грешная женщина, откажет Анне от дома, потому что не может принимать у себя жену, ушедшую от мужа к любовнику, даже если этот любовник ее брат.

Но после возвращения Анны и Вронского из Италии Бетси пришлет к ним своего любовника Тушкевича, который возьмется устроить Анне ложу в театре, где будет выступать знаменитая итальянская певица Аделина Патти, любимая вокалистка Джузеппе Верди. И Анна, вопреки уговорам Вронского, поедет в театр, чтобы там окончательно почувствовать себя отверженной в светском обществе.

И это будет последний “подарок” от ее подруги Бетси.

В тихом омуте

Казалось бы, кому какое дело до семейной жизни четы Карениных, не важно – живут ли они мирно и довольны друг другом или находятся в состоянии развода?

Но вот кроме Бетси Тверской, в романе с самого начала возникает и другая женщина, которая не просто интересуется жизнью этой семьи, но весьма настойчиво в нее вторгается. На первый взгляд, это полная противоположность светской тигрице Бетси – тихая и набожная графиня Лидия Ивановна, религиозная подруга, а затем и духовный руководитель Алексея Александровича Каренина.

Бетси и Лидия Ивановна, каждая на свой лад, являются вершителями людских судеб, и обе провоцируют Анну, толкая на самоубийство. Бетси делает это без всякой видимой цели, а Лидия Ивановна, несомненно, преследует определенную цель, и эта цель – Каренин. Бетси играет ради самой игры, которая разнообразит и оправдывает ее собственное грешное существование. Бетси не любит никого, кроме самой себя. Лидия Ивановна не играет, она серьезна, и она любит не себя, а всех мужчин, которые встречаются на ее пути. Последним объектом ее вечно неразделенной женской привязанности оказывается Каренин. И Анна, сама того не подозревая, становится жертвой любви Лидии Ивановны к нелюбимому самой Анной Каренину.

Это такой специфический любовный треугольник. Жена не любит своего мужа, зато его любит другая женщина, которая почему-то задается целью погубить жену своего возлюбленного, хотя эта жена только и мечтает о том, чтобы расстаться с ним.

И опять главная проблема в самой Анне. Презирая и нарушая законы света, она путает карты всем окружающим, которые тоже вынуждены вести себя не по правилам. В конечном итоге Лидию Ивановну можно пожалеть. Она губит Анну не потому, что Анна является ее соперницей в борьбе за Каренина, а потому, что она задает не те правила игры, по которым принято играть в свете. Анна взрывает Систему, и Система мстит ей не потому, что она злая в конкретных ее представителях, а просто потому, что она – Система и не терпит взрывов.

Образ Лидии Ивановны совсем не похож на образ Бетси. Даже внешне они разительно отличаются друг от друга. Бетси – высокая и плоская, с бледным лицом и смеющимися глазами. Это кинжал, который вонзается в жизнь Карениных и режет ее пополам. Лидия Ивановна – полная женщина, с пухлыми руками, “нездорово-желтым цветом лица и прекрасными задумчивыми черными глазами”. Ее плечи “вздымаются из корсета”, как опара из квашни.

Задача Бетси – сделать как можно шире и глубже пропасть между Анной и ее мужем, с тем чтобы там нашел место ее кузен Вронский. Лидия Ивановна стремится заполнить эту пропасть собой. Она делает это, как ей кажется, из самых добрых и христианских побуждений, но это тот случай, когда добрыми намерениями вымощена дорога в ад.

Мы знаем девичью (Вронская) и замужнюю (Тверская) фамилии Бетси, но Толстой нигде не называет ни прежнюю, ни нынешнюю фамилии Лидии Ивановны. Она просто Лидия Ивановна.

“Анна Каренина” – это сплошной эксперимент и нарушение правил классического романа. Как о происхождении Каренина и причинах его женитьбы мы узнаем только в середине книги, так и предыстория Лидии Ивановны, и то в беглой манере, описывается в начале пятой части романа.

Графиня Лидия Ивановна очень молодою восторженною девушкой была выдана замуж за богатого, знатного, добродушнейшего и распутнейшего весельчака. На второй месяц муж бросил ее и на восторженные ее уверения в нежности отвечал только насмешкой и даже враждебностью, которую люди, знавшие и доброе сердце графа и не видевшие никаких недостатков в восторженной Лидии, никак не могли объяснить себе. С тех пор, хотя они не были в разводе, они жили врозь, и когда муж встречался с женою, то всегда относился к ней с неизменною ядовитою насмешкой, причину которой нельзя было понять.

Об этой причине мы можем только догадываться, но, вероятнее всего, в глазах развратника-мужа в его молодой восторженной жене с прекрасными черными глазами напрочь отсутствовало качество, которого с лихвой хватало в Анне Карениной. В ней не было того, что называется sex appеаl[9].

В то же время она была очень влюбчивой.

Графиня Лидия Ивановна давно уже перестала быть влюбленною в мужа, но никогда с тех пор не переставала быть влюбленною в кого-нибудь. Она бывала влюблена в нескольких вдруг, и в мужчин и в женщин; она бывала влюблена во всех почти людей, чем-нибудь особенно выдающихся. Она была влюблена во всех новых принцесс и принцев, вступавших в родство с царскою фамилией, была влюблена в одного митрополита, одного викарного и одного священника. Была влюблена в одного журналиста, в трех славян, в Комисарова[10]; в одного министра, одного доктора, одного английского миссионера и в Каренина.

Влюбленность Лидии Ивановны в Каренина с уходом от него жены получает новый импульс. Ведь главная особенность Лидии Ивановны – способность заполнять собой пустоту.

Алексей Александрович забыл о графине Лидии Ивановне, но она не забыла его. В эту самую тяжелую минуту одинокого отчаяния она приехала к нему и без доклада вошла в его кабинет. Она застала его в том положении, в котором он сидел, опершись головой на обе руки.

– J’ai forcе la consigne[11], – сказала она, входя быстрым шагом и тяжело дыша от волнения и быстрого движения. – Я все слышала! Алексей Александрович! Друг мой! – продолжала она, крепко обеими руками пожимая его руку и глядя ему в глаза своими прекрасными задумчивыми глазами.

Она готова стать для Каренина всем – экономкой, воспитательницей его сына, подругой в его одинокой жизни, но едва ли любовницей – для этой роли она не предназначена природой.

Может показаться, что они идеальная пара. Оба непривлекательны как мужчина и женщина, оба склонны к религиозной экзальтации (вспомним готовность Каренина “отдать последнюю рубашку” и всем пожертвовать ради Анны), и в поведении обоих есть какая-то фальшь, которая невыносима для Анны.

Ни хорошей экономки, ни воспитательницы из Лидии Ивановны не получается.

Но при этом возникает печальный сюжет: из аморфного, амебистого существа, способного заполнить любую пустоту, в Лидии Ивановне пробуждается всерьез влюбленная женщина, которая, в свою очередь, мечтает о серьезной любви.

…Каренина она любила за него самого, за его высокую непонятную душу, за милый для нее тонкий звук его голоса с его протяжными интонациями, за его усталый взгляд, за его характер и мягкие белые руки с напухшими жилами. Она не только радовалась встрече с ним, но она искала на его лице признаков того впечатления, которое она производила на него. Она хотела нравиться ему не только речами, но и всею своею особою. Она для него занималась теперь своим туалетом больше, чем когда-нибудь прежде. Она заставала себя на мечтаниях о том, что было бы, если б она не была замужем и он был бы свободен. Она краснела от волнения, когда он входил в комнату, она не могла удержать улыбку восторга, когда он говорил ей приятное.

Это не ее роль. В этой роли она выглядит карикатурно. То, что было дано Анне от природы – красота, умение со вкусом одеваться, держать себя в свете, – Лидии Ивановне дается с большим трудом, а сказать по правде, не дается вовсе.

Туалет Лидии Ивановны стоил ей большого труда, как и все ее туалеты в это последнее время… Она обязательно была так несоответственно годам и фигуре разукрашена, что заботилась лишь о том, чтобы противоположность этих украшений с ее наружностью была не слишком ужасна.

Но было бы ошибкой думать, что Лидия Ивановна, в отличие от яркой и агрессивной Бетси Тверской, – это такая серая моль, из тех, что слетаются на брошенных мужчин, как на оставленный без присмотра шерстяной костюм. Лидия Ивановна – одна из самых влиятельных женщин Петербурга. Пожалуй, ее положение в свете выше не только положения Бетси, но и самого Каренина.

В начале романа вскользь говорится, что религиозный кружок Лидии Ивановны “был тот, через который Алексей Александрович сделал свою карьеру”. Под влиянием этого кружка до поездки в Москву и встречи с Вронским находилась и Анна. И только после вспыхнувшей любви к Вронскому “кружок этот ей стал невыносим”.

Лидия Ивановна была первой, кто посетила Анну Каренину в день ее возвращения из Москвы. Это вообще особенность этой дамы – являться в дом без приглашения, когда она лично считает это нужным. А Лидия Ивановна уверена, что она нужна всем и всегда. Она занимается одновременно многими разными делами: филантропией, соединением Церквей, Славянским комитетом… Но главная ее задача – устроение чужих судеб в правильном (читай: религиозном) духе. Она и ссорой между супругами Облонскими озабочена за шестьсот верст от Москвы. Первый вопрос, который эта хлопотунья о других задает Анне: “Ну что, мой друг, снесли оливковую ветвь?” И как бы само собой разумеется, что Анна ездила в Москву не родного брата спасать, а выполнять важную миссию кружка Лидии Ивановны.

Лидия Ивановна интересуется “всем, до нее не касавшимся”, но никогда не слушает собеседника. У нее на все есть своя, заранее готовая точка зрения. Раньше Анна не обращала на это внимания. Лидия Ивановна была ей скорее симпатична. Но после Москвы, где Анна глотнула воздуха свободы, фальшивая, лицемерная манера этой богомолки начинает ее раздражать.

Ведь все это было и прежде; но отчего я не замечала этого прежде? – сказала себе Анна. – Или она очень раздражена нынче? А в самом деле, смешно: ее цель добродетель, она христианка, а она все сердится, и всё у нее враги, и всё враги по христианству и добродетели.

Это еще одна характерная особенность Лидии Ивановны. Из самых вроде бы христианских побуждений она постоянно всех осуждает. Именно она первой бросает камень в Анну. Будучи ее соседкой по даче в Петергофе, она демонстративно перестает навещать Анну и при этом указывает Каренину на “неудобство” знакомства его жены с Бетси и Вронским.

На первый взгляд, в отличие от Бетси, которая как бы не нарочно сталкивает Каренина и Вронского в своем салоне, Лидия Ивановна действует более грубо. Но это не так. Каренин по натуре не ревнив, а вот “неудобство”, которое доставляет Анна, влюбившись в Вронского и не умея скрыть свою любовь, для него очень серьезно, потому что он, как и Лидия Ивановна, боится живой жизни.

Бетси действует нахально и назойливо. Заявить обманутому мужу, что его жена обязана принять в их доме бывшего любовника перед его отъездом в Ташкент, – дерзкий поступок, и он вызывает в Каренине неприязнь. Лидия Ивановна ведет себя иначе. Она – единственный персонаж в романе, который знает главную тайную слабость Каренина – неуверенность в себе.

В служебных делах он ведет себя решительно. Когда надо, защищается от врагов, когда надо – идет в наступление. Но, столкнувшись со сложной семейной ситуацией, он не знает, как поступить, и не может придумать ничего лучшего, как спрятаться от проблем и делать вид, что не замечает их.

Последний поступок Анны, когда она отказывается от выгодного для нее развода и просто уезжает с любовником за границу, окончательно сбивает его с толку. Вроде бы он поступил не только по-христиански, но и как великодушный мужчина. Анна же опять выкинула фортель и не приняла его великодушия. И он наконец понимает, что ничего не понимает в женщинах.

Все женщины, просто как женщины, были страшны и противны ему.

Даже Анна, прожившая с ним восемь лет, не знала этой тайной слабости Алексея Александровича. Но ее отлично понимала Лидия Ивановна. Анна была единственной женщиной в его жизни, и он безгранично доверял ей. Она ему изменила. Он – в смятении. И тогда появляется Лидия Ивановна.

Она входит без доклада в кабинет Каренина в тот момент, когда он нуждается не просто в поддержке, но поддержке именно женщины, которая скажет, что он – выше всех, лучше всех, добрее всех и что его несчастное положение – следствие не его слабости, а его духовного превосходства над людьми.

– Я слаб. Я уничтожен. Я ничего не предвидел и теперь ничего не понимаю.

– Друг мой, – повторяла Лидия Ивановна.

– Не потеря того, чего нет теперь, не это, – продолжал Алексей Александрович. – Я не жалею. Но я не могу не стыдиться пред людьми за то положение, в котором я нахожусь. Это дурно, но я не могу, я не могу.

– Не вы совершили тот высокий поступок прощения, которым я восхищаюсь и все, но Он, обитая в вашем сердце, – сказала графиня Лидия Ивановна, восторженно поднимая глаза, – и потому вы не можете стыдиться своего поступка.

Вот чего всегда не хватало Каренину! Всем, даже Анне, казалось немыслимым, что эта “министерская машина”, чиновник до мозга костей, может быть подвержена самым простым человеческим обидам и легко ломаться под первыми ударами судьбы.

Лидия Ивановна оказалась более проницательным психологом. Ей и удалось взять Каренина в свои пухлые, но твердые руки. Другое дело, что ее женские мечты о браке с Карениным не имели перспективы. Для этого потребовались бы два скандальных бракоразводных процесса. Это никак не входило в ее планы. Она понимала, что этого не нужно и Каренину, потому что нанесло бы вред не только ее положению в религиозных кругах, но и его карьере государственного мужа. Вот почему парадоксальным образом она, будучи влюбленной в Каренина, с помощью подставного медиума Жюля Ландау убедила его не давать Анне развода, когда Анна сама его об этом попросила. Дескать, этого не хотят высшие силы.

Лидии Ивановне не нужен свободный от уз брака Каренин. Ей нужен Каренин униженный и оскорбленный. Каренин, которого бросила жена и который не знает, как поступать в этой ситуации. Таким Карениным легче манипулировать.

Но нельзя исключать и женской ревности или, лучше сказать, зависти к Анне. Не то чтобы она ревновала Каренина к его жене, но Анна представляла собой такой женский образ, о котором втайне мечтала Лидия Ивановна. Анна вызывала повышенный мужской интерес, Лидия Ивановна не представляла для мужчин никакого интереса. Вернее, она интересовала их исключительно прагматически. Стива надеется через нее получить выгодное место в железнодорожной концессии. Во время сеанса у медиума Лидии Ивановне постоянно приносят записки от важных мужчин с просьбой о встрече, но, конечно, не интимного характера. В этом ее общая беда с Карениным. В обоих видят функции, а не живых людей.

В своей, может быть, бессознательной мести Анне Лидия Ивановна наносит ей самый страшный удар, который только можно себе представить. Она говорит Сереже, что его мать умерла, а когда Анна возвращается из Италии, убеждает Каренина отказать ей в свидании с сыном и сама пишет ей письмо по-французски.

Но сначала Анна пишет ей записку с нижайшей просьбой разрешить ей свидание с сыном. Это серьезное унижение для Анны, но она идет на это, хорошо зная силу влияния Лидии Ивановны на Каренина. Кроме того, она все еще верит в христианские чувства этой женщины, потому что сама когда-то находилась под ее влиянием.

Это была ее ошибка. Каренин как раз не был против того, чтобы его жена повидалась с сыном. Против была Лидия Ивановна.

После нескольких слов приготовления графиня Лидия Ивановна, тяжело дыша и краснея, передала в руки Алексея Александровича полученное ею письмо. Прочтя письмо, он долго молчал.

– Я не полагаю, чтоб я имел право отказать ей, – сказал он робко, подняв глаза.

– Друг мой! Вы ни в ком не видите зла!

– Я, напротив, вижу, что все есть зло. Но справедливо ли это?..

В лице его была нерешительность и искание совета, поддержки и руководства в деле, для него непонятном.

– Нет, – перебила его графиня Лидия Ивановна. – Есть предел всему. Я понимаю безнравственность, – не совсем искренно сказала она, так как она никогда не могла понять того, что приводит женщин к безнравственности, – но я не понимаю жестокости, к кому же? к вам! Как оставаться в том городе, где вы? Нет, век живи, век учись. И я учусь понимать вашу высоту и ее низость.

Каренин, может быть, и “сухарь”, но он понимает, что такое чувства матери к сыну. Как бы низко она ни пала в его глазах, он знает, сколько дней и бессонных ночей она провела с ним, как она любит его и как любит ее Сережа. Бездетной Лидия Ивановне этого не дано. Но и это обстоятельство не объясняет, почему Лидии Ивановне так важно, чтобы Анна не встретилась с сыном.

Здесь может быть только очень сложное объяснение. Сережа – это последняя душевная пристань для заблудившейся Анны. Сережа любит ее не за что-то, а просто потому, что она – его мать. И душой ребенка он раскусил ложь Лидии Ивановны – не поверил, что его мать умерла.

Лидии Ивановне необходимо окончательно унизить Анну, чтобы показать ей свою нравственную высоту и безграничную власть над Карениным.

Трудно сказать, понимала ли она, что для Анны Сережа не просто сын. Это, по сути, единственный в ее жизни мужчина, которого она любила до появления Вронского. В начале романа Толстой не боится показать, что, лаская сына, Анна “испытывала почти физическое наслаждение в ощущении его близости и ласки”. Сережа восполнял ей то, чего не мог дать ей Каренин. Но эта почти эротическая любовь к сыну была чистой и неподсудной. Понимала ли это Лидия Ивановна или нет, но ответным письмом, написанным ею с согласия Каренина, она нанесла Анне смертоносный удар.

Милостивая государыня,

Воспоминание о вас для вашего сына может повести к вопросам с его стороны, на которые нельзя отвечать, не вложив в душу ребенка духа осуждения к тому, что должно быть для него святыней, и потому прошу понять отказ вашего мужа в духе христианской любви. Прошу Всевышнего о милосердии к вам.

Графиня Лидия

Толстой пишет, что “письмо это достигло той затаенной цели, которую графиня Лидия Ивановна скрывала от самой себя. Оно до глубины души оскорбило Анну”.

В результате Анна все-таки навестит Сережу в его день рождения. Но эта встреча благодаря стараниям Лидии Ивановны будет носить такой же тайный и “преступный” характер, какой когда-то имели ее свидания с Вронским. Лидия Ивановна добилась своей цели, лишив Анну последней душевной опоры и оправдания в ее жизни.

Потом, когда мы встретимся с Анной в имении Вронского и увидим ее глазами Долли, это будет совсем другая Анна. Ненатурально веселая, равнодушная к своей дочери, рассуждающая, к ужасу невестки, о пользе контрацептивов и, увы, подсевшая на морфий.

И это будет прямой результат “христианской” активности Лидии Ивановны.

Сэр Джон и другие

Само собой разумеется, княгиня Бетси Тверская относится к графине Лидии Ивановне и ее религиозному кружку с презрением. Она не скрывает этого от Анны.

– Когда стара буду и дурна, я сделаюсь такая же, – говорила Бетси, – но для вас, для молодой, хорошенькой женщины, еще рано в эту богадельню.

Однако ж, как мы видели, эта “богадельня” обладает огромным влиянием в высшем свете Петербурга. Вот и недавно получивший титул камергера князь Степан Аркадьевич Облонский смирно сидит на сеансе сомнительного ясновидца Жюля Ландау в квартире Лидии Ивановны и, как ему ни скучно наблюдать весь этот религиозный “театр”, вынужден терпеть, потому что графиня может способствовать получению им хлебного места в железнодорожной концессии, которой заправляет человек еврейского происхождения, что для князя Стивы как бы унизительно. Но что поделать! Поиздержался! Многодетная семья, актрисы, рестораны…

Но откуда у Лидии Ивановны такие связи?

Среди ее “влюбленностей” упоминается один английский миссионер. Когда Анна появляется в салоне Бетси, она называет его имя.

– Я была у графини Лидии и хотела раньше приехать, но засиделась. У ней был сэр Джон. Очень интересный.

– Ах, это миссионер этот?

– Да, он рассказывал про индейскую жизнь очень интересно.

Разговор, перебитый приездом, опять замотался, как огонь задуваемой лампы.

– Сэр Джон! Да, сэр Джон. Я его видела. Он хорошо говорит. Власьева совсем влюблена в него.

Кто же скрывается в романе под вымышленным именем сэра Джона и почему этот человек вызывает такой ажиотаж в светских кругах?

В марте 1876 года, во время создания “Анны Карениной”, Толстой пишет из Ясной Поляны в Петербург тетушке Александре Андреевне Толстой, влиятельной фрейлине при дворе Александра II, а затем Александра III: “Вы знаете Редстока? Какое он произвел на вас впечатление?”

Alexandrine, как ее называли близкие люди, прекрасно знала лорда Редстока и относилась к нему с симпатией, хотя и не разделяла до конца его убеждений. В ответном письме племяннику она сообщает: “Редстока я очень хорошо знаю, вот уже три года, и очень люблю за необыкновенную его цельность и любовь. Он совершенно предан одному делу и идет своей дорогой, по сторонам не оглядываясь. К нему почти можно было бы приложить слова Ап. Павла: «Я ничего не хочу знать кроме Христа Распятого»”.

В другом письме, написанном больше чем год спустя, она отзывается о нем более сдержанно. Любопытно, что здесь имя Редстока напрямую связывается с романом “Анна Каренина”:

“…вчера вечером мы прочли у Императрицы (Марии Александровны, жены Александра II. – П. Б.) апрельскую книжку «Русского вестника», то есть предпоследнюю часть «Анны Карениной», – и все любовались и удивлялись, как вы отлично и верно схватили тип тех последователей и обожательниц Редстока, которые, не поняв сущности его и без того неполного учения, исковеркали и себя и религию до невозможности”.

Но почему таинственный английский проповедник заинтересовал Толстого, да еще и во время написания романа? Толстой никогда не встречался с Редстоком. Он редко бывал в Петербурге, а в московских кругах учение Редстока не прижилось – “фамусовская” Москва была тверже в своих православных предпочтениях. После “духовного переворота” Толстой отрицательно относился к учению Редстока. 14 июля 1891 года он пишет в дневнике: “Отчего успех Редстока в большом свете? Оттого, что не требуется изменения своей жизни, признания ее не правой, не требуется отречения от власти, собственности, князя мира сего”.

К тому времени Толстой уже отрекся от “Анны Карениной”, называя собственный роман “гадостью”. Но в 1876 году Редсток и его учение еще живо интересовали его. О Редстоке ему рассказал последователь английского миссионера, правнук Екатерины II, генерал-лейтенант, бывший министр путей сообщения, член Государственного совета граф Алексей Павлович Бобринский, в марте того же года навестивший Толстого в Ясной Поляне.

В письме к Alexandrine Толстой с восторгом отзывается о Бобринском: “…очень поразил меня искренностью и жаром своей веры. И никто, никогда лучше мне не говорил о вере, чем Бобринский. Он неопровержим, потому что ничего не доказывает, а говорит, что он только верит, и чувствуешь, что он счастливее тех, которые не имеют его веры, и чувствуешь, главное, что этого счастия его веры нельзя приобрести усилием мысли, а надо получить его чудом”.

Это вступает в противоречие с тем, что Толстой будет проповедовать, создавая свое религиозное учение, основанное именно на разуме, а не на вере в чудо. Но это вступает в противоречие и с романом, где он карикатурно описывает поклонников Редстока и в особенности его “обожательниц” вроде Лидии Ивановны.

Не забудем, что в 1876 году Толстой, как и его alter ego Константин Левин, находится на распутье. Это время накануне создания восьмой, последней, “левинской” части романа и накануне написания первой религиозной работы – “Исповеди”, где он рассказывает о том, какими сложными путями он пришел к вере в Бога. В это время его интересует все, что связано с религией, в том числе и последователи Редстока. В поисках своего религиозного пути он не отрицает никакие другие, присматривается ко всем людям, кто, на его взгляд, искренне верит в Бога. И “редстокист” Бобринский оказался среди них.

Однако писательская интуиция Толстого работала на опережение. Как художник он оказался дальновиднее себя как религиозного философа. При всем очаровании одним из последователей Редстока Бобринским в романе он в лице Лидии Ивановны изобразил “редстокистов” в негативном освещении. При этом он не вращался в петербургском свете, получая новости о религиозных настроениях Петербурга через переписку с Alexandrine или во время встречи с Бобринским. Но чутьем писателя он уловил, что “редстокисты” – не что иное, как аристократическая секта, не имеющая прямого отношения к истинной вере.

Полное имя лорда Редстока – Гренвиль Огастес Вильям Вальдигрев. Он родился в Лондоне в 1833 году в семье англиканского вероисповедания. Он был единственным сыном вице-адмирала Британского флота барона Гренвила Редстока и дочери банковского служащего Эстер Каролины Пюже. После окончания Оксфордского университета поступил на военную службу и принимал участие в Крымской войне. Здесь, заболев тяжелой формой малярии и едва не умерев, Редсток пережил религиозный переворот, открыв для себя, как ему представлялось, истинный путь к спасению. Вернувшись в Англию, он оставил военную службу в звании полковника, вступил в Евангелический союз[12] и стал проповедовать сначала в Англии, а затем в Европе и Индии. В 1874 году прибыл в Петербург, где приобрел популярность в аристократических кругах, особенно среди женщин. Среди его последователей и последовательниц были: полковник В. А. Пашков, барон М. М. Корф, граф А. П. Бобринский, княгиня В. Ф. Гагарина, княгини Н. Ф. Ливен и Е. И. Черткова, дочь поэта Дениса Давыдова Ю. Д. Засецкая, графиня Е. И. Шувалова и другие.

Суть проповедей Редстока сводились к следующему. Грехи каждого уже омыты святой кровью Спасителя. Христос ходатайствует за нас перед Богом Отцом, и все, принявшие Его учение, уже спасены. Уверовавшему нет нужды беспокоиться и сомневаться в спасении. Сердце его должно быть преисполнено радости и благодарности Богу и Сыну Его, чья кровь пролилась за нас.

Вспомним, что говорит графиня Лидия Ивановна, когда навещает Каренина после того, как его оставила Анна. Она утешает его и предлагает свою помощь, но всячески подчеркивает, что эта помощь исходит не от нее, а от Христа:

– Вы найдете опору, ищите ее не во мне, хотя прошу вас верить в мою дружбу… Опора наша есть любовь, та любовь, которую Он завещал нам. Бремя Его легко… Он поддержит вас и поможет вам.

Когда Каренин пытается объяснить ей сложность своего положения, Лидия Ивановна опять сводит разговор на Христа:

– Но, друг мой, не отдавайтесь этому чувству, о котором вы говорили… И благодарить меня вы не можете. Надо благодарить Его и просить Его о помощи. В Нем одном мы найдем спокойствие, утешение, спасение и любовь, – сказала она и, подняв глаза к небу, начала молиться, как понял Алексей Александрович по ее молчанию.

Редсток был, несомненно, глубоко и искренне веровавшим человеком. Прежде чем миссионерствовать в Европе, Индии и России, Редсток раздал нуждающимся свое немалое состояние, отказался от роскоши и жил только тем, чтобы обращать людей к “нерассуждающей” вере в Христа. Его проповеди были просты и даже наивны. Но именно своей детской наивностью они и завоевывали сердца. Кроме того, учение Редстока было удобно для людей знатных и богатых. Сам отказавшись от собственности, он не советовал это делать другим, не критиковал власть, никого не осуждал и только призывал во всем доверять Евангелию.

В целом не принимая учения Редстока, к нему как к яркой личности с симпатией отнеслись и такие русские писатели, как Николай Лесков и Федор Достоевский.

“Он рыжеват, с довольно приятными, кроткими, голубыми глазами… – писал Н. С. Лесков в очерке «Великосветский раскол». – Взгляд Редстока чист, ясен, спокоен. Лицо его по преимуществу задумчиво, но иногда он бывает очень весел и шутлив и тогда смеется и даже хохочет звонким и беспечным детским хохотом. Манеры его лишены всякой изысканности… Привет у него при встрече с знакомым заученный и всегда один и тот же – это: «Как вы себя душевно чувствуете?» – Затем второй вопрос: «Что нового для славы имени Господня?» Потом он тотчас же вынимает из кармана Библию и, раскрыв то или другое место, начинает читать и объяснять читаемое. Перед уходом из дома, прежде чем проститься с хозяевами, он становится при всех на колени и громко произносит молитву своего сочинения, часто тут же импровизированную: потом он приглашает кого-нибудь из присутствовавших прочесть другую молитву и, слушая ее, молится… Молитва всегда обращается к Богу Отцу, к Троице или к Иисусу Христу, и никогда ни к кому другому, так как призывание Св. Девы, апостолов и святых лорд Редсток не признает нужным и позволительным… В молитвах, кроме прошений, слышится иногда восторженный лепет хвалы… Это лепет страстного экстаза души влюбленной; но тем это и понятнее”.

Приятное, хотя и довольно сложное впечатление он произвел и на Ф. М. Достоевского: “Мне случилось его тогда слышать в одной «зале», на проповеди, и, помню, я не нашел в нем ничего особенного: он говорил ни особенно умно, ни особенно скучно. А между тем он делает чудеса над сердцами людей; к нему льнут; многие поражены: ищут бедных, чтоб поскорей облагодетельствовать их, и почти хотят раздать свое имение. Впрочем, это может быть только у нас в России; за границей же он кажется не так заметен. Впрочем, трудно сказать, чтоб вся сила его обаяния заключалась лишь в том, что он лорд и человек независимый и что проповедует он, так сказать, веру «чистую», барскую. Правда, все эти проповедники-сектанты всегда уничтожают, если б даже и не хотели того, данный церковью образ веры и дают свой собственный”.

Считается, что посетить Россию лорда Редстока пригласила княгиня Елизавета Ивановна Черткова, урожденная Чернышова-Кругликова, мать будущего главного ученика и “духовного душеприказчика” Толстого Владимира Григорьевича Черткова. После смерти двух сыновей она отправилась в Европу, где в Швейцарии встретилась с Редстоком. Его проповедь произвела на нее сильнейшее впечатление. Родная сестра Елизаветы Ивановны была замужем за отставным полковником Василием Александровичем Пашковым. Под влиянием проповедей Редстока он основал в России движение евангельских христиан, которых называли пашковцами. В 1884 году Пашкова с некоторыми его сторонниками выслали из России в Англию, где он продолжал поддерживать связь с Редстоком.

В. Г. Чертков до знакомства с Толстым в 1883 году также находился под влиянием если не самого Редстока, то своей матери, страстной его поклонницы. Увлечение идеями Толстого отвратило его от догматического понимания христианства как буквальной веры в спасительную жертву Христа, кровью Которого искупаются все грехи человеческие. Но сектантские настроения всегда были присущи Черткову. Толстой всячески избегал роли руководителя секты толстовцев, уклонялся от звания Учителя, а Чертков настаивал на этой его роли, одновременно неделикатно вторгаясь в его семейную жизнь и став едва ли не главной причиной бегства Толстого из Ясной Поляны в 1910 году.

Тем не менее идейным вдохновителем толстовцев был не Чертков, а Толстой. Чертков был организатором, как Пашков был организатором секты русских редстокистов. Как и Редсток, Толстой вроде бы не стремился к созданию секты, но, как любой проповедник, нуждался в круге единомышленников. Так, в июне 1885 года он писал Черткову: “Мне очень тяжело вот уж дней 6, но утешение одно – я чувствую, что это временное состояние, мне тяжело, но я не в отчаянии, я знаю, что найду потерянную нить, что Бог не оставил меня, что я не один. Но вот в такие минуты чувствуешь недостаток близких живых людей – той общины, той церкви, которая есть у пашковцев, у православных. Как бы мне теперь хорошо было передать мои затруднения на суд людей, верующих в ту же веру, и сделать то, что сказали бы мне они…”

В этих строках так и чувствуются стенания Алексея Александровича Каренина. Толстой тоже иногда хотел “передать свои затруднения” на суд близких, понимающих людей, образно говоря, “коллективной” Лидии Ивановны.

Сердце матери

Если Бетси Тверская и Лидия Ивановна были косвенно причастны к смерти Анны, то мать Вронского, старая графиня Вронская, была виновна в ней самым непосредственным образом. Но она сделала это не столько из-за ненависти к Анне, “дурной” и “гадкой” женщине, как она именовала ее даже после ее гибели. (Впрочем, ее смерть под колесами товарного поезда она тоже считала “подлой” и “низкой”.) Она сделала это из любви к младшему, обожаемому сыну Алексею.

Можно смело утверждать, что одной из причин самоубийства Анны было то, что называют “сердце матери”. Материнская любовь, с одной стороны, иррациональна, а с другой – желая спасти свое чадо, мать порой действует продуманно и не щадя никого, кто представляет для ее ребенка опасность. Так происходит в животном мире, так же и в человеческом.

Толстой очень скупо характеризует графиню Вронскую. Если у Лидии Ивановны нет фамилии, то у графини Вронской нет даже имени. Она просто графиня Вронская, или мать, или maman, как на французский манер обращается к ней Вронский.

Первый раз мы видим ее в вагоне поезда, когда она вместе с Анной приезжает из Петербурга в Москву.

Вронский вошел в вагон. Мать его, сухая старушка с черными глазами и букольками, щурилась, вглядываясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной мешочек, она подала маленькую сухую руку сыну и, подняв его голову от руки, поцеловала его в лицо.

Внешний портрет скупой, но явно нелестный. Двумя главами раньше Толстой еще менее лестно отзывается о графине Вронской.

Мать его была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету. Отца своего он почти не помнил и был воспитан в Пажеском корпусе.

Из этого можно сделать вывод, что графиня Вронская довольно рано овдовела, отдала сына в престижное придворное училище, а сама вела далеко не безгрешную жизнь.

Вронский не уважает и не любит свою мать, хотя сам себе в этом не признается.

Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.

Следовательно, мать все-таки воспитала младшего сына, причем без отца. Это говорит о ее сильном характере. Куда более сильном, чем характеры ее сыновей. О старшем сыне, Александре Кирилловиче Вронском, мы знаем еще меньше, чем о его матери, но того, что мы знаем, достаточно, чтобы понять: это был слабый и безвольный человек.

Старший сын появляется в XXIV главе второй части романа только для того, чтобы напомнить младшему брату о письме матери, которое он, не застав Алексея, оставил на его полковой квартире. Появление старшего весьма некстати, потому что происходит в день скачек, когда Алексею Вронскому нужно меньше всего думать о посторонних вещах. Кроме того, Вронский заранее знает о содержании письма матери. Это гневная отповедь за его любовную связь с Карениной, мешающую его карьере. Здесь старший сын предстает эдаким тюфяком, безвольным проводником воли матери. К ее письму он приложил свою записку, где так же, как и она, осуждает поведение Алексея.

…Александр, полковник с эксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел к нему.

– Ты получил мою записку? – сказал он. – Тебя никогда не найдешь.

Александр Вронский, несмотря на разгульную, в особенности пьяную жизнь, которой он был известен, был вполне придворный человек.

Наличие эксельбантов на мундире Александра говорит о том, что он, как и его брат, был “свитским” офицером, близким к императорскому двору. В начале романа графиня Вронская уже в вагоне сообщает младшему сыну про “особенную милость государя к старшему сыну”.

Это тонкий намек на толстые обстоятельства. Она напоминает Алексею, что его брат преуспел в служебной карьере. Ничего о милости государя к младшему Вронскому мы не знаем. Графиня Вронская живет в Москве. В Петербург она ездила на крестины внука, сына Александра. У Александра несколько детей, но при этом он содержит танцовщицу. К роману брата с Анной Карениной он относится равнодушно и с пониманием. Осуждая его, он всего лишь транслирует мнение матери. Это тоже что-то говорит о его воспитании и о характере графини Вронской. Александр, в отличие от Алексея, должен был помнить отца. Если отец закрывал глаза на “шалости” своей жены, значит, в семье верховодила она.

Хотя графиня Вронская и напоминает Алексею о придворных успехах старшего брата, что-то подсказывает, что большой карьеры при своем пьянстве он не сделает. Генералом не станет. И мать, понимая это, все надежды возлагает на младшего сына. Но он ведет себя неправильно, не так, как считает должным его мать.

Это распространенная семейная коллизия. Один сын, не обладая талантами, тюфяк и пьяница, тем не менее недурно устроился в этой жизни; а другой, с точки зрения матери яркий и талантливый, ведет себя слишком самоуверенно, что не нравится сильным мира сего. Бедная мать в сложном положении. Она обожает младшего, потому что он больше похож на нее умом, породой, норовом. Но страдает от того, что этот норов при отсутствии присущей ей хитрости мешает ему хорошо устроиться в жизни и достичь карьерных высот.

Что может сделать для сына мать, чтобы он оправдал ее надежды? Она живет в Москве. У нее нет постоянных связей при дворе и в светских кругах Петербурга. Между тем младший сын, к ее большой досаде, избегает этого светского круга.

Выйдя очень молодым блестящим офицером из школы, он сразу попал в колею богатых петербургских военных. Хотя он и ездил изредка в петербургский свет, все любовные интересы его были вне света.

Младший Вронский не любит светских женщин. Поэтому он сначала и не разглядел Анну в салоне Бетси. Для него всякая замужняя светская дама “что-то чопорное и скучное”. Однако мать Вронского, проведя с Анной в вагоне несколько часов в оживленной беседе, отлично ее разглядела.

И здесь мы вновь сталкиваемся с одной важной особенностью романа. О многом Толстой не пишет, оставляя сюжетные и даже смысловые пустоты, предполагая, что мы заполним их сами. Чтение “Анны Карениной” – это не только удовольствие, но и большой читательский труд.

О чем говорили Анна и графиня в поезде? Со слов Анны мы знаем, что они говорили о своих сыновьях. Анна – о Сереже, Вронская – об Алеше. То есть они обсуждали самых любимых в их жизни мужчин. Заметьте, графиня Вронская, возвращаясь с крестин своего внука, сына Александра, с Анной говорила не о внуке и не о старшем сыне, но об Алексее. Две женщины говорили о том, что их действительно интересует, и о тех, кого они действительно любят.

Но неужели они говорили только о сыновьях? Неужели не поднимали других тем? Мы этого не знаем. Но из Петербурга в Москву приехала другая Анна, не скучная и чопорная женщина, которую в Петербурге видел Вронский. Ее глаза блестели, ее улыбка “волновалась” между ее губами и глазами, и Вронский был удивлен “тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула его руку”.

Вронский вспомнил теперь, что это была Каренина.

– Ваш брат здесь, – сказал он, вставая. – Извините меня, я не узнал вас, да и наше знакомство было так коротко, – сказал Вронский, кланяясь, – что вы, верно, не помните меня.

– О, нет, – сказала она, – я бы узнала вас, потому что мы с вашею матушкой, кажется, всю дорогу говорили только о вас, – сказала она, позволяя, наконец, просившемуся наружу оживлению выразиться в улыбке.

Вронский поселился в голове Анны еще до их встречи в вагоне. И это был, конечно, результат разговора с графиней. Вронский сначала не узнал Анну. Но она сразу заинтересовала его, как только он почти столкнулся с ней в вагоне.

…по одному взгляду на внешность этой дамы, Вронский определил ее принадлежность к высшему свету. Он извинился и пошел было в вагон, но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее – не потому, что она была очень красива, не по тому изяществу и скромной грации, которые видны были во всей ее фигуре, но потому, что в выражении миловидного лица, когда она прошла мимо его, было что-то особенно ласковое и нежное.

Назовем вещи своими именами. Столкнувшись в вагонном проходе с неизвестным офицером, Анна тотчас понимает, что это сын графини, граф Вронский, которого графиня всю дорогу расхваливала ей на все лады как лучшего мужчину на свете. И Анна, может быть невольно, одаривает его нежным взглядом. Такой взгляд со стороны красивой женщины безотказно действует на мужчин. Против него невозможно устоять. Проще говоря, Анна соблазняет Вронского. После долгой беседы с его матерью.

Она делает то, чего не решалась делать в Петербурге за восемь лет жизни с Карениным. Да, она вращалась в свете. Она была общительна. Да, ее все любили… Но мужчин (того же Вронского) таким взглядом она не одаривала. Это казалось ей невозможным. И вдруг это стало возможным. После долгой беседы с графиней Вронской.

Что было дальше, мы знаем. Стива сообщит ей, что Вронский вроде бы влюблен в Кити и дело идет к свадьбе. Мы не знаем, что при этом почувствовала Анна.

Потом будет разговор Анны с Кити, во время которого она станет расхваливать Вронского в тех же словах, что слышала от его матери. Ее слова убедят Кити, что она поступила правильно, отказав Левину. Анна будет играть в женскую солидарность, но не будет при этом вполне искренна, потому что сама уже почти влюблена во Вронского.

Потом она оденется на бал не в лиловое платье, как предполагала Кити, а в черное, которое выгодно подчеркивает ее фигуру. На балу она влюбит в себя Вронского, и он ее, а не Кити пригласит на мазурку.

Потом она сбежит с бала, уедет из Москвы…

Но будет уже поздно.

Не хочу строить конспирологических версий. Мать Вронского не держала в голове отчетливого плана свести младшего сына с Анной Карениной. Но она желала этого. Если не именно с Анной, то с другой светской и именно замужней женщиной. Поэтому сначала графиня Вронская так обрадовалась, узнав о романе Алексея с Анной.

Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна – и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была все-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям графини Вронской.

Толстой дважды в одном предложении употребляет сочетание “по понятиям”. У графини Вронской были свои понятия о женской чести и о том, что необходимо Алеше, чтобы завоевать блестящее положение в петербургском свете. Для этого нужно понравиться сильным мира, прежде всего – императорскому двору. Но сильные мира, и двор здесь не был исключением, смотрели на светский адюльтер не только как на нечто возможное, но и необходимое, без чего жизнь становится скучной. О чем же еще говорить на светских раутах, не о поэзии же Пушкина? Впрочем, сам Пушкин пал жертвой светских и дворцовых интриг, замешанных на женских изменах и сплетнях вокруг них. Об этом автор отрывка “Гости съезжались на дачу***” знал не понаслышке.

Знал и Толстой. Причем с подросткового возраста. В “Исповеди”, написанной сразу после создания “Анны Карениной”, он сообщает: “Добрая тетушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: “rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut”[13]; еще другого счастия она желала мне, – того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья – того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов”.

Под тетушкой имеется в виду Пелагея (Полина) Ильинична Юшкова, родная сестра отца Толстого. Переехав в Казань, братья Толстые некоторое время жили в доме тетушки, женщины набожной, но, по словам Толстого, “легкомысленной и тщеславной”. Переезд состоялся в 1841 году, когда младшему Льву исполнилось лишь тринадцать лет. Достигнув совершеннолетия и получив по разделу наследства Ясную Поляну, он немедленно бросил Казанский университет, покинул Казань и отправился в родовое имение. Таким образом разговоры тетушки о том, что есть благо для молодого человека, он выслушивал еще подростком.

Любопытна последовательность этих “благ”. Самое важное – выгодно жениться и иметь как можно больше крепостных. Но на первом месте все-таки стоит любовная связь с “порядочной” светской женщиной, разумеется, замужней. Причем обоснование необходимости такой связи в устах тетушки звучит примерно в тех же самых выражениях, что у графини Вронской. Между “отделкой” и “образованием” в этом контексте не велика разница.

Итак, графиня Вронская желала связи младшего сына со светской замужней дамой. Познакомившись с Анной, она, без сомнения, в своей голове примерила Каренину на эту роль. И примерка ее устроила. Расставаясь с Анной в присутствии сына, она стала расхваливать ее, как совсем недавно расхваливала ей Алексея.

– Прощайте, мой дружочек, – отвечала графиня. – Дайте поцеловать ваше хорошенькое личико. Я просто, по-старушечьи, прямо говорю, что полюбила вас.

Момент истины не в том, что графиня Вронская сознательно сводила Анну со своим сыном, а в том, что в ее глазах все складывалось как нельзя лучше. Как Вронскому была нужна породистая английская кобыла, чтобы выиграть скачки, так матери для “последней отделки” сына была нужна “порядочная” светская замужняя дама. Чистая в физиологическом смысле и с прекрасными манерами. Анна была именно такой. Поэтому можно почти не сомневаться, что после расставания с Анной она уже Алексею расхваливала ее на все лады. Какие выводы при этом делал Вронский, мы не знаем. Но на балу он пригласил на мазурку Анну.

Все складывалось как бы само собой, без участия старой графини. Опытная светская львица запустила свой “проект”, а дальнейшего ее участия в нем уже не требовалось.

Но “проект” не удался. Прежде всего, из-за характера Анны. С одной стороны, слишком сложного, а с другой – открытого и правдивого. Возможно, Вронского и устроила бы связь с Анной по “проекту” его матери. Но Анна, Анна! Она воспринимает свою связь с Вронским, во-первых, как преступление, а во-вторых, как безвозвратный поступок, говоря словами самого Толстого.

Толстой считал брак, как и смерть, “безвозвратным” поступком. “После смерти по важности и прежде смерти по времени нет ничего важнее, безвозвратнее брака”, – писал он в дневнике.

Анна “безвозвратным” поступком считает не только брак, но и свою измену. После связи с Вронским у нее уже не один, а два мужа, и оба Алексеи. В ее голове происходит то, что на современном языке называется когнитивным диссонансом[14]. Этим она ставит в тупик не только Каренина, который готов простить измену, но и Вронского. Он не понимает, как вести себя с ней. Ее требования к любви слишком категоричны. Она не желает быть просто любовницей, и он, как любящий мужчина, это понимает. Но Анна отказывается и от развода с мужем, и вообще не желает говорить о разводе.

Анна пытается соединить в своей голове несоединимые вещи: любовь к Сереже, любовь к Вронскому, нежелание уступить Каренину в его “великодушии”, отказ считаться с мнением света, к которому, как бы она его ни презирала, принадлежит и Вронский, и она сама. Так в тупике оказываются все, кто близок к Анне, включая Долли, которая просто не знает, что ей сказать, когда она приезжает к ней перед тем, как броситься под поезд.

Здесь надо отдать должное проницательности графини Вронской. Она отмечает, что в страсти Анны есть что-то “вертеровское”, то есть самоубийственное. Ее сын уже один раз пытался покончить с собой. Ради Анны он отказался от военной карьеры, что, по понятиям матери, тоже является своего рода самоубийством. Старая графиня понимает, что будущее ее сына рядом с такой женщиной безнадежно. Вместо “окончательной отделки” ее сын погибнет. И тогда графиня решается на осуществление нового, вполне осознанного “проекта”.

Назовем эту операцию “Княжна Сорокина”. В этой операции все было вроде бы нелогично и даже абсурдно. Но результат ее был налицо: графиня убила ту женщину, которую с определенного момента стала ненавидеть больше всех на свете, потому что эта женщина, по ее понятиям, убивала ее любимого сына.

Зачем графиня Вронская намекнула Алексею, что было бы неплохо жениться на княжне Сорокиной? Она ведь знала, что Вронский любит Анну и никогда ее не бросит, потому что чувствует ответственность за нее. Тем не менее она намекнула… Шар был брошен в пустоту, но удивительным образом достиг своей цели. Вронский, смеясь, сообщил Анне о “глупом” предложении матери. Но Анна отнюдь не считала графиню глупой. Она поняла, что травля со стороны этой женщины уже началась.

Расчет был гениальным… Когда-то Вронский был почти влюблен в Кити, чистое, невинное создание. И вот дубль два! Такая же чистая, невинная княжна Сорокина, которая будет осчастливлена предложением Вронского. На одной чаше весов она, на другой – Анна, женщина падшая, запутавшаяся в себе.

Зачем графиня отправляет княжну Сорокину из своего имения в Москву к сыну с деловыми бумагами? У нее нет посыльных, нет слуг? Допустим, княжна, гостившая у матери Вронского, просто ехала в Москву и отвезла бумаги, что называется, с оказией. Но в тот же день она вместе с матерью возвращается в имение Вронской, зная, что тогда же туда приедет Алексей.

Сцена передачи этих бумаг была картинной и как нельзя “вовремя”. Накануне Анна поссорилась с Вронским, нелестно отозвавшись о его матери. Мучаясь от бессонницы, Анна приняла двойную дозу опиума, от которого она уже крепко зависела, и заснула только под утро “тяжелым сном”. Во сне повторился кошмар, который терзал ее не один год:

Старичок-мужичок с взлохмаченною бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая бессмысленные французские слова.

Утром она услышала за окном шум экипажа. Выглянула в окно и увидела “карету, из которой высовывалась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему лакею”.

Потом она услышала на лестнице шаги Вронского.

Он быстрыми шагами сходил по лестнице. Анна опять подошла к окну. Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к карете. Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет. Вронский, улыбаясь, сказал ей что-то.

Вроде бы ничего особенного. Но не для Анны. Здесь опять все складывалось само собой и как нельзя лучше для графини. Здесь и лиловый цвет сыграл свою роль. Ведь лиловое платье предлагала надеть Анне Кити на бал в Москве.

С этого момента Анна начинает сходить с ума.

Смерть Анны

Что же случилось в мае 1876 года на станции Обираловка Нижегородской железной дороги? Женщина, предположительно тридцати лет, упала под колеса товарного поезда. Выяснилось, что это Анна Аркадьевна Каренина – жена Алексея Александровича Каренина и сожительница Алексея Кирилловича Вронского.

Но что это было?

Самоубийство?

Или несчастный случай?

Вопрос как будто праздный. Все знают, что Анна Каренина покончила с собой, чтобы что-то доказать миру.

И это очень гордый поступок.

Но все не так просто…

В последнее время бытует модная точка зрения, что Анна совершила суицид в состоянии наркотического опьянения, что под конец романа она стала чуть ли не наркоманкой. В фильме Сергея Соловьева “Анна Каренина”, где роль героини исполняет Татьяна Друбич, Анна, перед тем как покончить с собой, принимает какой-то порошок. Можно догадаться, что это наркотик.

Но в романе Анна принимает двойную дозу опиума. Опиум выдавался в аптеках не в порошках, а в жидком виде – в склянках, стеклянных сосудах с горлышком. Его принимали как обезболивающее средство и снотворное. Анна принимает опиум, чтобы заснуть после ссоры с Вронским. Одной дозы ей не хватает. Но и вторая доза позволяет ей заснуть только под утро.

Но откуда она взяла опиум? Просто так в аптеках он не продавался. Когда во время родов Кити Левина отправляют за опиумом, провизор (помощник аптекаря) сначала отказывается выдать его без рецепта.

Стараясь не торопиться, не горячиться, назвав имена доктора и акушерки и объяснив, для чего нужен опиум, Левин стал убеждать его. Провизор спросил по-немецки совета, отпустить ли, и, получив из-за перегородки согласие, достал пузырек, воронку, медленно отлил из большого в маленький, наклеил ярлычок, запечатал, несмотря на просьбы Левина не делать этого, и хотел еще завертывать.

Как видим, купить опиум было не так просто. Так что Анна принимала опиум не по собственному произволу, а по назначению врача.

Однако “наркотическая” тема возникает в романе еще раньше, в XVII главе четвертой части. После родов Анна страдает от родовой горячки и умоляет дать ей “морфину”.

– Боже мой, боже мой! Когда это кончится? Дайте мне морфину. Доктор! Дайте же морфину. Боже мой, боже мой!

Думая, что она умирает, Анна просит морфина, чтобы избавиться от мук. Морфин в виде инъекций использовали врачи, когда Толстой умирал на станции Астапово. Использовали для того, чтобы он не мучился перед смертью. Забылся, потерял сознание. Но в отличие от героини Толстой просил не колоть ему морфин. “Парфину не хочу… Не надо парфину”, – бормотал он заплетающимся языком. “Впрыснули морфий, – пишет в «Записках» его личный врач Душан Маковицкий. – Л. Н. еще тяжелее стал дышать и, немощен, в полубреду повторял: «Я пойду куда-нибудь, чтобы никто не мешал… Оставьте меня в покое…»”

Толстой боялся наркотиков. Вообще боялся любых психоактивных веществ, включая алкоголь, чай или кофе. Философ, он избегал всего, что влияет на ясность ума, сознания.

Анна не была философом. Поэтому в ее просьбе дать ей морфина нет ничего экстраординарного, как и в том, что акушерка во время родов Кити послала Левина за опиумом. Не придет же нам в голову считать Кити наркоманкой?

Более сложная ситуация возникает в имении Вронского, где Анна с Вронским и ее тетушкой, старой девой, княжной Варварой проводят лето. Когда туда приезжает погостить Долли Облонская, она замечает, что Анна явно пристрастилась к приему морфина. Обсуждая с Долли вопрос о разводе с Карениным, она говорит:

– Ты говоришь, выйти замуж за Алексея и что я не думаю об этом. Я не думаю об этом!! – повторила она, и краска выступила ей на лицо. Она встала, выпрямила грудь, тяжело вздохнула и стала ходить своею легкою походкой взад и вперед по комнате, изредка останавливаясь. – Я не думаю? Нет дня, часа, когда бы я не думала и не упрекала себя за то, что думаю… потому что мысли об этом могут с ума свести. С ума свести, – повторила она. – Когда я думаю об этом, то я уже не засыпаю без морфина.

В имении Анна начинает принимать морфин как успокаивающее и снотворное средство, прописанное ей врачом. Толстой, как всегда, точен в деталях. Анна принимает морфин в составе лекарства, в которое он входит. Так что считать ее наркоманкой нельзя.

Другое дело, что Анна начинает злоупотреблять этим лекарством. Но главное – она принимает его всегда, когда между ней и Вронским натягиваются отношения. Уже в Италии ее начинает преследовать страх, что Вронский ее бросит. Но в Италии они были вдвоем в окружении иностранцев, и у Вронского, помимо занятия живописью, не было никакого другого “дела”, кроме как ухаживать за Анной. Вернувшись в Россию, Вронский попадает в привычную колею светских связей и отношений, в то время как Анна становится изгоем в обществе. Их отъезд в имение во многом объяснялся именно тем, что “в деревне” Анна чувствует себя свободнее и спокойнее.

Но Вронскому уже скучно заниматься одной Анной. Он метит в губернские общественные деятели, уезжает на дворянские выборы, оставляя Анну на несколько дней наедине с ее теткой. Вронский даже внешне изменился. Он сильно полысел, зато отрастил бороду. Ему вроде бы удается вести сельское хозяйство на должной высоте. Словом, он становится эдаким Левиным № 2. Но Анна не может быть второй Кити. Ее положение рядом с Вронским незаконно. Она все еще Каренина. И Анна начинает чувствовать, как Вронский отдаляется от нее.

Вронский мечтает иметь своих законных детей, но с неразведенной Анной это невозможно. Кроме того, после родовой горячки врачи советовали Анне не рожать. Анна заставляет Вронского пользоваться противозачаточными средствами, и это вызывает ужас у Долли, которая, прожив со своим мужем много лет, даже не знает, что такие средства существуют.

– Мне доктор сказал после моей болезни……………

……………………………………………………………

……………………………………………………………………

……………………………………….

– Не может быть! – широко открыв глаза, сказала Долли.

Этот длинный ряд отточий в романе появляется дважды. Первый раз, когда речь идет о соитии Анны и Вронского. Второй – когда Анна открывает глаза Долли на то, что существуют презервативы.

Для самого Толстого и его жены это стало личной проблемой как раз накануне начала работы над “Анной Карениной”. В 1871 году Софья Андреевна родила дочь Машу, заболела родовой горячкой и едва не умерла. Врачи советовали ей больше не рожать. И Софья Андреевна, уставшая от постоянных беременностей и родов, готова была на это согласиться. Но ее муж был категорически против. Дело чуть не дошло до развода, и Софья Андреевна, в отличие от Анны, смирилась. После Маши она родила еще восемь детей.

Вронский начинает отдаляться от Анны… Не потому, что не любит ее, а потому, что не может свести всю свою жизнь к одной только любви. И Анной овладевает страх, который она подавляет частым принятием лекарства от нервов и бессонницы. Находясь в имении Вронского, Долли почти всегда видит Анну веселой и оживленной. Но она, во-первых, чувствует, что за этой веселостью скрываются совсем другие настроения, а во-вторых – замечает зависимость Анны от ее лекарства. Впрочем, это видят и другие. Когда Вронский уезжает на пять дней, чтобы участвовать в губернских выборах, Анна принимает лекарство каждый день, на что Вронскому жалуется княжна Варвара.

Анна в присутствии Вронского оправдывается:

– Что ж делать? Я не могла спать… Мысли мешали. При нем я никогда не принимаю. Почти никогда.

Анна лжет, как когда-то лгала Каренину. Она часто принимает свое лекарство. Каждый раз перед тем, как отправиться в их с Вронским спальную комнату.

Анна между тем, вернувшись в свой кабинет, взяла рюмку и накапала в нее несколько капель лекарства, в котором важную часть составлял морфин, и, выпив и посидев несколько времени неподвижно, успокоенная, с спокойным и веселым духом пошла в спальню.

Странно, что этого то ли не замечает Вронский, то ли уже смирился. Когда они переезжают из имения в Москву, зависимость Анны от “лекарств” становится все более очевидной. Она уже принимает не препараты, в состав которых входит морфий, а чистый опиум. Но пусть в этом разбираются специалисты… Для нас важно, что прием наркотиков у Анны непосредственно связан с паническим страхом потерять Вронского.

И вот тут благодаря стараниям матушки Вронского появляется княжна Сорокина. Страх Анны получает зримое обоснование. Проще говоря, она терзается ревностью. Ее последняя ссора с Вронским произошла оттого, что Вронский на день откладывает отъезд в имение, потому что ему нужно подписать у матери бумаги по разделу наследства между ним и его братом. Для этого нужно поехать к maman, которая живет в своем имении по Нижегородской железной дороге. При этом Анна знает, что в имении графини гостит княжна Сорокина.

Во время ссоры вся ненависть Анны обрушивается на мать Вронского.

– Мне совершенно все равно, что думает твоя мать и как она хочет женить тебя, – сказала она, дрожащею рукой ставя чашку.

– Но мы не об этом говорим.

– Нет, об этом самом. И поверь, что для меня женщина, без сердца, будь она старуха или не старуха, твоя мать или чужая, не интересна, и я ее знать не хочу.

– Анна, я прошу тебя не говорить неуважительно о моей матери.

– Женщина, которая не угадала сердцем, в чем лежит счастье и честь ее сына, у той женщины нет сердца.

– Я повторяю свою просьбу: не говорить неуважительно о матери, которую я уважаю, – сказал он, возвышая голос и строго глядя на нее…

– Ты не любишь мать. Это все фразы, фразы и фразы! – с ненавистью глядя на него, сказала она.

Анна и права, и неправа. Она говорит правду: Вронский не уважает и не любит свою мать. Но не ей напоминать ему об этом.

На следующий день, когда к Вронскому с бумагами от матери приезжает княжна Сорокина и после этого он уезжает из дома до позднего вечера, Анна, принимая первую дозу опиума, уже всерьез думает о самоубийстве.

Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стоило только выпить всю склянку, чтобы умереть, ей показалось это так легко и просто, что она опять с наслаждением стала думать о том, как он будет мучаться, раскаиваться и любить ее память, когда уже будет поздно.

Недаром княгиня Бетси называла Анну “ужасным ребенком”. Анна думает не о том, что она умрет, а о том, как будет от этого страдать Вронский. Она словно не понимает, что результата своей мести не увидит. Это типичное сознание ребенка, который не боится смерти, потому что не представляет себе смерть, но фантазирует о том, что будет после нее, как если бы он, умерев, продолжал жить и видеть результаты своей смерти.

Анна и раньше думала о смерти как о решении проблем. Например, перед родами. Но тогда она видела в смерти выход из запутанной ситуации между двумя Алексеями. Теперь смерть представляется ей актом мести Вронскому… за что? Она отлично знает, что Вронский не женится на Сорокиной и не изменит ей. Но сознание Анны уже не руководствуется разумными доводами. И трудно сказать, что было главной тому причиной: панический страх потерять Вронского или пристрастие к опиуму?

Поведение Анны становится непредсказуемым. За день до этого она уломала Вронского отправиться в имение раньше, чем он планировал, поставив ему ультиматум.

– Ты можешь поехать завтра? – сказала она.

– Да нет же! По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не получатся завтра, – отвечал он.

– Если так, то мы не уедем совсем.

– Да отчего же?

– Я не поеду позднее. В понедельник или никогда!

– Почему же? – как бы с удивлением сказал Вронский. – Ведь это не имеет смысла!

Но для Анны это имеет смысл. Она не хочет, чтобы Вронский ехал к матери, потому что представляет его встречу с княжной Сорокиной. В результате она сама же провоцирует встречу Вронского с Сорокиной у крыльца их дома, потому что бумаги потребовались срочно, и maman, вероятно, желая насолить ненавистной ей Карениной, отправляет их в Москву с княжной.

После встречи Вронского с Сорокиной Анна понимает, что старая графиня ее переиграла, и начинает окончательно сходить с ума. Она уже отказывается ехать в имение вообще.

– Да, кстати, – сказал он в то время, когда она была уже в дверях, – завтра мы едем решительно? Не правда ли?

– Вы, но не я, – сказала она, оборачиваясь к нему.

– Анна, эдак невозможно жить…

– Вы, но не я, – повторила она.

– Это становится невыносимо!

– Вы… раскаетесь в этом, – сказала она и вышла.

Нет смысла искать разумное объяснение поведения Анны. Здесь все сошлось: ревность к Сорокиной; злость на мать Вронского; на самого Вронского, который тем не менее должен поехать к матери, чтобы подписать раньше срока (по настоянию самой Анны) подготовленные бумаги; панический страх потерять Вронского; и… да, двойная доза опиума. Сознание Анны путается, она сама не понимает, что с ней происходит.

После отъезда Вронского в конюшни (он продает своих лошадей) она отправляет ему записку:

Я виновата. Вернись домой, надо объясниться. Ради бога, приезжай, мне страшно.

Но записка не успевает застать Вронского в конюшнях, он уехал в имение к матери, с тем чтобы вернуться вечером и завтра отправиться с Анной в свое имение.

Но Анна в панике и не может ждать до вечера. Со слугой она посылает ту же записку в имение графини Вронской, одновременно дублируя ее телеграммой, но более спокойного содержания:

Мне необходимо переговорить, сейчас приезжайте.

Анна не отдает себе отчет, что телеграмма будет получена Вронским раньше записки, а в ней ничего не говорится ни о ее вине, ни о ее страхе. И что значит “сейчас”? До имения графини нужно ехать поездом, затем от станции на коляске. Вернуться “сейчас” Вронский точно не сможет.

И опять искать разумное обоснование поведения Анны бессмысленно. В это время она, без сомнения, психически больна. Она даже не узнает себя в зеркале.

“Кто это?” – думала она, глядя в зеркало на воспаленное лицо со странно блестевшими глазами, испуганно смотревшими на нее. “Да это я”, – вдруг поняла она, и, оглядывая себя всю, она почувствовала на себе его поцелуи и, содрогаясь, двинула плечами. Потом подняла руку и поцеловала ее.

После этого Анна едет к Долли. Зачем? Когда-то она спасла Долли от развода со Стивой. Возможно, она надеется, что Долли поможет ей. Но у Долли гостит ее сестра Кити. Ее присутствие только разогревает ревность Анны к княжне Сорокиной, которая в ее голове уже прочно соединилась с образом Кити.

“Кити! та самая Кити, в которую был влюблен Вронский, – подумала Анна, – та самая, про которую он вспоминал с любовью. Он жалеет, что не женился на ней. А обо мне он вспоминает с ненавистью и жалеет, что сошелся со мной”.

В результате откровенного разговора с Долли не получается, и Анна уезжает от нее, напоследок не удержавшись хоть как-то “отомстить” Кити.

– Да, я очень рада, что увидала вас, – сказала она с улыбкой. – Я слышала о вас столько со всех сторон, даже от вашего мужа. Он был у меня, и он мне очень понравился, – очевидно с дурным намерением прибавила она.

Женская месть тут прозрачна. Когда-то она то же самое говорила ей о Вронском, перед тем как отбить его у Кити на балу.

Вернувшись домой, она получает телеграмму:

Я не могу приехать раньше десяти часов. Вронский.

Ответ кажется ей оскорбительным. Она опять-таки не сознает, что это ответ на телеграмму, а не на записку, которая до Вронского дойдет позже.

Она не соображала того, что телеграмма была ответ на ее телеграмму и что он не получал еще ее записки. Она представляла его себе теперь спокойно разговаривающим с матерью и с Сорокиной и радующимся ее страданиям.

И Анна решается на совсем безумный шаг. Она сама отправляется на поезде в Обираловку, чтобы нагрянуть в имение графини и “уличить” Вронского. В ее душе соревнуются ревность и гордость.

На станцию приезжает женщина с измененным сознанием. По дороге на вокзал в коляске она смотрит на людей, на здания, на вывески и не понимает: зачем они? Все кажется ей пропитанным злом и ложью. Но несколькими страницами раньше Толстой пишет, что в сердце самой Анны поселился “злой дух”.

На станции она перехватывает записку от Вронского, которая является ответом уже не на телеграмму, а на ее записку:

Очень жалею, что записка не застала меня. Я буду в десять часов.

Ответ Вронского кажется ей холодным, и она, безусловно, права. Ведь, получив записку Анны, где она писала, что ей “страшно” и умоляла его как можно быстрее приехать, Вронский не бросился в тот же миг в Москву, но отправил со слугой записку с теми же словами, что были в его телеграмме. Очевидно, что он устал от постоянных претензий Анны и решил выдержать характер.

Но вот важная деталь, на которую указывает Толстой. Поезд, на котором Анна отправилась до Обираловки, отходил в восемь часов две минуты вечера. Вронский и в телеграмме, и в записке сообщал, что вернется к десяти часам вечера. Даже сегодня время в пути от Москвы до Обираловки (ныне Железнодорожная) на электричке занимает от тридцати до сорока минут. Так что если бы Анна осталась дома ждать приезда Вронского, ей оставалось всего два часа.

И еще на станции она узнает от артельщика, что совсем недавно от графини была прислана коляска, чтобы встретить княжну Сорокину с матерью. Это известие окончательно добивает Анну. Если она сейчас поедет в имение, то окажется, что она вроде как преследовала княжну Сорокину.

На станции Обираловка Анна оказывается в тупике. Что ей делать? Ехать в имение графини по пятам княжны Сорокиной невозможно, учитывая гордость Анны. Вернуться в Москву? Но самое ужасное, что в этом случае она рискует оказаться в обратном поезде… вместе с Вронским, как когда-то, в начале романа, оказалась с ним в одном поезде из Москвы в Петербург. Но тогда он преследовал ее, а теперь, получается, что она преследует его. Тогда она была царицей в его глазах, а теперь будет ревнивой любовницей.

И тогда Анна решается на то, что всем известно.

Но и в последний момент, уже опустившись на колени перед колесами товарного состава и отбросив в сторону мешавший ей “красный мешочек”, Анна ужасается тому, что она делает.

“Где я? Что я делаю? Зачем?” Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. “Господи, прости мне все!” – проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь светом, осветило ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла”.

На этом заканчивается история Анны Карениной.

Но не заканчивается этот удивительный, беззаконный роман, который продолжается восьмой частью, где рассказана другая история – жизни Левина и Кити в деревне. Точно так же историей Анны Карениной заканчивается прежняя жизнь Толстого, до его духовного переворота, и начинается другая жизнь, в которой мы тоже до сих пор не можем до конца разобраться…

Приложение

Об отражении жизни в “Анне Карениной”

Из воспоминаний Сергея Львовича Толстого[15]

Работа романиста, если он не подражатель, состоит в комбинировании разных, известных ему из жизни обстоятельств места, времени и образа действий для выражения своих идей и своего отношения к настоящей или прошедшей действительности. От реалистического романа, каков “Анна Каренина”, требуется прежде всего правдивость; поэтому для него материалом послужили не только крупные, но и мелкие факты, взятые из действительной жизни. Догадки и воспоминания о том, откуда взяты эти факты, широко использованные в романе, интересны не только для изучения работы и биографии автора, они дают живое изображение быта, современного роману.

В литературе об “Анне Карениной” есть указания на разные отражения в ней фактов действительной жизни. В следующих строках я поставил себе целью дополнить эти указания некоторыми мне известными подробностями.

Толстой не любил говорить о процессе своего творчества; однако кое-что он все-таки высказал. В письме к кн. Волконской от 3 мая 1864 г. он так ответил на вопрос, с кого списан Андрей Болконский в “Войне и мире”: “Андрей Болконский никто, как и всякое лицо романиста, а не писателя личностей или мемуаров. Я бы стыдился печататься, ежели бы мой труд состоял в том, чтобы писать портреты, разузнать, запомнить”.

В письме к Н. Н. Страхову от 26 апреля 1876 г. Толстой писал: “Если бы я хотел словами сказать все то, что имел в виду выразить романом [ «Анной Карениной»], то я должен был бы написать роман – тот самый, который я написал, сначала. И если критики теперь уже понимают и в фельетоне могут выразить то, что я хочу сказать, то я их поздравляю и смело могу уверить, что qu’ils savent plus long que moi [знают больше, чем я]… Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собой для выражения себя; но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна и без того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслию (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами нельзя; а можно только посредственно словами, описывая образы, действия, положения”.

В своих воспоминаниях о посещении Ясной Поляны в августе 1883 г. Г. А. Русанов передает следующий свой разговор со Львом Николаевичем. Он спросил: “– Взята ли Наташа Ростова с действительно существующего лица или нет? – Да, отчасти взята с натуры. – А кн. Андрей? – Он ни с кого не списан. У меня есть лица списанные и не списанные с натуры. Первые уступают последним, хотя списывание с натуры дает им эту несравненную яркость красок и изображения. Но зато это изображение страдает односторонностью”. Запись слов Толстого в передаче Русанова едва ли точна. Однако, по-видимому, Лев Николаевич признал, что у него есть лица, списанные с натуры. Он нередко давал своим действующим лицам имена, похожие на имена известных ему людей; в “Анне Карениной”: Облонский – Оболенский, Левин – Лев, Вронский – Воронцов, Щербацкие – Щербатовы и др. А в своих черновиках и вариантах он иногда прямо называл своих героев именами своих знакомых. Однако это не значит, что он писал их портреты. Взяты только, так сказать, скелеты; плоть и кровь того или другого лица романа взяты не только от одного человека, но и от других людей, родственных ему по типу. Поэтому можно утверждать, что все действующие лица Толстого – собирательные типы, а не портреты.

Как зародилась “Анна Каренина”?

В своем дневнике С. А. Толстая записала: “Сережа все приставал ко мне дать ему почитать что-нибудь старой тетке вслух. Я ему дала «Повести Белкина» Пушкина. Но оказалось, что тетя заснула, и я, поленившись итти вниз, отнести книгу в библиотеку, положила ее на окно в гостиной. На другое утро, во время кофе, Лев Николаевич взял эту книгу и стал перечитывать и восхищаться”.

Это было 19 марта 1873 г. Мне было десять лет. Детские воспоминания держатся дольше других, и я хорошо помню этот день и не раз вспоминал о нем. После чтения, которое, по моему воспоминанию, происходило не наверху в гостиной, а внизу, в комнате тетеньки, я не ушел и стал перелистывать том Пушкина. Отрывок “Гости съезжались на дачу” мне показался скучным, и мне было досадно, что нет продолжения. Я положил книгу на стол, открытую на этом отрывке. Вошел отец, взял книгу и сказал: “Вот как надо писать!” Я хорошо помню эти слова особенно потому, что тогда я недоумевал, почему мог ему понравиться этот отрывок.

Эпиграф “Анны Карениной” – “Мне отмщение, и Аз воздам” – находится во Второзаконии (гл. 32, стих 35) и приведен в Послании к римлянам апостола Павла (гл. 12, стих 19). Иными словами, это изречение значит: поступки против нравственного закона неминуемо караются, что и случилось с Анной.

Лев Николаевич в то время идеализировал семейную жизнь и считал измену мужу или жене безусловно безнравственным поступком. Это он и хотел показать в своем романе. В то время он читал много английских семейных романов и иногда подшучивал над ними, говоря: “Эти романы кончаются тем, что он заносит свою руку round her waist [вокруг ее талии], женится и получает имение и баронетство. Эти романисты кончают роман тем, что он и она женятся. Но роман надо писать не столько о том, что произошло до их женитьбы, сколько о том, что произошло после женитьбы”.

Общеизвестно, что самоубийство Анны навеяно самоубийством сожительницы соседа Толстого по Ясной Поляне А. Н. Бибикова – Анны Степановны Пироговой, случившимся 6 января 1871 года. (Почему-то некоторые комментаторы Толстого называют ее Зыковой, тогда как на ее могильной плите в ограде кочаковской церкви ясно начертано: “Пирогова”.)

С. А. Толстая писала своей сестре Т. А. Кузминской об этом происшествии следующее: “Еще у нас случилась драматическая история. Ты помнишь у Бибикова Анну Степановну? Ну вот эта Анна Степановна ревновала к Бибикову всех гувернанток. Наконец к последней она так ревновала, что Александр Николаевич рассердился и поссорился с ней, следствием чего было, что Анна Степановна уехала от него в Тулу совсем. Три дня она пропадала, наконец в Ясенках [впоследствии станция Щекино] на третий день в 6 часов вечера она явилась на станцию с узелком. Тут она дала ямщику письмо к Бибикову, просила его свезти и дала ему один рубль. Письмо Бибиков не принял, а когда ямщик вернулся на станцию, он узнал, что Анна Степановна бросилась под вагоны и поезд ее раздавил до смерти”. Эпилогом к этой драме была женитьба А. Н. Бибикова на той гувернантке, к которой его приревновала Анна Степановна. В своем дневнике (I, стр. 44–45) С. А. Толстая так описывает Анну Степановну: высокая, полная женщина, с русским типом лица и характера, брюнетка с серыми глазами, но некрасивая, хотя очень приятная.

Толстой воспользовался лишь фактом самоубийства Пироговой. Ни по своему характеру, ни по наружности, ни по общественному положению она не была похожа на Анну Каренину. Пирогова происходила из мелкобуржуазной среды, была хорошей хозяйкой, мало образована, не имела средств к жизни и жила у Бибикова чем-то вроде экономки.

Т. А. Кузминская в своих воспоминаниях говорит, что “Мария Александровна Гартунг, дочь А. С. Пушкина, послужила типом Анны Карениной не характером, не жизнью, а наружностью. Л. Н. сам признавал это”. Он встретил ее в 1868 г. в гостях у генерала Тулубьева. Она была, подобно Анне Карениной на балу, в черном платье. “Ее легкая походка легко несла ее довольно плотную, но прямую и изящную фигуру. Меня познакомили с ней. Лев Николаевич еще сидел за столом. Я видела, как он пристально разглядывал ее. – Кто это? – спросил он, подходя ко мне. – M-me Гартунг, дочь поэта Пушкина. – Да-а, – протянул он, – теперь я понимаю. Ты посмотри, какие у нее арабские завитки на затылке. Удивительно породистые”. О том, что М. А. Гартунг была в кружевном черном платье и что Л. Н. обратил внимание на завитки на ее затылке, я слышал также от моей матери. Но, может быть, воображая себе наружность Анны, Толстой вспоминал также и других женщин, например, Александру Алексеевну Оболенскую, урожденную Дьякову, к которой он одно время был неравнодушен, или ее сестру Марию Алексеевну. Насколько приблизительны догадки о прототипах Толстого, можно видеть из вариантов и черновиков к роману, наглядно показывающих, как в процессе работы автора менялись и внутренний облик действующих лиц, и их наружность. По мере развития романа образ Анны постепенно морально повышался, образы же Каренина и Вронского, наоборот, снижались.

Самый сюжет романа, относящийся к Анне, мог быть навеян историей Марии Алексеевны Дьяковой, бывшей замужем за Сергеем Михайловичем Сухотиным, покинувшей его и в 1868 г. вторично вышедшей замуж за С. А. Ладыженского. Разумеется, Толстому были известны и другие подобные же любовные истории. Например, дочь кн. П. А. Вяземского, бывшая замужем за П. А. Валуевым, была увлечена графом Строгановым; она умерла в 1849 г.; говорили, что она отравилась. Другой пример так называемого незаконного сожительства дала одна случайная встреча. Летом 1872 г. мы всей семьей отправились в самарское имение, незадолго купленное моим отцом. Проезжая на пароходе от Нижнего до Самары, мы познакомились с кн. Е. А. Голицыной (урожденной Чертковой) и ее гражданским мужем Н. С. Киселевым. Помню, моя мать говорила, что открытое сожительство с Киселевым Голицыной, покинувшей своего мужа, считалось в обществе скандальным, но ей это извиняли, потому что у нее будто бы был плохой муж, – чем плохой, не знаю. Киселев был в то время сильно болен туберкулезом легких; Голицына везла его на кумыс. Я помню его тяжелый кашель и худобу. Впоследствии мы узнали, что он вскоре умер. О его смерти тогда рассказывали одну подробность, использованную в “Анне Карениной” при описании смерти Николая Левина. Перед смертью Киселев лежал неподвижно, все думали, что он уже умер, и кто-то сказал: “Кончился”, но он одними губами проговорил: “Нет еще”. В романе (ч. 5, гл. XX) священник сказал про умирающего Николая Левина: “Кончился”. “…но вдруг слипшиеся усы мертвеца шевельнулись, и ясно в тишине послышались из глубины груди определенно-резкие звуки: – Не совсем… Скоро”.

Откуда фамилия Каренин?

Лев Николаевич начал с декабря 1870 г. учиться греческому языку и скоро настолько освоился с ним, что мог восхищаться Гомером в подлиннике. В 1876 или 1877 г. я под его руководством с большим интересом прочел два отрывка из “Одиссеи”. Однажды он сказал мне: “Каренон – у Гомера – голова. Из этого слова у меня вышла фамилия Каренин”. Не потому ли он дал такую фамилию мужу Анны, что Каренин – головной человек, что в нем рассудок преобладает над сердцем, т. е. чувством?

Некоторые комментаторы предполагают, что прототипом Каренина был С. М. Сухотин. Общее у Сухотина с Карениным было то, что жена Сухотина покинула его и затем вышла замуж за Ладыженского. Я плохо помню Сухотина и не знаю, насколько он был похож на Каренина, но мне кажется, что он не был типичным чиновником. Он был довольно богатым помещиком и служил в Москве, в дворцовой конторе, а не в Петербурге, в министерстве. Есть предположение, что в Каренине есть черты П. А. Валуева. Валуев был человеком широко образованным, умеренно либеральным и вместе с тем сухим формалистом. Будучи министром, Валуев, так же как Каренин, был занят делами об “инородцах”; при нем возникло дело о хищнической продаже башкирских земель, бывшее одной из причин его отставки. Делами об “инородцах” был занят также приятель детских лет Толстого, дядя его жены Владимир Александрович Иславин, служивший в министерстве государственных имуществ и написавший статью “Самоеды в общественном и домашнем быту”. В Иславине также можно найти общие черты с Карениным. Иславин всю жизнь тянул служебную лямку и дослужился до чина тайного советника. Есть в Каренине и черты свояка Толстого А. М. Кузминского, честолюбивого, корректного судебного деятеля.

Каренин также несколько похож на знакомого Толстого, барона Владимира Михайловича Менгдена (1826–1910), помещика и чиновника, дослужившегося до должности члена Государственного совета. По отзывам людей, его знавших, он был деятельным и корректным служакой, но черствым человеком. Говорили, что его два сына были неудачниками вследствие его тяжелого характера и строгости. Я помню только, что он был небольшого роста и непривлекателен. Его жена, Елизавета Ивановна (1822–1902), урожденная Бибикова, по первому мужу кн. Оболенская, была красива. В своем дневнике Толстой записал про нее: “Она прелесть, и какие могут быть отрадные отношения. Отчего я с сестрой не нахожу такого наслаждения? Может быть, вся прелесть состоит в том, чтобы стоять на пороге любви”. Описывая чету Карениных, он мог вообразить себе чету Менгденов и то, что случилось бы, если б она изменила мужу.

Предположение, что прототипом Каренина был К. П. Победоносцев, едва ли верно.

Облонский также тип собирательный. Обыкновенно предполагают, что Облонский списан с Василия Степановича Перфильева (1826–1890), приятеля Льва Николаевича, женатого на его троюродной сестре Прасковье Федоровне, дочери известного Федора Толстого, прозванного американцем. В 70-х годах Перфильев был московским гражданским вице-губернатором, а с 1878 г. – губернатором. Общее с Облонским у него было: склонность к удовольствиям и комфорту, добродушие, некоторый либерализм, благовоспитанность и так называемая порядочность. Но такие черты были свойственны и другим представителям высшего круга дворянства, привыкшим к роскоши, разорявшимся и по необходимости поступавшим на службу. В Стиве Облонском можно также видеть черты некоторых представителей рода князей Оболенских, на что указывает и его фамилия. Толстой знал следующих Оболенских: Андрея Васильевича, мужа А. А. Дьяковой, Дмитрия Александровича, либерального сановника, его брата Юрия Александровича, прожившего свое состояние, Дмитрия Дмитриевича, разорившегося от неудачных предприятий, Леонида Дмитриевича (мужа племянницы Льва Николаевича Елизаветы Валериановны) и др. Наружность Леонида Дмитриевича Оболенского (1844–1888) была похожа на наружность Степана Аркадьевича – довольно большой рост, белокурая борода, широкие плечи. Его добродушие, склонность к приятному препровождению времени также напоминают Облонского. Это подтверждается и тем, что в некоторых черновых вариантах романа Облонский назван Леонидом Дмитриевичем. Маловероятно предположение, что в Облонском можно видеть черты Дмитрия Дмитриевича Оболенского; насколько мне известно, Дмитрий Дмитриевич не увлекался женщинами, был добрым семьянином, неудачным дельцом и не был таким жуиром, каким изображен Стива Облонский.

Жена Стивы Облонского, Дарья Александровна (Долли), похожа на многих многодетных матерей и жен, которых знал Толстой. В ней есть черты С. А. Толстой, бывшей уже в 1872 г. матерью пятерых детей. Существовала и Долли (Дарья Александровна) Оболенская, жена Д. А. Оболенского, но в ней можно видеть скорее кн. Мягкую, чем Долли Облонскую.

Вронский – типичный гвардейский офицер из богатой аристократической семьи. Служба в гвардии накладывала определенный отпечаток на гвардейских офицеров. Не знаю, взяты ли с известного лица индивидуальные особенности Вронского – его энергичность, твердость его характера, ограниченность и условность его нравственных правил, его честолюбие, отношения к товарищам и женщинам. Толстой мог вспомнить гвардейских офицеров, знакомых ему по Крымской кампании, или тех, которых он знал во время своего пребывания в Петербурге.

Энергичная, сильная, некрасивая фигура Левина, его парадоксы, его склонность восставать против общепризнанных авторитетов, его искренность, отрицательное отношение к земству и суду, увлечение хозяйством, отношения с крестьянами, разочарование в науке, обращение к вере и многое другое, о чем будет сказано при обзоре отдельных эпизодов романа, – все это может быть с полным правом отнесено к самому Толстому. Это как бы плохой фотографический портрет Льва Николаевича 70-х годов. Но так же, как фотография улавливает лишь один момент изображаемого лица, так в переживаниях Левина отобразился лишь один период жизни Толстого. И в этой фотографии нет главного, что отличает Толстого от Левина, – нет творчества Толстого. Вместо этого Левин пишет дилетантскую статью о сельскохозяйственных рабочих. В ней отразилось лишь увлечение Толстого сельским хозяйством, увлечение, уже остывшее во время писания “Анны Карениной”. На субъективное значение образа Левина в литературе указывалась еще в 80-х годах.

В Кознышеве, мне кажется, есть черты Б. Н. Чичерина. Общее между ними: обширная эрудиция, умеренно либеральные взгляды, самоуверенность и то качество, которое называлось безукоризненной порядочностью. Лев Николаевич одно время был близок с Чичериным, был с ним “на ты”, но затем разочаровался в нем, отрицательно относясь к его гегельянству и якобы научным взглядам. Ученые исследования Чичерина по государственному праву и др., подобно книге Кознышева, не имели успеха в широкой публике.

Образ Николая Левина скорее, чем другие лица, выведенные в романе, можно назвать портретом. Толстой воспользовался для его изображения жизнью, характером и наружностью своего брата Дмитрия Николаевича. Об этом будет сказано далее, при сравнении отдельных эпизодов романа с действительностью.

Семья Щербацких типична для семей зажиточных помещиков, проводивших зимы в Москве, где они “вывозили в свет” своих дочерей. Такой семьей была семья кн. Сергея Александровича Щербатова, директора Лосиной фабрики. Одно время Толстой увлекался его дочерью, Прасковьей Сергеевной, впоследствии вышедшей замуж за известного археолога гр. С. А. Уварова. Такой же семьей была семья кн. Александра Алексеевича Щербатова, бывшего одно время московским городским головою. Припоминаются мне и другие подобные же семьи – кн. Трубецких, Львовых, Олсуфьевых, Сухотиных, Перфильевых, Горчаковых и др. В описании семьи Щербацких есть и черты семьи Берсов. В одном варианте романа говорится о Щербацких как об очень небогатой семье. Также небогаты были Берсы. Также у Берсов были три дочери. Однако семья Берсов не принадлежала к московскому высшему дворянскому обществу.

В Кити можно найти много черт, общих с молодой Софьей Андреевной, а в матери Кити есть черты матери Софьи Андреевны – Любови Александровны, урожденной Иславиной.

Перехожу к соображениям о происхождении отдельных эпизодов романа и о прототипах второстепенных лиц, в нем появляющихся.

Первая часть

глава v. Левин, так же как Толстой, отрицательно относится к земству. Дело в том, что земство имело право облагать земельным и другими налогами все сословия уезда и губернии, между тем как цензовые земские собрания состояли преимущественно из помещиков и происходили под председательством предводителя дворянства. Вследствие такого положения на должности председателя и членов земских управ, мировых судей и другие должности избирались обыкновенно небогатые помещики, нередко плохо работавшие и с несоразмерно большими окладами. Слова Левина, что земская служба “это – средство для уездной coterie [клики] наживать деньжонки”, были особенно приложимы к некоторым помещикам, бывшим крепостникам, Крапивенского уезда, которые враждебно относились к Толстому во время его службы мировым посредником, потому что при разверстывании земли между помещиками и крестьянами он вел дело беспристрастно, а не в их пользу.

глава v. У Левина “три тысячи десятин в Каразинском уезде”. У Толстого в начале 70-х годов также были крупные родовые имения – около 750 десятин в Ясной Поляне, около 1200 десятин при селе Никольском-Вяземском и купленное в 1871 г. большое имение (2500 десятин) в Самарской губернии. Впоследствии он купил еще 4000 десятин в Самарской губернии.

глава vi. Левин думал про себя, что, по мнению светского общества, он – “помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди”. В прежнее время в высшем дворянском кругу к неслужащим дворянам относились с некоторым пренебрежением. Помню, как один пожилой помещик сказал мне: “Уважающему себя дворянину надо стараться быть к пятидесяти годам либо действительным статским советником, либо полковником или генералом в отставке”.

глава x. Облонский “отдавал приказания липнувшим к нему татарам”. В больших московских ресторанах официантами в то время служили по большей части артели касимовских и казанских татар.

глава x. Облонский говорит: “– Вы все, Левины, дики”. В письме к А. А. Толстой Лев Николаевич писал в октябре 1865 г.: “В вас есть общая нам толстовская дикость. Недаром Федор Иванович [Толстой-американец] татуировался”.

глава xiv. Толстой, так же как Левин, относился отрицательно к спиритизму и в своих разговорах высказывал те же доводы, что и Левин. Впоследствии в “Плодах просвещения” он осмеял спиритов.

глава xxii. Бал, описанный в романе, происходил так, как он происходил в те времена во многих домах. Порядок танцев был такой: начинался бал с легкого вальса. Затем следовали четыре кадрили, потом мазурка с фигурами. После мазурки делался перерыв; пары, танцевавшие мазурку, обыкновенно вместе ужинали. Последним танцем был котильон – кадриль с разными фигурами, например – grand-rond (большой хоровод), chaîne (цепь) с вводными танцами – вальсом, мазуркой, галопом, гроссфатером и др. Дамы особенно дорожили мазуркой: на нее кавалеры приглашали тех дам, которые им больше нравились.

В лице Егорушки Корсунского Толстой изобразил Николая Сергеевича Римского-Корсакова (1829–1875), сына С. А. Римского-Корсакова и двоюродной сестры А. С. Грибоедова Софьи Алексеевны, послужившей ему, по преданию, прототипом Софьи в “Горе от ума”. Богач и красавец, элегантный, остроумный и веселый, он был в числе первых львов Петербурга и Москвы, любимцем света, душой балов и веселых затей. Он окончил Московский университет, затем служил вяземским предводителем дворянства; во время Крымской кампании поступил на военную службу и участвовал в обороне Севастополя. Толстой прекрасно знал его и его жену, Варвару Дмитриевну, урожденную Мергасову, считавшуюся одной из первых московских красавиц.

глава xxiv. Прототип Николая Левина, как сказано, – брат Льва Николаевича, Дмитрий. Подобно Николаю Левину, он жил в юности как монах, строго исполняя церковные обряды и избегая всяких удовольствий, в особенности женщин; над ним также смеялись, и его прозвали Ноем; также “вдруг его прорвало, он сблизился с самыми гадкими людьми и пустился в самый беспутный разгул”. Также он бил мальчика в припадке гнева, также дал какому-то недобросовестному человеку вексель, по которому пришлось платить его братьям, Льву и Сергею, также жил с некоей Машей, выкупленной им из публичного дома, также злоупотреблял алкоголем и т. д. В одном только есть различие между Николаем Левиным и Дмитрием Толстым. Николай Левин высказывает некоторые социалистические идеи и задумывает вместе с социалистом Крицким учредить слесарную артель на кооперативных началах; этого не мог предпринять Дмитрий Николаевич Толстой, умерший в 1856 г.; он только обдумывал некоторые улучшения в крепостных отношениях между помещиками и крестьянами, о чем сохранилась его записка (рукопись).

главы xxvi и xxvii. Левин в своем имении, его кабинет, оленьи рога, отцовский диван, пудовые гимнастические гири, собака Ласка, корова Пава и пр. – все это напоминает холостую жизнь Толстого в Ясной Поляне. С Толстым жила его пожилая родственница и воспитательница, Татьяна Александровна Ергольская. В черновиках романа есть упоминание о жившей с Левиным его мачехе, выпущенное в окончательном тексте. В Ясной Поляне жила и Агафья Михайловна, бывшая горничная бабушки Толстого, Пелагеи Николаевны, одно время бывшая ключницей. Однако в жизни Толстого она не играла той роли, которую играла Агафья Михайловна в жизни Левина. Об Агафье Михайловне, этой оригинальной представительнице бывших дворовых, писали Т. А. Кузминская, Т. Л. Толстая (“Друзья и гости Ясной Поляны”) и И. Л. Толстой в своих воспоминаниях.

“Левин едва помнил свою мать. Понятие о ней было для него священным воспоминанием…” Толстой также не помнил своей матери и также идеализировал ее.

глава xxviii. “– У каждого есть в душе свои skeletons [скелеты]”, – говорит Анна. Это выражение взято из английских романов. Выражением skeletons in the closet (скелеты в чулане) назывались постыдные тайны человека или семьи, которые тщательно скрываются от посторонних.

глава xxix. Анна в вагоне испытывает тряску и резкие переходы от тепла к холоду. В 70-х годах на железных дорогах еще не было удобств, введенных позднее: не было пульмановских тележек, парового отопления, электрического освещения и т. п. В первом классе были кресла, раскладывавшиеся на ночь.

глава xxxii. Графиня Лидия Ивановна некоторыми чертами напоминает гр. Антонину Дмитриевну Блудову (1812–1891), дочь Д. Н. Блудова, министра внутренних дел при Николае I и председателя Государственного совета при Александре II. Она была близка к славянофильству, занималась благотворительной деятельностью, носившей религиозный характер. Толстой бывал у Блудовых в 1856–1857 гг., как видно из его дневника.

глава xxxiv. Эпизод с новой каской, в которую офицер Бузулуков наложил взятые им на балу фрукты и конфеты, что считалось крайне неприличным, действительно произошел с каким-то офицером. Я в то время слышал об этом анекдоте.

Вторая часть

главы i – iii. Болезнь Кити после ее романа с Вронским напоминает болезнь свояченицы Толстого, Татьяны Андреевны Кузминской (урожденной Берс), после ее неудачного романа с братом Льва Николаевича, Сергеем Николаевичем, о чем она рассказывает в своих воспоминаниях.

глава v. Действительный случай послужил материалом для рассказа о том, как два офицера преследовали жену титулярного советника и как Вронский мирил их с ее мужем. 15 марта 1874 г. Толстой писал своей свояченице, Т. А. Кузминской: “Спроси у Саши брата, можно ли мне в романе, который я пишу, поместить историю, которую он мне рассказывал об офицерах, разлетевшихся к мужней жене вместо мамзели и как он их вытолкнул и потом они извинялись… История эта прелестна сама по себе, да и мне необходима”.

глава vii. Разговор Каренина о всеобщей воинской повинности относится к указу 1 января 1874 г., которым двадцатипятилетний срок солдатской службы был сокращен до шести лет и воинская повинность распространена на все сословия.

У гр. Лидии Ивановны был миссионер из Индии сэр Джон. В начале 70-х годов Толстой познакомился в Москве с приехавшим из Индии миссионером Mr. Long. Последний приезжал в Ясную Поляну. Помню его окладистую седую бороду, его плохой французский язык и как, ища тему для разговора с моей матерью, он несколько раз спрашивал ее: “Avez-vous été à Paris? [Были ли вы в Париже?]” Отец нашел его мало интересным.

главы xii – xvii. Эти главы опять напоминают холостую жизнь Толстого в Ясной Поляне. Колпик – это название одной из его лошадей (смирная буланая лошадка); Ласка – это сеттер Дора; Чефировка, Суры – селения Крапивенского уезда. Продажа Облонским леса на сруб купцу Рябинину напоминает, как в 60-х годах Толстой продал лес на сруб в своем имении Никольском-Вяземском купцу Черемушкину. По-видимому, он вспомнил фамилию Черемушкина, назвав покупателя леса у Облонского Рябининым (черемуха и рябина).

“Левин начал… сочинение о хозяйстве, план которого состоял в том, чтобы характер рабочего в хозяйстве был принимаем за абсолютное данное, как климат и почва, и чтобы, следовательно, все положения науки о хозяйстве выводились не из одних данных почвы и климата, но из данных почвы, климата и известного неизменного характера рабочего”. По-видимому, это одна из мыслей Толстого того времени, когда он занимался сельским хозяйством. В 60-х и 70-х годах крестьяне, недавно избавившиеся от барщины, еще не привыкли к новым условиям работы у землевладельцев и противились нововведениям. Это могло навести Толстого на мысль о неизменности характера сельскохозяйственного рабочего.

глава xviii. “Мать Вронского, узнав о его связи [с Карениной], сначала была довольна… ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете”. В своей “Исповеди” Толстой пишет: “Добрая тетушка моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтобы я имел связь с замужней женщиной: «Rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut»”.

главы xxiv и xxv. Толстой никогда не бывал на офицерских скачках. Он описал их по расспросам у людей, бывавших на них. Ему помогло его основательное знание лошади и верховой езды. Много подробностей ему сообщил его хороший знакомый, коннозаводчик кн. Д. Д. Оболенский. Он же рассказал, как об исключительном случае, о том, как на красносельских скачках кн. Дмитрий Борисович Голицын, подобно Вронскому, неловким движением, при перескакивании через препятствие, сломал спину своей лошади. Название лошади Фру-Фру взято из одной французской комедии. Махотин, выигравший скачку, напоминает, по мнению Д. Д. Оболенского, А. Д. Милютина, сына военного министра.

глава xxvi. Упоминающийся здесь знаменитый путешественник по Китаю – вероятно, И. Я. Пясецкий; его книга “Путешествие по Китаю” была издана в 1874 г.

главы xxxii и xxxiii. Мадам Шталь и ее воспитанница Варенька, по свидетельству Софьи Андреевны, напоминают кн. Елену Александровну Голицыну, урожденную Дондукову-Корсакову, и ее воспитанницу Катеньку. Рассказ о происхождении Вареньки взят из семейных преданий Толстых.

В романе мы читаем о мадам Шталь: “Когда она родила, уже разведясь с мужем, первого ребенка, ребенок этот тотчас же умер, и родные г-жи Шталь, зная ее чувствительность и боясь, чтоб это известие не убило ее, подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же доме в Петербурге дочь придворного повара. Это была Варенька”. Толстой пишет в своих воспоминаниях, что его тетка, Александра Ильинична Остен-Сакен, “родила, когда уже разошлась с своим мужем. Ее ребенок умер и его подменили дочерью придворного повара”. Эта приемная дочь Александры Ильиничны, Пашенька, росла и воспитывалась вместе с Львом Николаевичем, его братьями и сестрой.

Третья часть

главы i – iv. В этих главах все напоминает самого автора и Ясную Поляну. Следующие слова можно целиком отнести к Толстому: “Для Константина народ был только главный участник в общем труде…” Он испытывал “какую-то кровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы…”. В своей “Исповеди” Толстой также пишет о своей “почти физической любви к мужику”. Левин “долго жил в самых близких отношениях к мужикам как хозяин и [мировой] посредник, а главное как советчик (мужики верили ему и ходили верст за сорок к нему советоваться)”. Несмотря на то что в те времена крестьяне вообще мало доверяли “господам”, они, так же как к Левину, приходили советоваться и к Толстому. Помню, как почти ежедневно у крыльца яснополянского дома крестьяне, иногда прибывшие из дальних деревень, ждали Льва Николаевича и, когда он к ним выходил, пространно поверяли ему свои семейные, судебные и имущественные дела, советовались с ним.

Левин говорит: “Когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы”. Также и Толстой возмущался по поводу обыска в Ясной Поляне, произведенного жандармами в 1862 г.

Мнения Левина, высказанные им в разговоре с братом, о земстве, мировых судьях и медицине, близки к мнениям Толстого того времени, с той оговоркой, что автор, стараясь быть объективным, по-видимому, сгустил краски. Однако мнение Левина о народном образовании нельзя приписать Толстому. Как раз во время писания “Анны Карениной” Толстой вновь был занят вопросами народного образования, писал свою “Азбуку” и книги для чтения.

Описание косьбы Левина с крестьянами – это впечатления самого Толстого. В 1870 г. он по целым дням работал на покосе вместе с яснополянскими крестьянами. Упоминаемый в романе Калиновый луг находится около речки Воронки в Ясной Поляне.

Ермил и Тит – имена крестьян Ясной Поляны.

глава vii. Степан Аркадьевич “напоминает о себе в министерстве”. Чиновникам, служившим в провинции (к которой в то время принадлежала и Москва), полезно было помнить французскую поговорку: les absents ont toujours tort (отсутствующие всегда неправы) и иногда показываться в Петербурге, в министерстве, для того чтобы получить повышение по службе. Свояк Толстого, А. М. Кузминский, не раз именно с этой целью ездил в Петербург.

главы viii – x. Имение Облонских Ергушово напоминает имение сестры Толстого, Марии Николаевны, Покровское, а также и Ясную Поляну. В Покровском была бесхозяйственность, как и в Ергушове.

Поездка в церковь Дарьи Александровны для причащения детей похожа на такие же поездки С. А. Толстой. Церковь, к приходу которой принадлежала Ясная Поляна, находилась в двух с половиной верстах от нее; Ергушово также, по-видимому, было не близко от приходской церкви, так как Дарья Александровна поехала туда в коляске. Ее меньшая дочь, Лили, после причастия сказала священнику по-английски: “Please, some more [Пожалуйста, еще]”. Нечто в том же роде было сказано маленьким сыном Толстого Лелей (Львом), когда его причащали. Софья Андреевна в письме к мужу от 30 июня 1871 г. писала: “…других причащали и дали пить теплое и есть просвиру, а он поднял головку и кричит: и Леле полалуста. Потом, когда понесли это блюдечко в алтарь, он закричал: Лели мор оно”. В своих записках “Моя жизнь” Софья Андреевна записала, что Леля сказал: “Лели please some more”.

Купанье Дарьи Александровны с детьми также похоже на купанье Софьи Андреевны с ее детьми. В полутора верстах от дома на речке Воронке была сделана запруда и построена купальня, огражденная, так же как в Ергушове, соломенными щитами; туда ездили купаться на “катках”, как назывался экипаж, обыкновенно называемый долгушей или линейкой. Разговоры Дарьи Александровны с бабами напоминают подобные же разговоры Софьи Андреевны с бабами.

глава xii. Мысли Левина, когда он провел ночь на копне сена, – это мысли самого Толстого незадолго до его женитьбы: “…отречение от своей старой жизни, от своих бесполезных знаний, от своего ни к чему не нужного образования… Иметь работу и необходимость работы? Оставить Покровское? Купить землю? Приписаться в [крестьянское] общество? Жениться на крестьянке?” Всю свою жизнь Лев Николаевич мечтал об “отречении от старой жизни”, об уходе от нее. Незадолго до его женитьбы ему приходила мысль жениться на крестьянке. Вспоминаю, как позднее он однажды рассказал мне и брату Илье, что один помещик (не помню его имени), женившийся вторым браком на крестьянке, сказал: “Теперь я чувствую себя дома”. Отец, очевидно, сочувствовал этому помещику.

глава xiii. Развод между супругами в дореволюционное время был обставлен трудными, циническими и дорогими условиями. По тогдашнему закону, следующие три случая могли служить поводами к разводу: физические недостатки супругов, безвестное пятилетнее отсутствие одного из супругов и прелюбодеяние. Когда не было первых двух условий, приходилось прибегать к третьему. Но для узаконения развода прелюбодеяние должно было быть реально и формально доказано. Тогда невиновный супруг получал право на вторичный брак и на своих детей, а виновный лишался этих прав. Развод Карениных, следовательно, мог осуществиться либо доказательством измены Анны мужу, причем она лишалась прав на сына и на вторичный брак (с Вронским), либо принятием на себя несуществующей вины Алексеем Александровичем. Это принятие на себя вины должно было быть удостоверено консисторскими чиновниками, известными своей подкупностью. Ни в чем не повинный Алексей Александрович должен был разыграть комедию не содеянного им прелюбодеяния с какой-нибудь подкупленной женщиной, а подкупленные свидетели должны были представить этому неопровержимые доказательства. Тогда он, а не Анна, лишался прав на сына и на вторичный брак. Такая процедура была незаконна, однако нередко практиковалась.

глава xiv. “Министерство, враждебное Алексею Александровичу…” Действия министров царского правительства нередко бывали не только не согласованы между собой, но даже враждебны; первого министра не было. Министерства были объединены впервые при Николае II, когда первым министром был назначен С. Ю. Витте.

глава xviii. “Неожиданный молодой гость, которого привезла Сафо… был однако такой важный гость, что, несмотря на его молодость, обе дамы встали, встречая его”. Этот гость был, очевидно, одним из великих князей. В светском обществе, когда входил в комнату один из великих князей, было принято вставать всем, даже пожилым дамам.

главы xx и xxi. Прототипами Серпуховского могли быть военные, знакомые Толстому по Севастопольской кампании, например, А. Д. Столыпин, впоследствии генерал-адъютант, занимавший видные должности, или Н. А. Крыжановский, генерал, бывший в 60-х годах варшавским, а в 70-х годах оренбургским генерал-губернатором. Толстой виделся с ним после войны в 1862 и 1876 гг.

главы xxiv и xxvii. Неудачи по хозяйству Левина были общими у помещиков того времени. После отмены крепостного права хозяйство в имениях долго не могло наладиться. Помещики терпели убытки отчасти от дешевых цен на хлеб, отчасти от непривычки рабочих к новым формам труда (после барщины); крестьяне же бедствовали вследствие обременительных налогов, своей бесправности и традиционного трехполья на выпаханной земле. Разумеется, они относились к помещичьему хозяйству или равнодушно, или враждебно.

Богатый мужик, у которого останавливался Левин, был, в сущности, небольшим помещиком: он купил 120 десятин и снимал у помещицы еще 300. Когда Толстой ездил в свое самарское имение, он останавливался по дороге у одного зажиточного крестьянина. По-видимому, он о нем и вспомнил. В то время в Самарской губернии можно было дешево купить и арендовать землю, дававшую в благоприятные годы большие урожаи. В Центральной России это было труднее, – земля ценилась дороже; здесь доходы разбогатевших крестьян большей частью приобретались мелкой торговлей и ростовщичеством, а не земледельческим трудом.

главы xxvi и xxvii. Описывая Свияжского, Толстой, по-видимому, имел в виду некоторые черты Петра Федоровича Самарина, с которым был хорошо знаком и часто видался в 70-х годах. Я предполагаю, что основа взглядов на жизнь Самарина была для Льва Николаевича так же загадочна, как и основа взглядов на жизнь Свияжского. Самарин был богатым помещиком, предводителем сперва Епифанского уезда, затем, с 1873 по 1880 г., тульским губернским предводителем. Он, как и Свияжский, был умен, хорошо образован и либерален, хотя, может быть, менее либерален, чем Свияжский. Он не был славянофилом, как его братья, Юрий и Дмитрий. Так же как Свияжский, он жил очень дружно со своей женой; детей у них также не было.

Мнения “помещика с седыми усами… очевидно, закоренелого крепостника и деревенского старожила, страстного сельского хозяина” можно было в те времена услышать от многих, особенно некрупных, помещиков, живших в своих имениях и на доходы со своих имений. Между прочим, такие же мнения высказывались братом Льва Николаевича, Сергеем Николаевичем, и поэтом А. А. Фетом.

глава xxviii. Свияжский предлагает Левину осмотреть “интересный провал в казенном лесу”. Такие провалы, образовавшиеся от действия подземных вод и оседания земли, находились в казенном лесу Засека, близ Ясной Поляны.

глава xxix. Планы Левина о привлечении крестьян к участию от прибылей в хозяйстве в его имении напоминают проект, который Толстой пытался осуществить с крестьянами Ясной Поляны в конце 50-х годов, когда он заменил барщину оброком. Резунов и Шураев – фамилии крестьян Ясной Поляны.

глава xxxi. “Смерть, неизбежный конец всего, в первый раз с неотразимою силой представилась” Левину. Толстой в первый раз почувствовал страх перед неизбежностью смерти после того, как умер его брат Николай в 1860 г. В сентябре 1869 г., ночуя в арзамасской гостинице, он особенно остро испытал то же чувство – беспричинную, неописуемую тоску, страх, ужас, о чем писал жене.

Воспоминание о том, как в отсутствие Федора Богдановича Левин с братом перекидывались подушками, – это воспоминание детства самого Льва Николаевича. Федор Богданович – это немец Федор Иванович Рессель, дядька Толстых; он же выведен в “Детстве и отрочестве” в лице Карла Ивановича.

Четвертая часть

глава i. В 1874 г. в Петербург приезжал принц Альфред Эдинбургский, жених дочери Александра II, Марии Александровны. По-видимому, Толстой имел в виду именно его, когда писал об иностранном принце, которого сопровождал Вронский.

глава vii. Левин, вернувшись с медвежьей охоты, мерил аршином свежую медвежью шкуру. Толстой охотился на медведей в 1859 г. 21 декабря он убил медведя, а 22-го его погрызла раненная им медведица, которая потом была убита другим охотником. Об этом он написал рассказ “Охота пуще неволи”. Выделанная шкура этой медведицы сохранялась в Ясной Поляне, а позднее – в хамовническом доме Толстых.

главы vii, ix. Степан Аркадьевич пригласил к обеду “известного чудака-энтузиаста Песцова, либерала, говоруна, музыканта, историка и милейшего пятидесятилетнего юношу”. В Песцове можно заметить некоторые черты С. А. Юрьева (1821–1888), левого славянофила, любителя искусств и поэзии, впоследствии председателя Общества любителей русской словесности и редактора журнала “Русская мысль”. Он, так же как Песцов, был сторонником женского образования. Славянофильский оттенок в Песцове виден по тому, что он, как и Юрьев, видел “хоровое начало” в сельской общине. В черновиках романа Песцов назван Юркиным. Есть в Песцове также черты известного критика и искусствоведа В. В. Стасова.

глава x. В 1871 г. министром народного просвещения Д. А. Толстым был проведен новый гимназический устав, по которому в основу преподавания в классических гимназиях было положено изучение греческого и латинского языков и изъяты были естественные науки. Такая программа считалась хорошим средством для борьбы с “нигилизмом”. В русском обществе реформа Д. А. Толстого возбудила большие споры, причем большей частью высказывалось отрицательное отношение к ней. По поводу этой реформы и велись разговоры гостями Облонского.

глава xiii. Левин объяснился с Кити, написав только первые буквы тех слов, которые он хотел ей сказать. Кити по этим буквам угадала самые слова.

Такое же объяснение было у Льва Николаевича с Софьей Андреевной. Об этом она записала в своем дневнике. Т. А. Кузминская в своей книге “Моя жизнь дома и в Ясной Поляне” рассказала, как это произошло. Она была в то время пятнадцатилетней девочкой и, по ее словам, слышала этот разговор, спрятавшись под фортепьяно, чтобы ее не просили петь. Вот что она писала: “Вошли Л. Н. и Соня. Л. Н. спросил ее: Софья Андреевна, можете прочесть что я напишу начальными буквами? – Могу, решительно ответила Соня, глядя ему прямо в глаза. Некоторые слова он подсказал ей. Угаданные слова были: «Ваша молодость и потребность счастья слишком живо напоминают мне мою старость и невозможность счастья». – Ну еще, говорил Л. Н., и написал первые буквы следующей фразы: «В вашей семье существует ложный взгляд на меня и вашу сестру Лизу. Защитите меня вы с вашей сестрой Танечкой». Софья Андреевна угадала и эти слова”. Оговорка Т. А. Кузминской, что некоторые слова были подсказаны Львом Николаевичем, несколько ослабляет впечатление от этой удивительной прозорливости Софьи Андреевны. Какие слова были подсказаны, остается неизвестным. В романе такой оговорки нет.

главы xiv – xvi. Эти главы автобиографичны. На вопрос князя Щербацкого о дне свадьбы Левин отвечает: “—…по-моему, нынче благословить, а завтра свадьба. – Ну, полно, mon cher, глупости! – Ну, через неделю”.

Толстой перед своей женитьбой отвечал родителям своей невесты в таком же роде. Согласие на его предложение было дано 16 сентября 1862 г., а венчался он через семь дней после этого, 23 сентября.

Автобиографично и признание Левина в том, что он не так чист, как она, и что он – неверующий. Так же как Толстой, Левин передал своей невесте свой холостой дневник, который он и писал “в виду будущей невесты”; его невеста, так же как Софья Андреевна, была огорчена чтением этого дневника.

глава xvi. Фульд – известный московский ювелир.

глава xvii. Родильная горячка Анны напоминает родильную горячку, бывшую у Софьи Андреевны после рождения ее дочери Марии (12 февраля 1871 г.). После болезни ей, так же как Анне, обрили голову во избежание падения волос; пока волосы не отросли, она носила чепчик.

Пятая часть

глава i. Толстой перед своей свадьбой, так же как Левин, не верил в учение православной церкви и, вероятно, сознался в этом священнику на исповеди, обязательной перед свадьбой.

глава ii. Так же как Левин, Толстой опоздал на свое венчание из-за отсутствия чистой рубашки. Об этом рассказывает Т. А. Кузминская в своих воспоминаниях.

главы iv – vi. Описывая свадьбу Левина, Толстой вспоминал о своей женитьбе. Показательна в этом отношении следующая описка в одном из вариантов романа. После слов: “Левин расслышал молитву «О ныне обручающихся рабе божьем»” – в черновике написано слово “Льве”, зачеркнутое и замененное словом “Константине”.

главы ix – xii. Некоторые черты художника Михайлова напоминают известного художника И. Н. Крамского. Крамской приезжал в Ясную Поляну в 1872 г., написал два портрета Толстого и много с ним разговаривал. Реализм, которого придерживался Михайлов в изображении Христа в своей картине “Христос перед Пилатом”, был в то время новым направлением в живописи, отразившимся, между прочим, в картине Крамского “Христос в пустыне”. На эту тему и шел разговор между Михайловым и Голенищевым.

глава xiv. “Вообще, тот медовый месяц, то есть месяц после свадьбы, от которого, по преданию, ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но остался в воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их жизни”. То же самое не раз говорил Толстой о первом месяце, прожитым им после своей свадьбы.

глава xvi. Долли возила на детский бал к Сарматским Гришу и Таню; Таня была одета маркизой. Это напоминает мне, как однажды на святках, в начале 70-х годов, моя мать нарядила меня маркизой, а сестру Таню – маркизом, и как она нас учила в этих костюмах танцевать польку с фигурами.

глава xvii. Описывая смерть Николая Левина, Толстой вспомнил последние дни своего брата Дмитрия (умер 22 января 1856 г.), подробно описанные им в “Воспоминаниях”. Он вспомнил также смерть старшего брата Николая, умершего в 1860 г. Лев Николаевич не был при смерти Дмитрия, уехав за несколько дней до нее; Николай же умер при нем.

Предсмертные слова Николая Левина, как выше упомянуто, напоминают предсмертные слова Киселева.

глава xxiv. “Поздравление кончалось”. Подразумевается, что это поздравление вновь награжденных сановников происходило в Зимнем дворце. На этом приеме все дамы, даже старухи, должны были быть в декольтированных платьях. Разумеется, такой туалет не мог подходить к наружности и возрасту графини Лидии Ивановны, и ей пришлось прибегать к особым ухищрениям, чтобы не казаться смешной.

Шестая часть

глава i. В главах I–VIII опять многое напоминает Ясную Поляну. Левину “немного жалко было своего левинского мира и порядка, который был заглушаем этим наплывом «щербацкого элемента», как он говорил себе”. Заменив Левина Толстым, а “щербацкий элемент” – “берсовским элементом”, мы перенесемся в яснополянскую усадьбу 70-х годов. Как в усадьбе Левина каждое лето жила семья сестры Кити, Долли Облонской, так же в яснополянском флигеле каждое лето жила семья сестры Софьи Андреевны, Татьяны Андреевны Кузминской.

глава ii. Даже мелкие подробности напоминают яснополянскую жизнь того времени, например, вопрос о том, варить ли малиновое варенье с водой или без воды. Я помню, как в Ясную Поляну приезжал по делам издания “Азбуки” Ф. Ф. Рис, толстый белокурый немец, владелец типографии в Москве. Увидав, что в Ясной Поляне варят малиновое варенье с водой, он посоветовал варить его без воды. Этот способ сперва вызвал недоверие, но затем был испробован и одобрен.

глава ii. Покупка разных материй и других предметов домашнего обихода на “дешевом товаре” часто практиковалась Софьей Андреевной и Татьяной Андреевной. “Дешевый товар”, или “дешевка”, – это распродажа магазинами по дешевой цене бракованных или залежалых товаров и остатков (большей частью на пасхальной неделе).

глава ii. “Левин никогда не называл княгиню maman, как это делают зятья, и это было неприятно княгине”. “Левин, несмотря на то, что он очень любил и уважал княгиню, не мог, не осквернив чувства к своей умершей матери, называть ее так”. По той же причине Лев Николаевич называл свою тещу не “maman” или каким-нибудь другим словом, употребляемым при обращении к матери, а просто Любовью Александровной.

глава viii. “В строящемся флигеле рядчик испортил лестницу, срубив ее отдельно и не разочтя подъем, так что ступени все вышли покатые… Теперь рядчик хотел, оставив эту же лестницу, прибавить три ступени”. Он был уверен, что это исправит лестницу. Он говорил: “– Как, значит, возьмется снизу… пойдеть, пойдеть и придеть”. То же случилось в Ясной Поляне, когда Толстой в 1872 г. перестраивал лестницу в пристройке к дому. Выражение “пойдет, пойдет и придет” он обычно применял к работам, делаемым “на авось”, без плана и предварительного расчета.

глава ix. Охота Левина с Облонским и Весловским напоминает поездки на охоту Толстого в 70-х годах. Первое болото, на которое заезжал Левин с своими гостями, – это болото по ручью Диготне, в семи верстах от Ясной Поляны; большое Гвоздевское болото, поросшее осокой и ольхой и с мельницей вблизи, – это болото по речке Солове, около села Карамышева, в двадцати верстах от Ясной Поляны. Левин говорит: “– В Гвоздеве болото дупелиное по сю сторону, а за Гвоздевым идут чудные бекасиные болота, и дупеля бывают”. Левин не договаривает, и читателю неясно: по сю сторону чего? Толстой имел в виду болото, разделенное на две части полотном железной дороги. В 1873 или 1874 г. Лев Николаевич ездил на эти болота вместе со своим гостем, скрипачом Ипполитом Михайловичем Нагорновым. Помню, как он остался недоволен тем, что Нагорнов, так же как Весловский, нечаянно выстрелил, и тем, что Нагорнов, проезжая через деревню, застрелил собаку, гнавшуюся за сеттером Льва Николаевича, Дорой. У Ласки, собаки Левина, также есть свой прототип: это желтый сеттер Толстого, Дора, названная так в честь героини романа Диккенса “Давид Копперфильд”.

главы xiv и xv. В рассказе о том, как Левин ревновал Кити к Весловскому, Толстой беспощадно описал самого себя. Эпизод окончился тем, что Левин сказал Весловскому: “– Я велел вам закладывать лошадей. – То есть как? – начал с удивлением Весловский. – Куда же ехать? – Вам, на железную дорогу, – мрачно сказал Левин…” В своих воспоминаниях Т. А. Кузминская рассказывает о двух случаях выпроваживания гостей из Ясной Поляны. В первый раз, в 1863 г., был изгнан Анатолий Шостак, ухаживавший за Татьяной Андреевной. “Лев Николаевич велел заложить лошадей, а Соня сказала Анатолию, что ввиду ее скорой болезни она думает, что ему будет лучше уехать”.

Во второй раз, по словам Кузминской, Лев Николаевич попросил уехать своего знакомого Рафаила Писарева. Это было в сентябре 1871 г. Писарев был помещиком Епифанского уезда, очень красивым, высокого роста, мускулистым молодым человеком. Между прочим, он рассказывал, что, путешествуя по Индии, он застрелил тигра, вскочившего на слона, на котором он ехал. По своему характеру он не был похож на Весловского. Т. А. Кузминская пишет: “Соня, сидя у самовара, разливала чай. Писарев сидел около нее. По-моему, это была его единственная вина. Он помогал Соне передавать чашки с чаем… Он весело шутил, смеялся, нагибаясь иногда в ее сторону, чтобы что-либо сказать ей. Я наблюдала за Львом Николаевичем. Бледный, с расстроенным лицом, он вставал из-за стола, ходил по комнате, уходил, опять приходил и невольно мне передал свою тревогу. Соня также заметила это и не знала, как ей поступить. Кончилось тем, что на другое утро, по приказанию Льва Николаевича, был подан экипаж, и лакей доложил молодому человеку, что лошади для него готовы”. Из рассказов Кузминской следует, что Писарев был изгнан тем же способом, каким был изгнан Анатолий Шостак: обоим сказали, что лошади для них готовы. Я в этом сомневаюсь. Я помню рассказ о ревности моего отца к Писареву, но не слыхал о том, чтобы ему сказали: “Лошади для вас готовы”.

глава xix. Толстой бывал в нескольких богатых усадьбах, похожих на усадьбу Вронского. Больше других на нее похожи усадьба П. П. Новосильцева в селе Воине Мценского уезда и усадьба графа А. П. Бобринского в Богородицке (Тульской губ.). Про усадьбу Новосильцева Лев Николаевич писал в 1865 г. жене: “Все для изящества и тщеславия, – парки, беседки, пруды, points de vue [виды на ландшафт] и очень хорошо”. У Бобринского он был, вероятно, в 1873 г., когда охотился вместе с Д. Д. Оболенским в Богородицком уезде. Бобринский был одним из самых богатых землевладельцев Тульской губ. Так же как Вронский, он построил на свой счет больницу (в Богородицке).

глава xix. Анна говорит про живущего у Вронского доктора: “Не то что совсем нигилист, но, знаешь, ест ножом…” Есть ножом, т. е. класть пищу в рот ножом, а не вилкой, считалось, да и теперь многими считается, дурной манерой. По мнению Анны, такие дурные манеры должны были быть у “нигилистов”.

глава xxv. Анна получила ящик книг от Готье. У Готье был известный в Москве магазин французских и английских книг.

главы xxvi – xxx. На каких дворянских собраниях бывал Толстой – не выяснено. О том, что он бывал на них, можно судить по тому, что в сундуке в Ясной Поляне хранились два дворянских мундира, один – его отца, другой – его самого. Дворянские собрания собирались раз в три года. Во время писания романа Тульское дворянское собрание происходило в 1873 г. Может быть, Толстой был на этом собрании, а может быть, только слышал рассказы о нем от приезжавших к нему дворян. Кашинское дворянское собрание во многом напоминает Тульское дворянское собрание этого года. До 1873 г. предводителем был Минин, крепостник, про которого можно было сказать то же, что сказал Кознышев про Снеткова, что “он во всем всегда держал сторону дворянства, он прямо противодействовал распространению народного образования и придавал земству, долженствующему иметь такое громадное значение, сословный характер”.

В романе описывается, как в Кашине на место Снеткова был выбран Неведовский, дворянин с более современным направлением, сочувствующий земству. Также в Туле в декабре 1873 г. был выбран вместо Минина Петр Федорович Самарин, образованный человек, сторонник реформ.

Надо знать статью закона о выборах предводителей дворянства для того, чтобы понять, как они происходили. По этой статье было обязательным выбрать двух лиц – предводителя и кандидата к нему, но они не выбирались каждый отдельно, а получивший большее число шаров становился предводителем, меньшее – кандидатом. Поэтому, если первый баллотировавшийся был выбран, это еще не значило, что он будет предводителем. Второй выбранный мог получить большее число шаров, и тогда он становился предводителем. Поэтому надо было подстроить выборы так, чтобы менее желательный для большинства – первый или второй из баллотирующихся – был выбран меньшим числом шаров, чем желательный, но не был бы забаллотирован, так как, если бы было выбрано только одно лицо, остальные же были бы забаллотированы, выборы признавались несостоявшимися. На игре по этой статье и велись интриги. Когда Снетков был избран, партия Неведовского старалась провести своего кандидата большим числом шаров, чем Снеткова, что ей и удалось.

Седьмая часть

глава i. Левин в Москве – это Толстой в Москве. Там он также торопился, также “чем больше ничего не делал, тем меньше у него оставалось времени”. Кити “видела, что он здесь не настоящий”.

глава iii. В разговоре с Метровым Левин высказал мнение, что “русский рабочий имеет совершенно особенный от других народов взгляд на землю… этот взгляд русского народа вытекает из сознания им своего призвания заселить огромные, незанятые пространства на востоке”. Подтверждение мысли о таком призвании русского народа Толстой видел в истории возникновения селений, соседних с его самарским имением. Эти селения возникли сравнительно недавно – за последние сто лет – путем переселений крестьян из центральных губерний. Переселения эти происходили и в 70-х годах – далее на Восток, в Сибирь. Однако переселялись крестьяне не потому, что считали это своим призванием, а потому, что на родине, особенно при крепостном праве, их жизнь была невыносима; переселение на новые земли было простейшим выходом из положения. Одно время Толстой обдумывал план литературного произведения, описывающего жизнь переселенцев.

глава iii. Упоминаемый “университетский вопрос” является, вероятно, отражением истории, разыгравшейся в Московском университете в 1867 г., когда между профессорами произошел раскол по вопросу о выборе проф. Лешкова. В результате происшедшей борьбы трое молодых профессоров (Б. Н. Чичерин, Ф. М. Дмитриев и С. А. Рачинский) оставили университет.

глава iv. Арсений Львов отчасти напоминает поэта Ф. И. Тютчева. “Он всю свою жизнь провел в столицах и заграницей, где он воспитывался и служил дипломатом”. Как известно, Тютчев был дипломатом и много лет жил за границей. Сходство заметно и в описании наружности Арсения Львова: “Прекрасное, тонкое и молодое еще лицо его, которому курчавые, блестящие серебряные волосы придавали еще более породистое выражение, просияло улыбкой”. В августе 1871 г. Толстой встретил в поезде Ф. И. Тютчева и писал о нем А. Фету: “Четыре станции говорил и слушал этого величественного и простого и такого глубокого, настояще умного старика”. В Арсении Львове, мне кажется, можно видеть также черты кн. Евгения Владимировича Львова или его брата, Владимира Владимировича. Левин говорит, что он не видал лучше воспитанных детей, чем дети (два мальчика) Львова. Когда мне было 11–12 лет, в Ясную Поляну приезжал кн. Е. В. Львов со своими двумя сыновьями, Алексеем и Владимиром. Помню, что мой отец ставил их нам в пример, как особенно благовоспитанных мальчиков.

глава v. “Фантазия «Король Лир в степи»” – имеется в виду сюита М. А. Балакирева “Король Лир”, написанная в 1860 г. В средней части этой сюиты есть эпизод, изображающий короля Лира с шутом в пустыне во время бури; есть также тема Корделии, нежная и грустная. Толстой устами Левина высказывает свое отрицательное отношение к программной музыке.

глава vi. Процесс иностранца, о котором идет речь в салоне графини Боль, – это, очевидно, отражение дела железнодорожного предпринимателя и дельца Струсберга, разбиравшегося в Московской судебной палате в 1875 г.

главы vii и viii. Клуб, описанный в этих главах, – это московский так называемый Английский клуб, помещавшийся на Тверской, в доме Шаблыкина; в настоящее время там находится Музей Революции. Широкий полукруглый двор, швейцар в перевязи, ковровая лестница, статуя на площадке; комнаты – столовая, большая, где играли в коммерческие игры, читальня, диванная, умная (где велись “умные” разговоры) и инфернальная, где велась азартная игра; отдельный стол с водками и всевозможными закусками, взаимные угощения членов клуба шампанским, подаваемым стаканчиками на подносе; прозвище старых членов клуба шлюпиками (подобно старым грибам или разбитым яйцам) и пр. – все это напоминает московский Английский клуб, этот “храм праздности”, как его назвал Степан Аркадьевич.

главы xiii – xvi. Описание родов Кити – это описание родов Софьи Андреевны. Елизавета Петровна – это Мария Ивановна Абрамова, тульская акушерка, бывшая при родах Софьи Андреевны.

главы xxi и xxii. В лице Ландау Толстой, вероятно, изобразил медиума Юма (Hume), которого видел в Париже в 1857 г. и в Петербурге в 1859 г. Юм был популярной личностью в парижских салонах. В 1859 г. он приезжал в Россию вместе с известным богачом и меценатом гр. Г. И. Кушелевым-Безбородко. В России он, по выражению одного современного журнала, сделал свой лучший фокус – женился на богатой родственнице гр. Кушелева-Безбородко. Превращение Ландау в графа Беззубова в романе является, по-видимому, отражением этого эпизода, на что намекает и характерное для Толстого сходство имен (Безбородко и Беззубов). Юм выступал со своими медиумическими опытами в России также в 1871–1875 гг.

глава xxix. Анна читает вывеску: “Тютькин coiffeur [парикмахер]”. Одно время на Толстого работал портной Тютькин.

Восьмая часть

глава i. “На смену вопросов иноверцев, американских друзей, самарского голода, выставки, спиритизма стал славянский вопрос”. Вопрос об “иноверцах” относится к униатам западных губерний, насильственное присоединение которых к православной церкви было торжественно отпраздновано в 1875 г. “Американские друзья” – это специальное посольство правительства САСШ, привезшее в 1866 г. поздравление Александру II по случаю его избавления от покушения Каракозова и благодарность за поддержку Штатов во время их междоусобной войны. Торжественный обед, данный московской Городской думой в честь главы посольства и его спутников, послужил сюжетом для комического рассказа И. Ф. Горбунова.

Упоминание о самарском голоде относится к народному бедствию, постигшему Самарскую губернию в 1873 г. вследствие трехлетней засухи. Тогда Толстой поместил в газетах письмо с описанием бедствия, произведшее сильное впечатление и вызвавшее приток пожертвований.

глава iii и следующие. Восстание Боснии и Герцеговины против турецкого владычества, возникшее в 1874 г., и начавшаяся в 1876 г. война между Турцией и Сербией вызвали сочувствие в русском обществе и прессе, чему особенно способствовали славянофильские кружки с И. С. Аксаковым, Ю. Ф. Самариным, В. И. Ламанским и др. во главе. Под влиянием общественного возбуждения началось так называемое добровольческое движение. Люди из разных слоев общества записывались в добровольцы и отправлялись на театр военных действий. Некоторые шли под влиянием идейных мотивов, другие руководились больше личными интересами, тщеславием, пристрастием к авантюрам.

Толстой не сочувствовал добровольческому движению, что и выразил в эпилоге к своему роману. Помню, что он говорил: “Сербы живут богаче наших крестьян, а с крестьян собирают пожертвования в их пользу”. Он, вероятно, знал нескольких добровольцев и слышал рассказы о них. Я помню только, что в Сербию поехал знакомый моему отцу Петр Афанасьевич Шеншин, брат А. А. Фета.

Известно, что редактор “Русского вестника” М. Н. Катков, будучи сторонником добровольческого движения, отказался поместить без изменений последнюю, восьмую часть “Анны Карениной”. Вместо нее и раньше, чем эта часть вышла отдельным изданием, он поместил в своем журнале две критические статейки о ней, из которых читатели узнавали о дальнейшей судьбе действующих лиц романа. Этот поступок Каткова привел к полному разрыву между ним и Толстым. Я помню, как отец возмущался некорректной выходкой Каткова и говорил, что никакого дела с ним иметь не будет. Разрыв с Катковым был подготовлен отрицательным отношением Толстого к общему направлению катковских изданий.

глава xiv. “Новая пчелиная охота” Левина напоминает увлечение Толстого пчеловодством. Пасека в Ясной Поляне находилась в полутора верстах от усадьбы, среди осин и лип, за речкой Воронкой.

глава xvii. Гроза, разбитый громом дуб, Кити со своим грудным сыном и няней в роще Колке под проливным дождем, беспокойство о них Левина – все это описание подобного же случая в Ясной Поляне; надо заменить имена: Кити – Софьей Андреевной, Константина Дмитриевича – Львом Николаевичем, Мити – Сережей, рощи Колка – Чепыжем.

главы ix – xi. Во время молотьбы Левин смотрит на “лошадь, переступающую по двигающемуся из-под нее наклонному колесу”. Из этих слов видно, что двигателем молотилки была устаревшая в настоящее время машина, так называемый топчак. Лошади, топчась по дощатому колесу, приводили его в движение, передававшееся по трансмиссиям молотильному барабану. Топчак был во время оно и в Ясной Поляне.

Сопоставление хода мыслей Левина о смысле жизни в последней части “Анны Карениной” с “Исповедью” Толстого показывает, что Толстой, незадолго перед тем, как писал эту часть, пережил тот переходный период в своем мировоззрении, когда он на мучившие его вопросы искал ответа в учении церкви. Ход мыслей Левина, приведший его к религии, тот же, через который прошел Толстой. Это мысли о том, что жизнь, кончающаяся смертью, бессмысленна, что на вопросы “как жить?” и “зачем жить?” ни естественные, ни гуманитарные науки не дают ответа. Левин “ужаснулся не столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое…”. “Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно, нельзя жить”, говорил себе Левин… И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться. Но Левин не застрелился и не повесился и продолжал жить”.

Те же мысли, те же искания и ненахождение смысла жизни в научном знании, то же настроение, близкое к самоубийству, выражены в “Исповеди”. Так же как Левина, Толстого искушала мысль о самоубийстве. В “Исповеди” он писал: “Со мной сделалось то, что я здоровый, счастливый человек почувствовал, что я не могу больше жить… И вот тогда я, счастливый человек, прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате, где я каждый день бывал один раздеваясь, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и между тем чего-то надеялся от нее”.

Ответ на вопрос о смысле жизни Левину подсказал его разговор с подавальщиком Федором, сказавшим про Фоканыча: “—…правдивый старик. Он для души живет. Бога помнит. – Как Бога помнит? Как для души живет? – почти вскрикнул Левин. – Известно как, по правде, по-Божью… – Да, да, прощай, – проговорил Левин, задыхаясь от волнения, и, повернувшись, взял свою палку и быстро пошел прочь к дому”.

В “Исповеди” Толстой говорит, что он “оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не ученых и не богатых людей и увидел совершенно другое… Разумное знание в лице ученых и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, все человечество признают этот смысл в неразумном знании. И это неразумное знание есть вера, та самая, которую я не мог не откинуть… Спасло меня только то, что я успел вырваться из своей исключительности и увидеть жизнь настоящую простого рабочего народа и понять, что она только есть настоящая жизнь”.

В 70-х годах “рабочий народ” по инерции и принуждению считался принадлежащим к православной церкви, и Толстому, так же как и Левину, казалось, что присоединение к православию будет способствовать его слиянию с жизнью “рабочего народа”. После сложных душевных переживаний Левин, так же как Толстой, пришел к признанию необходимости веры. Но какой веры? Ответ на этот вопрос в “Анне Карениной” не совсем ясен. Из изложения мыслей Левина можно заключить, что он стал верным сыном православной церкви, но в его рассуждениях уже проглядывает сомнение. Так, в главе XIII Левин спрашивает себя: “Не могу ли я верить во все, что исповедует церковь?”

Для того чтобы уверовать в церковь, слиться с “рабочим народом”, Левин умышленно закрывал глаза на все, с чем его здравый смысл не мог согласиться. Толстой не мог на этом остановиться. Вскоре после издания “Анны Карениной” он говорит в своей “Исповеди”, написанной в 1879–1882 гг.: “…Я убедился вполне, что в том знании веры, к которому я присоединился [т. е. в церковном вероучении] не все истинно”. А в написанных в начале 80-х годов “Критике догматического богословия”, “Исследовании Евангелия” и “В чем моя вера?” он резко порвал с церковью и критиковал ее учение.

Исчерпать вопрос о том, что в “Анне Карениной” взято из действительной жизни, очевидно – задача недостижимая. Но из всего рассказанного нами видно, что материалом для романа послужили многочисленные комбинации фактов, взятых из наблюдений над окружающей жизнью и из личного опыта автора, психологических ситуаций, родившихся в результате пристального изучения характеров и проникновенно угаданных душевных переживаний известных писателю людей. Все это выражено в художественных образах. Поэтому не только люди, читавшие “Анну Каренину” при ее появлении и знакомые с бытом той эпохи, но и современные читатели выносят такое впечатление, как будто перед ними прошла жизнь живых людей. Такова жизненная правда романа.

Комбинирование явлений, взятых из жизни, при условии “не лгать” – особенно трудная задача. Работая над “Войной и миром”, Толстой писал Фету в 1864 г.: “Обдумать и передумать все, что может случиться со всеми будущими людьми предстоящего сочинения, – очень большого, – и обдумать миллионы всевозможных сочетаний для того, чтобы выбрать из них одну миллионную, очень трудно. И этим я занят”.

Что же хотел выразить в своем романе Толстой, выбирая одну миллионную из всех возможных сочетаний? Он сам ответил на это: “Если бы я хотел словами выразить все то, что имел в виду выразить романом, то я должен был бы написать роман – тот самый, который я написал, сначала”.

Эпиграф “Мне отмщение, и Аз воздам” дает ключ к пониманию замысла “Анны Карениной”; но глубину ее основной идеи нельзя выразить в немногих словах. Это и не входит в мою задачу.

Писатели, режиссеры, актеры о романе

Всякая глава «Анны Карениной» подымала все общество на дыбы, и не было конца толкам, восторгам, и пересудам, и ссорам, как будто дело шло о вопросе, каждому лично близком.

А. А. Толстая. Письмо Л. Н. Толстому

О выходе каждой части «Карениной» в газетах извещают так же поспешно и толкуют так же усердно, как о новой битве или новом изречении Бисмарка.

Н. Н. Страхов. Письмо Л. Н. Толстому

Иван Тургенев

Прочел я “Анну Каренину” Толстого – и нашел в ней гораздо меньше, чем ожидал. Что будет дальше – не знаю; а пока – это и манерно и мелко – и даже (страшно сказать!) скучно. (Письмо А. Ф. Онегину)

“Анна Каренина” мне не нравится – хотя попадаются истинно великолепные страницы (скачка, косьба, охота). Но все это кисло, пахнет Москвой, ладаном, старой девой, славянщиной, дворянщиной и т. д. (Письмо Я. П. Полонскому)

Иван Гончаров

Он (Толстой. – П. Б.) накладывает – как птицелов сеть – огромную рамку на людскую толпу, от верхнего слоя до нижнего, и ничто из того, что попадает в эту рамку, не ускользнет от его взгляда, анализа и кисти. (Письмо П. А. Валуеву)

Федор Достоевский

“Анна Каренина” – вещь, конечно, не новая по идее своей, не неслыханная у нас доселе. Вместо нее мы, конечно, могли бы указать Европе прямо на источник, то есть на самого Пушкина, как на самое яркое, твердое и неоспоримое доказательство самостоятельности русского гения и права его на величайшее мировое, общечеловеческое и всеединящее значение в будущем. (Увы, сколько бы мы ни указывали, а наших долго еще не будут читать в Европе, а и станут читать, то долго еще не поймут и не оценят. Да и оценить еще они совсем не в силах, не по скудости способностей, а потому, что мы для них совсем другой мир, точно с луны сошли, так что им даже самое существование наше допустить трудно. Все это я знаю, и об “указании Европе” говорю лишь в смысле нашего собственного убеждения в нашем праве перед Европой на самостоятельность нашу).

Тем не менее “Анна Каренина” есть совершенство как художественное произведение, подвернувшееся как раз кстати, и такое, с которым ничто подобное из европейских литератур в настоящую эпоху не может сравниться, а во-вторых, и по идее своей это уже нечто наше, наше свое родное, и именно то самое, что составляет нашу особенность перед европейским миром, что составляет уже наше национальное “новое слово” или, по крайней мере, начало его, – такое слово, которого именно не слыхать в Европе и которое, однако, столь необходимо ей, несмотря на всю ее гордость…

Ясно и понятно до очевидности, что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты, что ни в каком устройстве общества не избегнете зла, что душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят из нее самой и что, наконец, законы духа человеческого столь еще неизвестны, столь неведомы науке, столь неопределенны и столь таинственны, что нет и не может быть еще ни лекарей, ни даже судей окончательных, а есть Тот, который говорит: “Мне отмщение, и Аз воздам”. Ему одному лишь известна вся тайна мира сего и окончательная судьба человека. Человек же пока не может браться решать ничего с гордостью своей непогрешности, не пришли еще времена и сроки. (“Дневник писателя”)

Михаил Салтыков-Щедрин

Ужасно думать, что еще существует возможность строить романы на одних половых побуждениях. Ужасно видеть перед собой фигуру безмолвного кобеля Вронского. Мне кажется это подло и безнравственно. И ко всему этому прицепляется консервативная партия, которая торжествует. Можно ли себе представить, что из коровьего романа Толстого делается какое-то политическое знамя? (Письмо П. В. Анненкову)

Афанасий Фет

Какое мастерство вводить новые лица! Какое прелестное описание бала! Какой великолепный замысел сюжета!

Но какая художницкая дерзость – описание родов. Ведь этого никто от сотворения мира не делал и не сделает. Дураки закричат об реализме Флобера, а тут все идеально. Я так и подпрыгнул, когда дочитал до двух дыр в мир духовный, в Нирвану. Эти два видимых и вечно таинственных окна: рождение и смерть. (Письма Л. Н. Толстому)

Николай Некрасов

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,

Что женщине не следует “гулять”

Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,

Когда она жена и мать.

(Эпиграмма)

Иван Бунин

об Антоне Чехове и Льве Толстом

Весною я приехал в Ялту. Толстому стало лучше, и как-то при мне Чехов собирался его навестить. Волновался сильно: менял брюки и хотя все время шутил, но все же с трудом подавлял свое волнение.

– Боюсь Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте. Серьезно я его боюсь, – говорил он, смеясь и как бы радуясь этой боязни.

И чуть не час решал, в каких штанах поехать к Толстому. Сбросил пенсне, помолодел и, мешая, по своему обыкновению, шутку с серьезным, все выходил из спальни то в одних, то в других штанах:

– Нет, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер!

И шел надевать другие и опять выходил, смеясь:

– А эти шириною с Черное море! Подумает: нахал!

Вернувшись, он сказал:

– Знаете, это какое-то чудо, нечто невероятное! Лежит в постели старик, телесно вполне едва живой, краше в гроб кладут, а умственно не только гениальный, сверхгениальный… <…>

– Вот умрет Толстой, все пойдет к черту! – повторял он не раз.

– Литература?

– И литература. (“О Чехове”)

Дмитрий Мережковский

“Анна Каренина” как законченное художественное целое – самое совершенное из произведений Л. Толстого. В “Войне и мире” хотел он, может быть, большего, но не достиг: и мы видели, что одно из главных действующих лиц, Наполеон, совсем не удался. В “Анне Карениной” все, или почти все, удалось; тут, и только тут, художественный гений Л. Толстого дошел до своей высшей точки, до полного самообладания, до окончательного равновесия между замыслом и выполнением. Если когда-нибудь он и бывал сильнее, то, уж во всяком случае, совершеннее никогда не был, ни раньше, ни после. (“Лев Толстой и Достоевский”)

Корней Чуковский

Толстой не изображает людей, он преображается в них. Он поселится сперва в одном каком-нибудь своем персонаже – проживет в нем несколько дней, посмотрит его глазами, походит его походкой, подумает его мыслями, потом переселится в другого и снова живет там, сколько ему нужно, а из другого – в третьего, а из третьего – в четвертого. Его “Война и мир” и “Анна Каренина” – это великое переселение художника во множество человеческих тел. (“Толстой как художественный гений”)

Максим Горький

Нам неведомо, что и как говорила жена Льва Толстого в те часы, когда он, глаз на глаз с нею, ей первой читал только что написанные главы книги. Не забывая о чудовищной проницательности гения, я все же думаю, что некоторые черты в образах женщин его грандиозного романа знакомы только женщине и ею подсказаны романисту. (“О С. А. Толстой”)

лидия чуковская об Анне Ахматовой и Льве Толстом

Разговор о прозе Пушкина приводит нас к Толстому. Анна Андреевна отзывается о нем несколько иронически. А потом произносит грозную речь против “Анны Карениной”:

– Неужели вы не заметили, что главная мысль этого великого произведения такова: если женщина разошлась с законным мужем и сошлась с другим мужчиной, она неизбежно становится проституткой. Не спорьте! Именно так! И подумайте только: кого же “мусорный старик”[16] избрал орудием Бога? Кто же совершает обещанное в эпиграфе отмщение? Высший свет: графиня Лидия Ивановна и шарлатан-проповедник. Ведь именно они доводят Анну до самоубийства. А как сам он гнусно относится к Анне! Сначала он просто в нее влюблен, любуется ею, черными завитками на затылке… А потом начинает ненавидеть – даже над мертвым телом издевается… Помните: “бесстыдно растянутое”?

<…> Потом она заговорила о том, что вообще не любит “Анну Каренину”.

– Я вам не рассказывала почему? Я не люблю повторяться.

Я соврала, что нет, – и не раскаиваюсь. На этот раз Анна Андреевна объяснила свою нелюбовь подробнее, полнее и по-другому.

– Весь роман построен на физиологической и психологической лжи. Пока Анна живет с пожилым, нелюбимым и неприятным ей мужем – она ни с кем не кокетничает, ведет себя скромно и нравственно. Когда же она живет с молодым, красивым, любимым – она кокетничает со всеми мужчинами вокруг, как-то особенно держит руки, ходит чуть не голая… <…> И Сережу она любит, а девочку нет, потому что Сережа законный, а девочка нет… Уверяю вас… На такой точке зрения стояли окружавшие его люди: тетушки и Софья Андреевна. И скажите, пожалуйста, почему это ей примерещилось, будто Вронский ее разлюбил? Он потом из-за нее идет на смерть…” (“Записки об Анне Ахматовой”)

Владимир Набоков

Одна из величайших книг о любви в мировой литературе, “Анна Каренина” – не только авантюрный роман. Толстого глубоко волновали вопросы нравственности как самые важные, вечные и общечеловеческие. И вот какая нравственная идея заложена в “Анне Карениной” – вовсе не та, что вычитает небрежный читатель. Мораль не в том, что Анна должна платить за измену мужу (в известном смысле так можно сформулировать мораль, лежащую на самом дне “Мадам Бовари”). Дело не в этом, конечно, и вполне очевидно, почему: останься Анна с мужем, умело скрыв от света свою измену, ей не пришлось бы платить за нее ни счастьем, ни жизнью. Анна наказана не за свой грех (она могла бы жить с мужем и дальше), не за нарушение общественных норм, весьма временных, как все условности, и не имеющих ничего общего с вневременными, вечными законами морали. Так в чем же тогда нравственный смысл романа? Мы легче поймем его, если посмотрим на другую линию книги и сравним историю Левина – Кити с историей Вронского – Анны. Женитьба Левина основана на метафизическом, а не физическом представлении о любви, на готовности к самопожертвованию, на взаимном уважении. Союз Анны и Вронского основан лишь на физической любви и потому обречен. На первый взгляд может показаться, что общество покарало Анну за любовь к человеку, который не был ей мужем. Законы общества временны, Толстого же интересуют вечные проблемы. И вот его настоящий нравственный вывод: любовь не может быть только физической, ибо тогда она эгоистична, а эгоистичная любовь не созидает, а разрушает. Значит, она греховна. Толстой-художник с присущей ему силой образного видения сравнивает две любви, ставя их рядом и противопоставляя друг другу: физическую любовь Вронского и Анны (бьющуюся в тисках сильной чувственности, но обреченную и бездуховную) и подлинную, истинно христианскую (как ее называет Толстой) любовь Левина и Кити, тоже чувственную, но при этом исполненную гармонии, чистоты, самоотверженности, нежности, правды и семейного согласия. (“Лекции по русской литературе”)

Сергей Довлатов

Самое большое несчастье моей жизни – гибель Анны Карениной. (“Соло на ундервуде”)

Джон Голсуорси

Толстой являет собой волнующую загадку. Пожалуй, невозможно указать другой пример, когда в одном лице так совмещаются художник и реформатор. Толстой-проповедник, которого мы знаем в последние годы его жизни, уже заслонял Толстого-художника в “Анне Карениной”. Да и в последней части монументального романа “Война и мир” кое-где автор выступает как моралист. Пожалуй, и все творчество Толстого отмечено духовной раздвоенностью. Оно как бы поле битвы, на котором видишь приливы и отливы постоянной борьбы, напряженную схватку гигантских противоречий. Если верить современной теории, развитие характера определяется состоянием желез, поэтому объяснение этой загадочной двойственности мы предоставим врачам: они утверждают, что если железы человека выделяют большое количество гормонов, то он художник, если малое, то, по-видимому, моралист. (“Силуэты шести писателей”)

Томас Манн

Я без колебаний назвал “Анну Каренину” величайшим социальным романом во всей мировой литературе, но этот роман из жизни светского общества направлен против него, – об этом читателя предупреждает уже библейский эпиграф: “Мне отмщение, и Аз воздам”. Моральным побуждением, заставившим Толстого взяться за перо, было, несомненно, желание обличить общество, которое с холодной жестокостью изгоняет из своей среды гордую и благородную по натуре женщину, не сумевшую совладать со своей страстью, то есть берет на себя миссию наказать ее за этот проступок, вместо того чтобы предоставить возмездие воле провидения; между тем общество могло бы сделать это со спокойной совестью, ибо, карая человека за грехи, провидение прибегает в конечном счете все к тем же самым средствам: оно действует через общество и его моральный кодекс. Отсюда видно, что, восстав против законов морали, Анна тем самым становится на путь, который неуклонно, шаг за шагом приведет ее к ужасной развязке, предначертанной беспощадным роком. Таким образом, исходная моральная концепция автора в известной мере противоречива, обвинение, предъявленное им обществу, не вполне состоятельно: в самом деле, как же может провидение покарать грешницу, если общество поведет себя иначе, не так, как оно ведет себя в романе? (“Анна Каренина”. Предисловие к американскому изданию)

Ромен Роллан

“Анна Каренина” и “Война и мир” – высочайшие вехи периода творческой зрелости Толстого. “Анна Каренина” еще более совершенное произведение, чем “Война и мир”, написанное более зрелым и уверенным в своем мастерстве, более искушенным в знании человеческих страстей художником. Но в этом романе нет той свежести, молодости, того пламени и энтузиазма, нет того размаха крыльев, что в “Войне и мире”. Толстой уже не ощущает прежнего наслаждения от творчества. Умиротворение, которое принес ему на первых порах брак, миновало. В заколдованный круг любви и искусства, воздвигнутый вокруг него графиней Толстой, вновь начинают прокрадываться нравственные муки. (“Жизнь Толстого”)

Вирджиния Вульф

Практически каждая сцена в “Анне Карениной” отпечаталась во мне… Вот источник всей нашей неудовлетворенности. После этого разрыв был неизбежен. Его породил не Уэллс, Голсуорси или любой из наших посредственных слабых, ненадежных реалистов: это был Толстой. Как после него мы могли писать о сексе и писать реалистически? (Письмо Вите Сэквилл-Уэст)

Уильям Фолкнер

Однажды американского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Уильяма Фолкнера попросили назвать три лучших романа в мировой литературе. Не задумываясь, он ответил:

– “Анна Каренина”, “Анна Каренина” и еще раз “Анна Каренина”!

Александр Зархи

Режиссер фильма “Анна Каренина”, 1967

Малое прикосновение к классике – это все-таки прикосновение.

Сергей Соловьев

Режиссер фильма “Анна Каренина”, 2009

Анна – женщина гипертрофированной совести. А мы сегодня – самое бессовестное общество за всю историю России. Общество, где даже капля совести – постыдный рудимент, мешающий достижению успеха. А Анна Каренина самим своим существованием напоминает о существовании такой категории, как совесть. Ведь из любого учебника по вероучению ясно, что совесть является первым признаком наличия в человеческой душе Бога. Вот ты что-то украл – никто об этом не знает и не узнает. Но у тебя вдруг начинает что-то болеть, тебе противно. Это значит, что в тебе Бог не погиб. Что произошло с Анной? Ее украли. И ей противно, что ее украли. В ней совесть болит. И она последовательно уничтожает в себе Бога. А уничтожив, не может дальше жить. (Интервью “Российской газете”)

Джо Райт

Режиссер фильма “Анна Каренина”, 2012

Вопросы устройства общества меня не особенно волновали, когда я думал об этом романе. Еще меньше меня интересовала политическая подоплека. Для меня роман Толстого прежде всего о любви. (Интервью для “КиноПоиска”)

Карен Шахназаров

Режиссер фильма и сериала “Анна Каренина.

История Вронского”, 2017

У меня пятнадцать картин, но я никогда не снимал кино именно о любви. Если уж ты хочешь это делать, то лучше “Карениной” не придумать. Этот роман – вершина, ничего лучше не было написано на данную тему, и никогда уже не будет написано. Взаимоотношения мужчины и женщины – главное, суть существования человечества вообще. (Интервью для “Lenta.ru”)

Борис Эйфман

Хореограф-постановщик балета“ Анна Каренина”, 2005

Толстой в “Анне Карениной” – это совершенно новый, непривычный писатель. Даже не психолог, а глубочайший психоаналитик, совершивший тончайшее погружение в подсознание человека. Он открыл то, что позже стали называть фрейдизмом. (Интервью “Российской газете”)

Татьяна Самойлова

Роль Анны Карениной в фильме 1967 года

Анна – это раскрепощенная женщина, протестующая против чопорного ханжества и свободная в проявлениях своего честного, праведного чувства.

Софи Марсо

Роль Анны Карениной в фильме 1997 года

Для меня она олицетворяет тайну женственности, возможность, которую я чувствовала внутри себя. Я почувствовала, что женщины могут сделать абсолютно все ради любви. А Анна является высшим олицетворением этого.

Татьяна Друбич

Роль Анны Карениной в фильме 2009 года

Общаясь лет пять на тему Карениной со многими людьми, читающими и нечитающими, я встречала упрощенное представление: мол, это история о том, как женщина изменила мужу и в итоге оказалась под колесами поезда. Роман, конечно, не об этом. И кино не об этом. Кино о любви. Многосложной. Анны к Вронскому, Анны к Каренину. Потому что она любила мужа…

Кира Найтли

Роль Анны Карениной в фильме 2012 года

Если любую женщину рано отдать замуж не по любви, то в какой-то момент жизни она наверняка узнает, что такое романтическая любовь и вожделение к другому мужчине. Это ослепляет до такой степени, что все остальное перестает иметь значение. Это вне национальности. Во многих странах неписаные правила гласят: делай что хочешь, но тихо. Так было и в петербургском высшем обществе XIX века. Поэтому в каком-то смысле это роман о поиске правды и попытке не лгать. Но в итоге именно эти попытки приговаривают Анну к тому, что происходит.

Лев Толстой. Портрет кисти Ивана Крамского.

1873 год – начало работы над романом. Музей “Ясная Поляна”.

Табличка на могиле Анны Пироговой.

Станция Ясенки Тульской железной дороги. 188о.

Сосед Александр Бибиков с женой. Государственный музей Л. Н. Толстого.

Мария Гартунг, прототип Анны. Портрет кисти Ивана Макарова. 1860.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

Мария и Леонид Гартунг. Государственный музей Л. Н. Толстого.

Могила Марии Гартунг на новом Донском кладбище в Москве.

Рукопись романа с другим названием – “Молодец баба”.

Рукопись романа с окончательным названием – “Анна Каренина”.

“Русский вестник”, 1875 – первая публикация.

Первое издание романа отдельной книгой, 1878.

Михаил Катков – издатель романа “Анна Каренина”.

Николай Страхов – первый критик “Анны Карениной”.

Николай Некрасов – конкурент в публикации романа.

Афанасий Фет – первый читатель романа.

Сестры Берс: будущие Софья Толстая и Татьяна Кузминская.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

Софья Берс и Лев Толстой в период сватовства.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

Братья Толстые: Сергей (прототип Андрея Болконского), Николай, Дмитрий (прототип “коммуниста” Николая Левина), Лев. 1854.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

Тетушки Льва Толстого: Александра Ильинична Остен-Сакен и Пелагея Ильинична Юшкова. Государственный музей Л. Н. Толстого.

Сергей Львович Толстой, сын.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

Мария Николаевна Толстая в молодости.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

Мария Николаевна и Лев Николаевич Толстые в конце жизни.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

Петр Валуев, прототип Каренина. 1880.

Портрет работы Ивана Крамского.

Государственный Эрмитаж.

Василий Перфильев, прототип Стивы.

Гюстав Флобер.

Лорд Редсток.

Красносельские скачки. Павильон для зрителей.

Вагон первого класса XIX века.

Браслет Софьи Андреевны.

Форма и погон ротмистра лейб-гвардии.

Лев Толстой. 1876 год, работа над романом близится к концу.

Государственный музей Л. Н. Толстого.

1912. “Анна Каренина”. В роли Анны – Жанна Дельвэ.

Режиссер А. Капеллани. Франция. Киностудия братьев Патэ.

1914. “Анна Каренина”. В роли Анны – Мария Германова.

Режиссер В. Гардин. Кинокомпания “Венгеров и Ко”.

1915. “Анна Каренина”. Бетти Нансен (Анна) и Ричард Торнтон (Вронский).

Режиссер Дж. Г. Эдвардс. США. Кинокомпания “Фокс Филм”.

1927. “Любовь”. Грета Гарбо (Анна) и Джон Гилберт (Вронский).

Режиссер Э. Гулдинг. Кинокомпания “Метро Голдвин Майер”.

1935. “Анна Каренина”. Грета Гарбо (Анна) и Фредрик Марч (Вронский).

Режиссер К. Браун. Кинокомпания “Метро Голдвин Майер”.

1948. “Анна Каренина”. Вивьен Ли (Анна) и Кирон Мур (Вронский).

Режиссер Ж. Дювивье. Кинокомпания “Лондон Фильм Продакшн”.

1953. “Анна Каренина”. Алла Тарасова (Анна) и Павел Массальский (Вронский).

Экранизация спектакля МХАТ им. Горького 1937 года.

1958. “Запретная любовь”. Зулли Морено (Анна) и Хорхе Мистраль (Вронский).

Режиссеры Л. С. Амадори и Э. Арансибия. Аргентина.

1960. “Река любви”. Фатен Хамама (Анна) и Омар Шариф (Вронский).

Режиссер Э. Зульфикар. Египет.

1961. “Анна Каренина”. Клэр Блум (Анна) и Шон Коннери (Вронский).

Режиссер Р. Картье. “Би-би-си”.

1967. “Анна Каренина”. Татьяна Самойлова (Анна) и Василий Лановой (Вронский). Режиссер А. Зархи. “Мосфильм”.

1985. “Анна Каренина”. Жаклин Биссет (Анна) и Кристофер Рив (Вронский). Режиссер С. Лэнгтон. “Коламбиа Пикчерс”.

1997. “Анна Каренина”. Софи Марсо (Анна) и Шон Бин (Вронский).

Режиссер Б. Роуз. “Айкон Продакшн”, “ТриТэ”, “Уорнер Бразерс”.

2009. “Анна Каренина”. Татьяна Друбич (Анна) и Ярослав Бойко (Вронский). Режиссер С. Соловьев. “Соливс”, “ТриТэ”.

2012. “Анна Каренина”. Кира Найтли (Анна) и Аарон Тейлор-Джонсон (Вронский).

Режиссер Д. Райт. “Юниверсал Пикчерс”, “Фокус Фьючерс”.

2017. “Анна Каренина. История Вронского”. Елизавета Боярская (Анна) и Максим Матвеев (Вронский). Режиссер К. Шахназаров. “Мосфильм”.

Примечания

1

Здесь и далее цит. по: Л. Н. Толстой. Собр. соч. в 22 тт. М.: Художественная литература, 1978–1985. Тт. 8, 9.

2

Неудача, провал (итал.). – Здесь и далее примеч. авт.

3

Мое сокровище (итал.).

4

О значении мазурки для “языка бала”, а также о других “отражениях жизни” в романе читайте в воспоминаниях сына Толстого Сергея Львовича, которые даются в конце книги.

5

Стыдно тому, кто это дурно истолкует! (фр.)

6

“Юбкой своей женщина будоражит душу мужскую…” (фр.)

7

Герцог де Лиль. “Поэзия ада” (фр.).

8

Не по моей части (англ.).

9

Сексуальная притягательность (англ.).

10

Осип Иванович Комиссаров (1838–1892) – шапочных дел мастер, который 4 апреля 1866 года спас жизнь Александра II, отведя руку стрелявшего в царя Дмитрия Каракозова.

11

Я нарушила запрет (фр.).

12

Международная протестантская организация с главным офисом в Нью-Йорке.

13

Ничто так не образует молодого человека, как связь с порядочной женщиной (фр.).

14

Состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений: идей, верований, ценностей или эмоциональных реакций.

15

Цит. по: Литературное наследство. Тт. 35–38. Л. Н. Толстой. М.: Изд-во АН СССР, 1939.

16

“Шутливое прозвище «мусорный старик» возникло так: Б. В. Томашевский, вскоре после кончины Толстого, посетил Ясную Поляну и пытался расспрашивать о нем местных крестьян. Они же в ответ на расспросы о Льве Николаевиче упорно рассказывали о Софье Андреевне. Когда же Томашевский попытался перевести все-таки речь на Толстого, один крестьянин ответил: «Да что о нем вспоминать! Мусорный был старик»” (комментарий Л. К. Чуковской).

Content

Павел Басинский
Подлинная история Анны Карениной

От автора

Памяти Анны Пироговой

Анна – сестра Эммы

Предчувствие романа

Гости съезжались

Молодец баба

Начало романа

Анна – дочь Пушкина

Машенька

Язык танца

Поезда и метели

Граф Вронский

Ее звали Фру-Фру

Загадка Каренина

Загадка Каренина – 2

Развод по-русски

За границей

Дьявол носит Prada

В тихом омуте

Сэр Джон и другие

Сердце матери

Смерть Анны

Приложение

Об отражении жизни в “Анне Карениной” Из воспоминаний Сергея Львовича Толстого

Писатели, режиссеры, актеры о романе

Примечания